В остросюжетных, полных драматизма повестях Юрия Короткова рассказывается о трудной судьбе подростков, молодых людей сталкивающихся с жестокостью, непониманием окружающего мира, который зачастую калечит их жизни.
Олегу было семь лет, когда мать отдала его и сестру в детский дом — тогда и появилась первая седина у него в волосах.
Олег ни с кем не дружил, никого не любил, никого не боялся, годами копил в себе злость и обиду на окружающих.
Олег научился защищать свою честь, но не научился прощать…
Иванов протиснулся по узкому проходу плацкартного вагона, глянул на билет и на занятое место. Бабка, сидевшая на аккуратно расправленной постели, виновато улыбнулась:
— Ты извини, сынок, я уж сама распорядилась. Тяжело мне наверх-то.
Иванов молча забросил вещмешок на верхнюю полку и сел, отогнув край бабкиной постели. Другой попутчик, рыхлый толстяк в распахнутой, промокшей под мышками рубахе, поймал его взгляд и с готовностью улыбнулся. Этот, видно, был из любителей дорожных разговоров и радовался новому человеку.
— Отслужил? — бодро спросил он.
— Интересно?
Толстяк не ожидал резкого тона, смутился и сказал:
— Ну-ну…
— Там ваши едут, — бабка кивнула на перегородку.
— Кто наши? — не понял Иванов.
— Уволенные. Пьют всю дорогу. Тоже будешь пить?
— Не буду.
Огни за окном качнулись и тотчас пропали. Поезд набирал ход, подрагивая на стыках пути. Бабка, подслеповато щурясь, в упор разглядывала Иванова.
— Не пойму чего-то… Сколько ж тебе, сынок?
— Двадцать.
— Что ж ты седой-то весь?
Иванов поднялся и пошел в тамбур. Курил в тамбуре на крышке мусорного ящика, приставлял ладони к пыльному стеклу, пытаясь разглядеть, что за окном, — там была ночь, темь непроглядная, движение в темноте, — сзади хлопала открытая дверь туалета, он зашел в туалет, бросил окурок, мельком взглянул в зеркало… Оперся о раковину и стал со спокойным удивлением изучать свое лицо — с острыми скулами, провалившимися, как у покойника, щеками, глубокими морщинами по углам рта, лихорадочно блестящими, в болезненной синеве глазами.
Когда он вернулся в свой отсек, соседи спали. Он забрался на верхнюю полку и лег поверх одеяла, закинув руки за голову.
За тонкой перегородкой гуляли дембиля, там звенели стаканы, бренькала расстроенная гитара.
— А я говорю: моешь потолок с мылом и докладываешь! Так и говорю: с мылом и докладываешь…
— Нет, слушай, а у нас…
— Срок, говорю, двадцать минут — время пошло!
— Слушай, а к нам приходит молодой с «поплавком»…
— Ну, ты даешь! Потолок! Ха-ха-ха!
— Ну, слушайте, ребят! С «поплавком», после института приходит молодой…
— А я говорю: ты, салабон зеленый, еще права будешь качать?
— Ха-ха-ха! Потолок с мылом!
Иванов спрыгнул с полки, шагнул в соседний отсек. Четверо распаренных дембилей теснились за столом, ближе к проходу сидели две девчонки-школьницы, румяные от полстакана портвейна, таращили восторженные глаза. Про потолок рассказывал широкоплечий парень с наколкой под закатанным рукавом.
— Слушай сюда! — тихо, сквозь зубы сказал Иванов. — На счет «раз» — глубоко вдохнули. На счет «два» — заткнулись!
— Что ты сказал?
— Ты слышал, что я сказал. Не орал бы на каждом углу, что подонок — может, не заметят!
— Чего это он, с болта сорвался?
— Ребят, подождите, ребят, — суетился очкарик, который все начинал про молодого с «поплавком». — Мы, правда, громко очень.
— Нет, ты слышал — он меня подонком? — парень с наколкой порывался встать.
— Правда, давайте потише, ребята, — тосковал очкарик. — С поезда в комендатуру…
Иванов ждал, пока тот, с наколкой, выберется из-за стола, чтобы свалить его под ноги остальным. Очень мешали девчонки, краем глаза он видел их перепуганные лица.
— Все нормально, земляк, мы тихо, — очкарик, плеща через край, торопливо налил стакан и протянул Иванову.
Тот схватил было, чтобы плеснуть в лицо. Поставил на стол, вернулся к себе и лег, отвернувшись к стене. За перегородкой бубнили вполголоса:
— Чего он взъерепенился? Бешеный, что ли?
— Пойдем, Таня.
— Куда вы, девчонки. Рано еще.
— Нет, мы пойдем, спасибо.
— Весь кайф сломал.
— Чего ты меня держал-то? Вломили бы, и затих.
— Да ну его. Ты глаза у него видел? Точно — сдвинутый…
Иванов ворочался, сбивая одеяло, маялся, плавал в горячем, душном воздухе. Не выдержал, снова достал мятую пачку «Астры», пошел курить. В тамбуре стояли дембиля — все четверо. Они разом обернулись, замерли, ожидая, видимо, что он отступит или начнет объясняться, но Иванов молча протиснулся к окну, закурил, глядя в пыльное стекло на четверых за спиной. Те перешептывались сзади, очкарик отчаянно махал рукой: бросьте, не связывайтесь.
— Эй, земляк, — окликнул широкоплечий.
Иванов резко обернулся, уперся ему в глаза холодным тяжелым взглядом. На мгновение возникла пауза, немая сцена — одно слово, и началась бы драка.
— Ладно, живи пока, — буркнул широкоплечий, бросил сигарету и ушел в вагон. Следом двинулись остальные.
Иванов рванул вниз окно, подставил лицо под холодный, плотный ветер.
И снова он лежал, уткнувшись в подушку, обхватив голову руками. Вагон раскачивался, будто шагал по насыпи…
…шаги приближались, кто-то поскребся в дверь.
— Кто там? — радостно пропела мать. Быстро глянула в зеркало, оправила новое нарядное платье.
— Это я — страшный волк!
Олежка, пухлощекий мальчишка с маленькой седой прядкой в чубе, испуганно уставился на дверь.
— Я иду-у! Я пришел! — дверь распахнулась, мужик в картонной волчьей маске зарычал и двинулся на Олежку, протягивая руки со скрюченными пальцами.
Олежка, онемевший от ужаса, прижался спиной к стене.
Алла, старшая сестра, оттолкнула мужика, заслоняя спиной брата.
— Ну, хватит, хватит… — с нерешительной улыбкой сказала мать.
Мужик глухо захохотал под маской:
— Здоровый пацан — волка боится! Пускай мужиком растет! У-у! — он снова выставил руки. Олежка зажмурился, отчаянно отбиваясь от волчьих лап…
…проводница последний раз тряхнула его за плечо:
— Дома доспишь, солдат!
В проходе уже стояли с чемоданами, за окном в сером утреннем свете плыли дома.
Иванов вышел на перрон и в толпе двинулся к вокзалу, уступая дорогу носильщикам с грохочущими железными тележками.
Он наугад шагал по арбатским переулкам, еще не проснувшимся, серым, малолюдным. У подъездов, двумя колесами на тротуаре, стояли вереницы машин. Шумно дыша, пробежал жилистый старик в красных спортивных трусах и кепке с длинным козырьком.
Иванов долго звонил в дверь в старом темном подъезде с крутыми пролетами. Наконец в квартире послышались легкие шаги.
— Кто там?
— Свои.
Дверь чуть приоткрылась на цепочке, Алла стояла босиком, придерживая на груди халат.
— Не узнаешь, что ли?
— Олежка! Ты?
— Войти можно?
— Вернулся! — Алла открыла дверь, обхватила его за шею. — Что ж ты телеграмму не дал?
— Не успел, — Иванов безучастно смотрел ей за спину.
— Позвонил бы хоть с вокзала… — Алла отстранилась, быстро жадно разглядывая брата. — Постой, да ты седой совсем!
— Не совсем. Чуть-чуть.
— Олежка! Господи, как я рада! Ну что ты неживой какой-то! Я думала, вы толпой нагрянете, с песнями… Да ну тебя! Как с похорон. Ты никогда радоваться не умел, улыбки не выдавишь… Ладно, ты мойся, а я пока соображу чего-нибудь.
Она пустила воду в ванной. Иванов бросил вещмешок в угол, повесил китель рядом с куртками сестры, заглянул в огромную — в два окна — кухню.
— Снимаешь?
— Нет. Это моя квартира.
— Быстро дали. От «Интуриста»?
— Ага. От «Интуриста».
— Замуж не вышла еще?
— Куда торопиться? Первый раз в своем доме живу, — Алла появилась из комнаты, сладко, хищно потянулась. — Мой дом! Никого не хочу! Одна буду жить!
В ванной во всю высоту двери было вмонтировано зеркало. И снова, как в поезде — лицо, Иванов со спокойным удивлением разглядывал свое тело, скелет, обтянутый темной стариковской кожей. На костях, кажется, не осталось мускулов, кисти рук были непомерно широки…
…— Были б кости целы, а мясо нарастет, — сказал врач. — Одевайся, — он отошел к столу. — Через десять лет будешь бегать трусцой, чтобы спасти талию. Больше ешь, не переохлаждайся… — он стал заполнять историю болезни.
Иванов медленно натягивал больничную пижаму.
— И не вини себя, — сказал врач, не отрываясь от работы. — Ты не господь бог… Остался жив — надо жить. На все сто, понял?..
— Ты не утонул там?
Иванов с трудом разомкнул глаза — он лежал в ванне, по горло в густой искрящейся пене — хрипло ответил:
— Нет.
— Давай активнее. Мне через час на работу.
Когда Иванов на ватных ногах вышел из ванной, Алла была уже в узком черном платье, черных туфельках на остром каблуке, подкрашенная и неуловимо изменившаяся, не похожая на себя утреннюю — что-то кукольное появилось в лице.
— В коленках не жмет? — насмешливо спросила она, указывая на просторные армейские трусы. — Мужского белья, извини, не держу, так что походишь пока в этих «бермудах». Вот джинсы — мы, кажется, одного размера. Футболка. Куртку любую возьмешь…
Иванов вяло ел на кухне, Алла сидела напротив, подперев щеку маленьким кулаком.
— Почему ты седой, братик?
— Так получилось.
— Ты всегда был предельно внятен: да, нет, не твое дело… Поедешь в Калугу?
— Завтра с утра. Надо получить паспорт.
— К матери… зайдешь?..
— У меня нет матери. И не было.
Алла помолчала.
— Я только раз вырвалась… Прибрала немного. Надо еще памятник заказывать, землю для цветов…
— Слушай, — резко сказал Иванов. — Мне наплевать, что там происходит! Мне безразлична эта женщина, понимаешь? Пока жива была, а теперь — тем более!
— Я думала, ты изменишься в армии… — грустно сказала Алла, — Ладно, мне пора. Будешь выходить — не забудь ключ, — она пошла к двери. — Вечером позову ребят.
— Не надо никого.
— Да ну тебя к черту, в самом деле! Можешь сидеть в углу. А у меня праздник — брат из армии вернулся!
Оставшись один, Иванов прошел в комнату, сел в угол дивана, защищенный стенами этого старого дома от чужих взглядов, от всего мира…
…но тут же приоткрылась скрипучая дверь.
— Зря прячешься, Петух! — глумливо ухмыляясь, сказал Малек.
Олега, круглолицый пятиклассник с широкой седой прядью в шевелюре, вздрогнул в своем укрытии у черного хода под лестницей, затравленно оглянулся.
— Все равно в спальню вернешься. Там получишь! — Малек радостно оскалил острые крысиные зубки и исчез.
Тут же дверь снова распахнулась, появились десятиклассники с сигаретами.
— Делай ноги, Петух!
Олега покорно встал…
Иванов надел армейские ботинки, нелепые под модными вареными джинсами, и вышел из дома.
Машин у подъездов стало меньше, зато переулки были многолюдны. Два года изо дня в день в казарме Иванов видел одни и те же лица, и теперь неприкаянно ощущал себя в разношерстной толпе не знающих и почти не замечающих друг друга прохожих. К дому с огромными — во всю ширину фасада — окнами бесшумно подъехал плоский черный ЗИЛ, из него вышел генерал, Иванов остановился и автоматически отдал честь. Тотчас отдернул руку от виска. Генерал прошел мимо, едва взглянув на него.
Иванов ехал в метро, сдавленный чьими-то спинами, плечами, локтями, потом шел по улице, глядя на номера домов. Нашел нужный, постоял, ощущая бешено бьющееся сердце, и обреченно шагнул в подъезд.
— Молодой человек, вы к кому? — остановила его вахтерша, подняв голову от книги.
— Я?.. — Иванов вздрогнул, будто от окрика, — Я… к Завьяловым…
— Они вас ждут? — вахтерша подозрительно оглядела его.
— Я… от сына…
— С Сашей служил? — вахтерша закрыла рот ладонью и покачала головой. — Дома они… Шестой этаж…
На шестом этаже Иванов подошел к квартире. Поднял руку к звонку и тотчас опустил, переводя дыхание. Прислушался к тишине за дверью, оглянулся на соседние двери. Оперся рукой на стену, положив палец на кнопку звонка… Внезапно загудел, проваливаясь, лифт, и Иванов метнулся вниз по лестнице, пробежал мимо вахтерши и быстро пошел по тротуару, налетая на людей и не замечая их, перебегая впадающие в проспект улочки. Вошел в квартиру сестры и торопливо захлопнул дверь, будто спасаясь от погони. Сел у стола, опустив плечи.
Зазвонил телефон, Иванов схватил трубку:
— Слушаю, рядовой Иванов!
Алла рассмеялась:
— Товарищ рядовой! Приказываю заступить в наряд на кухню, сварить картошку! Картошка под раковиной. Как поняли? — В трубке слышался многоголосый смех.
Иванов сел на кухне, подвинув к себе ящик с картошкой и мусорное ведро. Из-под ножа быстро побежала ленточка картофельной шелухи…
А дальше?
— Снова звезды. Планеты. Галактики.
— А дальше? Не может же быть — без конца…
— Понимаешь, бесконечность — это ведь не обязательно прямая. — Александр подхватил из-под ножа Иванова картофельную ленточку, свернул ее грязными, распухшими пальцами в ленту Мебиуса. — Вот, смотри: модель Вселенной. Замкнутое пространство…
Они сидели вдвоем посреди овощного цеха на кухне, под одинокой желтой лампочкой, рядом с цинковым ящиком с мерзлой картошкой, склонившись голова к голове над горой грязной шелухи, в хэбэшках с закатанными рукавами.
— А ты веришь в свою смерть? Так, чтобы без следа, будто никогда и не был?
Александр задумчиво пожал плечами, бросил картофелину в кастрюлю с водой, взял новую.
— Есть книга, воспоминания людей, которых вернули из клинической смерти. Разные люди, разные веры, а воспоминание одно: черный тоннель, свет в конце тоннеля, яркий, неземной, и встречают те, кто умер до тебя…
— Значит, есть что-то — там?
— Я думаю, бесконечная загробная жизнь — это последнее мгновение умирающего мозга, — медленно сказал Александр. — А может быть, смерть — это переход в четырехмерное пространство, где четвертое измерение — время. Мы ведь не живем во времени, оно для нас существует только этим мгновением, а потом становится прошлым, куда мы вернуться не можем…
В коридоре залился звонок. Из-за двери слышались приглушенные голоса, тихий смех. Иванов щелкнул замком, неожиданно грянуло «Прощание славянки», и в коридор ввалилась веселая компания. Алла бросилась ему на шею.
— Белка, отставить! — скомандовал веснушчатый плотный парень с магнитофоном на плече. Он выключил марш. — Отделение — стройсь!
Они выстроились перед Ивановым — трое ребят и трое девиц.
— Смех в строю! Распустились, сено-солома, губа по вас плачет! Смирно! — парень повернулся к Иванову, удивленно оглянулся по сторонам, приоткрыл дверь в ванную и заглянул туда.
— Ты что потерял?
— Не вижу виновника торжества!
— Да вот, перед тобой!
— Не вижу!
— Чего не видишь?
— Не вижу сверкающих эполет!
Алла набросила китель на плечи брату.
— Другое дело, — веснушчатый прокашлялся в кулак и торжественно начал. — Рядовой Петухов!
— Моя фамилия — Иванов.
— Извини, — тот вопросительно оглянулся на Аллу. — Мне казалось, у тебя родной брат.
— Родной… Просто фамилии разные.
— Так. Ничего не понимаю, но тем не менее. Рядовой Иванов, поздравляю вас с благополучным прибытием из доблестных рядов Советской Армии! Ура! — он врубил марш, ребята взяли бутылки шампанского «на караул», вразнобой захлопали пробки, Алла уже бежала с фужерами, пена лилась на пол, Иванов пожимал руки: веснушчатый — Владик, Ирина, Ольга, Толик, Леша. Все расселись в комнате за журнальным столиком, ребята доставали из сумок спиртное, девчонки принесли с кухни закуску.
После бурного начала с «Прощанием славянки» возникла неловкая пауза.
— Как служба? — спросил Владик.
Иванов враждебно посмотрел на него.
— По-разному, — наконец, ответил он. — А ты не служил?
— Не имел чести, — засмеялся тот.
Последней села Алла, подняла фужер:
— Ну… за единственного присутствующего здесь мужчину! — она подмигнула брату.
— Позвольте! — возмущенно закричал Владик, — Протестую и готов доказать!
— Я, как неисправимая провинциалка, считаю, что мужчина должен если не побывать на войне, то хотя бы примерить военную форму!
— Ты, конечно, не права, Белка, но тем не менее я готов весь вечер пить за твоего рядового, но незаурядного брата. Олег!
Иванов выпил вместе со всеми.
— Шампанское — девицам, а мы… — Владик разлил водку по большим фужерам.
— Ешь активнее, братик. Ириша, положи ему.
Маленькая Ирина с короткой черной стрижкой с готовностью улыбнулась Иванову и принялась наполнять его тарелку.
— Ну, с приездом!
Выпили еще раз.
— Экая, право, гадость, — поморщился Владик. — Штык в землю — что дальше? — спросил он, закуривая.
— Да отстань ты, пусть отдыхает, — сказала Алла.
— Исторический факультет, — ответил Иванов.
— Почему именно истфак? — удивился Владик.
— Я так решил.
— Как вы могли заметить, мой брат очень разговорчив. Просто не остановишь…
— На истфаке огромный конкурс, — пожал плечами Леша. — Погоди… Владик, а ведь Парфенов…
— Это вариант, — оживился Владик. — Имеет смысл позвонить.
— Не надо звонить, — сказал Иванов.
— Тебя это никак не касается. Просто узнать ситуацию…
— Если узнаю, что кто-то кому-то звонил — сразу заберу документы.
— Не надо, Владик, — сказала Алла.
— Извини, старик, по-моему это не тот, случай, когда надо проявлять принципиальность… Вольному воля, конечно…
— Что ж ты дерганый такой, — наклонился к Иванову Толик. — Забудь, как кошмарный сон. Напейся, проспись и забудь, — он разлил водку.
Иванов выпил, не дожидаясь тоста. Алла тревожно смотрела на него.
— Не имел чести — это юмор? — громко спросил Иванов.
За столом замолчали, все повернулись к нему — разговор давно шел о другом, и никто не понял, о чем речь.
— Почему ты, и ты, и никто из вас не был в армии?
— В общем-то, я отметился на сборах, — улыбнулся было Владик. — Ну, видишь ли, старик… если серьезно, я считаю, что каждый должен заниматься своим делом, — медленно, осторожно сказал он. — Я закончил институт и аспирантуру, и… Старик, — он поднял ладони вверх, — если ты считаешь, что я не прав…
— Значит, есть люди первого сорта и люди второго сорта?
Алла опустила голову, остальные быстро, искоса переглянулись, как врачи при больном: тяжелый случай.
Иванов почувствовал, что все, предел, он встал в напряженной тишине, толкнув стол, вышел в темный коридор, запинаясь о чьи-то туфли и сумки, рванул замок и побежал вниз по лестнице. Вывалился в ночной двор, ударил кулаком в наждачный ствол тополя, еще, еще, изо всех сил, чтобы почувствовать боль. Качаясь, громко всхлипывая, он пошел к скамье, сел, вцепившись обеими руками в сиденье.
Тихо подошла Алла, села рядом.
— Что случилось, Олежка?
— Александр умер.
— Господи, когда? Почему?
— Понимаешь… он умер, а я жив… с вами здесь…
— От чего он умер?
— Потом…
Алла обняла его, прижалась щекой к плечу.
— Разогнать их?
Иванов кивнул.
— Только ты не уходи никуда, ладно? Сиди здесь, они тебя не заметят. Я сейчас вернусь. Только не уходи, хорошо?
Она скрылась в подъезде. Через некоторое время вышел Владик, за ним остальные, они прошли через двор, негромко переговариваясь. Иванов услышал голос сестры: «Я сама не знала…»
Алла вернулась:
— Пойдем домой, — повела к дому…
Иванов лежал в постели, смотрел в потолок, на квадраты света от уличного фонаря. Он затаивал дыхание, сильно зажмуривался, но слезы все не кончались.
Алла закрыла дверь комнаты, быстро сняла халат и легла рядом, завернувшись в свое одеяло.
— Я ведь совсем не знала его, — тихо сказала она. — Только то, что ты писал.
Она протянула руку, коснулась его лица, провела по волосам.
— Все-таки ты не один, нас двое…
Утром Иванов, уже в форме, на цыпочках вошел в комнату, посмотрел на спящую сестру, положил на стол записку: «Я в Калуге» — и тихо прикрыл дверь.
Носатая девица, кокетливо поглядывая на Иванова, быстро заполнила документы, вернула военный билет.
— И все?.. — удивился Иванов.
— А что еще? — засмеялась девица. — За паспортом в милицию. Там с четырех сегодня.
Иванов вышел из маленького желтого здания военкомата на тихую улицу. Глянул на часы и неторопливо двинулся куда глаза глядят. После столпотворения московских улиц Калуга казалась сонной и безлюдной.
Он купил сигареты в киоске, закурил и перешел через дорогу, к старой, красного кирпича школе с белыми колоннами на крыльце. Постоял, глядя на окна своей школы, и побрел вниз, к реке. Сзади внезапно, как выстрел, грянул школьный звонок — Иванов вздрогнул и оглянулся. Тотчас захлопала входная дверь, на улицу хлынула шумная толпа…
…мальчишек и девчонок в одинаковой синей форме.
— А Петух опять к мамочке намылился! — завопил Малек.
— Держи его! Конвой! — чубатый Карабан и рыжий Мотя схватили Олегу, выкрутили руки за спину и торжественно повели по улице. Толстый Слон подталкивал сзади, Малек забежал вперед и закричал:
— Внимание, внимание! Пойман особо опасный преступник!
Девчонки-одноклассницы, хихикая, расступались, пропуская процессию, прохожие неодобрительно оглядывались.
На узкой немощеной улице, зажатой между заборов частных домов, прохожих не было, игра стала скучной, и Олегу отпустили. Малек, забежавший сзади, изо всех сил толкнул его в спину, Олега упал лицом в подмерзшую грязь, поднялся, держа ладонями вверх грязные руки, растерянно глядя на перепачканную форму.
Потом нянечка Наташа ожесточенно отскребала грязь от его брюк. Олега стоял рядом в трусах и ботинках.
— Ни стыда, ни совести. Конечно — не свое, так можно гадить… Ух, так бы и дала! — она замахнулась брюками на Олегу. — Уйди с глаз долой!
Она выгнала Олегу в коридор. Тут его подхватили Слон и Мотя и, давясь от смеха, затолкнули в девчоночью спальню. Девчонки визжали и отворачивались, потом кинулись щипать, лупить его тапочками и подушками. Олега, закрываясь руками, всхлипывая, рвался из комнаты, но Слон и Мотя крепко держали дверь снаружи…
По узкой немощеной улице Иванов медленно подошел к старому двухэтажному зданию детского дома, бросил сигарету в урну и толкнул тяжелую дверь. В обе стороны от вестибюля тянулись длинные коридоры, на второй этаж вела лестница с набитыми на перила деревянными плашками, чтобы не катались верхом, откуда-то доносился топот и многоголосый гомон, по лестнице вприпрыжку сбежал малыш, замер, с настороженным любопытством разглядывая незнакомого солдата:
— Дяденька, вы к кому?
Иванов не ответил, он смотрел в загадочную глубину коридоров, откуда…
…доносился радостный крик: «Новенькие-е!» Вскоре они с Белкой стояли уже посреди галдящей толпы, их спрашивали о чем-то, теснили, задние поднимались на цыпочки. Олега растерянно вертел головой, Белка крепко держала его за руку.
Потом Олега в одних трусах стоял перед врачом.
— Ничего не болит?
— Нет.
— Вот и хорошо, — врач зачем-то осмотрел его волосы и повернулся к бумажкам на столе. — Сестру позови.
Олега вышел в коридор, заправляя рубашку в брюки. С другого края двери, там, где разболтанные петли отошли от косяка, двое старших мальчишек заглядывали в щель.
— Клевая телка, — сказал один.
— Дай я… Пусти…
— Зачем же вы подглядываете? — сказал Олега.
— Отвали, — один из ребят оттолкнул его.
— Акакич! — шепнул другой, и оба отскочили от двери.
Подошел воспитатель в очках, худой и длинный, ободряюще улыбнулся, взял Олегу за руку и повел по коридору. В спальне усадил на кровать. Следом втянулась гомонящая толпа мальчишек, расселась напротив.
— Знакомьтесь, это наш новенький, Олег Петухов. Меня зовут Аркадий Яковлевич. Вот здесь ты будешь спать, вот твоя тумбочка. Туалет и умывальник тебе ребята покажут. Я думаю, вы подружитесь. Все будет хорошо, — он снова улыбнулся и потрепал его по волосам. — Немножко подстричься надо будет.
Акакич ушел, и Олега остался один под любопытными взглядами.
— Эй, как там тебя… Петухов, — белобрысый толстый Слон, развалившийся на кровати у окна, прищурившись, разглядывал его. — Ты как сюда попал? Предки есть?
— У меня мама в командировку уехала.
— Ой, держите меня! — захохотал остроносый вертлявый Малек. — У него мама в командировку уехала! Твоя мамочка тебя сюда сплавила, а сама теперь мужика будет ловить!
— Неправда. Зачем ты так говоришь, — удивился Олега. — Когда она вернется, она меня заберет.
— Ой, не могу! — Малек повалился на кровать и задрыгал ногами. — Наша мама придет, молочка нам принесет, Петухова заберет!
— Малек, не суетись, — скомандовал Слон. — А ты, Петух, принеси воды. Пить что-то хочется… Мотя, покажи.
Мотя вложил в руку Олеге стакан и кивнул:
— Пойдем, умывальник покажу.
Ночью, лежа на узкой скрипучей кровати с лиловым чернильным штампом на наволочке, посреди большой темной комнаты, где стояли впритык еще восемь таких же кроватей, висели на вешалке одинаковые школьные курточки, а под ними выстроились одинаковые черные ботинки, Олега тихо заплакал, уткнувшись в подушку.
— Кто там сырость разводит? — недовольно спросил Слон.
— Это Петух мамочку вспомнил, — тотчас отозвался Малек. Он накрутил на себя простыню, повязал на голову полотенце и, вихляя бедрами, прошелся по спальне. Со всех сторон послышался приглушенный смех, — Олежечка! Сынулик! Это я, твоя мамочка! Я уже вернулась! Где же ты, мой сладенький? — он пошел от кровати к кровати, заглядывая в лица хохочущих ребят. — Не он… И это не он. Фу, какие гадкие рожи! Ах, вот ты где! — он принялся гладить Олегу по голове. — Не плачь, я тебе конфетку принесла. На, покушай! — и Малек стал запихивать Олеге в рот скомканный фантик.
Олега, захлебываясь слезами, зарылся головой под подушку…
Утром в столовой Слон взял его компот.
— Это мой стакан, — растерянно сказал Олега.
— Перебьешься. Тебе мамочка сто тыщ компотов купит, когда вернется, — ответил Слон…
У дверей столовой Олега подождал Белку. Она вышла с девчонками-одноклассницами.
— Ну, как ты, Олежка?
Олега жалко улыбнулся:
— Они говорят, что мама никогда за нами не вернется.
— А ты не слушай. Мы ведь с тобой знаем.
— Это, что ли, брат? — спросила кудрявая красотка Любаня, — Во кадр растет! — она ухватила Олегу двумя пальцами за нос, — Подрастешь — поженимся! Возьмешь меня?
Олега растерянно кивнул. Девчонки засмеялись и пошли дальше.
В спальне, когда одноклассники, уже в форме и с портфелями, устроили кучу-малу у дверей, Слон сказал ему:
— Портфель мой возьми.
— Чего это? — опешил Олега.
Но Слон уже вышел. Портфель стоял на его кровати. Олега нерешительно посмотрел на него, кинулся было за ребятами, потом вернулся, взял портфель и побежал догонять Слона.
Тот на ходу нахально заигрывал с Любаней. Любаня снисходительно поглядывала на него сверху вниз: Слон едва доставал ей до плеча, и рядом с ним Любаня выглядела совсем взрослой женщиной. Олега догнал было их, но не лезть же, в самом деле, в разговор, — и он поплелся сзади с двумя портфелями…
Вечером Олега, разложив на тумбочке учебник, старательно писал в тетрадке. Слон сидел на своей кровати, задумчиво разглядывая заляпанные грязью ботинки, потом приказал:
— Петух, сюда!
— Чего?
— Сюда иди, говорю!
Олега подошел, остановился перед ним.
— Возьми щетку.
Олега протянул ему сапожную щетку.
— Давай! — Слон вытянул ноги.
— Ты что, обалдел? — Олега удивленно улыбнулся.
— Давай, не тяни кота за хвост.
— Почему это я должен чистить тебе ботинки? Сам чисть.
— Мотя, посмотри там… — Слон неторопливо поднялся.
Мотя выглянул в коридор и плотно закрыл дверь. Олега растерянно оглянулся: одни с интересом наблюдали, другие отводили глаза.
— Не будешь? — улыбаясь, спросил Слон.
— Не буду, — Олега отложил щетку.
Слон, улыбаясь, ударил его в лицо. Олега пошатнулся, вскинул руки, защищаясь.
— Еще? — улыбаясь, спросил Слон.
— Давай-давай, — Малек услужливо вложил щетку в руку Олеге. — Ну, вот так, вот так…
И Олега, присев, холодея от стыда и страха, в гробовой тишине стал чистить улыбающемуся Слону ботинки…
По заснеженной улице, согнувшись, Олега тащил пять портфелей: по два в руке и свой под мышкой. Слон с компанией, обнявшись, шагали впереди. Детдомовцы растянулись на всю улицу, играли в снежки, весело толкались…
В классе Олега, похудевший, потерявший румянец, сонно клевал носом. Учительница Марина Павловна, молодая, красивая, с ямочками на щеках, проходя мимо его парты, ласково потрепала его по макушке. Тотчас за ее спиной сидевший сзади Слон с размаху врезал кулаком по тому же месту. Олегин сосед, крепыш Сережа Новгородский, сведя брови, оглянулся на него, потом на Олегу:
— Ты чего, Петух! — зашептал он. — Ты чего терпишь-то? Да я б ему морду за это разворотил! Чего, боишься? Давай вдвоем. А будет ерепениться, я ребят с улицы соберу, ну?
Олега съежился, испуганно глянул назад: не слышит ли Слон?
— Не надо, Серег… Это мы так… Я не обижаюсь…
— Ну и фиг с тобой. Шестери, как веник. А ко мне больше не суйся, я с шестерками не разговариваю! — Новгородский отсел на край парты…
На перемене в малышовый коридор спустилась Белка.
— Как ты, Олежка?
— Скоро мама приедет?
— После Нового года.
Олега вскинул на сестру потрясенные глаза:
— Ты же говорила — уже скоро!
— Она не может пока, Олежка…
Подкравшийся Слон в упор всадил в щеку Олеге жеваную бумагу с линейки. Алла схватила его за чуб.
— Ну, ты, мочалка… — процедил Слон, отступая.
Малек в это время подобрался сзади и задрал ей юбку.
Белка присела, прихлопнула юбку и повернулась к Мальку, Слон тотчас пнул ее ногой под зад, налетели все разом, Алла пошла от них, потом побежала, Мотя засвистал ей вслед, Малек заорал:
— А трусы-то синие!
И все подхватили:
— Синие! Синие!
Олега стоял, опустив голову, чуть не плача от позора и бессилия…
Потом была контрольная, Олега сидел один — Новгородский пересел на другую парту — и торопливо решал примеры на бумажке.
— Давай быстрей, — Слон пихал его в спину.
Олега передал ему решения, а с соседнего ряда уже протягивал свой вариант Карабан.
Прозвенел звонок, Олега лихорадочно писал в своей тетради.
— Все. Все. Сдаем! — торопила Марина Павловна. — Олег!..
После уроков она сидела в пустом классе, положив руку на голову стоящего рядом Олеги. Тут же виновато горбился Акакич.
— Не понимаю, что происходит, — говорила Марина Павловна, — Все хуже и хуже, с двойки на тройку. Сегодня опять: из четырех примеров один решил.
— Что с тобой, Олег?.. Ведь в той школе отличником был, — пояснил он учительнице. — Может, тебя ребята обижают?
Олега видел, что в дверную щелочку смотрит бдительный Малек, чуть слышно промямлил:
— Нет…
Около аптеки Малек остановился и вручил Олеге рецепт и мелочь.
— А сам чего? — спросил Олега.
— Меня здесь уже знают. Давай!
Олега зашел в аптеку, выбил в кассе чек. Малек следил за ним через окно. Олега неуверенно подал в окошечко чек с рецептом. Аптекарша взяла рецепт, подняла брови и оглядела сжавшегося перед ней мальчишку. Помедлила, но все-таки выложила две упаковки лекарства.
Малек, радостно хихикая, запихнул их в карман.
— А зачем тебе? — спросил Олега.
— Дурак ты, Петух! — засмеялся Малек. — Это же от триппера! Девкам из седьмого за червонец продам!.. Только Слону не говори, понял? Отнимет, гад…
Они быстро пошли по морозной вечерней улице, в толпе спешащих по домам людей.
— Леш, а ты почему на базе? — спросил Олега. — У тебя нет никого, да?
— Не, меня мать в роддоме бросила. У меня губа заячья была, подумала — урод родился. А мне потом операцию сделали. Видишь, шрам, — он задрал верхнюю губу. — Незаметно, правда?
— Она тебя все равно найдет потом, — убежденно сказал Олега.
— Не, у нас если берут, то совсем мелюзгу. Если до школы не взяли, то все… Ты чего, правда, думаешь — тебя мать заберет? Дурак ты, Петух! У нас только у Моти никого нет, у остальных у всех есть.
— Значит, всех когда-нибудь найдут, — сказал Олега.
Они вошли в вестибюль, здесь Малек вдруг запрыгнул ему на спину и, нахлестывая Олегу по заду, заорал:
— Но! Шевелись, кляча!..
Олега поливал цветы в кабинете директрисы. Цветов было много: на подоконнике, на шкафах, на столе, этажерке и телевизоре, в горшках, ящиках и кадках.
— Не жалей воды-то, — сказала директриса, не отрываясь от своих бумаг. — Лень лишний раз за водой сходить?.. Цветы заботу любят…
В кабинет, постучавшись, вошла Любаня.
— Ну, здравствуй, Зарубина, — сказала директриса. — Садись.
Любаня села перед ней, потупив глаза.
— Ну, и что же нам с тобой делать, Зарубина? — выдержав паузу, со вздохом спросила директриса.
Любаня неопределенно пожала плечами.
— А ведь мы договаривались, Люба, — помнишь? — если еще раз появишься у вокзала, будем оформлять в спецПТУ… Я не понимаю, чего вам здесь не хватает? — повысила голос директриса. — Вас что, голодом морят? Или надеть нечего?! Я не понимаю, как же можно самое дорогое, что есть, девичью гордость продавать за десять рублей!
— А за двадцать можно? — не поднимая глаз спросила Любаня.
— Что? — опешила директриса, — Ты еще дерзить будешь? Ну все, с меня хватит! — директриса ударила ладонью по столу. — Давай решать: хочешь в спецПТУ? Прямо сейчас оформляю…
— Не хочу.
— Тогда будем бороться своими силами! — директриса решительно встала и вынула из ящика стола ручную машинку для стрижки.
— Нет! — Любаня в ужасе вскочила, закрывая руками волосы.
— Сядь! Сядь, я сказала! Выбирай — или спецПТУ…
— Не надо! Пожалуйста!
Директриса силком усадила рыдающую Любаню на стул.
— Убери руки! — приказала она. — Опусти руки! Вот так… — она простригла в густых Любаниных кудрях первую дорожку и, уже не торопясь, стала достригать остальное. Любаня больше не сопротивлялась, плакала, бессильно опустив пуки на колени.
Потрясенный Олега смотрел на нее, не замечая, что вода из опущенной лейки течет на пол.
Директриса открыла дверь кабинета, и Любаня, пряча лицо в ладонях, побежала по коридору в комнату.
— Лысая! — в восторге завопил кто-то, и все, кто был в коридоре, бросились следом посмотреть на лысую Любаню.
Директриса, улыбаясь, стояла в дверях. Заметила Олегу и брезгливо кивнула на Любанины каштановые кудри на полу:
— Веник принеси…
Из спальни старших девчонок раздавался смех. Олега приоткрыл дверь. Любаня вертелась посреди комнаты в пышном парике с золотыми локонами до плеч, Белка и другие девчонки стаскивали парик, тот съехал набок, обнажив черный ежик отросших уже волос.
— Люба… — негромко позвал Олега.
Любаня нахлобучила парик на место и царственно подошла к нему, глядя сверху вниз.
— Это… пойдем, чего скажу… — прошептал Олега, пряча глаза.
Они спустились к закутку под лестницей, где ждал их Слон. Любаня глянула на него, на Олегу, прислонилась спиной к стене и насмешливо спросила:
— Ну?
Олега отошел в сторонку.
— А я тебя у вокзала видел, — сказал Слон.
— Ну и что?
— А если директриса узнает, что опять ходишь?
— Ты, что ли, скажешь?
— Хочу — скажу, хочу — не скажу…
Любаня в упор смотрела на него, накручивая золотой локон на палец.
— Пойдем… — Слон неуверенно потянул ее за руку.
— Зачем?
— Ну… сама знаешь… — видно было, что Слон робеет перед Любаней. — Я не скажу, честное слово…
— Да говори, сколько влезет, — Любаня повернулась идти.
— Ну, Любань… Ну, пожалуйста…
— Ты еще заплачь, — насмешливо сказала Любаня.
— Ну, Люб…
— Целуй! — Любаня протянула вперед-вниз руку.
Слон неловко потоптался, наклонился и поцеловал.
— Сюда! — велела она, чуть приподняв юбку и выставляя колено.
Слон покосился на Олегу, наклонился еще ниже… Олеге показалось, что Любаня сейчас врежет коленом прямо в морду Слону, но она только толкнула его, так что Слон сел на пол, надменно глянула на Олегу и пошла под лестницу.
— Слышь, Петух! — торопливо прошептал Слон. — Пойдет кто — свистни!
Олега присел на ступеньку, обхватив голову руками. Когда внизу заскрипела скамья и послышалось громкое сопение Слона, он вскочил, затравленно озираясь, и бросился бежать. Вылетел на улицу и побрел куда глаза глядят, не замечая морозного колючего ветра, бьющего в распахнутый ворот рубахи…
Во дворе, в хоккейной коробке между пятиэтажками слышался стук клюшек. Навстречу пробежал, запинаясь коньками на посыпанной песком дорожке, мальчишка-сосед в оранжевом шлеме поверх ушанки.
— Олега! — он затормозил, чуть не упав. — Ты где был?! Выходи скорей, мы с шестым домом играем!
— Сейчас, — сказал Олега.
Он поднялся на третий этаж и сел на корточки под дверью. По лестнице вверх и вниз проходили соседи, приглядываясь в полутьме, кто это тут сидит. Олега покашливал и зябко обнимал себя за плечи.
Вдруг приложил ухо к двери. В квартире послышались шаги, потом вода из крана на кухне. Он вскочил и надавил кнопку звонка.
Щелкнул замок — на пороге стояла мать, красивая, нарядная. Олега хотел закричать, но перехватило дыхание, он протянул руки и заплакал:
— Мамочка! Наконец-то ты вернулась, я так тебя ждал, наконец-то ты вернулась, дорогая, ненаглядная, наконец-то я туда не пойду, меня там никто не любит, меня там бьют, и Слон, и Мотя, ты не представляешь, как я тебя ждал, и Алка тоже, забери ее скорее, она тебя так ждала…
Мать кусала губы, чтобы удержать слезы, быстро гладила его по голове, прижимала к себе лицом, потом сняла с вешалки пальто и шапку и захлопнула дверь.
— Ты куда? Я с тобой!
— Я сейчас… Ты постой здесь.
— Нет, мамочка, дорогая, я с тобой! — Олега вцепился в нее обеими руками.
— Я на минуту. Ты подожди меня, я скоро вернусь. Только не уходи, ладно? — она оглянулась на чужие двери.
— Ты за Алкой? — догадался Олега.
— Да. А ты подожди меня здесь, хорошо?
Олега торопливо закивал, вытирая слезы. Мать пошла вниз по лестнице, а Олега, счастливо улыбаясь и всхлипывая, снова присел под дверью…
Стало темнеть. Стуча коньками, прошел сосед с клюшкой, он не заметил Олегу в темноте, долго звонил на четвертом этаже, возбужденно шмыгая носом, с порога закричал:
— Двенадцать-двенадцать! Представляешь, ма, судья жухал, как последний гад, две шайбы не засчитал… — дверь захлопнулась за ним.
Снова послышались шаги, мужчина остановился над Олегой, в темноте блеснули очки, и Олега с ужасом узнал Акакича. Он ухватился за дверную ручку:
— Нет! Нет! Не пойду! Мама вернулась! Она меня забрала!
— Пойдем, Олег, — Акакич мягко, но настойчиво потянул его за собой.
— Она сейчас вернется, она за Алкой пошла! — Олега отчаянно вырывался, приседал и выворачивался, но Акакич тащил его вниз по лестнице.
— Ну, пойдем, Олежек, пойдем. Ребята волнуются, куда ты пропал… Мама снова уехала. Ее только на один день отпустили… она весной вернется… А ребята волнуются: куда, говорят, Олег пропал?..
— Неправда! — Олега заплакал от бессилия. — Вы врете все, она вернулась, она меня искать будет. Я ей все про вас расскажу, все, она вам покажет! — он уже не сопротивлялся, слепо брел за Акакичем, плача навзрыд…
В спальне все уже лежали в кроватях. Едва закрылась дверь за Акакичем, Малек поднял голову:
— Ну что, Петух, навестил мамочку? То-то мамочке радости — ждала хахаля, а тут — нате вам, подарочек!
— В сортир теперь под конвоем ходить будешь, Петух! — сказал Слон.
Олега лежал, безучастно глядя в потолок широко открытыми глазами…
В школе он сидел с влажным от пота лбом, изо всех сил, мучительно сдерживая кашель.
— Ты не заболел, Петухов? — спросила Марина Павловна.
— Нет. Нет, — Олега испуганно замотал головой. — Я очень хорошо себя чувствую. Просто поперхнулся…
В спальне Олега горбился над учебником, глухо, с надрывом кашлял, щуря воспаленные глаза. Слон вдруг наклонился, схватил ботинок и запустил в него.
— Забодал, Петух! Полотенце в рот заткни!
Олега встал, зажимая рот ладонью и направился к двери.
— Куда?
— В туалет…
— Ходил только что!
Олега покорно сел.
В спальню ворвался Малек, восторженно заорал:
— Ребя! Елку привезли!!
Все кинулись к окнам — внизу у крыльца стаскивали с грузовика огромную елку — и, теснясь, толкаясь, бросились к двери.
Олега выглянул в коридор, схватил с вешалки свою куртку, выбежал на заднее крыльцо, перевалился через забор в чей-то заснеженный двор, оттуда — на улицу.
Он бежал по улице, шарахаясь от прохожих. Долго звонил в квартиру, то прижимаясь ухом к двери, то пытаясь заглянуть в глазок. Снизу хлопнула дверь подъезда, Олега побежал по лестнице — и увидел поднимающегося навстречу Акакича. В ужасе он бросился обратно, зазвонил к соседям, забарабанил в дверь:
— Тетя Полина! Тетя Полина! Это я — Петухов из тридцать седьмой! Пустите меня! — Акакич приближался, Олега побежал наверх, звоня во все двери подряд. — Дядя Витя! Дядя Саша! Это я — Петухов из тридцать седьмой! Тетя Лена! Спрячьте меня!
Акакич настиг его, Олега мертвой хваткой вцепился в перила. Во всем подъезде открывались двери, соседи молча стояли на пороге, глядя, как красный, с трясущимися губами Акакич отрывает его руки от перил.
— Тетя Лена… Вы меня не узнаете? Я Петухов… из тридцать седьмой. Не отдавайте меня… пожалуйста…
— Бедный мальчик, — вздохнула тетя Лена.
— Ну так возьмите его! — сказал дядя Саша.
— Куда же… при живой-то матери…
— Тогда и вздыхать нечего! — крикнул дядя Саша и грохнул дверью.
Акакич разжал наконец Олегины пальцы и почти волоком потащил его мимо молчащих соседей.
— Гад! Гад очкастый! Не пойду! — Олега поджал ноги и мешком повис в его руках. Тогда Акакич обхватил его поперек тела и понес…
Когда растаял багровый, тяжелый и липкий туман, Олега обнаружил себя лежащим в больничной палате, с иглой в руке и капельницей у кровати. Рядом сидела Белка в большом белом халате, смотрела на него и плакала. Олега, худой, прозрачный, улыбнулся ей и пошевелил губами.
— Что? — Белка наклонилась к нему.
— Чего ты плачешь? — прошелестел Олега. — Мама вернулась. Она заберет нас домой.
Белка покачала головой.
— Она не вернется, Олежка.
— Она вернулась, — сказал Олега. — Я сам ее видел. А если нас не отпустят, мы убежим к ней.
— Не надо больше ходить туда. Она никуда не уезжала. Она сама отдала нас. Сама позвонила Акакичу, когда ты пришел…
— Ты врешь, — сказал Олега. — Я тебе не верю.
— Я не вру, Олежка, — Белка снова заплакала, — Ты маленький, ты не помнишь, а я помню, как отец от нас ушел. Мама все время хотела выйти замуж… а мы… это сложно, ты не поймешь… ну, с нами ее никто не брал, хотя приходили разные, я помню… Она испугалась, что останется одна…
— Как одна? — чуть слышно закричал Олега. — А я? А мы?!
— Все, все! — сказал врач. — Только не волноваться!
Белка послушно встала.
— Ты потом поймешь, Олежка, когда вырастешь…
Олега в свободно болтающейся на нем пижаме бродил по длинному больничному коридору, сидел в палате. Соседи по палате торчали в окнах, перекрикивались со стоящими внизу, задрав голову, родителями.
Седая прядка у него в волосах стала шире, захватила чуб и висок. Осунувшееся лицо было неподвижно, глубоко запавшие глаза смотрели спокойно и холодно…
Так же спокойно, молча он шагал рядом с Акакичем на базу. Акакич, наверное, боялся, что он снова будет упираться, цепко держал его за руку, торопливо рассказывал, что он проболел все каникулы, ребята давно учатся, но в школе говорят, что Олег способный мальчик, только рассеянный, и, если постарается, то быстро догонит.
Когда за ним захлопнулась дверь детского дома, Олега резко обернулся и будто впервые увидел ее — с крепкой пружиной, обтертую внизу пинками ботинок; и длинные темные коридоры с одинаковыми дверями слева и справа; зеленые стены со следами кисти и застывшими в краске щетинками; красный огнетушитель около стенда с пионерами-героями…
— Что, Петух, нагулялся? — спросил Слон.
— А мы тебя так ждали, так ждали! — пропищал Малек. Он валялся в ботинках на Олегиной кровати.
Олега подошел, глядя на грязные пятна на простыне под его ботинками.
— Слезь с моей кровати, — бесцветно сказал он.
— А если не слезу?
— Я сказал: слезь с моей кровати, — повторил Олега.
— Что-то я слышу плохо, — Малек сел и озабоченно пошуровал пальцем в ухе. — Ась? Ты что-то сказал, Петух?
Олега молча смотрел на него сверху. Потом развернулся и неумело ударил его по уху.
На мгновение в спальне стало тихо, потом налетели все разом — Слон, Мотя, Карабан, толпясь, мешая друг другу, выкрутили руку. Олега сел на колено, сцепив зубы, чтобы не закричать. К самому его лицу приблизились грязные ботинки Малька.
— Говори, Петух: «Извините меня, Алексей Николаевич, дурака-идиота»! Говори, хуже будет!
— Пустите, — сквозь зубы сказал Олега. — Пустите, тогда скажу.
Его отпустили, и он всем весом ударил Малька головой в живот, бросился сверху, вцепился в горло. Малек извивался на полу, мелькали кулаки, чье-то колено, сползшее одеяло.
— На! На! Мотя, по морде ему, по морде!
Когда Олегу оттащили, Малек хрипел, разинув рот, выкатив глаза, остальные стояли напротив, сжав кулаки, всклокоченные, красные.
— Что, Петух? Еще? Еще хочешь, да?
Олега потрогал ладонью разбитую губу, посмотрел на кровь.
— Больше не хочу, — он отвернулся, шагнул к двери — и внезапно метнулся назад, ударил расслабившегося, опустившего руки Слона и отскочил, прижимаясь спиной к стене…
Белка догнала брата, идущего в толпе детдомовцев на завтрак. Олега шагал, ссутулившись, напряженно держа плечи. Белка коснулась его, Олега тотчас развернулся, чуть пригнувшись, как зверек, угрожающий прыжком — Белка аж отпрянула.
— А, привет…
— Как ты изменился, Олежка… — сказала Белка, глядя в его резкое, нервное лицо с холодно блестящими глазами, жесткими, неровными от заживших трещин губами, красной ниточкой шрама на подбородке.
Олега мимоходом, без интереса осмотрел себя в зеркале над умывальником, и они разошлись к своим столам.
Базовцы как всегда шумно рассаживались, галдя, толкаясь, бежали дежурные с кастрюлями. В стакан какао перед Олегой упал катышек хлеба. Он тут же, едва успев сесть, вскочил и выплеснул стакан в лицо Моте. Тот тоже вскочил, опрокинув стул, растерянно оглядывая залитую рубашку и джинсы, Малек на всякий случай отбежал в сторону.
— Ты что, Петух, с болта сорвался? Это же Карабан бросил!
— Зачем ты, Петухов? — спешил к ним Акакич. — Мотяшов, что случилось?
— У меня же джинсы одни, — чуть не плача, сказал Мотя.
— Что случилось, ребята?
— Да ну его, — сказал Малек, — Кидается, как бешеный!..
— Мужики-и! — заорал Малек еще из коридора и распахнул дверь спальни, — Петухову сеструху щупают! Айда смотреть.
Олега вскинул голову, потом побежал следом за всеми. В тупике под лестницей увидел — двое десятиклассников держат Белку, третий лезет под кофту, — налетел с разбегу, маша кулаками. Они были сильнее, просто толкали его, смеясь. Олега проскользнул под рукой у одного и изо всех сил пнул его в пах. Десятиклассник согнулся и упал. Двое других перестали смеяться, стали бить всерьез. Олега отлетел под лестницу, схватил там какую-то палку, махнул — второй десятиклассник охнул и прижал к себе руку: из палки торчал большой ржавый гвоздь. Белка плакала, присев у стены на корточки, уткнувшись лицом в колени, Олега, заслоняя ее, размахивал палкой:
— Убью! Всех убью!!
Его перехватили сзади, Олега ударил локтем, не оборачиваясь, мелькнуло изумленное лицо Акакича. Он скрутил Олегу и повел, поправляя очки и повторяя дрожащим голосом:
— Звереныш… звереныш…
Олега стоял в кабинете перед директрисой, скучно разглядывая ухоженные, пышные цветы в горшочках.
— Это невозможно, — говорил Акакич. — Ребята жалуются. Он терроризирует весь дом. Он всех бьет, это невозможно…
— Ты что, Петухов, в спецПТУ готовишься? — спросила директриса. — Что с тобой делать?
— А вы меня выгоните, — сказал Олега. И вдруг улыбнулся ей в лицо — холодно, безнадежно, со снисходительным презрением к этим взрослым людям, ничего не понимающим в его жизни…
По крутым улочкам к реке неслись тугие ручьи, подпиливали последние островки снега. Немощеные переулки около детдома раскисли. Базовцы возвращались из школы, на углу поджидали их местные ребята.
— Эй, погоди, поговорить надо, — остановили они Карабана.
— Ну?
— Тебе что, своих девок мало? Чего ты к нашим лезешь?
Начиналось выяснение отношений. Олега хотел было пройти мимо, но кто-то из местных схватил его за плечо:
— Ну, ты, инкубаторский!
Олега тотчас, не выпуская портфеля из левой руки, сбил его с ног, и с этого удара, как по команде, началась драка. На помощь уже бежали базовские старшеклассники.
Олега, так и не остановившись и не оглядываясь, шагал к дому.
Возбужденные, грязные, счастливые одноклассники гурьбой ввалились в спальню, перекрикивая друг друга:
— А он ко мне! А я ему с левой — бац!.. А он… А я как дал!..
Слон подошел к Олеге:
— Ну ты молоток, Петух! Здорово начал! Мир? Дай пять! — широко улыбаясь, он протянул руку.
Олега исподлобья смотрел на него. Подал руку, рванул Слона на себя и припечатал кулаком его улыбку к зубам. Смех и крик мгновенно оборвались, будто щелкнули выключателем, в спальне повисла напряженная тишина, еще не остывший азарт готов был выплеснуться в новую драку.
Слон вытер губы. Ему явно не хотелось драться с Олегой.
— Ладно, Петух, — сказал он. — Фиг с тобой. Живи уродом… — он оглянулся: мальчишки отводили глаза, все видели его позор.
— Грач! Чего клюв разинул! — вдруг бешено заорал Слон на тихого, незаметного ушастика Грачева.
— А чего я? — опешил тот.
Чего! Службу не знаешь? Куртку мою повесь!
Грач умоляюще взглянул на Олегу. Олега сунул руки в карманы и неторопливо вышел…
— Дяденька, вы к кому? — спросил мальчишка.
— К себе, — сказал Иванов.
— А вы вазовский? А воспитатель кто у вас?
— Аркадий Яковлевич.
— Акакич? Я позову, — мальчишка радостно бросился вверх по лестнице.
— Эй, не надо! Я на минуту, эй! — крикнул Иванов, но пацан уже умчался.
Появился Акакич, близоруко щурясь за очками.
— Петухов? Олег? — он издалека тянул руку, — Ну, здравствуй, солдат.
— Моя фамилия — Иванов.
Акакич внимательно взглянул на него, покачал головой:
— Даже так?.. Почему именно Иванов? Хотя… — он пожал плечами. — Ну, пойдем, Иванов Олег, поговорим.
Они вышли из дома и сели на скамью около клумбы, огороженной уголками беленого кирпича. Иванов достал сигареты.
— Куришь?
— С шестого класса, — неожиданно злорадно сказал Иванов.
— Да?.. А я вот держусь пока… А ты, я вижу, не изменился. Надо думать, в образцовых солдатах не ходил?
— Угадали.
— Нетрудно угадать, — Акакич невесело усмехнулся. — Я думал, ты изменишься в армии. Шел сейчас по лестнице и думал; вот стоит Олег… не знаю — какой, но другой… А ты прежний, кроме фамилии… Как Аллочка?
— Нормально. Работает в «Интуристе». Квартиру получила… Она разве вам не пишет?
— Н-нет. У кого все хорошо устроилось, те редко пишут. Я привык, — будто оправдываясь, сказал Акакич. — Ты, кстати, тоже не писал… С ребятами не переписываешься?
— Нет.
— Большинство еще служит. Мотяшов аж в Москве генерала возит. Карабанов в медучилище. Комов, Редькин и Бусло на границе, на одну заставу попали. Федоровского не взяли, порок сердца… — он замолчал, потом, отведя глаза, сказал — Соломин, Мальцев и Грачев в колонии. Драка в парке. Парнишка-инженер ослеп. Двое детей у него… Соломину шесть, Мальцеву и Грачеву по три… Дай-ка сигарету.
Пока он закуривал, склонившись над зажатой в ладонях спичкой, Иванов разглядывал его с чувством жалости и неприязни одновременно: коротко стриженная макушка, седой чубчик, длинная тонкая шея, нелепо торчащая из ворота застиранной рубашки, железные дужки очков за ушами.
— Аркадий Яковлевич, — сказал он. — Зачем вы здесь?
Акакич недоуменно вскинул очки.
— Ну… какой смысл в вашей работе? Трое уже в тюрьме… Вы добрый, вы себя не жалеете, а что толку? По ком тюрьма плачет, тот сядет, хоть вы наизнанку. А кто хочет, тот сам вырвется… Вы же вазовский, и остались здесь. Что вы видели, кроме этого, — Иванов-кивнул на дом. — Неужели вам самому-то жить не хочется?
— А ты меня не жалей, — сухо сказал Акакич. — Я живу. А что до смысла… смею тебя заверить, что никто из моих ребят своих детей сюда не приведет. Извини, мне пора. Спасибо, что заглянул, — он пошел к дому. Неожиданно вернулся и сказал: — А этих троих могло не быть, если бы ты оказался человеком.
— Я?
— Ты! Ты был сильнее всех, ты нужен был ребятам… и не было бы ни Слонов, ни шестерок, и драки в парке, и слепого отца у двух детей. А ты молчал, когда унижали других. Ты всех предал.
— Каждый думает за себя, — сказал Иванов.
— Ты счастливый человек, — сказал Акакич. — Все виноваты, кроме тебя.
Иванов вышел на улицу, автоматически поднял руку, чтобы поправить фуражку, вспомнил, что забыл ее на скамейке. Вернулся, отнял фуражку у малышей, уже примеряющих ее на свои стриженые затылки, последний раз оглядел старый двухэтажный особняк, окна с желтыми занавесками, изгородь из железных прутьев со стертой ладонями краской, одинаково стриженных малышей — и пошел прочь, вверх по крутой улочке мимо кривобоких частных домов, в центр города.
Здесь к середине дня стало многолюдно, народ втискивался в переполненные троллейбусы, обтекал ползущие на черепашьей скорости через переход машины. Парень с погасшей сигаретой в руке вопросительно кивнул, Иванов достал спички, чиркнул, закрывая огонь ладонями, глядя над головой склонившегося парня на окна дома через дорогу. Шагнул в телефонную будку и отрубил стеклянной дверью от себя шум города, медленно набрал номер — послышались длинные гудки — и снова нашел взглядом окна второго этажа…
…занавеска отъехала, в окне появилась Лена, помахала рукой: заходи.
Она открыла дверь — очень домашняя в вытертых вельветовых джинсах, свободной футболке, вьетнамках на босу ногу, русые волосы собраны в пушистый хвост. Следом за ней вылетел черный пудель, обнюхивая гостя, одновременно и грозно ворча, и виляя тощим стриженым задом.
— Томас, фу! — прикрикнула Лена. — Заходи…
Олег вошел, наклонился развязать шнурки на кроссовках, искоса разглядывая прихожую. Овальное, в рост человека зеркало отражало его нескладную фигуру, рядом висели на стенах гербы иностранных городов и пара лаптей. Томас, играя, рычал, хватал зубами шнурки и пальцы.
— Томас, фу! Томас, что за безобразие! — Лена схватила его за ошейник, увела в дальнюю комнату и закрыла дверь. Пудель, оскорбленный в лучших чувствах, заскреб лапой по стене.
Олег вошел в комнату. Здесь были кожаные уютные кресла, стенка под старину, тяжелые портьеры на окнах, японский телевизор и видео на стеклянном столике в углу. Олег остановился посреди комнаты, сунув руки в карманы, стараясь не пялиться по сторонам. Он впервые был в такой шикарной квартире.
— Садись… — Лена пыталась выглядеть хозяйкой, ей очень хотелось, чтобы Олегу понравилось у нее, она напряженно ловила каждое его движение, боясь сказать или сделать что-нибудь не то, не так. — Кофе хочешь?
— Нет.
— А хочешь… вчера новый фильм пришел, отец прислал…
Олег пожал плечами.
— Я тоже еще не видела, — Лена присела перед стеллажом с кассетами. — Говорят, ничего… Я, вообще, всеядная, только ужасов не люблю…
Аппарат с утробным журчанием проглотил кассету, Лена взяла пульт и села на диван рядом с Олегом, поджав под себя ноги…
На экране герои выясняли отношения в автомобиле. Олег перевел глаза на Лену. Она тотчас почувствовала взгляд, опустила голову и медленно, осторожно обернулась. Некоторое время они молча смотрели друг на друга, потом так же медленно, осторожно Лена потянулась к нему губами…
— М-м… прошу прощения…
Лена вздрогнула и вскочила с дивана, растерянно одергивая футболку. В дверях стояла молодая красивая женщина и с чуть заметной иронической улыбкой разглядывала их.
— Прошу прощения, что без стука, но было так тихо, я подумала, никого нет.
Лена, онемев от ужаса, застыла перед ней навытяжку.
— Выключи, пожалуйста, фильм давно кончился. И познакомь меня с молодым человеком.
— Это Олег…
— Очень приятно. Меня зовут Людмила Александровна. Скажу тебе по секрету, Олег, что когда входит хозяйка, а тем более когда вас представляют, имеет смысл встать.
Олег поднялся.
— Я буквально на двадцать минут, — обратилась Людмила Александровна к дочери. — Свари, пожалуйста, нам кофе. А мы пока поболтаем с твоим гостем.
Лена на деревянных ногах вышла из комнаты.
— Прошу, — Людмила Александровна провела Олега в дальнюю комнату. Навстречу ей бросился пудель. — Заперли бедного Томаса, заперли бедную собаку, — она погладила пса, села в кресло и указала на другое: — Прошу.
Олег сел, ссутулившись, положив кулаки на колени. Напротив, за спиной хозяйки, во всю стену были фотообои — сосны на песчаном берегу и море до горизонта.
— Вы давно встречаетесь с Леной?.. Впрочем, я сама могу сказать: около месяца, верно? Учителя стали жаловаться: невнимательна… Друзья стали реже бывать. У Лены много друзей — одноклассники, студенты… Потом, между прочим, сказала, что познакомилась с мальчиком из детдома. Это ведь про вас? — Людмила Александровна задавала вопросы утвердительным тоном, не предполагающим ответа. Она говорила, а Олег при сем присутствовал. — Я за самый широкий круг общения… Но, Олег, понимаете — у Лены совершенно нет времени. Абсолютно! Она учится в спецшколе — вы, наверное, знаете. Занимается с репетиторами. Она будет поступать в МГИМО. Она должна поступить. А вы должны ей помочь — не отвлекать ее… Ведь вы ее любите?
Олег молча смотрел в морскую даль за спиной хозяйки.
— Да, да… — Людмила Александровна погладила льнущего к ней пса. — И Томас тоже любит нашу Лену… Если вы ее действительно любите — значит, вы хотите, чтобы у нее все сложилось хорошо… Только не подумайте, что я запрещаю вам встречаться. Приходите к нам, когда она свободна. Ну, скажем, в четверг вечером. Мы всегда будем рады. Правда, Томас? Смотрите кино, отдыхайте, разговаривайте…
Что поразило Олега — она говорила спокойно, даже приветливо, глядя в глаза, не предполагая каких-то обид, будто речь шла о вещах очевидных, которых Олег не мог не понимать.
— Договорились? Вот и хорошо. А сейчас ей надо заниматься, поэтому я с вами прощаюсь… Мы с вами прощаемся, — она потрепала Томаса по голове. — До четверга…
Лена вышла в прихожую из кухни, растерянно переводя глаза с Олега на мать.
— Что? Все в порядке, — Людмила Александровна погладила ее по волосам, как только что собаку. — Мы с Олегом друг друга поняли и, надеюсь, будем дружить. Да, Олег?
— Да, — Олег надел кроссовки, открыл дверь и кивнул Лене: — Пошли!
Лена снова глянула на него, на мать, потянулась к куртке на вешалке.
— Лена! — резко сказала Людмила Александровна.
— Ты идешь или нет?
Лена стояла, сжимая дрожащие губы, умоляюще глядя на них.
Олег вышел и закрыл за собой дверь…
На следующий день Лена ждала его неподалеку от школы, опустив голову, покачивая сумку на плече.
— Здравствуй…
Олег молча прошел мимо. Лена догнала, пошла рядом, заглядывая снизу ему в лицо.
— Ну, не обращай внимания… Она же повернутая на «своем круге»… «Свой круг, свой круг»… «Из нашего круга, не из нашего»… Ненормальная, понимаешь. У каждого свой сдвиг… Олег!
— Иди занимайся.
— Слушай! — крикнула Лена, она рванула его за рукав к себе. Олег от неожиданности остановился. — Я могу сказать?! Даже в суде последнее слово есть!.. — Лена отвернулась, прикусив губу, справляясь со слезами. — Вот ты говорил про свою мать… У тебя она такая, а у меня — такая. Ты ведь не виноват — и я не виновата! Я сто раз мечтала из дома уйти. Хочешь, вместе уйдем? Я на все готова, понимаешь?.. Я тебя люблю!
Олег холодно, внимательно смотрел на нее. Потом сказал:
— Пойдем, — и быстро, решительно зашагал вперед. Лена едва поспевала за ним.
Они спустились по крутой улочке мимо детского дома, прошли через безлюдный городской парк на берег реки. В небольшой ложбинке, укрытой от любопытных глаз густым кустарником, Олег остановился. Место было обжитое, на земле лежали доски от садовых скамеек. Наверху была обшарпанная баллюстрада парка, от нее берег круто уходил вниз, к Оке, тут и там валялись битые бетонные вазоны и скульптуры с торчащей арматурой. Кое-где в траве пестрела желтизна, и хотя деревья еще держали листву, огромное пространство между берегами казалось уже по-осеннему неуютным, сквозным.
— Раздевайся.
Лена вскинула на него испуганные глаза.
— Зачем ты так?..
Олег молча ждал.
Лена опустила голову. Неуверенно коснулась верхней пуговицы школьного пиджака, расстегнула, сняла пиджак, оглянулась, ища куда положить, и бросила на доски. Расстегнула молнию на юбке.
— Пойдем ко мне… — тихо попросила она. — Ее сегодня точно не будет до шести…
— Раздевайся.
Лена сняла юбку и футболку. Попыталась обнять его. Олег отстранился.
— Ложись.
Лена присела на доски, потянула его за руки к себе:
— Иди сюда…
Олег отбросил ее руки.
— Я воровать не умею, — срывающимся голосом сказал он. — Ты сначала у мамы разрешения спроси. И у Томаса, — повернулся и пошел вниз, к реке.
Лена закрыла лицо руками и заплакала, свернувшись на холодных досках…
— Иностранцы!! Ребя, иностранцы-ы! — детдомовцы всех возрастов толпой кинулись во двор. — Петух! Сеструха твоя приехала!
У железной ограды стоял красный «Икарус». Белка, ослепительная, нездешняя, разговаривала с воспитателями. Иностранцы пялились из окон, кое-кто вышел из автобуса, разминая ноги, оглядываясь. Бородатый мужик в шортах до колен что-то спросил Белку, указывая на дом, она ответила, бородатый восторженно заорал своим, те высыпали из автобуса, начали совать малышам жвачку и безделушки. Бородатый бесцеремонно растолкал воспитателей, выстроил в ряд, поставил сюда же подошедшего Олега, сфотографировал на фоне дома, с сияющей Белкой в центре.
Белка выбралась из толпы, крикнула что-то иностранцам, указывая на часы, и отошла с братом в сторону.
— Ты откуда? — спросил Олег.
— Практика. Итальянцев в Оптину Пустынь возила… Как ты?
— Нормально.
— А знаешь, где я вчера вечером была? — загадочно спросила Белка. — У мамы.
— У чьей?
— У нашей. Нашей с тобой.
— У меня нет матери, — сказал Олег. — И не было.
Белка покачала головой:
— Не надо так, Олежка. Она сама себя наказала. Ты знаешь, она ведь так и не вышла замуж…
— Да мне наплевать, вышла она замуж или нет! — заорал Олег. — Она мне чужая, поняла! А ты ходи к ней, ходи, может, денег даст! А про меня передай — пусть забудет, а я про нее давно забыл!
— Глупый ты, Олежка, — вздохнула Белка. — Она плакала весь вечер. И я с ней на пару. Весь вечер ревели в два ручья… На вот, — она протянула черный кожаный футляр.
— Что это?
— Бритва. Подарок тебе.
— Подарок? — спросил Олег, весело улыбаясь. Он открыл футляр, бритва выпала на землю. — Подарок от любимой мамочки! — он изо всех сил ударил по ней каблуком.
Белка испуганно смотрела, как он приплясывает, с хрустом давя пластмассовый корпус.
— Руки! — заорал Олег. — Руки дай! — он сгреб обломки и вместе с землей вывалил в покорно подставленные сестрой ладони. — На! Пойди брось ей в морду! От любящего сына!
— Какой же ты злой, Олежка, — тихо сказала Белка. — Какой же ты злой!..
Во дворе производственного комбината, где стояли трактора и грузовики, одноклассники отмывали руки от масла, брызгаясь и уворачиваясь от воды. На улице за воротами стояла вишневая «семерка». Олег скользнул по ней глазами, потом присмотрелся: в кабине сидела Людмила Александровна, нервно курила, поглядывая в их сторону.
Когда Олег вышел из ворот, она бросила сигарету и открыла было дверцу, но он с компанией базовских ребят двинулся по дальнему от нее тротуару. Кричать через улицу она не решилась и снова села за руль, Олег искоса с усмешкой следил за ней. «Семерка» рывками двигалась по другой стороне улицы, то отставая, то обгоняя их. Когда компания пошла через улицу, машина проскочила мимо и с визгом тормозов остановилась за переходом.
— Олег!
Все обернулись, кто-то присвистнул, разглядывая роскошную тетку с «Жигулями», кто-то протянул: «Ну, ты даешь, Петух!». Людмила Александровна нервно сжимала губы, ожидая, когда Олег подойдет, ее раздражало веселое внимание этих мальчишек, остановившихся поодаль, свидетелей объяснения.
— Я хочу с вами поговорить…
Олег молча слушал.
— Собственно, я… хотела вас пригласить к нам…
— В четверг?
— Когда хотите. Я, может быть, тогда неверно выбрала тон, но… я не понимаю, на что вы могли обидеться… Лена болеет, и вы должны ее навестить…
— Я никому ничего не должен, — он двинулся дальше.
— Подождите! — вскрикнула Людмила Александровна. — Вы хотите, чтобы я унижалась? Хорошо… если вам так хочется… — она шарила дрожащими пальцами в пустой пачке, скомкала, бросила на асфальт. Олег протянул ей «Астру», она прикурила, глубоко затянулась, из последних сил сдерживая слезы, — Хорошо: я прошу вас! Прошу!.. Я не понимаю, что происходит… Я искала ее по всем больницам… в моргах… Я боюсь… Она третий день молчит… — она досадливо отвернулась, вытирая слезы. — Ну вот… Вы это хотели увидеть, дрянной мальчишка?.. Вы довольны?..
В дверь комнаты постучали. Лена отстранилась от Олега, быстро оправляя волосы. Они сидели рядом на диване, учебник валялся на ковре.
— Да, мам!
Людмила Александровна заглянула в комнату:
— Я на полчаса… Здравствуй, Олег. Лена, разогревай, давайте обедать. Да, из сумки возьми, — она направилась в ванную.
— Ура, мороженое! — Лена вприпрыжку помчалась на кухню, мимоходом чмокнула мать в щеку.
— Ну что такое опять? — Людмила Александровна раздраженно щелкала выключателем, — Олег, будь добр, вкрути новую лампочку!
Олег встал на край ванны, другой ногой оперся на стиральную машину, нащупал в полутьме плафон. Дверь на кухню закрылась, оттуда слышалось мирное шипение масла на сковороде, монотонно бубнил приемник.
— Елена, мне не нравится, что он ходит к тебе, когда меня нет, — вполголоса сказала Людмила Александровна.
— Так. Опять начинается? — так же тихо ответила Лена.
Олег вывинтил плафон, осторожно положил в раковину, взялся за перегоревшую лампочку. Цоколь повизгивал при вращении.
— Я надеюсь, ты еще не успела натворить глупостей?
— Что ты имеешь в виду?
— Ты прекрасно понимаешь, о чем я.
Олег все медленнее вращал лампочку, прислушиваясь.
— Если ты хочешь спросить, спала ли я с ним, — спокойно сказала Лена, — то да.
Олег замер в темноте. Некоторое время на кухне было тихо.
— Я надеюсь, по крайней мере…
— Не волнуйся, я взрослая умная девочка.
— Ты стала циничной.
— Это дурное влияние улицы.
— Почему ты со мной так разговариваешь?
— Потому что я тебя ненавижу. И себя тоже. Всех нас, сытых, благополучных…
— Ну, это пройдет, — принужденно засмеялась Людмила Александровна. — Это как корь, ветрянка — главное, вовремя переболеть. Я тебе напомню этот разговор года через три.
Олег последний раз повернул лампочку — она вспыхнула, на мгновение ослепив его.
Обедали втроем за маленьким кухонным столиком под низким пузатым абажуром.
— От отца ничего? — спросила Людмила Александровна.
— Я утром не смотрела, мам.
— Значит, нет… Когда же виза придет? Я сегодня слушала погоду на планете — в Женеве двадцать два, представляете!.. Олег, бери сметану… Что в школе?
— Ничего сверхъестественного, — пожала плечами Лена. — Экзаменами пугают.
— Правильно пугают. Вас не напугать, вы с места не сдвинетесь, — Людмила Александровна взглянула на часы. — Кошмар! Мороженое в вашу пользу…
Запищал телефон. Лена откинулась на задних ножках стула — телефон стоял на подоконнике у нее за спиной — перевесилась через спинку.
— Алло!.. Машка, привет… Нет, жую…
Людмила Александровна подняла глаза и молча, в упор, с ненавистью посмотрела в глаза Олегу. Они долго, не двигаясь, не мигая, смотрели в глаза друг другу за спиной у весело щебечущей Лены…
Автомат щелкнул и проглотил монету.
— Слушаю, — брезгливо сказал мужской голос.
— Лену можно к телефону? — спросил Иванов.
— Нет здесь таких, — ответил голос, и тотчас послышались короткие гудки…
…Олег пробежал через двор. У подъезда стояла «Волга», Людмила Александровна распоряжалась — что из вещей в кабину, что в багажник. Лена бросилась навстречу Олегу, остановилась за шаг, опустив голову. Тот, сунув руки в карманы, наблюдал за сборами.
— Уезжаешь?
— Виза пришла…
Олег кивнул.
— Когда?
— Завтра утром самолет… Переночуем в Москве…
Олег снова кивнул.
— Ну, все? — Людмила Александровна направилась к подъезду. — Елена, ничего не забыла? Запираю.
Лена, не оборачиваясь, досадливо помотала головой.
— Ну, пока, — сказал Олег.
— Слушай! — отчаянно сказала Лена. — Ты что думаешь — мне нужна эта их Швейцария?! Я сказала: не поеду! Хоть убивай, не поеду! Она сказала: тогда выбирай — в интернат или к тетке в Челябинск… Я три дня ревела. А что я могу? Я как багаж при ней… — Лена снова погасла, — Отцу ведь тоже там одному…
— Конечно…
Людмила Александровна вернулась к машине. Шофер сел за руль и захлопнул дверцу.
— Елена, заканчивай!
— Я вернусь через год…
— Хорошо, — сказал Олег.
— Закончу школу — и вернусь!
— Хорошо. До свидания.
— До свидания, Олег! — сказала Людмила Александровна.
Олег оглянулся на ее победную улыбку и пошел через двор.
Он брел по вечернему городу, сутулясь, исподлобья глядя в лица прохожим. Из окон ресторана, занавешенных изнутри красными шторами, гулко бухала музыка. У входа была суета: двое взрослых парней затаскивали в машину пьяную Любаню. Та, с размазанной по лицу краской, вырывалась, отмахивалась, едва держась на ногах, изображая оскорбленную даму. Парни давились от смеха. Швейцар равнодушно наблюдал из-за стеклянной двери, прохожие брезгливо обходили их.
— Ну, давай, Любаня, давай, несерьезно, — один из парней легонько ударил ее ладонью по лицу.
Олег метнулся к ним, с разбега свалил одного, налетел на второго. Растерявшиеся от внезапного нападения парни попрыгали в машину, один суетливо шуровал ключом в замке зажигания, другой крутил ручку, поднимая стекло. Олег ударил по стеклу, пытаясь разбить, пнул ногой в дверцу. Машина, оставив на асфальте дымящийся след, рванула с места.
Любаня с восторженной улыбкой наблюдала за дракой. Олег развернулся к ней и ударил ее кулаком по лицу — раз, другой. Из услужливо открытой швейцаром двери ресторана уже бежал милиционер, он обхватил Олега сзади, тот подсек его, и оба повалились на тротуар.
Любаня растерянно провела ладонью по разбитым губам, опустила глаза на пятнышки крови на белом воротничке.
— Дурак… — всхлипнула она, — У меня же кофта новая…
Олег сидел в камере КПЗ, опершись локтями на колени. На соседней койке храпел, раскинувшись во сне, оборванный пьяный парень.
Открылась дверь, пожилой сержант заглянул в камеру:
— Петухов! На выход.
Сержант усадил его около двери начальника отделения. Из кабинета слышались голоса, смех. Вскоре на пороге появилась Белка, за ней улыбающийся майор.
— Лучше вы к нам, товарищ майор! — смеялась Белка. — Пойдем, — кивнула она Олегу.
— Предупреждение на первый раз, — без улыбки сказал ему майор. — Иди. Сестре спасибо скажи.
Белка попрощалась с дежурным лейтенантом — видно было, что она успела познакомиться здесь со всеми.
Выйдя из отделения на улицу, она сняла с лица улыбку.
— Сядь, — указала она на скамейку и села рядом. Устало потерла глаза, достала сигареты. — Олежка, — тихо сказала она, — я тебя прошу — доживи спокойно до армии… Я вытащу тебя отсюда, только доживи до армии, не наделай глупостей, я очень тебя прошу…
Веселый коротышка-капитан с большой головой, посаженной без шеи прямо в воротничок милицейского кителя, деловито листал паспорт. Кроме него за деревянным барьером, делящим комнату надвое, сидел за столом спиной к Иванову длинный лейтенант, что-то писал, аккуратно макая перо в пузырек с тушью.
— Иванов. Олег Николаевич… Ну что же, Олег Николаевич, поздравляю с возвращением, так сказать, к гражданской деятельности, — капитан протянул было паспорт, задержал руку и вдруг, хитро глядя на Иванова, сказал: — А ведь я вас помню, Олег Николаевич! Вы у нас фамилию меняли, нет? Года два назад. Я еще вас отговаривал, фамилия-то у вас была хорошая… Как же… м-м… нормальная русская фамилия…
— Петухов, — мрачно сказал лейтенант, не оборачиваясь.
— Точно! — обрадовался капитан. — Петухов! Я, скажем, сам Дроздов, тоже с птичьим уклоном, и ничего, жив пока… Вот в том году девушка была, симпатичная такая, зовут Катей, а фамилия — Продажная. Ей замуж идти, а она — Продажная! Это я понимаю… Не жалеете еще?
— Нет, — сказал Иванов, принимая паспорт.
У отделения милиции он посмотрел на часы и торопливо зашагал по улице, уже не оглядываясь по сторонам.
Стоял, курил около серого шлакоблочного здания фабрики. Из дверей непрерывным потоком выходили женщины — молодые, старые, совсем девчонки, разглядывали Иванова, хихикали, оборачивались. Иванов долго ждал, наконец зашел в опустевшую проходную. Мужиковатая вахтерша в берете, с петлицами военизированной охраны, разговаривала с пожилой работницей.
— А Люба Зарубина ушла уже? — спросил Иванов.
— Какая Люба? — переспросила вахтерша.
— Зарубина. В пошивочном цехе работает.
— Работала, — поправила пожилая.
Иванов перевел взгляд на нее.
— Выслали ее, — сказала та.
— За что? — потерянно спросил Иванов.
— За то самое, за чем ты пришел, — с неприязненной усмешкой ответила женщина и повернулась к вахтерше…
…Призывники, в одних расшнурованных ботинках, каждый со своей карточкой в руке, стояли в очереди к усталым от мелькания лиц врачам.
— Ребята, пустите, у меня водка дома стынет, — долговязый шут Воропаев, стоящий перед Олегом, нетерпеливо высунулся из очереди.
— Ага, шустрый ты, как электровеник.
Голая толпа медленно кружилась по комнате — от стола к столу, в одном углу измеряли рост, в другом стучали молоточком по локтям и коленям.
— Откройте рот.
Воропаев старательно разинул рот, будто собираясь проглотить молоденькую врачиху:
— Что там, доктор — дембиля не видно?
— Шутить со своей девочкой будешь. Следующий.
Одни призывники шли по коридору одеваться, другие только тянулись навстречу.
— Куда тебя?
— В космонавты.
— Не, правда?
— Ну, в стройбат.
— Да ерунда это, ребята! Откуда покупатели приедут, туда и попадешь…
Люба ждала Олега около военкомата, вопросительно вскинула на него глаза. Олег молча показал ей повестку…
Люба первая взобралась по пожарной лестнице, открыла окно на втором этаже общежития. Олег залез следом и оказался в большой комнате с жестяными мойками, сушильными машинами и развешенным бельем. Люба выглянула в коридор, обернулась и прижала палец к губам…
Окно уже наливалось синью предутренних сумерек. Постель была расстелена на полу, между четырех тонконогих кроватей.
— Ты меня всего обплакала, — сказал Олег.
Люба подняла заплаканное лицо, виновато улыбнулась:
— Глаза какие-то плакучие… Не пущу! Не отдам! — она снова уткнулась ему в грудь.
— Тише…
— Да пусть слышат! Им какое дело?
— Что тебе завтра будет!..
— Ничего завтра не будет! — плакала Люба. — Завтра не будет! Два года не будет!.. Я с ума сойду!..
Утром они стояли на платформе у электрички с измученными, осунувшимися от бессонной ночи лицами: Люба поодаль, среди провожающих, Олег в строю похмельных новобранцев, одетых в старье, с драными сумками и рюкзаками в руках. Шла перекличка.
— …Иванов!
— Я! — не оборачиваясь, откликнулся Олег. Они с Любой, не отрываясь, смотрели друг на друга.
— Кого нет? Воропаева? — спросил лейтенант.
— Да вон несут! — в строю радостно заржали, глядя в конец платформы, откуда приближалась процессия: пятеро парней тащили на плечах пьяного Воропаева, тот размахивал длинными руками и орал:
— Братва! Братва! Спите спокойно! Я на страже! Люби-имый го-о-ород!
Воропаева сгрузили прямо в двери электрички, следом стали садиться остальные. Олег бросил рюкзак на полку, вышел в тамбур. Люба обняла его под курткой и затихла, прижавшись щекой. Призывники торчали из дверей и окон, махали провожающим. Воропаев, чуть не выпадая из двери, орал, как заведенный:
— Братва! Бр-р-ратва!! Они не пройдут!!
Металлический голос в динамиках объявлял, что электропоезд проследует до Москвы со всеми остановками, кроме…
— Пора, — сказал Олег.
Люба, не поднимая головы, кивнула.
— Все в вагон, — вышел в тамбур лейтенант. — Давай-давай, родишь сейчас, — он оттащил орущего Воропаева от двери. Оглянулся на Олега. — Девушка…
Олег поверх Любиной головы глянул на него, и лейтенант ушел.
Двери захлопнулись.
— Тебя же с работы выгонят, — сказал Олег.
Люба подняла голову и со счастливой улыбкой сквозь слезы сказала:
— Да наплевать… У меня тетка в Москве. Переночую — и обратно…
У московского сборного пункта — типовой блочной школы, обнесенной блочным забором, со сложенной из тех же блоков будкой КПП — призывников снова пересчитали. Когда их стали уводить внутрь, Люба бросилась к Олегу:
— Телефон! Телефон! — она судорожно искала ручку.
— Быстрей, быстрей! — торопил лейтенант.
— Триста тридцать шесть — двенадцать — десять! — закричала Люба.
— Да там неоткуда звонить, девушка!
— Если ты не позвонишь, я буду знать, что тебя нет!..
В вестибюле, коридорах, комнатах, спортзале стояли жесткие скамейки и ряды домкультуровских кресел. Повсюду сидели, лежали, бесцельно слонялись сотни призывников — одного возраста, одинаково одетые в старье на выброс, с одинаково синюшными свежими лысинами и одинаково безликие. В этом огромном муравейнике стоял ровный унылый гул негромких голосов, время от времени по внутренней трансляции выкликались фамилии и номера команд, деловито сновали взад и вперед офицеры со списками в руках, не замечая людей в медленно шевелящейся серой массе.
Старший лейтенант с красной повязкой равнодушно приказал:
— Сумки на стол! — быстро обыскал пожитки, посмотрел на свет, потряхивая, чью-то бутылку с минеральной, предупредил: — У кого увижу спиртное — пеняйте на себя! Ближе Кушки не опомнитесь!
— Кушка — это что? — спросил Воропаев, отходя.
— На севере, вроде, — откликнулся кто-то…
В большой комнате в ряд стояли четыре парикмахерских кресла, четыре усталых парикмахера в хэбэшках быстро, в несколько взмахов снимали с голов «петушки», подсветленные ежики, длинные сальные лохмы, пятый солдат сгонял широкой щеткой разноцветные волосы в угол и отправлял их в большие брезентовые мешки, уже доверху набитые.
— Эй, шеф, ты чего… Сними каракулю-то, — Воропаев, скосив глаза, разглядывал себя в зеркале: на лысине у него остался зигзаг короткой шерстки от уха к темечку.
— Так хорош, — буркнул парикмахер, — Следующий.
Олег сел в кресло.
— Руки к жопе, что ли? Обстриги ровней, говорю, — не унимался Воропаев.
— Уши сейчас обстригу! Вали отсюда, суслик!
Олег угрюмо наблюдал, как оголяется его череп.
Выходя из комнаты, он увидел свою седую прядь в мешке разноцветных волос. В коридоре глянул в зеркало — больше всего он напоминал теперь басмача без чалмы. Стоящий рядом парень водил ладонью по своей колючей лысине, мучительно вспоминая что-то.
— Велюр! — радостно сказал он.
Тут же было что-то вроде буфета, призывники за стоячими столиками пили лимонад и жевали песочные пирожные. За соседней дверью открывалась мойка кухни, солдатик сбрасывал в чан резиновые лепешки геркулеса с тарелок.
Олег нашел в спортзале, сплошь заставленном скамьями, свободное место под баскетбольным кольцом и сел.
— Если вызывают — сразу не ходи, — поучал кто-то соседа, — сперва узнай, куда команда. Если на север или на флот — сиди, молчи, кто тебя тут найдет… Говорят, парень тут два месяца жил, каждую ночь домой бегал. С последней командой уехал…
— Да ну… прокиснешь тут, — отозвались с другой скамьи.
— Торопишься дедушке сапоги почистить?
— Да ребра уже болят — на досках спать.
Между скамейками, вглядываясь в лица, шел парень из калужской группы.
— Как тебя… Иванов? — он наклонился, прошептал: — Выпить хочешь? — отвел полу телогрейки — за пояс была заткнута бутылка «Пшеничной».
Они вышли в вестибюль. Здесь была новая группа, еще не стриженная. На полу, привалившись спиной к стене, свесив голову на грудь, сидел патлатый парень. Дежурный старлей, наклонившись, драл его за уши, пытаясь привести в чувство.
— Во напровожался! — хохотнул земляк, остановившись посмотреть.
К пьяному подошел врач, пощупал пульс на безвольной руке, оттянул веко и заглянул в зрачок. Равнодушно сказал: «Скорую» — и ушел. Старлей направился в дежурку звонить. Парень сполз спиной по стене и теперь лежал, подвернув под себя руку.
Олег следом за земляком вышел во двор, вытоптанный, голый, со спортивным городком и сортиром-вагончиком на колесах. Земляк огляделся, втянул воздух сквозь сжатые зубы, нервно сказал:
— Спрятаться-то некуда… — он вообще был какой-то нервный, дерганый, с бегающими глазами. — Сюда, что ли…
Они поднялись по железной лесенке в сортир. Земляк зубами открыл бутылку, протянул Олегу:
— Ну, с прибытием, что ли…
Олег с трудом отпил несколько глотков теплой водки, вернул земляку. Тот глубоко вдохнул, но пить пока не стал, спросил:
— Кто это была-то — невеста или так?
— Невеста.
— Угу, — земляк глотнул из горлышка. — А у меня вчера все сразу — и свадьба, и проводы. Женился я вчера.
— Поздравляю.
— Угу, — земляк отпил еще, снова потянул воздух сквозь зубы и вдруг тихо, зло засмеялся. — Ну, говорит, теперь твоя. Давай, говорит. Теперь жена, говорит, теперь положено. Думает, я дурней паровоза! Я ворота отворю — гуляй два года! — он смеялся, мотал головой. — Всю ночь ревела — как же, говорит, жена — и нетронутая. А я говорю — вернусь, говорю, проверю. А если, сука, говорю, целку порвешь — убью! Убью, зараза, задушу! — Он сдавил бутылку так, что побелели пальцы. — Так и оставил. — Земляк допил водку, бросил бутылку куда-то в железное нутро сортира. — Пошли, что ли…
Они вышли во двор.
— Тебя как зовут-то? — спросил земляк.
— Олег.
— Меня Виктор, — они пожали друг другу руки. — Ну, бывай, — и они разошлись в разные стороны.
У дверей сборного пункта стояла «скорая». Когда Олег вошел в здание, фельдшер разбирал шприц, врач снимал с руки парня резиновый жгут. По трансляции называли фамилии очередной команды, Олег услышал свою, остановился, прислушиваясь. Подлетел запыхавшийся Воропаев:
— Прячься, Иванов! Новая Земля! Во влипли, ё-мое! На тыщу верст никого, кроме белого медведя!
— Какая разница, — Олег пожал плечами.
— Как знаешь. Ты меня не видел!..
В комнате стояли двухъярусные койки с голыми сетками. С наружной стороны стены прямо над окном горел фонарь, и комната залита была зыбким зеленоватым светом. Олег лежал на нижней койке, подоткнув под голову куртку.
— А что же, товарищ сержант — ни отпуска, ни увольнений? — жалобно спросил кто-то.
— А куда увольняться-то? — буркнул от двери сержант. — До Большой Земли полторы суток с пересадками… Про отпуск он думает. Тебе до отпуска, как до пенсии.
— Служить так служить, — неожиданно звонко сказал щуплый мальчишка с соседней с Олегом койки. — Школа через улицу, работа — чтобы рядом, и отслужить поближе. Всю жизнь на привязи.
— Это кто там такой умный? — спросил сержант. — Завьялов, что ли?
Олег тоже неприязненно глянул на мальчишку — слишком уж он был опрятный, домашний.
— А лучше — два года людей не видеть? — откликнулся кто-то.
— Не знаю, — сказал мальчишка. — Я сам в эту команду попросился.
— Ну и дурак, — сказал сержант.
— А как деды, товарищ сержант, — осторожно спросил кто-то. — Сильно гнут?
— Как везде… Все, закончили собрание! — прикрикнул сержант. — В пять подъем, в шесть выходим.
Олег вдруг вскочил, надевая куртку, двинулся к двери.
— Эй, воин, далеко? — спросил сержант.
— Вернусь.
— Эй, на место!.. Я кому сказал? — сержант спрыгнул с койки.
Олег уже вышел в коридор, сержант догнал его, схватил за локоть.
— Ты что, суслик, не понимаешь? Я сказал — на место!
— Вернусь, сержант! Понимаешь, надо!
— Дежурного позвать?
— Слушай, сержант. — Олег лихорадочно оглядывал конопатое равнодушное лицо сержанта. За спиной у того была полуоткрытая дверь умывальника, Олег втолкнул туда сержанта, просунул в дверную ручку рукоять швабры, пробежал по ночному коридору, тускло освещенному дежурным светом, открыл окно, спрыгнул со второго этажа, перевалился через забор. Огляделся и, шаря в кармане, быстро пошел к автомату…
Он ждал, прячась за телефонной будкой. Бил порывистый холодный ветер, гнал по голой земле крупную снежную крупу, деревья постукивали ветвями.
В конце улицы показалась бегущая Люба, Олег бросился навстречу.
— Когда? — издалека крикнула Люба.
— Утром.
Они обнялись посреди улицы, между спящих домов, жадно целовались, тяжело дыша от бега, потом, не сговариваясь, бросились в подъезд. На внутренней двери был кодовый замок, и в другом подъезде тоже. Олег несколько раз с отчаянием ударил по нему кулаком.
За углом дома стоял остов грузовика, без колес, без кузова — одна кабина на раме, с выбитыми стеклами, исписанными ребятней дверцами. Они забрались в кабину, Люба откинулась на продавленное сиденье, одной рукой прижимая к себе Олега, другой расстегивая куртку и кофту…
Медленно, трудно рассветало. В домах стали зажигаться разноцветные окна.
— Пора, — сказал Олег.
Люба кивнула, не поднимая лица.
— Не плачь.
— Я не плачу, — она вскинула на него сухие глаза.
— Подъем через десять минут.
— Подожди, — ровным, безжизненным голосом сказала Люба. — Еще чуть-чуть… Я сама уйду. Когда смогу… Только ты меня тогда уже не останавливай… — она, не отрываясь, внимательно смотрела ему в лицо. Потом уперлась ладонями ему в плечи и медленно отстранилась. — Ну… все.
Она выбралась из кабины и, не оглядываясь, пошла по улице, по первому, тонкому, нетронутому снегу. Олег шагнул было следом, хотел окликнуть — и остановился…
Иванов вышел из старого раздрызганного автобуса на бетонку и двинулся за случайными попутчиками — мужиком и теткой в ярких нейлоновых куртках и резиновых сапогах. Мужик нес рюкзак, у тетки через плечо перекинуты были связанные ручками большие сетки с буханками черного хлеба.
Попутчики вскоре свернули к виднеющейся на горизонте деревне, Иванов пошел прямо, мимо длинных заброшенных ферм, светящихся насквозь скелетами разобранных кровель, мимо завалившегося набок трактора без гусениц, мимо раскисших весенних полей.
Показались терриконы, дощатые строения шахт с вагонетками на канатной дороге, несколько одинаковых домиков.
Потом Иванов ждал в большой комнате с плакатами на стенах, письменным столом и четырьмя стульями вокруг. Вошла Люба в телогрейке, ватных стеганых штанах и сапогах, в синем простом платке. Замерла на пороге, увидев Иванова, торопливо стащила повязанный по-бабьи платок. Прошла и села по другую сторону стола.
— Вернулся? — хрипловатым простуженным голосом спросила она, глядя на свои тяжелые обветренные руки, сложенные на коленях.
Иванов молча смотрел на нее.
— Ну, что смотришь? — Люба коротко усмехнулась, — Горбатого могила исправит… Ты что, правда, поверил, что я тебя ждать буду? — она наивно вскинула брови и радостно улыбнулась ему. — Дурачок! И что писала — поверил? Я же врала все! Чтоб тебе, дураку, спокойно там… Я в тот же день, как от тебя отвязалась, мужика сняла, командировочного. А на другой — другого! Каждый день с новым! Ух-х, погуляла! — она захохотала. — Из кабака не вылазила! С одним пришла, с другим ушла! Кто понравился — тому даю! Не то, что с тобой за ручку ходить!.. А письма с мужиками сочиняли! Ох, ржали, как ты там их читаешь…
Иванов поднял руку, Люба вздрогнула, замерла на полуслове, прикрыв глаза, ожидая удара. Иванов чуть коснулся пальцами засаленного локтя телогрейки.
— Выходи за меня замуж.
Люба растерянно глянула на него.
— За кого?.. За тебя? Я?.. Да на хрен ты мне сдался сто лет! Кому ты нужен? В зеркало посмотри, урод! Замуж, ха! — Люба то ли всхлипнула, то ли засмеялась. — Что, оголодал? Ну так деньги давай, привез? Я теперь даром не даю… Ну, что ты приперся? Ладно. Все. Поговорили. Иди… Вали отсюда, я сказала!.. — она прикусила губу, чтобы не расплакаться. — Ну, иди, пожалуйста… Здесь опер на меня глаз положил. Донесли уж, наверное…
Иванов медленно поднялся.
— Подожди! — Люба схватила его за рукав шинели, — Я сама уйду… Только совсем уже. Не приезжай больше… У тебя все хорошо будет. Правда, я знаю… Ну… все.
Она встала и, по-мужицки шагая в тяжелых сапогах, пошла к двери…
Когда Иванов добрался до деревни, стояла уже непроглядная темень. Грязь на дороге подернулась ледяными нитями и похрустывала под ногами. Иванов постучал в первый дом, там затаились, из-за двери прислушиваясь к нему или присматриваясь через щелку. Потом мужской голос спросил:
— Чего надо?
— Переночевать. До автобуса.
— Не гостиница.
— Хоть в сени пусти.
— Иди отсюда. Сейчас дробовик сыму… Иди-иди, не стой. Никто не пустит…
Через дорогу темнела в ночном небе заброшенная церковь: с выщербленным кирпичом, обвалившимися карнизами, с кустами, растущими из стен вокруг купола. Из церкви вышел человек, лязгнул железный засов.
— Эй, отец, переночевать пусти, — без особой надежды, мимоходом сказал Иванов.
Человек подошел, приглядываясь в темноте к нему, к заляпанной грязью шинели.
— К «химикам» ездил?
— Да.
— Дружка навестил?
— Невесту.
— Вот оно как… Ну, пойдем…
В избе, освещенной тусклой мигающей лампой, мужик поставил чайник на треногую плитку:
— Кормить нечем: пост. Чаю только дам.
— Ты поп, что ли? — спросил Иванов.
— Можно и так назвать.
Хозяин мало походил на попа — обыкновенный мужик с грубым простым лицом, заскорузлой мозолистой пятерней, костюм в налипшей свежей стружке.
— Столярничаю, — пояснил мужик, отряхивая стружки, — Прогнило все. Двадцать лет храм пустой стоял, как в семьдесят первом иконы покрали.
— Кто покрал?
— Да много охотников здесь шастало, — мужик налил чаю себе и Иванову, сел напротив за стол. — Как саранча, прошли… А кто украл, тот и вернул. Сам привез той осенью Богородицу и трех апостолов. И на освящение из Москвы приезжал, молился.
— Совесть проснулась? — насмешливо спросил Иванов. Его опять крутило всего внутри, хотелось уязвить, достать этого спокойного, умиротворенного попа.
— Значит, проснулась, — невозмутимо ответил тот. — В народе совесть просыпается. Пока в потемках бродят, сами не знают, куда идут. А идут-то к нам. Страшно без Бога жить.
— Ты меня поагитируй, может, и я приду?
— А Бог — не народный депутат, чтобы я за него агитировал. Сам придешь, — поп посмотрел на него. — Злой ты сильно. Чего такой злой?
— Жизнь такая.
— Жизнь у всех не сладкая. Да не все злые, — хозяин поднялся, указал на узкий топчан: — Здесь ляжешь. Только учти — рано подыму.
— Не привыкать.
Через приоткрытую дверь Иванов видел, как он стоит на коленях, подняв голову к лампаде, молится просто и обстоятельно, будто говорит с добрым знакомым: про то, как прошел день, как движется ремонт в церквушке, и про нежданного ночного гостя.
Дрожащий свет лампады дробился в серебряном окладе образов…
…вокруг, на сколько хватало глаз, расстилалась плоская снежная равнина, над которой круто выгибался небесный купол. Справа у горизонта небо чуть розовело, выше меняло оттенки от нежно-голубого до непроглядной синевы, слева на ночном небосклоне светились крупные звезды.
Вездеход шел по дороге, обозначенной парами стальных штырей, торчащих из полузасыпанных снегом железных бочек. Молодые солдаты в новеньких, негнущихся шинелях сидели на скамьях вдоль бортов, смотрели в окна.
— Эй, воины, гляди! — полуобернувшись, крикнул ефрейтор-водитель, указывая вправо.
— Куда? — спросил маленький остроносый Чоботарь.
— Куда! — захохотал ефрейтор. — На солнце! Последний день сегодня! Теперь четыре месяца не увидишь!
Над горизонтом, действительно, показался краешек солнечного диска.
— По-осмотри на солнце, — запел водитель, — посмотри на небо, ты видишь это все в последний раз!
— Люкин, — сказал сидящий рядом капитан.
— Намек понял, товарищ капитан.
— А что потом? — не понял Чоботарь.
— Ночь потом. Как у негра — я извиняюсь, товарищ капитан — с тыльной стороны…
— Стой! — крикнул капитан, но водитель уже сам нажал на тормоз.
Вездеход остановился у заваленной набок бочки с погнутой вешкой.
— Эй, воины! — кивнул Люкин, открывая дверцу. — Лопаты там…
Все высыпали из вездехода, подошел капитан, прикуривая.
— Опять? — спросил он.
— Ага… Мишка балуется, — пояснил Люкин молодым, указывая на исцарапанный бок бочки. — Видишь, когти. Чует, собака, человечий дух.
Солдаты подняли и установили набитую камнями и залитую бетоном бочку.
— А зачем это? — спросил кто-то.
— В пургу на ощупь идти… Вот так опрокинет, собака страшная, сверху снегом заметет — и уйдешь в чисто поле, — махнул рукой Люкин. — Весной найдут, когда оттаешь.
— Во занесло… — протянул Чоботарь, оглядываясь, — Медведи гуляют…
Иванов тоже оглянулся в этом холодном, бесконечном, безжизненном пространстве…
Иванов включил свет на кухне, закурил и сел, сгорбившись за столом. В ночном небе мерцали огни города.
Появилась Алла в наброшенном на плечи халате, щуря заспанные глаза, села рядом.
— Ты так страшно скрипишь зубами во сне, — сказала она. — Я просыпаюсь… — она мягко провела ладонью по его волосам. — Тебе нельзя все время одному. Надо общаться с людьми…
Иванов молча курил. Алла отняла у него сигарету, погасила.
— Пойдем, — она потянула его за руку, Иванов покорно поднялся.
Они снова легли в темноте — Алла на диване, он на раскладушке. И снова навалилась темнота…
…только дежурная лампа над тумбочкой дневального тускло высвечивала центральный проход в казарме, спинки кроватей и табуретки с аккуратно сложенной формой, отражалась в экране телевизора, подвешенного к потолку в дальнем конце прохода. Сами кровати — по два ряда с каждой стороны — терялись в полутьме, кое-где слышалось еще шевеление, разговоры, смех.
Хлопнула дверь, в казарму вошел конопатый сержант, которого Иванов запер в умывальнике на сборном пункте.
— Говорят, суслов из приемника привезли? — громко спросил он у дневального.
— Ну.
— Кому спим?! — заорал сержант. — Деды! Чего тихо, будто не праздник? Дежурный кто? Бутусов, поднимай суслов — поздравлять будем!
— Суслы, подъем! — скомандовал коренастый мощный Бутусов. — Строиться на торжественную поверку!
Дневальный поднял трубку телефона:
— Слышь, кто из офицеров в казарму пойдет — свистни.
Кое-кто из молодого призыва поднимался, строился в проходе — в бесформенном байковом белье и брезентовых шлепанцах с номером кровати.
— Чего мало? Остальные где? Где они спят-то?
— По одежде смотри, — велел конопатый.
Деды пошли вдоль прохода, приглядываясь к сложенной на табуретках форме. Обнаружив новую хэбэшку, скидывали ее владельца вместе с матрацем на пол или пинали снизу под сетку кровати.
— Подъем была команда!
— А? Что? Чего?
— Чего! Вредно спать на первом году!
В проходе выстроилась неровная, жалкая шеренга, новобранцы крутили стрижеными головами, не понимая, чего от них хотят.
Иванов лежал в ближнем к выходу углу казармы и, не поднимая головы, напряженно наблюдал за шабашем. Бутусов, не дойдя до него, повернул обратно.
— Все, что ли?.. Равняйсь! Смирно!
Новобранцы кое-как подравнялись и вытянули руки по швам коротких кальсон. Бутусов открыл список личного состава.
— Чоботарь!
— Я.
— Головка от болта, — конопатый сержант подошел к нему. — Кругом!
Тот повернулся, и конопатый с силой ударил его в поясницу, по почкам. Чоботарь охнул, качнулся.
— Не слышу! — сержант ударил его еще раз, подождал, снова ударил.
— Служу Советскому Союзу! — выкрикнул Чоботарь.
— Алимов! — прочитал следующую фамилию Бутусов.
— Я.
— Кругом!
Удар.
— Служу Советскому Союзу!
— Барыкин!
— Я.
— Кругом!
Здоровенный бугай Барыкин, на голову выше подошедшего к нему сержанта, молча смотрел на него.
— Кругом, я сказал!
Барыкин повернулся.
Иванов дотянулся до своей табуретки, вытащил ремень из-под хэбэшки и стал неторопливо, тщательно наматывать его на кулак.
— Никишин!
— Я.
— Погоди, это ты, что ли, из театрального? — вспомнил Бутусов.
— Я.
— Дай я артисту отвешу! Я! Моя очередь! — деды столпились около Никишина. Тот стоял неподвижно, опустив голову, только покачивался от ударов, повторяя:
— Служу Советскому Союзу… Служу Советскому Союзу…
— Да вы что, озверели, что ли? — стоявший с краю шеренги Завьялов вдруг сорвался с места и оттолкнул конопатого сержанта. — Да вы что, ребята… Вы с ума посходили все?
— А это кто такой? — обернулся к нему сержант. — Это ты, умник? Ты же дедушку Советской Армии толкнул! Дедушка два года пахал, а ты дедушку обижаешь…
— Я тоже два года служить буду. И он! И он!
— Ты на гражданке баб давил, а дедушка портянки нюхал! — юродствовал конопатый. — Двадцать почек! Кругом!
— Нет, — негромко, твердо сказал Завьялов.
— Кругом, я сказал! — миролюбиво приказал сержант и несильно, не ударил даже, а толкнул его в лицо.
— Нет.
Сержант ударил его еще раз, и еще, слева, справа, все сильнее и сильнее, зверея от того, что мальчишка упрямо стоял, глядя ему в глаза.
Иванов спрыгнул с кровати.
— Отошли от него все! Быстро! — он встал рядом.
— Ну, кино! Это еще кто нарисовался? — сержант обернулся к нему. — Какая встре-е-еча! — радостно протянул он. — Ребята — это мой! Ну, как попрощался? Должок с тебя. Выбирай — сто почек или крупно говорить будем?..
Иванов тоскливо оглядел тусклую казарму с бесконечными рядами кроватей, старательно спящий, затихший в темноте средний призыв, понурых, покорных судьбе новобранцев и веселых дедов. Повернулся кругом — и с разворота всем весом ударил замотанным кожей кулаком в конопатое лицо сержанта…
Иванов и Завьялов отмывали кровь с лица, склонившись рядом под кранами.
— Ты-то чего полез? — спросил Иванов.
— А что ты предлагаешь? Портянки им стирать?
— Стирай, если драться не умеешь… Ты вот так можешь сделать? — он сжал кулак и показал Завьялову.
Тот покачал головой.
— Ты что, верующий, что ли? — озадаченно спросил Иванов.
— Просто я в кулак не верю, — Завьялов прополоскал рот водой, выплюнул розовую пену. — Тебя как зовут?
— Олег.
— Александр, — они подали друг другу руки. Иванов сморщился и выдернул ладонь: костяшки пальцев были сбиты до кости.
В умывальник заглянул Никишин, набрал в стакан воды, искоса поглядывая на них, и торопливо исчез.
Александр достал сигареты, они закурили, с трудом сжимая сигареты в разбитых губах.
— Ты где? — спросил Иванов.
— Планшетист.
— Я в дизельном… Плохо. Поодиночке выживать будем… Только учти: еще раз полезешь за этих заступаться — я не встану…
Утром молодые солдаты, перетянутые ремнями так, что полы хэбэшки торчали в стороны, застегнутые на удушающий крючок под горлом, прибирались в казарме: Александр орудовал шваброй, Иванов и еще трое сиденьем опрокинутой табуретки разравнивали одеяла заправленных кроватей, прихлопывали края, придавая постелям прямоугольную форму, Чоботарь и Алимов, натянув через всю казарму бечевку, выравнивали спинки кроватей и подушки, Барыкин таскал взад-вперед по проходу агрегат для натирки полов: короткий толстый чурбак, обернутый шинельным сукном, на длинной ручке. На агрегате для утяжеления сидел дед и командовал. Остальные деды, расхристанные, сонные, слонялись без дела, конопатый Земцов с приятелями качался на турнике в коридоре, Бутусов ходил с повязкой дежурного.
— Как выспался, Седой? — он насмешливо похлопал Иванова по плечу. Тот локтем сбросил его руку. — Споко-ойно! — Бутусов, посмеиваясь, направился было дальше. — А это чья кровать?!
Крайняя кровать в углу была не застелена.
— Люкин! Серега! Это твоя, что ли?
Люкин заглянул в казарму.
— Ты оглох, Седой? — заорал он. — Я же сказал: заправишь!
— Сам заправишь, — спокойно ответил Иванов.
В казарме стало тихо, молодые замерли, деды подошли ближе.
— Что? — потрясенно спросил Люкин. — Что ты сказал, суслик?
— Я тебе в шестерки не нанимался.
Люкин растерянно оглянулся на своих:
— Нет, я же человеческим языком ему сказал…
Земцов подошел вплотную к Иванову.
— Тебе что, мало, Седой? С первого раза не доходит?
Александр подошел с другой стороны и встал рядом с Ивановым.
— Свободен пока, — Земцов не глядя оттолкнул его, Александр снова шагнул вперед.
— Дивизион — смирно!! — истошно заорал дневальный.
Деды, быстро застегиваясь, расступились, Бутусов рысцой кинулся докладывать.
— Ладно, суслики, — негромко сказал Земцов, меряя их глазами. — После отбоя разберемся.
В казарму вошел капитан Манагаров.
— Дежурный, заканчивай уборку. Давыдов, в подштанниках до обеда ходить будешь?.. Это что такое? — он уставился на опухшее лицо Александра.
— Упал, товарищ капитан.
— Земцов! — не отводя от него глаз, сказал капитан. — Что-то странно у вас молодые бойцы падают.
— Неопытные еще, товарищ капитан, — ухмыляясь, ответил тот.
— Ну-ну… — Манагаров оглядел дедов и двинулся дальше…
В столовой было шумно, дежурные по столам раскладывали кашу с реденькими прожилками тушенки. Деды сгребали с алюминиевой миски кусковой сахар. Кто-то из молодых потянулся было за сахаром, Давыдов ударил его по руке:
— Для зубов вредно на первом году, — внушительно сказал он и взял последние куски.
Сидящий напротив Иванов молча перехватил его руку.
— Совсем оборзел? — прошипел Давыдов.
Иванов, глядя в глаза, сдавливал его запястье. Руки обоих дрожали от напряжения. За столами притихли, наблюдая за поединком, стреляя глазами на завтракающего в отдалении капитана.
Пальцы Давыдова разжались, сахар со стуком высыпался обратно в миску. Иванов аккуратно собрал его и положил в кружки себе и Александру.
— Давай, Седой, накручивай, — прошипел дед, потирая онемевшую руку. — В казарме поговорим…
Чоботарь, Алимов и Иванов работали в дизельном ангаре, по локоть в масле. Подошел Люкин, постоял, наблюдая.
— Алим, чего сухой тряпкой возишь? Масло казенное… Иванов, иди, поможешь.
Они отошли в глубину ангара, где стоял верстак с небольшими ремонтными станками. Над верстаком висели журнальные портреты Пугачевой, фото люкинской девушки и министра обороны.
— Слышь, Седой, тебе трудно кровать застелить? — негромко спросил Люкин.
— А тебе?
— Что я, у всей казармы на виду стелить буду? Засмеют же. Я своему деду стелил, тот своему. И тебе молодой стелить будет. Ну, обычай такой… Я молодых никогда не гнул, не люблю я этого. Служба у нас — не бей лежачего!: От начальства далеко, у всех тревога — ты в дизеле спишь. Я на дембиль пойду — ты на «Ласточке» ездить будешь. Только не лезь на рожон, давай по-хорошему, Седой.
— Разрешите идти? — равнодушно спросил Иванов и, не дожидаясь ответа, повернулся.
— Не понимаешь, значит, по-хорошему? — спросил Люкин. — Ну, смотри, Седой!
Иванов резко обернулся, Люкин отступил на шаг.
— Смотри, — повторил он. — Ночевать-то все равно в казарму придешь.
Послышались торопливые шаги, появился Давыдов.
— Люкин!.. Слышь, Серега — замполит дедов собирает.
— Зачем?
— Не знаю.
Они оба подозрительно глянули на Иванова и направились к выходу…
Молодой призыв сидел на табуретках вокруг цинкового ящика с мерзлой картошкой. Ящик был уже почти пуст, зато рядом на кафельном полу выросла гора черной шелухи. Алимов убирал очистки, Чоботарь поливал кафель водой и сгонял грязь в утопленную в полу решетку.
— А чего я? — угрюмо буркнул Барыкин.
— Ты же говорил — у тебя разряд по боксу! — горячился Александр. — Ты же любого из них положишь одним ударом! Важинас, ты же бугай накачанный! Давыдов тебе до плеча не достает, а ты сам почки подставляешь!
Все сидели, опустив головы, не глядя на него.
— Потому что каждый думает — пусть его, только бы не меня. А если ты скажешь «нет», я скажу «нет», он — все? Что они смогут сделать? Нас же элементарно больше!
— Все так служат, — сказал Важинас.
— Я лучше год отпашу, зато потом как человек буду жить, — сказал Барыкин.
— А что, можно год не быть человеком, а потом опять стать? — спросил Александр. — У тебя девушка есть, Чоботарь?
— А чего?
— Как ты ей в глаза после этого посмотришь? Она думает — ты самый лучший, самый… единственный, а ты дедам портянки стираешь! Как ты потом этими же руками к ней прикоснешься? Я не пойму — или у вас память по-особому устроена: все, что не надо, забудете? Никишин, ты жене вот это расскажешь?
— Слушай, заткнись, а? — резко сказал Никишин.
— Правда, ребята, — сказал Важинас. — Вы что, особенные?
— Вы выступаете, а нам всем достается, — сказал Барыкин.
— Потому что я человеком хочу быть! И буду! — сказал Александр. — И не время от времени, а всегда! Ты-то что молчишь, Олег?
Иванов равнодушно пожал плечами, дочищая картошину.
— Мы убрались, ребята — тогда смахнете, что осталось? — сказал Чоботарь. — Пошли, Алим…
— Ящик отнесем, — кивнул Никишин Важинасу.
— Отстой, что ли, на ночь слить? — задумчиво сказал Барыкин.
— За компанию, разве…
Все разошлись, Иванов и Александр остались вдвоем.
— Наговорился? — насмешливо спросил Иванов. — Разбежались крысы — только бы с нами в казарму не идти.
Они покурили, сидя напротив на табуретках.
— Ладно, пойдем, — Александр бросил сигарету. — Все равно идти. Волков бояться — лучше сразу повеситься.
— Погоди, я сейчас, — Иванов заглянул в разделочную. Здесь около весов на столе стояли гири. Он взвесил на ладони одну, другую, нашел по руке и опустил в карман.
Они медленно, плечом к плечу шли по коридору. Из туалета показался Алимов, увидел их и трусцой умчался в казарму, запрыгнул в кровать.
Темный провал ночной казармы приближался. Они прошли мимо сидящего на тумбочке дневального, шагнули в темень казармы — все было спокойно. Разделись и легли, чутко прислушиваясь к тишине…
— «Ласточка» едет! — раздался ликующий вопль, и вся казарма бросилась к дверям, даже дневальный сорвался с тумбочки.
Вездеход, вспарывая снег гусеницами, развернулся у казармы, появился Люкин и торжественно вскинул над головой брезентовый мешок с письмами и посылку.
— Письма давай! Письма!
— Посылка кому?
— Алимову.
— Алим, чем угощаешь?
Окруженный толпой солдат, Люкин неторопливо, важно спустился в казарму. Старшина взял из рук Алимова посылку:
— Ну, душман, говори сразу: анаша в сигаретах, чача в апельсинах?
— Чача — это на Кавказе, товарищ прапорщик, — радостно улыбнулся Алимов, исчезая следом за старшиной в каптерке.
Люкин посреди казармы раздавал письма:
— Бутусов!.. Какой сегодня день-то?
— Вторник.
Люкин два раза щелкнул Бутусова по носу конвертом.
— Никишин!.. Земцов!..
Все с готовностью подставляли носы и получали письма.
— Иванов… — Люкин помахал конвертом и сунул Иванову в руки. — Давыдов!
— Давай быстрей, Алим сейчас придет!
Алимов вышел из каптерки, держа на руках открытую посылку.
— Слышь, — Алим, в карман переложи, — чуть слышно прошептал дневальный.
— Зачем?
— Эх-х, дурак…
Алимов вошел в казарму, и тотчас поджидавшие его деды с радостным гоготом набросились на посылку, едва не вырывая ее из рук, толкаясь, запрыгивая друг другу на плечи, тянулись через спины, запускали пятерню в ящик, не глядя хватали, что попадет — конфеты, печенье вместе с кусками газетной обертки. Алимов, затолканный в угол, еще не сообразивший, что происходит, жалко улыбаясь, повторял:
— Берите, ребята… Угощайтесь, ребята…
Когда ребята угостились и разошлись, разглядывая добычу, в ящике осталась одна конфета и половина открытки. Вторая половина оказалась в пятерне у Земцова вместе с раздавленным печеньем, он бросил ее обратно в ящик.
Алимов отошел к своему табурету, сел, опустив голову над разоренным ящиком.
— М-м, класс! — набивая рот печеньем, сказал Давыдов. — Самодельное, что ли? Алим?
Алимов кивнул, не поднимая головы, пытаясь сложить обрывки праздничной открытки.
— Мать пекла? Класс! Скажи, чтоб чаще слала!
— Не грусти, Алим! — Земцов с размаху ударил его по плечу. — Через год поешь — от пуза!..
В казарме, бытовке, курилке — везде читали письма.
Александр дочитал, аккуратно сложил листок и порвал его надвое. Иванов оторвался от Белкиного письма:
— Ты чего?
Александр досадливо поморщился и с выражением прочитал, переводя взгляд с одной половины письма на другую:
— «Я по-прежнему считаю, что твой поступок — минутная… блажь, рецедив подросткового максимализма, странный… в твоем возрасте. Ты сам это поймешь рано или поздно и пожалеешь… о двух годах, вычеркнутых из жизни. Надеюсь, ты извлечешь из… службы хоть какую-то пользу, по крайней мере, увидишь вблизи тот самый «народ», о котором… у тебя так болит душа. Дурь из тебя выбьют быстро — тогда пиши… я переведу тебя в Москву, будешь жить дома…» — он бросил письмо в таз с окурками. — И здесь нашел!
— Кто это? — спросил Иванов.
— Папенька… Меня поражает не смысл даже — в конце концов, он продукт своей эпохи — а откровенность!
— А что за поступок?
— Университет бросил… Конкурс-то я не прошел. Месяц уже проучились — узнал, преподаватель один сказал, что папенька меня пропихнул. Через задний проход…
Иванов снова взялся за Белкино письмо. Через некоторое время, не отрываясь от листка, сказал:
— Я бы на его месте с тобой разговаривать не стал. Надавал бы по роже и отволок за шиворот обратно.
Александр резко обернулся к нему:
— Ты что считаешь — ты один на свете такой?..
— А ты нас не равняй, — спокойно сказал Иванов.
— Интере-есно…
— Ничего интересного…
Земцов, топая сапогами, расстегивая ремень, вошел в спящую казарму.
— Кому спим? Подъем — сирена — стройся по диагонали — через одного в шахматном порядке!!
— Забодал, Земцов, — буркнул кто-то из дедов.
— Кто храпит? — Земцов прислушался и пошел на звук. — О, Алимов! Душман проклятый! — он снял портянку с алимовских сапог у кровати и набросил ему на лицо. Тот затих. — Угорел парень, — удовлетворенно сказал Земцов. Он сел на кровать и принялся стаскивать сапоги. — Устал дедушка… Никишин!.. Никишин! Дрыхнет, что ли, отец Гамлет? — Земцов запустил в Никишина сапогом. — Ко мне! Сапог не забудь!
Никишин принес обратно сапог и встал у кровати.
— Сколько дедушке служить осталось?
Молодые солдаты лежали неподвижно, затаив дыхание, надеясь, что сегодня очередь до них не дойдет. Александр уткнулся лицом в локоть и, кажется, спал. Иванов, закинув руки за голову, смотрел в потолок.
— Сто восемь масел, тридцать яиц, пятнадцать бань.
— А сахара сколько?.. Не знаешь? Правильно — сколько дедушка захочет… Свободен.
Никишин двинулся к своей кровати.
— Стой! Ко мне! — Земцов уже улегся под одеяло. — Вас там петь учили, в училище вашем?
— Учили.
— Спой-ка мне колыбельную. «Спят усталые игрушки», знаешь? Ну, давай… Ну! — Земцов толкнул его ногой.
— Спят… уста-алые игрушки… книжки спят… — на одной ноте зашептал Никишин.
— Громче!
— Одея-а-ала и подушки… ждут ребя-а-ат…
— Хреново вас учили! — поморщился Земцов. — Слушай, Никишин, а ты ведь у нас женатый, да? Во дурак! Вот ты сейчас здесь, а там твою жену кто-то приходует. Обидно, правда? — Земцов зевнул. — Расскажи лучше, какая у тебя жена. Толстая, да?
— Нет.
— Худая, значит? А грудь здоровая? Во такая? — показал Земцов, — Такая?! — он снова пнул Никишина.
— Нет.
— Значит, такая, — показал Земцов два кукиша. — Слушай, а ты ее целкой взял? Или уже порченая была?
Никишин молчал.
— Целка, я спрашиваю? — пнул его сержант.
— Да.
— До свадьбы, а? — подмигнул Земцов. — Не утерпел мальчишка. Долго ломалась-то?
— Валера! — Александр соскочил с кровати и подбежал к Никишину, — Валера, ты с ума сошел?! Ты человек или нет?!
В казарме, кажется, не спал ни один человек, потому что тишина была такая, что слышались капли из-под крана в умывальнике.
— Свободен, Сынуля. Тебя в последнюю очередь спросят, — сказал Земцов. — Долго ломалась, я говорю? — он изо всех сил пнул Никишина.
— Валера!
— Нет… — чуть слышно сказал Никишин.
Александр растерянно отступил, оглянулся на Иванова.
— Олег…
— Ты-то чего дергаешься, — пожал плечами Иванов. — Она же видела, за кого идет.
Александр лег и накрыл голову подушкой, чтобы не слышать.
— Ладно, Никишин, свободен, — сказал Земцов, — Стой! Ко мне!
Что ты ко мне прицепился? — срывающимся голосом спросил Никишин.
— Не знаешь, да? — засмеялся Земцов. — А ты подумай. Умный же… Ты в свою Москву вернешься. В кино будешь сниматься, да? Артисток трахать? А я вот вернусь, отпашу смену на заводе, сниму чувырлу на танцах, пойду с ней в киношку. Покажу на твою рожу и скажу: «А я этого парня гнул!»… Ладно, все. Хэбэ мое постирай. И чтоб высохла к завтрему.
Никишин взял хэбэшку и поплелся в умывальник.
— Чоботарь! — крикнул Земцов.
— Я, товарищ сержант!
— Колыбельную!
— Колы-э-бельная! — торжественно объявил Чоботарь. — Спят! уста!лые игрушки! Книжки спят! — он два раза хлопнул в ладоши, чпокнул пальцем из-за щеки, ударил себя по коленям и пяткам и отбил перепляс.
Казарма захохотала, все приподнимались посмотреть.
— А!деяла и! подушки! Ждут ребят! — заливался Чоботарь, проходя чечеткой вдоль кроватей.
— Во артист!.. Никишин! Иди поучись!.. Давай, Чоботарь! — веселились и молодые, и ветераны…
Иванов с одногодками драил пол в казарме. Кровати были сдвинуты к стенам, отчетливо виднелся затоптанный, грязный проход в центре. Мытье пола вели три эшелона: первый взбивал швабрами мыльную пену в тазах и разбрызгивал ее по полу, второй железными сетками отскребал от половиц старую мастику, третий — в том числе и Иванов, — стоя на карачках, каблуком от старого сапога с силой отжимал, гнал от стены вдоль казармы бурое грязное месиво, оставляя за собой чистое влажное дерево.
Хлопнула дверь, дневальный Давыдов выпрямился было, но в казарму вошли Земцов, Бутусов, Люкин и еще трое дедов.
— Сынуля на КП?
— На дежурстве.
Деды неторопливо, как бы между прочим, направились к работающим. Молодые, предчувствуя недоброе, автоматически продолжали работу.
— Как работа, Седой? — спросил Земцов. Он наступил сапогом на край ведра, чуть покачивая его.
Колено его маячило перед самым лицом Иванова. Тот, спокойно, несуетливо, продолжал орудовать каблуком.
— Свободны все! — обернулся Земцов. — Ну! Быстро, я сказал!
Молодые, оглядываясь =на Иванова, потянулись в курилку.
— Ну что, Седой? Поговорим? — улыбаясь, спросил Земцов.
Иванов продолжал работать. Земцов все сильнее раскачивал ведро и повалил его набок, окатив Иванова бурой жижей. Иванов подхватил ведро за дужку, оглядел залитые грязью брюки. И вдруг, разогнувшись, с размаху ударил тяжелым ведром в лицо стоящего сбоку деда. Тот упал, Иванов махнул в другую сторону — Земцов увернулся, ведро вырвалось из рук. Деды налетели на него, оскальзываясь на буром месиве, сетках, опрокидывая ведра, в глубине казармы закрутилась куча мала, в тишине слышалось только тяжелое дыхание, удары и переступающие по грязи сапоги. Иванов сумел подняться, закрывая голову, уткнулся в грудь Давыдову. На поясе у дневального, подоспевшего на помощь дедам, болтался штык, Иванов выхватил его и не глядя ударил кого-то в живот.
Деды расступились, сзади вдруг возник капитан Манагаров, он умело выбил штык из рук Иванова и скрутил его.
— Стоять! Всем на месте!
Бутусов, присев на корточки, с изумлением разглядывал кровь у себя на хэбэшке.
— Веревку неси! Веревку давай! — орал Земцов. — Он же бешеный, товарищ капитан! На людей кидается!..
Иванов стоял в кабинете командира. Подполковник, массивный, с тяжелым лицом, сидел перед ним, положив кулаки на столешницу. Рядом сидел майор-замполит, у стены — капитан Манагаров.
— Кто начал драку? — спросил замполит.
Иванов разглядывал карту за спиной командира, время от времени трогая языком рассеченную губу.
— Отвечать, когда с тобой говорит старший по званию!
Я спрашиваю: кто начал драку?
— Не помню.
— В глаза смотреть!
Иванов перевел на него равнодушный взгляд.
— Сержант Земцов говорит, что сделал тебе замечание, а ты бросился на него с кулаками. Так было дело?.. Отвечать!
— Не помню.
— За что ты ударил Бутусова штыком?
Иванов посмотрел замполиту в глаза.
— Просто так, — ответил он, наконец, и улыбнулся — безнадежно и снисходительно.
— Улыбается, — погрясенно сказал Манагаров, — Да он ненормальный.
— Таких, как ты, отстреливать надо, Иванов. Стрелять, как волков, и премию платить, — негромко сказал замполит, — Хорошо хоть штык тупой, не вошел.
— Под трибунал бы тебя надо, — сказал командир, — Да честь дивизиона марать… Новый год ты у меня на губе встретишь…
Давыдов с карабином на плече открыл дверь камеры. Иванов сидел на жесткой откидной койке, опершись локтями на колени.
— На выход, Седой!
Он провел его по коридору.
— Куда? — окликнул Давыдова Земцов из курилки.
— В первый отдел.
Деды переглянулись.
— Зачем?
— Не знаю.
— Смотри, Седой… — многозначительно сказал Люкин.
Иванов, не повернув головы, прошел мимо…
Начальник первого отдела, подтянутый, чистенький старлей внимательно смотрел на сидящего перед ним Иванова.
— У тебя есть родители? — наконец, спросил он.
— Нет.
— Ни отца, ни матери?
— Нет.
Старлей выдержал паузу.
— Кем тебе приходится Антонина Ивановна Петухова?
Иванов молчал, глядя под ноги.
— Ты плохо слышишь? — спросил старлей.
— Мать, — сказал Иванов.
— Почему ты написал, что у тебя нет матери? — старлей поднял со стола анкету.
— Потому что я не считаю ее матерью.
— Да что ж за народ тупой! Меня не волнуют твои родственные чувства. Ты в армии служишь, на секретном объекте! Это официальный документ, — потряс он анкетой, — Иванов мать не признает, Петров про дядю в Америке забудет!.. Где она живет?
— В Калуге, — угрюмо ответил Иванов.
— Кем работала?
— Не знаю.
— Ладно, это с военкоматом будем разбираться. Работнички!.. Зайди к начальнику политотдела…
Замполит положил перед ним срочную телеграмму. Иванов прочитал, равнодушно отодвинул. Майор ходил взад-вперед по кабинету.
— Я все понимаю, — сказал он, кивнув на телеграмму. — И прими самое искреннее сочувствие. Я это пережил. Это к каждому приходит, рано или поздно. Так устроено в жизни… Но и ты меня пойми. Самых лучших ребят мы не можем отправить домой. Лучших! — подчеркнул он. — Это, конечно, особый случай, но я хочу, чтобы ты воспринимал это, как…
— Я не поеду, — сказал Иванов.
Майор остановился, недоуменно сведя брови:
— То есть как? — Медленно покачал головой: — Что ж ты за человек такой, Иванов? У тебя мать умирает! Мать! Родная! Неважно, что там у вас было, но она же тебя носила, родила, кормила! В тебе кровь ее! У тебя хоть что-то живое вот здесь есть? — он постучал себя по груди. — Или пусто?
Иванов скучно смотрел в окно.
— В общем, что с тобой говорить, — майор вытащил из стола заполненный бланк и прихлопнул перед ним на столе. — Вот командировочное. В семь вездеход пойдет в центральный городок. В десять тридцать вертолет… А вот здесь, — он перевернул бланк, — кроме военкомата, поставишь печать больницы и врач пусть распишется, что был у матери. Понял? Всё, вперед!..
Иванов сидел с Александром в продымленной курилке.
— Надо уметь прощать, — сказал Александр. — Твоя беда в том, что ты не умеешь прощать, поэтому не можешь победить. Понимаешь? Пока ты не простил, не пожалел — ты не свободен…
— Она меня пожалела? — спросил Иванов. Александр хотел сказать что-то еще, он мотнул головой. — Ладно, хватит.
Помолчали.
— Твоим передать что-нибудь? — спросил Иванов.
— Нет.
— А как насчет прощения? — насмешливо спросил Иванов.
— Да не о том речь! Прощать надо проигравших. А хозяевам жизни, — Александр кивнул на ввалившихся в курилку дедов, — наше прощение к этому месту…
Он проводил Иванова до вездехода, подождал, пока тот забросит в кабину вещмешок, ежась на лютом морозе.
— Ну, давай, — сказал Иванов, — Держись здесь.
— Ты за меня не волнуйся, — Александр поднял сжатый кулак…
Белка сидела в длинном больничном коридоре на клеенчатой кушетке. Иванов в халате поверх кителя подошел, сел рядом.
— Спит, — сказала Белка. У нее были запавшие глаза с синевой вокруг, — На морфии держат.
— Что там?
— Рак матки. Неудачный аборт.
— Ты давно здесь?
— Вчера утром.
Они молчали, сидя рядом, откинувшись спиной к стене. Из палаты выглянула медсестра.
— Петуховы? Буквально две минуты…
Мать лежала у самой двери, укрытая одеялом до подбородка, седые свалявшиеся волосы были разбросаны по подушке. Белка и Иванов остановились на пороге. Мать медленно перевела на них тусклые глаза. Старушечье лицо ее, обтянутое сухой желтой кожей, вдруг мучительно исказилось, по глубоким морщинам покатились слезы. Она отвернулась, насколько могла, с трудом вытаскивая руки из-под одеяла. Прикрыла лицо и снова обернулась, поверх тонких костлявых пальцев жадно глядя на детей.
Белка подошла, присела на край кровати, взяла ее за руку.
— Вот… — виновато, беспомощно сказала мать.
— Все будет хорошо, мам… Я говорила с врачом, все будет нормально. Завтра станет лучше, честное слово, он так сказал. Ты только не плачь, мам… — торопливо говорила Белка, размазывая слезы по щекам.
Другие больные в палате старательно смотрели в стороны, медсестра деловито поправляла капельницы.
Мать тянулась слабой рукой к халату, висящему рядом на стуле.
— Там…
— Что, мам?
— Ключ…
Белка вынула из кармана халата ключи, показала ей.
— Вы не ждите здесь… Возьми там… что надо…
— Все будет хорошо, мам. Я тебя в Москву заберу, я там договорилась… Мы с Олежкой тебя заберем отсюда.
Мать, склонив голову, пыталась заглянуть ей за спину — Белка загораживала ей сына. Алла вскочила, и мать с той же цепкостью, с которой держала ее руку, впилась взглядом в Иванова, по-прежнему стоящего у двери.
— Иди сюда, — негромко сказала Белка. — Подойди.
Иванов, не двигаясь, молча смотрел на мать.
— Иди сюда! — взвизгнула Белка.
— Всё-всё-всё, — медсестра быстро оттеснила ее от кровати, — Завтра придете… Они завтра придут, не надо волноваться…
Алла стремительно вышла из больницы, Иванов брел следом. Сестра остановилась у серебристой «восьмерки», Иванов зашел с другой стороны, ожидая, пока она справится с замком.
— В кого ж ты уродился… такой урод?! — Белка распахнула наконец дверцу, завела мотор и рванула с места.
Иванов посмотрел ей вслед, сунул руки в карманы шинели и пошел в другую сторону. Был зимний вечер, тут и там в толпе прохожих мелькали спеленутые веревками елки.
«Восьмерка» обогнала Иванова и встала у тротуара. Он сел в машину.
— На сколько тебя отпустили? — не глядя на него, спросила Белка.
— Пять суток.
Белка развернулась.
— Чья это машина? — спросил Иванов.
— Одного человека…
Они вошли в квартиру. Алла включила свет, открыла комнату матери. Из соседней комнаты вышла женщина, оглядела их.
— Налетели, воронье… Живая никому не нужна была, а тут явились, — с ненавистью сказала она и прошла на кухню.
— Чего это она? — спросил Иванов.
— За комнату боится. Комната им отойдет.
В комнате был беспорядок — мятая несвежая постель со сползшим одеялом, недопитый стакан чаю на стуле рядом, разбросанное женское белье. Белка быстро прибрала, открыла шкаф, вынула стопку чистых простыней.
Иванов прошелся по комнате. Он не был здесь восемь лет. Все осталось по-прежнему, только казалось удивительно маленьким. Он взял фотографию из-за стекла серванта: он с Белкой в школьной форме с цветами — последнее фото перед детским домом…
…Сервант, огромный, как заколдованный замок, навис над Олегой. На потолке — круг света от настольной лампы, а по углам комнаты — таинственные тени. Белка в трусах и майке, поджав под себя босые ноги, накалившись грудью на край стола, старательно пишет в тетради, поглядывая в учебник.
— А где мама?
— Мама на дежурстве. Спи, — не оборачиваясь, отвечает Белка.
— Я боюсь.
— Чего ты боишься, глупенький? — Белка перелистывает страницу и снова пишет, высунув от усердия кончик языка.
— Волк придет.
— Не придет — я же здесь.
— А вдруг придет?
— А я ему скажу: «Уходи отсюда, волк!» — не отрываясь от тетради, говорит Белка. Проверяет, подправляет букву. — «Уходи отсюда вон! Не трогай нашего Олежку!»…
В утренних сумерках Алла нашарила ногами тапочки у кровати, накинула куртку и выскользнула в коридор, где заливался телефон.
Вернулась, села на кровать, сказала:
— Все…
На городском кладбище, в дальнем конце его, у каменной стены могильщики быстро, умело и равнодушно выровняли могилу. Трое женщин и мужчина — видимо, представители месткома, дождавшись окончания процедуры и выдержав необходимую паузу, попрощались с Белкой и Ивановым, исподволь с любопытством разглядывая их. Мужчина пожал Иванову руку.
Заплаканная Белка расплатилась с могильщиками.
Брат и сестра постояли еще — за каменной невысокой оградой шумела улица, проезжали по проводам штанги троллейбусов — и тоже пошли к выходу…
В квартире чиновник из ДЭЗа прикладывал веревочку к косяку, готовясь опечатать комнату. Рядом стояла соседка, она злорадно усмехнулась, увидев Иванова и Белку.
— В чем дело? — спросила Белка.
— Так положено, — чиновник достал печать, подышал на нее. — На право наследования подадите в установленном порядке.
— Вещи я хотя бы могу взять? У меня документы в сумке!
Иванов молча отодвинул чиновника и оторвал веревку.
— Молодой человек!.. Я милицию вызову!..
Белка забросила на плечо сумку, положила в карман забытые на столе сигареты, быстро оглянулась и вытряхнула из шкатулки в ладонь сережки и кольца. Иванов поднял вещмешок, последний раз окинул взглядом комнату…
Прежде чем они успели выйти из квартиры, чиновник заново приклеил веревку, накрыл сверху белым листком и притиснул печатью…
Белка курила, одной рукой держа руль. Машину чуть покачивало на скорости. Иванов сидел рядом, прикрыв глаза.
— Одни… — сказала Белка. — Как вдвоем на острове…
— Почему? Папаша где-то бегает, — ответил Иванов. — Не хочешь найти?
— Сначала ко мне — отоспимся…
Иванов покачал головой:
— Меня в аэропорт.
— У тебя же два дня еще!
— Там человек без меня.
Белка вздохнула.
— Я думала, хоть два дня вместе будем… — помолчав, сказала она. — Не проживет он без тебя два дня?..
Она глянула на брата — тот спал, откинувшись на спинку. Белка, не сбавляя скорости, перегнулась через него, нащупала рычаг и опустила спинку его сиденья…
Разводящий Земцов, за ним Барыкин и Иванов — в меховых комбинезонах и шерстяных масках с прорезями для глаз и рта — подошли к ракетному ангару. Часовой Алимов исправно шагал взад-вперед по освещенному прожектором пятачку перед воротами. Собственно, самого Алимова видно не было — огромный тулуп, подметая полами снег, двигался с карабином на плече, из поднятого воротника, как из трубы, валил пар.
Земцов вдруг встал, как вкопанный, глядя куда-то вверх. Иванов поднял голову — и тоже замер: на снеговой шапке ангара, прямо над воротами, сидел белый медведь и, склонив набок змеиную свою плоскую башку, внимательно наблюдал за Алимовым.
— Алим! — не своим голосом заорал Земцов. — Беги, Алим!!
Тулуп остановился и стал разворачиваться на месте — Алимов в щелочку воротника смотрел: кто кричит и зачем. Все трое издалека махали руками и указывали наверх, ему за спину. Алимов развернулся на сто восемьдесят глянуть, что там интересного… Тулуп с карабином как стоял, так и остался стоять, Алимов выпорхнул из него и сломя голову помчался к караулке. Земцов, Барыкин и Иванов побежали слёдом.
Медведь кубарем скатился с крыши, подмял тулуп, рванул его когтями — и бросился за людьми.
Алимов, повизгивая и причитая что-то на родном языке, первым подлетел к караулке, юркнул внутрь и задвинул засов. Земцов с разбегу навалился на окованную железом дверь, забарабанил кулаками:
— Алим, открывай!.. Открой, Алимушка!!
Барыкин долбил дверь прикладом, в ужасе оглядываясь на приближающегося медведя. Иванов передернул затвор, он стоял лицом к зверю и уже отчетливо видел ледяные шарики слюны на короткой жесткой шерсти вокруг оскаленной пасти.
— Алим, твою…!!! — взвыл Земцов. Он обложил Алимова таким матом, что тот, наконец, приоткрыл дверь, и все трое ввалились в караулку. Иванов до упора вогнал засов в скобу, и тотчас дверь дрогнула под ударом тяжелой медвежьей туши.
— Я тебе башку оторву! — Земцов схватил бледного Алимова за грудки и стал трясти, едва не отрывая от земли, — я тебе башку твою дурную оторву, душман!!
— Извините, товарищ сержант… — пролепетал Алимов, — Я думал, медведь… пока вы про маму не сказали…
— Чего?.. — Земцов отпустил его, озадаченно разинув рот. И вдруг захохотал.
Басом засмеялся Барыкин, меленько захихикал сам Алимов. Из глубины караулки появились солдаты из бодрствующей смены и, не понимая еще, в чем дело, тоже покатились со смеху. Растолкали спящих, и через минуту взахлеб, до слез, хохотал уже весь караул…
По телефону вызвали «Ласточку», чтобы отогнать медведя, который прочно залег под дверью караулки. Когда вездеход, утробно рыча мотором, двинулся вперед, шерсть на загривке у зверя поднялась, он угрожающе припал на передние лапы, яростно блестя глазами в свете фар, потом пошел вбок, оглядываясь. Люкин дал газу, и медведь побежал, поджимая под себя на каждом скачке тощий зад. Высыпавший из дверей караул радостно свистел и орал ему вслед…
Земцов первый разрядил карабин в оружейке, поставил его у пирамиды.
— Седой, почистишь, — он направился к двери.
— Сам почистишь.
— Что? — обернулся сержант. — Я сказал: почистишь, суслик, и доложишь!
Иванов поднял свой карабин.
— Ты чего, Седой… сдурел?.. — Земцов побледнел. Патрон был в стволе, Иванов держал палец на спусковом крючке, и Земцов замер, боясь шевельнуться. Убери пушку, дурак, — дрогнувшим голосом сказал он.
Иванов опустил предохранитель. Онемевший Алимов сжался в углу оружейной. За дверью смеялись и переругивались сдающий и заступающий караулы.
— Слушай внимательно, Земцов, — спокойно, будто даже равнодушно сказал Иванов, глядя в глаза сержанту. Еще раз назовешь меня суслом — застрелю. Еще раз тронешь меня или Завьялова в казарме — застрелю в следующем карауле.
Он отвел ствол и стал разряжать карабин. Земцов медленно выдохнул и опустил плечи.
— Ладно, Седой, — вполголоса сказал он. — Живи уродом. Я тебя по уставу затрахаю — не обрадуешься… Чего вылупился?! заорал он на Алимова. — Разряжай была команда! Почистишь мой — доложишь!..
Иванов и Александр вернулись в казарму после отбоя. Молодые солдаты уже спали, кто-то из дедов бренчал на гитаре в каптерке. Дневальный штыком чистил ногти.
— Эй, молодые, доложить! — послышался голос Земцова.
Александр одернул хэбэшку, подошел к кровати сержанта:
— Товарищ сержант, рядовые Завьялов и Иванов работу на кухне закончили!
— Все почистили?
— Так точно.
— Значит так: прибрать в курилке и…
— Прошу прощения, товарищ сержант, но работы после отбоя запрещены уставом, — Александр четко повернулся кругом и направился к своей кровати, расстегивая на ходу ремень.
— Ты что сказал? — Земцов вскочил. — Эй, ты, Сынуля!.. Я сказал: ко мне!
Иванов и Александр раздевались. Сержант подошел ближе.
— Совсем оборзели? Я сказал: убраться в курилке… Я сказал: встать!
Иванов и Александр лежали в кроватях. Земцов стоял над ними в подштанниках, босиком.
— Ладно… — криво улыбнулся он. — Спокойной ночи… — он вышел на середину казармы и гаркнул: — Суслы, подъем!! Подъем, я сказал! Строиться!
Молодые солдаты соскакивали с кроватей, налетая друг на друга, строились в проходе. Земцов метался по казарме, сбрасывая на пол зазевавшихся. Наконец, все вытянулись в нестройную шеренгу.
— Чоботарь, кто отсутствует?
Чоботарь оглядел строй.
— Алимов и Подорожный на дежурстве. Барыкин в карауле.
Еще кого нет?
— Это… Завьялова… Иванова…
— Почему их нет?
— Не знаю, товарищ сержант…
— Налево! — скомандовал Земцов. — В полуприседе — шагом марш!
Молодые «гусиным шагом» двинулись по казарме.
— Быстрее! Быстрее, я сказал! — Земцов пинками подгонял отстающих. — Руками не помогать!
Задыхаясь, то и дело падая на колени, молодые кружили по проходу.
— Будете ходить, пока вот эти, — Земцов указал на Иванова и Александра, — не встанут!
— Эй, вставайте, вы! — тотчас послышались сдавленные, задыхающиеся голоса молодых. — Слышь, Иванов!.. Что, лучше всех, да? Ты, профессор!.. Мы за вас, да? Падлы!
Земцов победоносно ухмылялся…
Утром, когда Иванов и Александр, голые по пояс, возвращались из умывальника, Иванова окликнул из. сушилки Важинас:
— Седой, это твой комбинезон, что ли, или нет?
Иванов шагнул в сушилку, тотчас возникший сзади Никишин затолкнул следом Александра, и дверь захлопнулась. В душной тесной полутьме, между висящими на длинных штангах комбинезонами и бушлатами собрался весь призыв. Иванов оглядел одногодок и усмехнулся.
— Ну?
— Мы уже говорили с тобой, Седой, по-доброму, — сказал Важинас. — Мы за вас терпеть, что ли?
— Нравится — терпи, — ответил Иванов.
— Ребята… — начал было Александр, но в этот момент кто-то накинул на них сзади шинели, и тотчас налетели все, путаясь в висящей одежде, мешая друг другу…
Иванов с помощью суконки и мелового порошка драил краны в умывальнике. Из сортира вышел Земцов, застегивая ширинку, вымыл руки под чистым краном.
— Давай-давай, Седой. Чтоб как котовьи яйца блестели!
— А как котовьи яйца блестят, товарищ сержант? — насмешливо спросил Иванов. — Я не приглядывался.
Земцов шагнул к нему, Иванов тотчас выпрямился. Они стояли лицом к лицу. Иванов бросил быстрый взгляд на приоткрытую дверь, за которой слышались голоса казармы.
— Что, боишься — своих кликну? — усмехнулся Земцов и ногой захлопнул дверь. — Я таких, как ты, один троих делал на танцах, понял? Ты что думаешь, я тебя испугался? Может, махнемся один на один, а, Седой?
Иванов невозмутимо сыпал порошок на суконку.
— Ну, чего, Седой? А, давай? Бздишь?
В умывальник заглянул Давыдов.
— Исчезни! — заорал Земцов, и Давыд исчез за дверью. — Или другану своему побежишь жаловаться?
— Что-о? — обернулся Иванов.
— Ой, какие мы глазки делаем! — осклабился Земцов. — Мы не знаем ничего! И кто папаша у него — не знаем!
— При чем тут его отец?
А-а! — развеселился Земцов. — И что командующий округом звонил сюда, еще когда вас не привезли? Не знал, да? Если чего будет — накрутить обещал на полную катушку? И что командир дедов собирал после того? — он мотнул головой в сторону казармы.
Иванов молча смотрел на него.
— А ты не промах, Седой! Корешка нашел — что надо! — Земцов перестал улыбаться, — Что, думал — герой, да? Матросов, твою мать! Если бы не этот сучонок маршальский, давно убили бы тебя здесь, понял?
— Деды-ы!! — раздался за стеной истошный вопль Бутусова. — Прика-а-аз! Дембиль!!
Земцов кинулся из умывальника. Из-за распахнутой двери донесся ликующий рев казармы.
— Дембиля-а-а!! С приказом! Суслы, шнурки, черпаки — готовьте жопы!
Растерянный Иванов со своей суконкой вышел в коридор. В казарме орали, обнимались, кидали вверх шапки, подушки. Уже начинался ритуал посвящения в следующее «звание»: Чоботарь стоял, согнувшись в три погибели, отклячив зад, а Давыдов, намотав ремень на руку, изо всех сил лупил его пряжкой по пятой точке.
— Один… Два… Три… — считал Чоботарь, охая и мелко переступая от боли ногами, — Ой, потише… Четыре… Ой, не могу…
— Терпи, шнурком будешь!
— Пять… Полгода! — Чоботарь разогнулся, потирая двумя руками зад, улыбаясь сквозь слезы. Давыдов торжественно расстегнул ему крючок гимнастерки и обнял, похлопывая по спине.
К Чоботарю тут же подлетел Бутусов со своим ремнем, а Давыдов бросился посвящать кого-то еще из молодых. Со всех сторон слышались звучные, хлесткие удары, кругом обнимались, поздравляли и снова лупили.
К Иванову подскочил радостный Люкин, занес ремень. Иванов резко обернулся, сжав кулак.
— Ты чего, Седой! Положено же!.. Не порть праздник! Ну, давай символически… — зашептал Люкин. — Суслом же останешься… Эх, Седой, дурак ты…
Иванов и Александр мылись, сидя на лавке в бане. Остальные мылись стоя: на задницах багровели огромные, жуткие кровоподтеки, местами отчетливо отпечатались звезды. Тем не менее в бане царило радостное возбуждение.
— Скоро сусликов привезут, — хихикнул Чоботарь.
— У-у! — Никишин с кровожадной физиономией скрутил мочалку.
— Черт, болит, а?..
— Да пройдет… Не, мужики, полгода оттрубили, не верится, да? Еще полгода — как люди будем жить!
— Слушай, Никишин, — сказал Александр. — Ты что, молодых ветеранить будешь?
— А тебе что?
— Да нет, ничего… Я просто вспомнил, как ты в бытовке плакал. Не помнишь: я вошел, а ты письмо домой пишешь, что все хорошо, и руку держишь, чтоб слезы не капали. Забыл?
В бане стало тихо.
— А ты, Важинас? Помнишь, Земцов тебе почки отвешивал? Вспомни, что ты думал тогда!.. Алимов, помнишь, ты сказал: «Это не люди, это шакалы поганые»? Сам теперь шакалом станешь?
— А ну заткнись, ты, Сынуля! — тихо, угрожающе сказал Никишин, — Ты тут мораль не читай, ты тут никто, понял? Ты хэбэшки им стирал? Ты зубной щеткой сортир чистил? Ты мне не указ, понял, ты! Я свое отпахал, я свое получу!
— Нет, послушай…
— Свободен, Сынуля!
— Вы между себя говорите, ребята, — сказал Важинас. — А с нами не надо. А то мы рассердимся…
Люкин занимался кропотливой работой — украшал прапорщицкий плетеный погон золотым елочным дождем: продергивал под одну ниточку снизу, через другую пускал сверху. Половина погона уже сияла золотом. Алимов полировал металлическую заколку-ракету, Чоботарь украшал бархатные петлицы по краям медными клепками. Иванов мыл трубы, тянущиеся вдоль стен, ангара, с грохотом переставляя ведро с мыльной пеной.
В ангар вошел капитан Манагаров в заснеженном комбинезоне. Люкин мгновенно накрыл дембильские украшения схемой ходовой части и вскочил:
— Товарищ капитан! Провожу теоретические занятия с отделением. Рядовой Иванов делает влажную уборку.
— Хорошо, — Манагаров пошел дальше.
— Метет, товарищ капитан?
— Метет. Надолго…
— Отбой тревоги, — сказал Люкин, когда капитан скрылся за стальной дверцей внутреннего перехода. — Не вижу рвения, Иванов! — он вынул платок, засунул его в щель между трубами и с удовлетворением продемонстрировал пятно грязи. — Нехорошо, Иванов! А ведь боевой пост — твои дом родной. Давай сначала… Работай, Иванов! Работа из обезьяны человека сделала, и из тебя сделает…
Алимов и Чоботарь с готовностью засмеялись.
Иванов разогнулся, держа ведро в руках. Люкин отскочил, но Иванов, не взглянув на него, пошел менять воду.
Люкин положил золотой погон сверху на свой, нацепил заколку и приложил петлицы.
— Как?
— Здорово, товарищ ефрейтор, — откликнулся Чоботарь.
— Алимов, сколько дедушке служить осталось?
— Четыре бани, двадцать три масла! — отрапортовал Алимов.
— А тебе?
— Как до Китая раком, товарищ ефрейтор!
— Молодец, возьми с полки пирожок… — Люкин опять углубился в работу. — Я сразу домой-то не пойду. Чего идти — на работе все… Я часиков до семи прокантуюсь, а в семь у клуба собираются… девки тоже… Тут я и пойду…
В ангар заглянул кто-то из дедов, закричал с порога:
— Люкин! Слышь, Люкин! Замполит в казарме шмонает! Давыда альбом нашел, Бутусова!
Люкин вскочил, кинулся к телефону, остановился, лихорадочно соображая.
— Чоботарь, лети в казарму! Быстро! Мухой! У меня под матрасом альбом…
— Пурга же…
— Мухой, говорю! Туда-обратно, сюда принесешь! Ну! — он толкнул Чоботаря к двери. — Слышь, замполит увидит — скажи: Манагаров послал за… за чем-нибудь! Давай, на ходу оденешься!
Чоботарь выбежал.
— Нет, ну ты скажи, а? — расстроенно спросил Люкин. — Мешают ему альбомы? Полгода клеил…
Они с Алимовым продолжали работу. Иванов распрямил затекшую спину и снова окунул тряпку в грязную мыльную пену…
— А мой сержант — Науменко… во повезло вам, что не застали! — рассказывал Люкин, — Во мужик был! Хохлы, они, вообще… Вам такой службы в страшном сне не снилось, как мне… Ну вот, на дембиль пошел, а его в самолет не пускают — этот звенит… ну, миноискатель. Китель снимает — обратно звенит. А у него рубашка вся в клеммах… Снял — звенит: клепки на штанах… Так до трусов раздевался!.. — Люкин преувеличенно-весело засмеялся. — Это он потом в письме написал…
Алимов осторожно, чтобы не заметил ефрейтор, скосил глаза на часы. Иванов ожесточенно драил бесконечные трубы…
— А… вот еще случай был с этим… с Науменкой… — начал Люкин, он пытался балагурить, как ни в чем не бывало, но с каждой минутой сникал, будто уменьшался ростом.
— Ужин, дежурная смена, — раздалось по внутренней связи, и Люкин запнулся на полуслове. Алимов растерянно смотрел на него.
— Ты это… иди места занимай, — сказал Люкин.
Алимов не двинулся в места.
— Чего вылупился? — заорал Люкин. — Места, говорю, займи!
Как только Алимов вышел, Люкин кинулся к телефону, зашептал, прикрывая трубку ладонью:
— Казарма? Кто это?.. Слышь, Бутусов, Чоботарь приходил? Чего? Ушел? Когда?.. Когда?.. — он повесил трубку и воровато оглянулся. Иванов стоял у него за спиной.
— Контрольный срок, — сказал он, постукивая пальцем по часам.
— Слышь, Иванов, — бегая глазами, негромко сказал Люкин. — Ты ведь не видел ничего, правда?.. Я его не посылал…
— Контрольный срок, — повторил Иванов.
— Слышь, Седой… — быстрее заговорил Люкин. — Ушел и ушел, сам ушел…
Иванов схватил его за шиворот и толкнул к дверям. Люкин упал, вскочил:
— Седой, мне три недели служить осталось… Это ж трибунал…
Иванов почти волоком потащил его к дверям, Люкин жалко упирался, цеплялся за него:
— Слышь, Седой, я уже матери написал… Я ж один у нее, отца ж никогда не было… Седой, слышь, чего хочешь…
В казарме пронзительно, прерывисто загудел зуммер, замигала сигнальная лампочка. Дневальный влетел в столовую:
— Дивизио-о-он!! Тревога! Одеваться на выход!!
На командном пункте, теснясь в узком проходе, одевалась дежурная смена.
В оперативном зале капитан Манагаров держал сразу две телефонные трубки, кричал в микрофон внутренней связи:
— Сокращенный расчет на месте, остальным на выход!.. Казарма, связки по пять, развернуться в цепь… Товарищ подполковник, рядовой Чоботарь вышел в одиночку без команды, в контрольный срок не вернулся…
Пригибаясь под ветром, связанные веревками за пояс, не видя соседа по пятерке в густой снежной мгле, падая и поднимаясь, солдаты шагали вперед, натыкались на стены казармы или колючую проволоку, разворачивались, путаясь в веревках, и шли обратно. Иногда в темноте сталкивались две пятерки, долго, на ощупь, обходили друг друга…
Подполковник сидел один посредине длинного оперативного пульта, глядя на сцепленные пальцы. За прозрачными планшетами с контурами Европы замерли с наушниками на голове планшетисты.
В зал вошел Манагаров. Подполковник чуть повернул к нему голову.
— Нет, — сказал Манагаров.
Командир поднял трубку:
— «Крепость», я — «Бастион». Продолжаю поиск…
Шерстяные маски обледенели от дыхания, все медленнее становились движения пятерок, все чаще падали и труднее поднимались солдаты под тяжелыми ударами пурги…
Подполковник взглянул на вошедшего снова Манагарова. Тот только покачал головой. Командир поднял взгляд на часы, висящие прямо перед ним, над планшетами. Взял трубку:
— «Крепость», я — «Бастион»… Продолжаю поиски тела…
Залепленные снегом с головы до пят, с ледяными масками на лицах, солдаты впятером внесли тело Чоботаря в подземелье, осторожно нащупывая ступеньки, спустились по длинной бетонной лестнице. Манагаров открывал перед ними стальные двери. Следом шли остальные пятерки.
Открылась последняя дверь — в огромное пространство оперативного зала, залитого ярким светом, со сгорбленной фигурой командира за столом. Ледяную статую, бывшую недавно человеком, опустили на пол. Чоботарь замерз, подтянув колени к груди, как ребенок. Солдаты отступили к стенам, снимая маски. Ни сострадания, ни страха перед смертью, никаких живых чувств не было на натертых масками лицах — только смертельная усталость. Слипались глаза, и головы сами собой клонились на грудь. В гробовой тишине слышалось только журчание ламп дневного света и странный костяной звук — ледяная статуя на полу покачивалась, перекатываясь через окаменевшие складки комбинезона.
Манагаров положил на стол перед командиром альбом с застывшей бархатной обложкой.
Подполковник разлепил смерзшиеся страницы: «730 незабываемых дней» и бравый Люкин во всех регалиях. На кальке между страницами раскрашенная фломастерами неумелая картинка: девушка с золотой гривой и алыми губами машет вслед призывнику платком… Сослуживцы — по две фотографии на страницу: орлиный взгляд, грудь колесом. На кальке — молодой солдатик, согнувшись в три погибели, драит пол, над ним навис грозный ветеран с пудовыми кулаками…
Иванов тупо смотрел на лежащего на полу Чоботаря лед стал подтаивать в тепле, на ставшем узнаваемым лице появились крупные капли…
На последней странице альбома — приказ министра обороны, обведенный виньеткой с листочками и цветами. На кальке — девушка, рыдая от радости, обнимает вернувшегося солдата.
— Отнесите наверх — растает, — негромкий голос командира прозвучал так неожиданно, что Иванов вздрогнул. — Люкина — под арест. Остальным — отбой…
Винты вертолета замедлили вращение, обвисая под собственной тяжестью. К вышедшим из вертолета офицерам подошли командир, замполит, представились, коротко поговорили. В свете прожекторов фигуры людей были окружены холодным голубым сиянием.
Солдаты — и молодые, и ветераны — столпились у казармы.
Гроб вынесли из узких дверей склада и погрузили в нутро вертолета. Следом поднялся Люкин, оглянулся, неуверенно махнул рукой. Его оттеснили поднимающиеся в кабину офицеры. Дверь закрылась, вертолет провернул винты, поднимая снежную пыль, и, тяжело покачиваясь, оторвался от земли…
Манагаров прохаживался в казарме перед строем солдат.
— Ну что… деды, ветераны, черпаки, дембиля, макаронники… Не умеете по-человечески жить?! Сам вылезай, а товарищ погибай? На голову ему еще стать, чтоб вылезти?.. Теперь пеняйте на себя! Я за вас получать не хочу! Ни шагу без контроля! В сортир строем будете ходить!.. Что там сейчас, дежурный?
— Наряд на кухню.
— Равняйсь! Смирно! Нале-во!.. Отставить! Нале-во!.. Отставить! Поворачиваться разучились? Завтра два часа строевой! Налево! Шагом марш!..
В разделочном цехе было тихо, только похрустывала картошка под ножами.
— Манагаров на КП пошел, — сказал Давыдов, глядя в окно.
Земцов с размаху воткнул нож в картошку и встал. Еще кое-кто из ветеранов отложил ножи. Работа прекратилась, солдаты замерли, глядя кто на Земцова, кто вниз. Само собой получилось, что сидели молодые и ветераны напротив, стенка на стенку. Тишина была такой напряженной, что, казалось, один звук, одно резкое движение — и грянет взрыв.
Иванов медленно поднялся напротив Земцова.
— Сядь, Олег, — сказал Александр, — И ты, сядь, Игорь.
Земцов быстро бегал глазами, оглядывая солдат, сжимающих в грязных руках длинные кухонные ножи. Сунул руку в карман, достал сигареты, прикурил, бросил спичку в горку шелухи.
— Чего стали? Ночевать здесь будем? — буркнул он, сел и ожесточенно резанул ножом картофелину…
Стены огромной квартиры были плотно завешены иконами: церковными в человеческий рост и крошечными складнями, темными от старости и сияющими позолотой. Обставлена квартира была старинной громоздкой мебелью, тут и там стояли самовары, граммофон, подсвечники, еще какая-то бронзовая утварь, назначения которой Иванов не знал.
Гостей было человек двадцать, они сидели, стояли, прохаживались группками, на столе в гостиной были бутылки и фужеры, тарелки с маленькими бутербродами. У стола разговаривала с кем-то хозяйка, пожилая женщина с простым круглым лицом, с тяжелым старым серебром в ушах и на шее. Ее дочь, манерная и тоже очень круглолицая, переходила от одной компании к другой, поддерживая разговоры.
Иванов существовал здесь особняком ото всех. Модно одетый Белкой, он неприкаянно разглядывал лики святых. Ирина — одна из девчонок, отмечавших у Аллы его возвращение из армии, — улыбалась ему из своей компании. Владик, стоящий под руку со своей беременной женой, похожей на пестрый воздушный шар, обернулся было к нему, будто ища поддержки, и тут же снова ринулся в спор. Сестра время от времени поглядывала на него, занятая каким-то важным деловым разговором. Наконец, освободившись, подошла.
— Не скучай, Олежка.
— Где твой сюрприз?
— Скоро будет… Кстати, ты очень понравился Ире.
— Ну и что?
— Ничего. Хорошая девчонка…
Разговоры неожиданно стихли, все повернулись к вошедшему маленькому рыжеватому мужичку.
— Веселитесь, молодежь? — спросил хозяин, напирая на «о».
— Знакомься, пап, — дочь обвела рукой гостей, которые сами собой образовали полукруг. — Владика и Наташу ты помнишь, Алексей, Алла, это ее брат Олег…
— Очень приятно… Очень… — не слушая, кивал хозяин. Он вдруг устремился вперед, издалека протягивая руку худосочному ломаному мальчишке лет восемнадцати. — Очень приятно. Как отец?
— Нормально. Вам привет передавал, — отозвался тот.
— И мой поклон передайте… Ну, не буду мешать, — хозяин ушел в кабинет.
Владик, от которого отлучилась жена, кивнул Иванову на дверь. Они вышли на кухню.
— Забодали, — сказал Владик. Он открыл холодильник, вытащил бутылку коньяка.
— Кто это? — спросил Иванов. — Ну, с которым…
— А-а… — Владик разливал коньяк по стаканам. — Сын турецкого посла. То есть, посла в Турции. Или в Греции, не помню… Ну, давай.
Они выпили.
— Хороший писатель был, — кивнул Владик на портрет хозяина — в вышитой косоворотке среди берез.
— Почему был?
— Пока про деревню свою писал… А новые вещи его читаешь, и видишь вот этого, круглого, сытого. По ящику выступает — окает, а дома нормально говорит. Ниже дипломатов за компанию себе не считает… Самое страшное на свете — зажравшийся мужик.
На кухню заглянул хозяин.
— Бражничаете?
— На троих, Василий Алексеевич? — предложил Владик запанибратски.
— Да нет, врачи не велят.
— А с другой стороны, — сказал Владик, когда дверь за хозяином закрылась, — он выиграл. Создал себе имидж, народ его считает за своего, а таким, — кивнул он на дверь, — его знает сто человек. Ну, тысяча… — он снова налил. — Вообще, могучий мужик. Из ничего себя сделал. Одна квартира два миллиона стоит.
— Откуда все это?
— По церквям награбил. Объективно говоря, он самый крупный вор из досочников. Остальные дети рядом с ним, в ладушки играют.
— А почему не судят?
— До Закона успел. Закон обратной силы не имеет… А с другой стороны, он эти доски спас. Половина сгнила бы на чердаках, половина ушла за границу… У каждого предмета есть две стороны.
— Значит, если человек победил — он прав? — спросил Иванов.
— В общем, да.
— А если погиб? Значит, не прав?
— Ну-у… — Владик пожал плечами. — Матросова ведь не посылали на пулемет бросаться. Если бы он взорвал дот гранатами, пользы было бы значительно больше. Чисто советский подвиг: бросаться на пулемет вместо того, чтобы научиться по-человечески гранаты кидать… Старик! — он поднял ладони. — Если ты хочешь возразить, заранее с тобой согласен. У каждого предмета две стороны…
— Владик, — на кухню вплыл пестрый воздушный шар, — ты же обещал…
Владик беззвучно вздохнул и закатил глаза.
— Я не пью, малыш. Мы просто разговариваем.
— Олег! — заглянула Алла, таинственно улыбаясь, поманила: — Иди скорей! — Она провела его в комнату, — Обещанный сюрприз.
В комнате появились новые гости. Спиной к дверям стояла девушка в белом костюме, с распущенными до пояса русыми волосами. Алла потянула ее за локоть, девушка, не прерывая разговора с молодой хозяйкой, обернулась…
— Здравствуй, — сказал Иванов.
— Здравствуй, — растерянно ответила Лена. Она почти не изменилась за два года, просто превратилась из девчонки-школьницы в молодую женщину.
Алла с хозяйкой отошли, они остались вдвоем друг напротив друга…
Лена стояла на тротуаре, зябко пряча руки в карманах пальто, улыбалась, наблюдая, как Иванов неумело голосует, пытаясь остановить машину. Из переулка вышла компания — трое рослых спортивных парней и девица, они тоже помахали проезжающему такси, обошли Иванова и стали голосовать впереди. Иванов глянул на них, на Лену — она улыбнулась ему и тотчас крикнула:
— Зеленый!
Иванов снова поднял руку. Такси, тормозя, промчалось мимо компании и остановилось метрах в десяти за Ивановым. Он двинулся было к машине, но в этот момент мимо, опережая его, побежал один из парней. Иванов автоматически, не задумываясь, поставил подножку, Парень покатился по мокрому асфальту…
Иванов сидел в маленькой, уютной кухне, Лена, опустившись перед ним на корточки, очищала перекисью ссадины у него на скуле.
— Ну зачем ты полез, глупый. Ты же видел — их трое… Это тебе не Калуга… Сам на ногах едва стоишь, — она снова смочила вату из пузырька. — Алла говорила, ты чуть не погиб в армии. Правда? А что случилось?
— Потом. Когда-нибудь… Ты одна здесь?
— Да, с предками разъехались.
— Я звонил тебе в Калуге.
— Отца перевели в Москву, сразу после Швейцарии.
— Она отложила пузырек и вату и оперлась локтями ему о колени, подперев щеки ладонями, внимательно рассматривая его лицо.
— А ты совсем седой… Раньше было только вот здесь…
— А ты совсем не изменилась.
— Я очень изменилась. Все изменилось… — Она вдруг тихо засмеялась. — Я только сейчас — тебя увидела и поняла, как же я тебя боялась… Я на уроках тебя рисовала. Все тетради изрисованы… Романтический герой. Страдающий. Сильный. Загадочный.
Иванов наклонился к ней. Лена, не меняя позы, коротко поцеловала его и чуть отвела голову.
— Подожди… Успеем еще…
Владик навел «полароид», огляделся по сторонам:
— Эй, отец! Слышь, отец! Увековечь! — он сунул аппарат в руки какому-то ханыге. — Становись сюда. Смотри, чтоб все влезли. На эту кнопочку нажмешь.
Он кинулся к ступенькам ЗАГСа, где уже стояли Иванов с Леной, его жена и Белка — все в джинсах и куртках, у Лены маленький букетик роз — улегся на ступеньку у них под ногами.
— Мочи!
Полыхнула вспышка, ханыга с изумлением смотрел на выезжающий из аппарата снимок. Владик отнял у него «полароид».
— Спасибо, отец! Родина не забудет! По машинам!
Все стали садиться во Владиковы «Жигули». Белка оглянулась:
— Так и не приехали?
— Откуда! — весело сказала Лена. — Они на дачу убыли. Мать все отгулы собрала. Кампания протеста.
Владик врубил магнитофон в машине, лихо рванул с места. Проезжая мимо остановки, запруженной народом, высунулся из окна и заорал:
— Ура, товарищи!
— Владик! — взвизгнула жена. — Ты разобьешься!..
Из комнаты гремел магнитофон, Лена, Владикова жена и Алла на кухне резали, мешали салаты, Владик доставал из холодильника бутылки, Иванов стоял столбом с той же растерянной улыбкой, что и возле ЗАГСа, наблюдал за суетой, не вполне веря в реальность происходящего.
— Свадьба — класс! — веселился Владик. — А то — сто человек народу, половину — первый и последний раз видишь, сидишь, как голый.
Жена обиженно оглянулась на него.
— Шучу, малыш, шучу! И так хорошо, и так хорошо. Важен факт.
— Я кухарка, в конце концов, или невеста! — Лена бросила нож, подошла к Иванову и поцеловала его. — Пойдем, дорогой. Нам здесь не место.
— Первый танец! — завопил Владик. — Вальс!
— Вальс! — подхватила его жена. — Владик, поставь!
Лена жеманно положила Иванову руки на плечи.
— Я не умею, — растерянно сказал он.
— Как умеешь…
Позвонили в дверь. Владик, бежавший в комнату менять кассету, отщелкнул замок. Дверь распахнулась, и в прихожую ринулась радостно хохочущая толпа с цветами и бутылками.
— Ленка, поздравляем!.. Думала свадьбу зажать? Не выйдет!.. Как хотите, мы и на кухне можем! Главное — повод!.. Ленка, мужа покажи!.. — девицы целовались с Леной, разглядывали Иванова, тот автоматически пожимал руки ребятам, квартира наполнилась народом, грянул еще один магнитофон.
— Девчонки, на кухню!
Иванов бродил по квартире, оглядываясь в толпе, наконец заметил сестру — она в одиночестве курила на балконе, облокотившись на перила. Иванов вышел к ней, достал сигарету, похлопал себя по карманам.
— Зажигалка на подоконнике, — не оборачиваясь, сказала Белка.
— Ты что… Алка? — Иванов заглянул в ее заплаканное лицо.
— Ничего. Просто так… — улыбнулась она сквозь слезы. — Не думала, что у вас правда что-нибудь получится… — Белка прижалась лицом к его плечу.
Иванов растерянно смотрел на нее сверху.
— А ты когда?
— Да я-то успею…
Нажав кнопку звонка, Лена улыбнулась Иванову ободряюще, взяла у него букет, развернула и отдала обратно.
— Отнесись к этому с чувством юмора, — сказала она. — Простой визит вежливости… Привет, мам. Вот и мы… Привет, па.
Иванов протянул Людмиле Александровне букет.
— Спасибо, — сухо сказала та. — Ну, нам знакомиться не нужно. А это Игорь Николаевич.
— Олег, — Иванов пожал руку высокому мужчине с крупным рыхловатым лицом.
В гостиной все расселись вокруг низкого журнального столика-этажерки, перекочевавшего сюда из Калуги. Вообще, вся обстановка была Иванову знакома, только фотообоев с морем и соснами не хватало.
— Ну, что ж, — Людмила Александровна принужденно развела руками, улыбнулась. — Поздравлять я вас не буду. И я хочу, чтобы вы знали, Олег, что я категорически была против…
— Я знаю.
Людмила Александровна утвердительно кивнула.
— Я должна сказать, что решение Лены было для нас самым большим и самым неприятным сюрпризом в жизни… Я до последнего дня надеялась, что все это — очередная дурацкая демонстрация… Ну, что говорить… это уже факт… Просто я хочу, чтобы вы знали наше отношение…
Лена невозмутимо жевала печенье, поглядывая то на мать, то на мужа.
— Я, собственно, хотела поговорить о другом. Я хотела спросить, как вы собираетесь жить?
— Долго и счастливо, — сказала Лена.
— Не сомневаюсь, — язвительно ответила Людмила Александровна. — Я говорю о презренных мелочах. Ну, квартиру мы тебе сделали. Слишком рано, к сожалению… А на что вы собираетесь жить? На твою стипендию? Вы уж извините, Олег, что я в ваши чувства — с такой ерундой…
— У меня есть специальность, — сказал Иванов, — Со следующего месяца пойду работать.
— Куда?
— На стройку или в автопарк.
— Я надеюсь, вы не собираетесь всю жизнь ездить на тракторе?
— Ну, мам, — укоризненно сказала Лена. — Мы все уже решили. Олег будет поступать на исторический. Он уже готовится.
— Тогда давайте решим: все-таки работать или готовиться?
Иванов хотел ответить, но Людмила Александровна перебила:
— Ваши сто или двести рублей ничего не изменят. Если поступать — то поступать. Отличником вы не были, я думаю, да еще армия. Нужны репетиторы. Первое время мы можем вам помочь…
— Нам не надо помогать, — сказал Иванов.
— Скажите, какой гордый! Я не о вас забочусь, а о своей дочери!
— О чем ты говоришь, Люда? — впервые подал голос Игорь Николаевич. — Подумай сама, что ты говоришь? Допрос устроила!
— Игорь…
— Человек хочет и может сам содержать семью! Нормальный мужик! Своими руками! Не как эти плейбои! Нет: немедленно в институт! Направление главного удара! Что, курицам своим на работе стыдно будет сказать, что у Ленки муж работяга?.. А расписывала: ужас! чуть не уголовник!
— Что с тобой, Игорь? Просто разговариваем…
— Что с тобой, Люда? Послушала бы ты себя такую двадцать лет назад! Помолчи, я сказал!..
— Ты не так понял, Игорь, — Людмила Александровна вдруг по-детски обезоруживающе улыбнулась. — Меня же волнует, как ребята будут жить. Сейчас чай будем пить. Лена, поставь чайник.
Лена встала, кивнула Иванову. Они вышли на кухню.
— Баре, черт вас всех возьми… — бушевал в комнате Игорь Николаевич.
— Да не о том же я, Игорь! Как они жить будут? У них же ничего общего нет…
Лена закрыла дверь.
— Не обращай внимания, — усмехнулась она. — Раз в неделю он бунтует. По субботам после обеда… Сейчас она с ним управится. Это у нее здорово выходит.
— Зачем мы сюда пришли? — спросил Иванов.
— Ее тоже можно понять, — миролюбиво сказала Лена. — Она меня в Швейцарию от тебя увезла, а тут опять ты… Мы не проживем пока без них, Олег, — серьезно добавила она.
— Мне ее подачки не нужны.
— Хватит воевать, а? Давай просто жить… Днем работать, вечером заниматься? Ты не поступишь…
— Значит, поступлю через год.
— Ну да, а мне что делать? — Лена потерлась носом о его плечо и жалобно глянула снизу вверх. — Видеться будем по выходным? А для чего я замуж выходила?
— Я денег у нее не возьму.
— Деньги возьму я. В конце концов, это наши семейные дела… Пойдем, кончилось уже.
Они вернулись в комнату. Игорь Николаевич, поникший, сидел в кресле, на столике стояла бутылка коньяка, рюмка.
— Вся беда в том, что мы быстро забываем, какими были сами, — устало говорил он.
— Ну, как все мужики — за бутылкой на обобщения тянет, — улыбнулась Людмила Александровна, — Пьяница ты мой, — она погладила мужа по редкой шевелюре.
Игорь Николаевич, морщась, потер левую сторону груди, снова потянулся за коньяком, но Людмила Александровна убрала бутылку.
— Ну, хватит, хватит… Накричался, сердце болит? Лена, чашки забыла, конечно? Пойдем, поможешь…
Игорь Николаевич сидел, опустив голову. Глянул на Иванова, невесело виновато усмехнулся…
Иванов вошел в подъезд дома Александра, кивнул вахтерше и направился к лифту.
— Вы к кому?
— К Завьяловым.
— А-а… Это… минуточку, — приподнялась вахтерша. — Просил не пускать Андрей Никитич… отец, то есть…
Иванов вернулся к ней.
— Почему?
— Может, оно и правда… Чего напоминать лишний раз. Вера Алексеевна только оправилась…
…В зыбком свете прожектора возникали из черной космической пустоты вешки по краям дороги. Далеко впереди, куда не доставал прожектор, стеной стояла полярная ночь. Временами казалось, что вездеход проедет освещенное пространство и с разбегу уткнется в нее или провалится в пустоту, но снова появлялась пара вешек — вездеход сам торил себе путь в черной бездне.
Сзади в кабине стояли ящики с продуктами, лежали посылки и мешок с письмами. Александр курил в правом сиденье. Иванов за рычагами управления не отрываясь следил за дорогой.
— Или литераторша у вас была дура, или ты дурак: прочитал и не понял, — сказал Александр. — Не непротивление злу, а непротивление злу насилием! Потому что любое насилие — тоже зло. Тебя ударили — ты ударил, тебя унизили — ты унизил, тебя предали — ты предал. И стал таким же, как они. Одним из них.
— Но ведь я прав, — упрямо сказал Иванов. — А они — нет!
Александр усмехнулся.
— Хочешь, расскажу тебе сказку?.. Старая китайская сказка. Не помню, то ли слышал, то ли прочитал где-то, помню только, что несколько дней обалдевший ходил… Так вот: в одну маленькую горную страну повадился дракон. Прилетал, разорял, грабил, забирал самых красивых женщин — в общем, житья от паразита не было. И каждый год какой-нибудь богатырь брал меч и уходил в горы сражаться с драконом. И никто не возвращался. Тогда собрались мудрецы, три дня думали и нашли выход. Выбрали самого здорового младенца, отняли у матери и стали всей страной растить чудо-богатыря. И мальчик с малых лет знал свое предназначение, тренировался, качал мускулы. Ни в чем не знал отказа, любое его желание было законом. А когда ему исполнилось двадцать лет, кузнецы отковали огромный меч, и вся страна проводила его в горы на великую битву. Нашел он в горах дракона — и одним ударом снес ему голову. Даже обидно: битвы не получилось. А перед тем как спуститься вниз с радостной вестью, он наклонился попить из ручья — и с ужасом увидел в воде, как вытягивается у него лицо и лезут из пасти клыки, сквозь одежду прорастает чешуя, а за спиной распахиваются огромные крылья… Вот такая сказка.
Иванов долго молчал, глядя на ровную снежную дорогу. Если бы не мелькающие время от времени вешки, могло показаться, что вездеход стоит на месте, гремя гусеницами и покачиваясь.
— А что же делать? — угрюмо спросил он. — Вот они прут, хозяева жизни — всё для них, что силой не возьмут, то купят. Если я с ними дерусь — значит, я становлюсь одним из них. А если отступаю — они дальше идут. Так что делать-то?
— Вот и я мучился, не мог понять, где выход, — сказал Александр. — А выход-то простой. Что бы ни случилось, как бы больно ни было — только не пустить зло в свою душу. Понимаешь? Даже если они завоюют весь мир, пока существует твоя душа, куда им хода нет — зло еще не победило!
Иванов снова надолго замолчал, думал, упрямо наклонив голову. Александр улыбался, поглядывая на него. Хотел сказать еще что-то, но Иванов вдруг с досадой ударил по тормозам:
— Приехали!
Лобовое стекло залепил снег, будто набросили мокрую марлю, вдоль бортов гулко завыл ветер.
— Ну надо же — именно сегодня, — расстроенно сказал Александр. — В баню опоздали.
Он поднял трубку рации.
— «Бастион»! «Бастион»! Я — «Ласточка»!
— Слушаю — «Бастион»! — сквозь скрип и треск помех откликнулся дежурный по части.
— Пурга!
— «Ласточка», где находитесь?
— Примерно посредине.
— Идите на ощупь… Завьялов!
— Я.
— Каждый час на связь!
— Понял, — Александр повесил трубку, кивнул Иванову: — Давай — метров пятьдесят.
Вездеход вслепую пополз вперед. Александр обвязал себя за пояс капроновым тросом, закрепленным за скобу в кабине.
— Хватит, — он надел шерстяную маску на лицо, поднял капюшон и выскользнул из кабины. Навалившись грудью на ветер, не видя протянутых вперед рук за плотной пеленой снега, он на ощупь нашарил правую вешку.
Иванов ждал в кабине, глядя в слепое окно.
Александр нашел левую вешку, вернулся к вездеходу, смахнул снег со стекла и поманил за собой. Иванов тронулся за ним. Через некоторое время Александр поднял руки и снова нырнул в пургу.
И снова он искал вешки, а Иванов ждал в кабине…
В очередной раз Александр исчез надолго. Иванов нервничал, потом начал сигналить. Гудок гас в густой снежной пелене. Александр внезапно распахнул дверцу и поднялся в вездеход. Откинул залепленный снегом капюшон, снял маску.
— Все, — сказал он. — Нету.
— Как нету?
— Может, медведь повалил. Может, в сторону ушли.
— Назад сдать? — спросил Иванов.
— Куда — назад? Туда? Туда? — Александр включил рацию — «Бастион»!
— Слушаю — «Бастион», — тотчас отозвался дежурный.
— Потеряли вешки.
— Завьялов, слушай внимательно: только не двигайтесь с места. Из машины не выходить! Экономьте солярку. Прогноз плохой. Каждые два часа на связь. Главное — без паники. Как понял?
— Понял: главное — без паники, — Александр отключил рацию. — Плохой прогноз… Дня три просидим. Как у тебя с куревом?
— Да вон, на худой конец, — Иванов кивнул через плечо на посылки. — Не пропадем. Давай спать.
— Давай. Хоть отоспимся на неделю вперед. Времени навалом…
За окном ровно гудел ветер, гнал крупные хлопья…
…Олежка, до глаз укутанный платком, ехал на санках по улице, держа на коленях большой тяжелый сверток. Санки везли вдвоем мать и мужчина в лохматой шапке, в тулупе с поднятым воротником. Белка бежала рядом.
— А что там, мам? Ну, что? Ну, скажи!
— Угадай! — весело крикнул мужчина. — Угадаешь — твое!
— Кукла! — крикнула Белка.
— Лучше!
— Самосвал! — крикнул Олежка.
— Лучше!
— Докторский набор!
— Конструктор!
Вдруг сверток в руках Олежки громко заиграл. Тот, испугался, отдернул руки — и уронил в снег. Мужчина и мать засмеялись. Мать снова поставила сверток ему на колени, мужчина ждал, глядя назад в узкую щель между лохматой шапкой и воротником…
Дома мужчина разворачивал сверток на столе. Олежка и Белка прыгали у него за спиной.
— Это — время! — мужчина торжественно поднял над головой большие часы.
Олежка и Белка завопили «ура!», мать указывала, куда поставить, мужчина пристроил часы на серванте, стал переводить стрелки. Олежка уже не смотрел на часы, он заходил сбоку, пытаясь увидеть лицо, но тот все время оказывался спиной к нему. Олежка дергал его за рукав, часы трезвонили, Белка визжала от счастья, прерывисто гудел зуммер…
…Александр шевельнулся, медленно потянулся к рации:
— Слушаю — «Ласточка»…
— «Ласточка», живы?
— Живы…
— Как только кончится — из поселка пойдут вертолеты! Только не выходите из машины!
— Понял…
— Все будет в порядке, ребята! Держитесь, недолго осталось!
Александр откинулся на спинку.
— Сколько времени?
Иванов медленно поднес к самым главам часы.
— Полпервого.
— Дня или ночи?
— Ночи.
Александр вытащил из коробка спичку и вставил в щель на приборной доске рядом с пятью другими. От второй прикурил — огонь выхватил из темноты заросшие щетиной скулы, красные воспаленные глаза.
— На двоих? — предложил он.
— Не хочу.
Александр курил, глядя перед собой.
— Чоботаря видел, — сказал он. — Стоит босиком в снегу — и смотрит… Хочу мимо пройти, а он смотрит…
Александр помолчал.
— Слушай, Олег… — он обернулся к Иванову, сосредоточенно хмуря брови, что-то соображая. — В голову не приходило раньше. Ты ведь в дежурной смене был в тот день. Вместе с Чоботарем.
— Да. А что?
— Ты видел это?.. То есть, где ты был, когда Люкин…
— Мыл трубы, — спокойно сказал Иванов.
— Нет, что ты делал, когда…
— Мыл трубы. С мылом.
— Его послали одного в пургу!
— Я бы не пошел.
— Да ты что, не понимаешь? У тебя на глазах убили беззащитного человека…
— Я бы — не пошел! — раздельно сказал Иванов. — А он пошел!
Александр беззвучно ахнул, во все глаза глядя на него.
— И ты живешь, и дышишь, про дембиль думаешь — и ничего? О добре и зле разговоры говоришь? Да ты же хуже их всех! Ты же больше виноват, чем этот недоумок Люкин!
Некоторое время Иванов мерил его глазами.
— Зато ты у нас добренький. За папиной спиной.
— Что? — взвился Александр.
— Ничего. Приехали, — Иванов схватился за ручку двери, но не бросаться же было, в самом деле, в пургу, — он отвернулся и закрыл глаза…
Пурга качала вездеход на снежных волнах, ветер ныл и ныл, будто жалуясь на тяжкую жизнь…
…из комнаты слышалось неясное, монотонное бормотание, в полуоткрытую дверь видна была худосочная спина мужика в пиджаке и его круглая лысина, аккуратно занавешенная хлипкими рыжими прядками. Мать сидела напротив, смотрела на него с радостным вниманием, с готовностью слушать все, что ей будут говорить.
В коридоре Белка быстро одевала Олежку.
— Я уже гулял сегодня, — жалобно сказал он. — Я мультики хочу посмотреть…
Они бродили по темному пустому двору, Белка держала его за руку.
— Нам долго сегодня надо гулять? — спросил Олежка.
— Нет, скоро уже, — Белка глянула на темные окна комнаты. — Пойдем на качели?
— У меня пальцы замерзли.
— На, — Белка натянула ему на руки свои варежки, посадила на качели, стала раскачивать, обжигая руки о холодное железо.
— Я не хочу качаться. Я домой хочу, — Олега тихо заплакал, опустив голову.
— Ну, подожди еще немного. Сейчас пойдем.
— Мне хо-о-олодно…
— Сейчас, сейчас, — Белка смотрела на темные окна…
…Иванов с трудом поднял голову. Изо рта валил пар и оседал инеем на меховом воротнике. Приборная доска, дверцы — все было в инее. Иванов растолкал Александра.
— Вставай!.. Вставай, слышишь!
— Что? А?
— Солярка кончилась!
Александр схватил трубку — рация молчала.
Иванов перебрался в грузовой отсек, вытащил на середину ящик с тушенкой, открыл монтировкой, вывалил банки на пол.
— Ломай, — он бросил ящик под ноги Александру. — Шевелись, замерзнем! — Лихорадочно огляделся и стал потрошить картонные ящики с маслом.
Александр пытался зажечь костерок посредине отсека, промерзший картон дымил, спички гасли. Иванов отобрал у него спички, вытащил из мешка с почтой несколько писем, скомкал и поджег. Остальные вместе с мешком бросил сверху.
Отсек заволокло дымом, в воздухе поплыла копоть. Иванов метался по тесному нутру вездехода, выламывая все, что могло гореть — доски, сиденья…
— Все, — сказал Александр. Они сидели у горки чуть дымящей золы. Иванов исподлобья оглядел разгромленную кабину, покрытую толстым слоем копоти. Потом распахнул дверцу:
— Выходи!
— С ума сошел?
— Делай, что говорю! — Иванов вытолкнул его из вездехода. Поджег сигнальную шашку и бросил в моторный отсек…
Непонятно, что там еще могло гореть, но вездеход пылал, как факел, весь от кормы до носа. Лопались стекла, бились по ветру языки огня, малиново светились в ночи раскаленные железные борта…
— Вот теперь все, — устало сказал Иванов. Он забрался в черный дымящийся остов вездехода. Александр сел рядом.
— Спать хочется…
— Спи, — сказал Иванов.
— Гляди, пурга кончается… Совсем чуть-чуть не хватило…
Ветер утих, и снегопад слабел на глазах.
— Попрощаемся, что ли? — усмехнулся Иванов.
— Они обнялись и так замерли. А снег все падал и уже не таял на остывшем металле…
Иванов загасил сигарету и тихо вернулся в комнату. Лена спала, откинув руку на его подушку. Иванов долго смотрел в ее спокойное лицо, потом наклонился, поцеловал. Лена, не открывая глаз, досадливо повела головой:
— Отстань… У тебя вечером время было, — и отвернулась к стене…
Хлопнула входная дверь, Лена прошла на кухню, держа букет тюльпанов. Иванов оторвался от учебников.
— Привет… Откуда? — кивнул он на цветы.
— Подарили, — с вызовом сказала Лена. — От тебя же не дождешься!
Иванов промолчал. Лена подрезала стебли и поставила цветы в вазу.
— Послушай, тебе не кажется, что я сегодня очень хорошо выгляжу? — спросила она. — Ты не хочешь сказать, что я очень красивая?
— Ты очень красивая, — сказал Иванов.
— Спасибо! — крикнула Лена и ушла в комнату.
Озадаченный Иванов двинулся следом. Лена сидела в кресле, раздраженно ковыряя лак на ногтях.
— Что с тобой?
— Ничего… Ты не замечаешь, что мы с тобой целыми днями молчим?.. Кстати, Алла звонила отцу по поводу загрангруппы. Передай, что не надо этого делать.
— Хорошо, — сказал Иванов…
«Икарус» подъехал к гостинице, первой вышла Белка, за ней шумной гурьбой, как детсадовцы, высыпали интуристы, начали втягиваться в стеклянные двери. Последний, тощий волосатый парень, задержался, игриво разговаривая с Белкой. Иванов подошел к ним. Иностранец глянул на него, спросил что-то. Белка ответила и демонстративно взяла Иванова под руку. Иностранец засмеялся, сказал что-то, указывая на них обоих, и ушел.
— Что он сказал?
— Он сказал: «У вашего брата очень красивая сестра».
— Он что, к тебе клеится?
— Что за выражения, братик! — засмеялась Белка.
Они поднялись в автобус, сели на передние кресла.
— Устала?
Белка пожала плечами.
— Как у тебя? Не звонишь.
— Занимаюсь.
— Как семейная жизнь?
— Не знаю. Не привыкну никак… — Иванов помолчал, — Ты знаешь… я ее люблю…
Алла, улыбаясь, молча смотрела на него.
— Понимаешь… мне хорошо… — Иванов растерянно развел руками, не зная, как объяснить. — Ленка в институте целый день, я сижу жду… и мне хорошо…
— Ну, совсем раскис! — Алла потрепала его по седому ежику.
— А ты кого-нибудь любишь?
— Я тебя люблю… Мне достаточно…
Вошел шофер, сел за руль, дожевывая бутерброд:
— Ну что, поехали?
— Сейчас… Два месяца скоро — помнишь? Цветов купи. У тебя деньги-то есть? — Алла достала несколько червонцев.
— Не надо, — неуверенно сказал Иванов.
— Надо, — Белка положила деньги ему в нагрудный карман.
Шофер завел мотор. Иванов шагнул на тротуар.
— Ты чего приходил? — спросила Белка.
— Так… — пожал плечами Иванов.
— Олег… — Белка нерешительно смотрела на него. — Я на той неделе хочу к матери съездить… Мне трудно там одной…
— Хорошо, — помолчав, сказал Иванов. Он захлопнул дверцу, и автобус стал разворачиваться…
Иванов сидел на кухне, над учебниками. Повернулся ключ в замке, он торопливо затушил сигарету, включил плиту под чайником, встал, разминая затекшую спину, и вышел в коридор. Лена стояла у двери, не раздеваясь, и молча смотрела на него. Иванов обнял ее, дотянулся поцеловать. Лена отстранилась.
— Подожди…
— Что-нибудь случилось? — насторожился Иванов.
— Д-да… Нам надо поговорить. Иди сюда… — Лена быстро прошла в комнату, указала на диван: — Сядь.
— Что случилось?
— Видишь ли… — сказала Лена. — Дело в том… что мы разводимся.
— Зачем ты… — растерянно сказал Иванов.
— Извини… — Лена достала из сумочки заявление и положила перед ним. — Подпиши, пожалуйста…
Иванов тупо разглядывал бланк с Лениной подписью, потом снова поднял глаза на нее.
— Понимаешь, Олег… — Лена мучительно поморщилась. — Я люблю другого человека…
— Какого?
— Какая разница. Другого. Не тебя…
И по тому, как трудно было ей это выговорить, Иванов, наконец, понял, что все это — правда.
— Я тебе не верю, — беспомощно сказал он.
— Я целую речь заготовила… три дня сочиняла… все спокойно объяснить… Глупо как… Ты ни в чем не виноват, Олег. Я виновата… Понимаешь, у меня был другой человек, до тебя… Потом появился ты, и все через голову. Я как с ума сошла. А потом… Ну, не мучай, меня, пожалуйста! Я и так чувствую себя последней дрянью! — чуть не плача, сказала Лена.»
— Я тебе не верю.
— Понимаешь, самое страшное, что мама оказалась права. Мы абсолютно разные люди… Мне уже не пятнадцать лет. Ты не изменился за это время, а я стала другой… В общем, мы снова стали встречаться. Он скоро уезжает, я поеду с ним…
— Я тебе не верю, — жалко сказал Иванов.
— Олег, милый, — Лена присела рядом. — Я так решила. Тут уже ничего не изменишь… Подпиши, пожалуйста…
Иванов молча подписал заявление и остался сидеть, глядя в стол. Лена спрятала заявление в судочку.
— Извини… — она постояла рядом и вышла.
Иванов долго сидел, опустив голову. Зябко повел плечами, затравленно огляделся в чужой комнате. Пошел на кухню, взялся было за телефон. Выключил выкипающий чайник. Его знобило, он лихорадочно быстро двигался по квартире. Вынул чашку, налил кипятку, тут же выплеснул в раковину, достал из холодильника бутылку водки. Снова поднял телефонную трубку, набрал номер. Не дождавшись гудков, положил. Наконец, сел, обняв себя за плечи пусто глядя в пространство…
Владик открыл тотчас после звонка — в куртке, кроссовках и темных очках, с ключами от машины в руке.
— A-а, привет! Извини — я на низком старте…
— Погоди, разговор есть, — Иванов закрыл за собой дверь.
— Давай по пути. Я к центру еду…
— Успеешь, — Иванов резко заступил дорогу потянувшемуся к двери Владику, тот удивленно глянул ему в лицо, остановился.
В коридор вышла беременная Владикова жена.
— Владик, ты опоздаешь.
— Сейчас, малыш… Ладно, пойдем, — он прошел в комнату.
— Владик, там не будут ждать…
— Сейчас!
Владик сел в кресло, демонстративно посмотрел на часы. Иванов сел напротив, вынул из внутреннего кармана бутылку:
— Без пол-литра не разобраться.
Владик досадливо всплеснул руками:
— Я же говорю — человек ждет!
— Посуду достань, — велел Иванов.
Владик вынул из серванта два фужера, поставил на стол. Иванов разлил.
— Ну, что? Ты быстрее можешь?
Вошла жена, присела рядом на диван.
— Владик, тебе машину вести.
— Я не пью, — сдерживаясь ответил тот.
Иванов пристально смотрел на него. Владик досадливо втянул воздух сквозь сжатые зубы и посмотрел на жену. Она встала и вышла, хлопнув дверью.
— Ну?
— Меня бросила Лена.
— Да ты что?
— Какая неожиданность, правда? — улыбаясь, спросил Иванов.
— А что, собственно… — начал было Владик.
— Объясни-ка мне эту историю, с этим парнем.
— Каким?
— Я думаю, ты знаешь, — Иванов налил и сразу выпил, — Ну?
— Обыкновенная история, — пожал плечами Владик. — Года два у них было. Как она в Москву переехала… Заявление собирались подавать… Потом она скоропостижно вышла за тебя. Игорек запил. Чуть госы не провалил. От распределения отказался — в Канаду должен был ехать… Да что Игорек — все попадали… Потом вроде снова у них началось…
— Ну?
— Ты что, допрашивать меня пришел?
— Ну?!
— Ну, Игорьку предложили Алжир. Она решила ехать с ним.
— Ах, вот в чем дело, — сказал Иванов.
— Дело не в этом! Дело в том, что я однажды имел глупость спросить, как семейная жизнь. А она заревела!
— А почему ты все это мне раньше не рассказал? Ты же свидетелем моим был. Единственный друг!
— И тебе я друг, и ей я друг, и ему я друг! Все мы друзья! — раздраженно сказал Владик.
— Слушай, — удивленно спросил Иванов. — Вот ты все это мне говоришь… Ты не боишься, что я тебе морду набью сейчас?
— За что? — воздел руки Владик. — Господи! Всем тогда бей! Давай! Сестре родной — в первую очередь!
— Что? — Иванов перегнулся через стол, схватил его за ворот.
— А ты что думаешь — она не знала? — Владик вырвался, брякнул на стол телефон. — На, позвони! Спроси!
Они стояли напротив через стол. Иванов молча, тяжело смотрел на него.
— Звони-звони, — сказал Владик.
— С Алкой — это наши дела. Это не твое собачье дело, — сказал Иванов. — А сейчас я допью, — он допил водку. — А ты позвонишь этому Игорьку и договоришься встретиться.
— Господи! Да зачем тебе? Что это изменит!
— Звони!
— Ну ты же идиотом будешь выглядеть!
— Звони! — Иванов схватил его за шею и пригнул к телефону, чуть не ударив лицом в стол. Фужер упал, скатился на пол и разлетелся.
— Пусти! — прошипел Владик. Отскочил, растрепанный, поправляя мятый ворот. — Он в конторе сейчас!
В комнату вбежала перепуганная жена.
— Владик, что происходит?
— Отлично! Тогда сейчас поедем к нему, — сказал Иванов.
— Поехали! Пое-ехали! Позорься, мне-то что!
— Владик… Куда вы?.. Владик, я тоже поеду…
— Конечно! И ты тоже, малыш! — заорал тот. — Поехали! Всем дурдомом!..
Владик звонил из автомата, жена стояла рядом, держась за стеклянную дверцу будки, испуганно следя за Ивановым.
Как только Владик вышел, она ухватилась за его локоть.
— Сейчас подойдет. Вот сюда, — Владик указал пальцем под ноги. — Блондин. Глаза серые. Рост — сто восемьдесят пять. Узнаешь. Только, — он широко развел руками, — бэ-эз меня! Увольте! Не для моих слабых нервов! — и пошел к машине.
— Владик… что случилось? — жена еле поспевала за ним.
— Садись! — заорал тот. Машина отъехала.
Иванов даже не обернулся в их сторону.
Игоря он узнал сразу, как только тот остановился у будки, оглядываясь по сторонам.
— Игорь, — вполголоса сказал Иванов.
Будущий муж его бывшей жены обернулся, чуть нахмурив брови, быстро соображая, знает ли он этого сутулого, полуседого человека с лихорадочно блестящими глазами, похожего сразу и на подростка и на старика.
— Да… А где Владик?
— Он уехал.
— Вот чудила, — пожал плечами Игорь. — Сорвал с места, орал, как на пожар… — Это был симпатичный, живой,
— Просто хотел пожелать вам счастья. С моей женой, — сказал Иванов и зашагал к переходу. Спускаясь в переход, он изо всей силы ударил кулаком по поручню…
В цветной полумгле бара за столиками сидели центровые девицы с шампанским, занятые разговором фирмачи. Иванов, облокотившись на стойку, допивал водку с соком, когда появилась Белка в своем черном змеином платье с золотым пояском.
— Что случилось, Олежка? Я мчалась, как сумасшедшая.
— Ты знала? — резко спросил Иванов.
— О господи, какой надрыв! О чем? — Она отрицательно качнула головой подошедшему бармену.
— Ты знала про этого… дипломата?
— Знала, конечно.
— Как же ты могла…
— Не будь ханжой, — досадливо сказала Белка, — Не думаешь же ты, в самом деле, что она тебя ждала все это время.
— Как же ты могла, Алка? Двое на острове…
— Извини, меня югославы ждут, — раздраженно сказала Белка. — Не пей больше. Иди домой, я позвоню.
— Куда — домой? У меня нет дома. Меня нет.
— Она подала на развод? — остановилась Белка. — С этого надо было начинать… Во-первых, успокойся. Пока ничего страшного не случилось. Значит, что мы имеем? Игорек уезжает буквально неделями. Ей надо срочно развестись. А ты можешь задержать развод, просто потянуть время: ну, там, сложности первого года, притирка характеров — в ЗАГСе вас начнут уговаривать, мирить, дадут срок три месяца, и она никуда не поедет. Так что ситуация в твоих руках. Для нее важнее уехать, чем сохранить квартиру. Значит, сейчас ты из ближайшего автомата звонишь ей и говоришь, что даешь развод в обмен на квартиру… Что ты на меня так смотришь?
— Ты серьезно?
— Что? О чем ты?
— Слушай, а как ты получила квартиру?
— Сейчас речь не обо мне.
— Я спрашиваю, откуда у тебя эта квартира? — ровным голосом произнес Иванов.
— Хочешь знать? Пожалуйста! Если хочешь… А ты думаешь, меня здесь ждали? — быстрым, злым шепотом заговорила Белка. — Я жила с одним мужиком оттуда, — она ткнула пальцем вверх. — Приходящая любовница. В любое время дня и ночи, по звонку. Бешеная любовь. Вот только разводиться ему нельзя было — новая должность светила. И так три года. А потом я залетела, и он исчез. Но я его нашла. И сказала: либо он мне делает квартиру, либо я пойду к его начальству и вывалю живот на стол. Ох, как он засуетился! Пойми, Олежка, все надо делать своими руками, никто тебе места не уступит — неужели ты до сих пор этого не понял! Ну что? Что ты смотришь на меня так?!
— А помнишь Ковтуна, твою вазовскую любовь? — медленно сказал Иванов, морща лоб, соображая. — Ты ведь спала с ним, потому что он был самый сильный на базе, да?
— При чем здесь…
— Угу… — кивнул Иванов, не слушая. — А потом ты поступила в институт — не просто так, да? А потом ты спала с кем-то за место в «Интуристе», а потом за квартиру?.. А посмотри, какая у тебя красивая сумочка. Валютная, да? И платье, и все, что под платьем? — Иванов резко задрал подол.
— Заткнись! — Белка прихлопнула платье и оглянулась.
— И за второе одеяло в общаге?
— Подожди, послушай, что я скажу…
— А помнишь вазовских девок, которые за червонец у вокзала, за кусочек тепла, за триппер? — сквозь зубы продолжал Иванов. — Ты ведь презирала их, да? Эту грязь, эту мерзость, да? Потому что ты читала умные книги, ты учила французский. А знаешь, что я скажу тебе, сестричка: ты в сто раз хуже их, потому что ты прочитала столько умных книг, выучила три языка — и все-таки стала дрянью!
— Хорошо. Да. Ты прав. Только не надо кричать так громко. Я дрянь. Только послушай меня: ты думаешь, этот подонок, который прятался от меня, когда узнал, что я беременна. — ты думаешь, он хоть раз вспомнил бы про меня, если бы я гордо ушла? Я сделала это не ради прописки, не надо! Я отомстила ему! За себя и за тех, кто был до меня! И за нашу базу! Я их ненавижу всех! Всех! А твою — в первую очередь, сытую стерву!..
Иванов молча шагнул к двери, Белка вцепилась ему в рукав:
— Подожди… Олежка!.. Не бросай меня!!
Иванов отшвырнул ее, Белка чуть не упала на стол к четырем парням, те вскочили с мест. Бармен вышел из-за стойки.
— Держите! Ваше! — заорал Иванов. — Ну, еще чего? Больше нету! — он вывернул карманы, сорвал свитер, бросил на пол. — Все! Голый!..
В мятой форме и распахнутой шинели, с вещмешком на плече Иванов ждал у конторы поселка «химиков», курил, глядя на ползущие к вершине террикона вагонетки.
— Опять ты? — спросила Любаня, подходя. Она ничуть не удивилась, увидев его здесь. — Просила же как человека…
— Пойдем, — Иванов взял ее за руку.
— Куда?
Иванов молча повел ее в сторону от поселка. Любаня едва поспевала за его быстрым шагом.
— Чего до сих пор в шинелке? Не нажил, что ли, ничего — за столько-то времени? У Алки бы попросил, она, говорят, богатая теперь стала… — Чем дальше уходили они от поселка, тем больше пугалась Любаня решительного молчания Иванова и тем веселее болтала, задыхаясь от стремительной ходьбы: — А может, на меня деньги копил?.. Так не угадал ты со мной сегодня. Не тот сезон у меня сегодня, извини… В деревню, что ли, ведешь? Это ты зря, никто не пустит, не любят они нас… Да не жми руку, не убегу…
На пороге церкви она уперлась, пытаясь вырваться:
— Ты что придумал? Сдурел? Не пойду!
Иванов так же молча втащил ее внутрь. Церковь была пуста, перед алтарем горели несколько свечей, пахло воском и свежей побелкой. Резной иконостас зиял пустыми гнездами, только большая Богородица была на своем месте в центре и рядом — три маленьких апостола. Любаня вдруг притихла в церкви.
Из низкой боковой дверцы вышел поп, отряхивая грязные мастеровые руки, вопросительно глянул на Иванова.
— Обвенчай, отец! — сказал тот.
Священник спокойно рассматривал неожиданных гостей: одного в расхристанной шинели без погон, другую в ватнике с номером бригады.
— Свидетельство о браке нужно. Требуют с нас, — наконец ответил он.
— А говорил, Бог — не народный депутат… Богу, что ли, бумаги нужны? — Иванов шагнул к попу, достал из кармана деньги, — Обвенчай, отец. Заплачу, сколько есть.
— Убери, — велел поп. — Крещеные?
Оба кивнули.
— В какую сторону крест кладут, помните хоть?
Люба перекрестилась. Иванов, глядя за ней, повторил.
— Ладно, — сказал поп. — Колец нет, конечно?.. Медные дам…
Он творил обряд так же по-мужицки обстоятельно, как молился когда-то дома и как, наверное, мастерил в церкви и хозяйствовал на своем дворе. Иванов и Люба стояли перед алтарем, прикрывая ладонью огонек свечи от сквозящих из-под купола выбитых окон.
— Согласна ли взять в мужья раба божия Олега?
— Согласна… — эхом откликнулась Люба…
Выйдя из храма, они остановились друг напротив друга.
— Пойду, а то опоздаю… — не поднимая головы, сказала Люба. — Только не провожай, с тобой точно опоздаю.
— Слушай, — быстро заговорил Иванов. — Я буду ждать тебя здесь. Все время. Пока срок не кончится. Работать здесь буду. Я все придумал про нас. Останемся здесь. Никуда не поедем. Здесь домов много брошенных. Спокойно будем жить. Если не в толпе, то и толкаться не надо…
— Хорошо… — не глядя кивала она. — Хорошо… — подняла глаза и внимательно посмотрела на него, запоминая, как всегда смотрела, прощаясь надолго. Повернулась и быстро пошла по улице. Прохожие неприязненно косились на ее арестантский ватник.
Из церкви вышел поп, тоже проводил ее взглядом.
— Долго еще осталось? — спросил он, кивнув вслед.
— Полтора года… Слушай, отец, — сказал Иванов, — тебе работник не нужен? Ну, не молитвы петь, а руками что-нибудь… Возьмешь?
— Работы-то много, — вздохнул поп. — Денег нет. Приход бедный.
— Да черт с ними, с деньгами. Проживу как-нибудь… А ты говорить со мной будешь. Может, пойму чего… Слышь, отец, друг у меня был. Один в жизни. Тоже о душе говорил, как ты. Говорил, главное — душу спасти, не озвереть. Даже если с волками живешь, главное — самому не завыть. Пока твоя душа не озлобилась, значит, зло еще не победило…
— Правильно говорил. Верующий?
— Нет. Не знаю. Может, верил по-своему… Слышь, отец, — Иванова опять начало крутить, он нервно сжимал кулаки, дергал головой, — мы с ним в пургу попали, перед самым дембилем. Что могли, сожгли. Потом вездеход сожгли. А потом сели на головешки и заснули. Когда замерзаешь — это не страшно. Просто засыпаешь, и хорошо тебе становится… Слышь, отец! А когда нашли нас, живых еще, — мне потом сказали, — он сверху на мне лежал! Слышь, отец, тулуп вот так распахнул и сверху лег! Накрыл! Я, хоть вот такой хреновый, выжил, а он умер в госпитале! А значит, он прав остался, а я на всю жизнь неправ, потому что спорить не с кем!.. — Он вдруг замолчал и сник.
Поп хотел сказать что-то, Иванов махнул рукой:
— Потом, отец… Вернусь — наговоримся. Много времени будет…
— Не ездил бы ты никуда. Поживи у меня, успокойся.
— Завтра вернусь. Должок у меня есть. Не хочу теперь долги оставлять…
В промокшем под мышками кителе, перепачканный землей Иванов яростно, без отдыха, как заведенный, работал в дальнем углу старого калужского кладбища, у глухой каменной стены. Ровнял осевшую могилу с низкой табличкой вместо памятника, возил в тачке перегной для цветника, правил ограду, сколачивал скамью из чурбаков. Потом сел, скрестив на коленях грязные руки, и замер, будто слился с неподвижностью безлюдного осеннего погоста.
С тем же расслабленным, умиротворенным лицом он вышел на улицу. Напротив через дорогу светились окна маленького бара, Иванов спохватился, что надо бы помянуть, спустился по ступенькам и встал в очередь за нескладным очкариком и его подругой, не замечая суеты вокруг, будто прислушиваясь к себе, — недоверчиво и с надеждой, как выздоравливающий больной.
В бар ввалилась шумная компания — трое ребят и две девицы. Светловолосый парень с ключами от машины на поясе протянул руку бармену перед самым лицом очкарика.
— Толик, привет. Как дела? — он облокотился на стойку, оглянулся на своих. — Что берем?
— Сейчас моя очередь, — неуверенно сказал очкарик.
Светловолосый равнодушно скользнул по нему взглядом, задержал глаза на его девушке, вынул из фужера на стойке пластмассовый цветок и протянул ей. Девчонка растерянно посмотрела на очкарика, тот беспомощно сутулился рядом. Светловолосый воткнул ей цветок в нагрудный карман и отвернулся. Очкарик и девчонка с дурацким цветком стояли, не глядя друг на друга, — видно было, что они не из завсегдатаев, что этот выход в бар для них событие, теперь уже безвозвратно испорченное.
Иванов тронул светловолосого за рукав:
— Отойди, будь человеком.
Тот даже не повернул головы, другой похлопал Иванова по плечу:
— Не надо волноваться.
Иванов отбросил его руку, тот взглянул на него внимательнее и крепко взял за локоть, сдавливая железными пальцами. Иванов рванул его на себя и ударил лбом в переносицу. Парень отлетел. Двое других шагнули к Иванову. Это были тренированные ребята, спокойные и умелые, неплохо знающие каратэ. Иванов упал от удара ногой в грудь, вскочил и тут же упал снова — они просто не подпускали его на дистанцию кулачной драки. Посетители наблюдали из-за столиков, очкарик и его девушка прижались спинами к стойке, бармен продолжал работу, приехавшие с парнями девицы смотрели без особого любопытства.
От нового удара Иванов покатился к стене. Здесь в углу стояла стальная штанга от стула — без сиденья, с подножкой посередине. Поднимаясь, Иванов ухватил ее за конец и ударил одного из парней плашмя поперек живота — тот будто сломался пополам. Равнодушная тишина бара взорвалась визгом девиц, криком, звоном падающей посуды, грохотом опрокидывающегося стола. Лица, огни — все закрутилось в бешеном водовороте. Иванов метался с железной палицей, круша все на пути. Мелькнуло лицо отступающего к двери светловолосого, Иванов с широкого замаха ударил его по голове…
— Родные у вас есть? — спросил следователь.
— Нет.
— Никого?
— Нет.
Следователь записал и отложил ручку. Иванов сидел напротив на табурете, сложив руки на коленях, с абсолютно спокойным, бесчувственным лицом.
— Расскажите, что случилось в баре.
— Я уже рассказывал.
— Расскажите еще раз.
Бесцветные слова будто гасли на губах в тишине кабинета.
— Я взял трубу и ударил его по голове.
— Почему?
— Потому что я хотел его убить.
— За что? За то, что он встал без очереди?
— Да.
Следователь покачал головой.
— Вы раньше не встречались с убитым?
— Нет.
— Почему же вы решили его убить?
— Потому что их надо убивать.
— Кого — их?.. А если в метро на ногу наступят — что, перо в бок? А если в магазине толкнут? Что, всех убивать?
Иванов впервые поднял глаза на следователя, бескровные губы его дрогнули — и сложились в холодную, снисходительную усмешку…
С той же, будто приклеенной к лицу улыбкой Иванов наблюдал за процедурой снятия отпечатков пальцев.
— Какой цвет волос-то писать? — спросил милиционер, заполняющий какой-то бланк.
Тот, который занимался отпечатками, разогнулся и посмотрел на Иванова.
— Черт его знает… Пиши — седой.
— Смотри — улыбается.
— Пусть улыбается… Там обломают. Не таких обламывали…
Иванов, сложив руки за спиной, шел по длинному тюремному коридору, глядя перед собой пустыми холодными глазами, с улыбкой на губах. Вдаль коридора светились зарешеченные лампы. Свет приближался…
…расплываясь сквозь заиндевевшие ресницы. Послышался грохот винтов. В свете прожектора возникло, склонилось над Ивановым чье-то лицо.
— Живые! Живые!!
Теснились окруженные фосфорическим сиянием силуэты:
— Ребята! Родные!.. Сто лет жить будете! Сто лет!
— Поднимай… осторожнее…
Зарешеченная лампа. Ключ в замке. Окованная железом дверь с грохотом распахнулась, и Иванов спокойно шагнул в камеру.
Коротков Юрий Марксович родился в 1955 году. Вырос на Крайнем Севере, на реке Печоре. Окончил Литературный институт имени Горького и Высшие курсы сценаристов и режиссеров кино. Автор пяти книг, его повести и рассказы печатались в журналах «Юность», «Литературная учеба», «Парус», «Костер», «Искусство кино». По сценариям Ю. Короткова сняты кинофильмы «Абориген», «Публикация», «Авария — дочь мента», «Затерянный в Сибири» и другие. Работает с кинофирмами США, Англии и Австралии. В 1991 году дебютирует как режиссер-постановщик фильмом «Виллиса» по своей одноименной повести. Живет в Москве.