АЛЕК ДЖОРДЖИ ТИМ

ПИСАТЕЛЬ

ЕГО ЖЕНА

БИЛЛИ–БОЙ

БРОДЯГА

ИНСПЕКТОР ПОЛИЦИИ

КАПЕЛЛАН ПА МА

МИСТЕР ДЕЛТОЙД

КОШАТНИЦА

ТЮРЕМНЫЙ

НАДЗИРАТЕЛЬ МИНИСТР

ДОКТОР БРОУДИ ДЖО

ДОКТОР ТЕЙЛОР

ДРУЖКИ БИЛЛИ–БОЯ, ТОМ, КРАСОТКА, ДЖОНС,

РЕПОРТЕРЫ, БРОДЯГИ, МЕДСЕСТРА

Лондон, наши дни.

Примечание автора: Роли Писателя, Доктора Броуди и Министра играет один актер.

На авансцене участники спектакля. Зонг о заводном апельсине.

Я в детстве был, как колобок, катался я свободно по земле. "Хей–хо! — кричали. — Апельсин! А ну‑ка, кувыркайся веселей!" Но чуть подрос, сказал отец: "У нас свобода, но — от сих до сих". Он подкрутил меня слегка, и я, конечно, малость поутих.

Кто заводной? — Почему заводной? — Кем заводной апельсин? Ответить тебе, ответить тебе, ответить всех пригласим.

Я в школе плохо успевал, зато я успевал играть в бейсбол, меня бы срезал мистер Смит и в следующий класс не перевел, но он завел меня, сказав: "Чуть где буза — шепни мне на ушко…" С тех пор все трудности мои решались очень быстро и легко.

Я проработал ровно год, внезапно увольнения пошли. Когда забастовали все, хозяева меня подзавели: "Ты парень умный, не дури, работай, как работал круглый год". Теперь вам ясно, почему оклад мой так стремительно растет?

Стук пишущей машинки в зрительном зале.

Пауза

ПИСА ТЕЛЬ пробует "на язык" следующую фразу — и вновь стук машинки.

ПИСАТЕЛЬ, «…потому что сила волка — это волчья стая. Они шли вразвалочку…» А если так: «Они шли расслабленной походкой, поигрывая велосипедными цепями, и улицы вымирали как мамонты…» По–моему, ничего… «После дождя вдруг запахло липами, но куда острее был другой запах — жертвенной крови. Еще не было ни крови, ни самой жертвы, а запах, сладковатый, пьянящий, уже растворился в ночном воздухе и приятно щекотал им ноздри…» Щекотал им ноздри. «И затаился город. И вошли в город ангелы смерти…»

К рабочему столику Писателя подходит КРАСОТКА, вынимает из пишущей машинки отпечатанный листок, в руках у нее вдруг оказывается их целая пачка. Она раздает их зрителям, как билетерша — программки спектакля. На листках последние две фразы из будущего романа Писателя и название романа — "Заводной апельсин".

В зале высвечивается АЛЕК, юноша лет семнадцати. ОН пробегает глазами текст, затем находит взглядом Писателя и весело ему подмигивает.

АЛЕК. Время было детское, о мои братья и сестры, два часа ночи, и ваш покорный слуга Алек сидел со своими дружками Джорджи и Тимом в молочном баре "Теплое вымя", соображая, что бы нам еще такое выкинуть, чтобы жизнь была в кайф. (Рядом высвечиваются его ДРУЖКИ^) В "Теплом вымени" давали молоко с "добавкой", то есть с добавкой галлюциногена, так что народ, сами понимаете, балдел. Принял слегка и порядок — можно идти делать кровопускание.

АЛЕК с ДРУЖКАМИ встают. Одеты они так: на голове котелки, распахнутый ворот рубахи выставляет на обозрение ожерелье из бритвенных лезвий, поверх штанов огромные гульфики, тяжелые армейские ботинки, в ушах серьги, в руках трость либо велосипедная цепь. ТРОИЦА медленно идет по безлюдной улице. Раздается пьяное пение. На земле лежит человек.

БРОДЯГА (поет). На улице Дублина, где полжизни загублено, повстречал я однажды крошку Молли Маллон. "Ты куда, моя крошка? Потолкуем немножко. Я за каждое слово дам тебе миллион!"

ТИМ. Отрубился папаша.

ДЖОРДЖИ. Молодец чувачок, прямо в луже разлегся.

АЛЕК. Пьянь старая, а туда же: солирует прямо как в Карнеги–холле. (Аплодирует лежащему.)

БРОДЯГА. Ребятки, у вас лишней монеты не найдется, а?

АЛЕК наносит ему удар.

Подонки! Ну что же ты, добей меня, добей. Все лучше, чем жить в этом вонючем мире…

ДЖОРДЖИ. Полежи, чувачок. Может, успокоишься.

АЛЕК. Погоди, пусть сначала скажет, отчего ему этот мир не в кайф.

БРОДЯГА. Потому что, какой уж тут закон, когда любой щенок может подойти на улице и пырнуть тебя ножом! А почему не пырнуть? Все правильно, нечего со старичьем возиться. Живите, ребятки, пока живется. «Ты куда, моя крошка, потолкуем немножко…»

ЕГО начинают избивать. Затемнение. Через мгновение в темноте женский крик. Тускло загорается уличный фонарь, освещая уголок городского парка. ПАРНИ в нацистской форме окружили молодую ЖЕНЩИНУ. По аллее идут ТРОЕ, останавливаются.

АЛЕК. Хо–хо, кого я вижу! Билли–бой со своей зондер–командой. ТИМ. Смотри, какую телку отхватили.

ДЖОРДЖИ. Если я правильно врубился, сейчас они сделают бедной девочке тыр–пыр восемь дыр.

БИЛЛИ–БОЙ с дружками отпускают женщину и хватаются за ножи. ОНА с плачем убегает.

БИЛЛИ–БОИ. Давно не виделись, Алек. Пощекотать тебя перышком, старичок?

АЛЕК. Внутренний голос подсказывает мне, что чье‑то лицо давно не гладила бритва. Ну что, попишем их, друзья мои? Только чтобы все было категорически симпатично.

ДЖОРДЖИ. Или!

Начинается драка, в слепом свете раскачивающегося фонаря озверело сшибаются тени. Вдруг доносится полицейская сирена.

АЛЕК. Полиция! К машине, живо!

Две тени. метнулись в сторону. Третья разбивает фонарь, погружая поле боя в кромешную тьму. Взревел мотор, включились фары.

ДЖОРДЖИ. Ай–ай, перо, глянь, испачкал. Видно, попортил в темноте кому‑то шкурку.

ТИМ. А классная была девка, скажи, Джорджи? ДЖОРДЖИ. Или!

АЛЕК. Оторвались вроде. Дайте молочка глотнуть. ДЖОРДЖИ. Это еще что за хмырь посередь дороги пилит? АЛЕК. Сейчас мы его очень вежливо спросим.

Рев мотора усиливается. Свист, потом хохот.

Чего‑то ответил, а чего — я не разобрал.

ДЖОРДЖИ. Я тоже. Еще бы, рванул‑то как!

ТИМ. Во чешет!

АЛЕК. Слушайте, проведаем одного чудилу, у него тут за городом уютненькое гнездышко.

ТИМ. Один, что ли, живет?

АЛЕК. Почему один, и бабец имеется. Тихо, приехали. (Глушит мотор.)

Освещается холл загородной виллы. За пишущей машинкой — ПИСАТЕЛЬ. Его ЖЕНА читает в спальне. Звонит дверной колокольчик.

ПИСАТЕЛЬ. Кого это принесло в такое время?

ЖЕНА. Сиди, я схожу. (Идет к двери.} Кто там?

ГОЛОС АЛЕКА. Извините за беспокойство, миссис, но мне необходима помощь. Произошла ужасная авария, мой друг истекает кровью. Вы не позволите вызвать от вас "скорую"?

ЖЕНА. Мне очень жаль, но у нас нет телефона. Попробуйте позвонить от …

ГОЛОС АЛЕКА. Поймите, от этого зависит жизнь человека.

ПИСАТЕЛЬ. Кто это, дорогая?

ЖЕНА. Какой‑то молодой человек, попавший в аварию. Спрашивает, можно ли позвонить.

ПИСАТЕЛЬ. Так открой, чего же ты.

ЖЕНА (открывает). Вы уж меня простите, но просто мы среди ночи не впускаем незнако…

ДЖОРДЖИ тащит ее в холл. ТИМ туда же приволакивает ПИСАТЕЛЯ. Всовывают им в рот кляпы. АЛЕК проделывает несколько танцевальных па на письменном столе. Все трое в клоунских масках.

АЛЕК (поет). «Сеет дождик, мелкий дождь грибной, и по лужам я шагаю к ней, и я знаю, что я сам не свой, потому что будешь ты моей».

Его дружки обшаривают квартиру.

ТИМ. «И я знаю, что я сам не свой, потому что будешь ты моей!» АЛЕК (нагнулся к Писателю). Смотри же, о возлюбленный брат мой! (Направляется к Жене.)

Затемнение. Зонг.

Пять пальцев на руке, пять пальцев, пять пальцев, пять пальцев на руке знают всякий труд. Раньше без когтей и лап человек был очень слаб, но наступил такой этап, что звери от нас бегут!

Пять пальцев на руке, пять пальцев, пять пальцев, пять пальцев на руке — в этом весь секрет. Могли мы своей рукой резать камень, бить киркой, это спасало род людской в течение многих лет!

Пальцы и голова, пять пальцев, пять пальцев спорят день и ночь, дружбы прежней нет.,. Строить или разрушать? Злу помочь или помешать? Спор этот, друг, тебе решать: подумай и дай ответ! (Юэн Маккоя. Пять пальцев.)

Ночь. Бар "Теплое вымя". Автоматы, выдающие "молоко", представляют собой женские фигуры. К одному из автоматов подходит ТИМ.

ТИМ. Ну, как тебе, Люси, это заведение, подходяще? Ты уж извини, старушка, что я тебя подою.

АЛЕК (Джорджи}. А ну‑ка, закажи однорукому бандиту Людвига Вана.

ДЖОРДЖИ запускает па музыкальном автомате пластинку. Звучит Девятая симфония Бетховена. ТИМ, сев на место, издает губами непристойный звук и тут же получает от Алека удар тростью по ногам.

ТИМ (скривился от боли). Ты чего, обалдел, что ли?

АЛЕК. Где твои хорошие манеры, Тим? Ты же в общественном месте, брат мой.

ТИМ. Пошел ты, знаешь куда. Не люблю я таких шуточек, понял — нет? Я ведь тоже могу…

АЛЕК. А что мозги отшибут, очко не играет? А то сразу забудешь, крошка Тим, что жизнь прекрасна и удивительна. (Смотрит на Тима холодным немигающим взглядом.}

ДЖОРДЖИ. Ладно вам, чухня все это.

ТИМ (с трудом взял себя в руки). Может, разбежимся? А то у меня уже шары в разные стороны…

ДЖОРДЖИ. Точно, погуляли, и будет, пора по домам. Ты как, Алек?

АЛЕК. Ладно, разбежались.

Затемнение.

Квартира Алека. Большой портрет Бетховена в соседстве с анатомическими художествами. АЛЕК складывает в ящик ночную добычу: часы, деньги, драгоценности… Отклеивает перед зеркалом ресницы, ставит кассету с Девятой симфонией, ложится поверх покрывала.

АЛЕК (с закрытыми глазами). «И вошли в город ангелы смерти…» Клево пишет, надо еще что‑нибудь достать… Название чудное — «Заводной апельсин»… Мм, балдеж. Это уже не музыка, такой кайф ловишь, когда зацепишь чувака пером, а из него красная жижица… Ах, Людвиг ван, бесподобный Людвиг ван.

Постепенно АЛЕК погружается в своего рода наркотический транс, его видения разыгрываются в ином ключе, нежели реалистические сцены. Спальня превращается в залу для светских приемов. Породистые мужчины, дамы в собольих мехах. Церемониймейстер возвещает о приходе новых гостей — всё аристократические фамилии. Вдруг он произносит: "Алек–бой!" Оживление в зале. Алек встает с кровати. Заиграли вальс. Алек кружится попеременно со всеми дамами. Он неотразим. В петлице у него белая хризантема. Женщины бросают ему под ноги цветы. Посрамленные кавалеры внезапно выхватывают из своих смокингов револьверы и открывают по нему отчаянную стрельбу. АЛЕК небрежно вскидывает тросточку… и вот уже все противники один за другим картинно падают на пол. ДАМЫ образуют коридор, по которому АЛЕК и КРАСОТКА с флердоранжем в волосах торжественно направляются к брачному ложу, осыпаемые серебром. Но едва Алек успевает взойти на него, как вся эта светская публика разражается отвратительным смехом. Прыскают дамы и сама невеста, от хохота катаются по полу отнюдь не убитые соперники… Ах, вот оно что: сзади у Алека болтается неизвестно кем прицепленный обезьяний хвост! Алек зарывается с головой в подушку, стонет. Видение исчезает. Проходит еще несколько секунд, и вдруг он, как Тарзан, с диким воплем перемахивает через кровать. В следующую секунду он уже стоит лицом к лицу со зрителями, ощерив только что надетые "клыки вампира" в сатанинской ухмылке. Свет гаснет. Утро. АЛЕК спит одетый. Осторожный стук в дверь.

ГОЛОС. Алек…Сынок… АЛЕК. Чего тебе, ма?

MA. Уже девятый час. Вставай, сынок, а то опять в школу опоздаешь. АЛЕК. Не могу сегодня, с котелком что‑то… вот–вот треснет. МА. Но ведь ты уже и так целую неделю пропустил. АЛЕК. Отдыхай, мать. Разберемся.

МА. Ну, полежи, полежи, раз такое дело. Я тебе завтрак в холодильнике оставлю. (Ушла па кухню.}

На кухне за столом родители Алека.

МА. Представляешь, отец, опять он неважно себя чувствует. Такой болезненный он у нас, прямо не знаю, что и делать.

ПА (не отрываясь от газеты). Ты знаешь, во сколько он сегодня пришел домой?

МА. Я уши ватой затыкаю. А что такое?

ПА. Нет, ничего. Просто интересно, где он работает так поздно.

МА. Ну, смотря что подвернется… то одно, то другое. Он же говорил,

ПА. Твое воспитание. Говорил, надо было из него дурь‑то вышибить. А теперь попробуй подступись. Да он нас сам пришибет.

Затемнение.

Снова комната Алека. Открывается дверь, на пороге МУЖЧИНА средних лет.

АЛЕК (садится на кровати). Мистер Делтойд! Какая приятная неожиданность.

ДЕЛТОЙД. Наш маленький Алек, я вижу, еще не встал. Головка бобо? С бодуна, не иначе? Я встретил на улице твою мать, она дала мне ключ. Так что у нас с головкой?

АЛЕК. Адская боль, сэр. К обеду, думаю, пройдет.

ДЕЛТОЙД. А уж к ночи‑то наверняка. Ночью наш Алек просто оживает, не так ли?

АЛЕК. Как насчет холодного молока, брат мой?

Зонг.

С войсками шел Генри–король на войну, окрасил он кровью речную волну, в сожженный пустырь превратил он страну… То было в шестнадцатом веке. Спокойнее, кажется, нынешний год, помалкивай только, что бойня идет, что мирные села бомбит самолет, и льются кровавые реки.

Я лично в политику лезть не хочу, смотрю телевизор, налоги плачу, мне подвиги прадеда не по плечу: борясь за свободу, здесь пал он. Но утром, читая газету свою, я голос свирепых вояк узнаю… Мне снилось, что всю мою нынче семью сожгли беспощадным напалмом.

С войсками шел Генри–король на войну, и т.д. (Пит Сигер. Король Генрих.)

Аудитория в психолечебнице. Здесь собрали пациентов на короткую лекцию, которую прочитает специалист в области коррекции человеческого сознания — доктор БРОУДИ (тот же актер, что играл Писателя и Министра).

БРОУДИ (с нарастающим сарказмом). Пациенты, мы собрали вас здесь, чтобы довести до вашего больного сознания смысл проводимого над вами эксперимента, получившего название "Метод Лодовико". Я мог бы ничего вам не объяснять, потому что лечение у нас добровольно–принудительное (ледяная улыбка), но я всегда был сторонником того, чтобы, выражаясь фигурально, говорить умирающему, что он умирает. Вот я и хочу открыть вам карты, хотя отлично знаю, что сами вы предпочитаете играть краплеными, не так ли?

Смешки в зале.

Вот вы сидите передо мной — убийцы, насильники. Для обществ вы — воплощение зла, вызов самой природе, наподобие уродца с двумя головами, и поэтому оно упрятало вас за решетку. Но, спрашиваю я себя, не получилось ли так, что общество само оказалось за решеткой, тогда как вы продолжаете разгуливать на свободе? Это ведь с какой стороны посмотреть!

Оживление в зале. Аплодисменты.

Бог создал человека сильным, иначе он просто не выжил бы в остром соперничестве с другими видами. Сточите волку когти и зубы — и вы обречете его на вымирание. А человек? Разве в нем не заложена потребность в самоутверждении, разве он не стремится силой доказать свое превосходство над другими? Я скажу вам как врач: в каждом человеке с рождения кипят такие страсти, такая жажда разрушения, что если не дать ей выхода, она разорвет человека, как разрывают герметически закрытый котел пары разогретого воздуха. Не убьешь ты, убьют тебя — вот вам простая азбука жизни. Но вот парадокс: вы стреляете по воробьям, а они — по президентам. Вы залезаете в карман прохожего, а они — сразу всех налогоплательщиков. Тогда почему, спрашивается, они объявили вас, здоровых людей, вне закона? Почему вас, давших волю естественным наклонностям, они посадили, как монстров, в железную клетку? Не ждите, я не отвечу вам на эти вопросы. Я врач, а не социолог и уж тем более не политик. И как врачу мне поручено убить в вас криминальные наклонности. Проще говоря, сточить вам когти и зубы. И я это сделаю, будьте уверены. (Ледяная улыбка.) Ни один из вас не выйдет отсюда, пока не перестанет представлять опасность для общества. Надеюсь, мы поняли друг друга? Ни один.

Несколько секунд ДОКТОР БРОУДИ испытующе обводит взглядом аудиторию. Затемнение. Зонг.

Век сестер милосердия не миновал, не прошел.

Поспешив мне на помощь, когда я шатался от зол,

исцелили они мое тело и душу мою.

Чтоб и ты, путник, встретил их, я за тебя помолюсь.

Ты, кто все потерял, не умея сберечь ничего,

и друзей самых верных своих, и себя самого,

твой недуг мне понятен, я бывал в твоей шкуре не раз:

за грехи поражает судьба одиночеством нас.

Сестры ночью пришли ко мне, я исповедался им, я почувствовал лбом тепло пальцев их, легких как дым. Если вечно терзают, как лист, тебя ветры и снег, их любовь обовьет тебя, словно зеленый побег. (Леонард Коэн. Сестры милосердия)

Больничная палата, где лежит АЛЕК. Рядом пожилая МЕДСЕСТРА. МЕДСЕСТРА. Ну вот, еще один. Эх, парень, парень… Входит ДОКТОР БРОУДИ.

БРОУДИ. Ну что, будем знакомиться? Меня зовут доктор Броуди. АЛЕК. Здравствуйте… доктор. По–моему, я где‑то видел ваше лицо.

БРОУДИ. Сомневаюсь, мой друг, сомневаюсь.

АЛЕК. Прекрасное утро, мистер, не правда ли?

БРОУДИ. О да, Алек–бой. Должен сказать, тебе крупно повезло, что ты попал ко мне в руки.

АЛЕК. Я понимаю и постараюсь оправдать высокое доверие.

БРОУДИ. Насчет высокого, это ты в самую точку. Но сейчас меня интересует другая точка. Повернись‑ка на бок и приспусти пижамные штаны.

СЕСТРА наполняет шприц.

АЛЕК. Хотите, чтобы я вырубился? БРОУДИ. Скорее наоборот.

АЛЕК. Витамины?

БРОУДИ. Что‑то вроде. Надо тобой заняться, а то ты совсем, я вижу, отощал на тюремной баланде.

СЕСТРА делает АЛЕКУ укол.

АЛЕК. А как вы лечите, доктор?

БРОУДИ. Очень просто. Крутим фильмы с утра до вечера.

АЛЕК. «Метро Голдвин Майер»?

БРОУДИ. Примерно.

АЛЕК. Фирма! Вот где я захорошею.

БРОУДИ. Не сомневаюсь.

Затемнение.

Кинозал в больнице. На глазах у зрителей АЛЕКА в смирительной рубашке привязывают ремнями к стулу, намертво фиксируют голову специальными зажимами, а веки закрепляют так, чтобы он не мог их закрыть. На голову надевают подобие шлема, от которого отходят различные проводки. Воображаемый экран расположен таким образом, что он виден только Алеку.