Так бывает. Кто хочет — спорьте. Приходит вдруг чувство… чувство… впечатление, что чего-то нет. Что что-то прошло мимо. Что что-то существует вне. Существует в природе. Существует в пространстве. Существует в атмосфере, на почве, существует в космосе… а ты его не видишь. Даже не знаешь, может быть. Ну, или знаешь, а… а все равно не видишь.

Садишься к столу — борщ — красный — свекольный. Салат — сочный. Лучок! Чесночок! Сальце! А тут еще и рюмашечка! Ну и ладно. Водка. Не будем ханжами. Ба-а! Ведь выходной же! Хлеб — ржаной! Черный! Прям чернущ-щий. Такой, знаете, кисловатый… А ты на лыжах два часа… короче, укатался… Жр… в смысле — кушать хочется. Слева капусточка соленая. Тещина. Короче — руки есть — налегай! Все вкусно.

А хлебнул пару ложек борща — того самого, наваристого — красного. Пахучего. Даже резанек хлебца взял — и загрустил. Ну, ковырнул капусту вилкой. Даже до рта не донес. Нет, если теща войдет — станешь хрумкать и улыбаться… Но вот если она не входит. М-м?

…Внезапная грусть поражает душу. Неожиданная хандра туманит взор. Скупая мужская слеза выкатывается из ноздр… э-э, из угла век, чтобы капнуть в рюмку с коньяком. Тем самым крепким напитком коричневого вкуса, который и пить почему-то расхотелось. Ах, да, сначала была водка… Ну, ладно — минус автору. Значит, в нее — менделеевку — капает. Ну, или почти капает, вплоть до шмыганья.

Начинаешь думать — что ж за фигня-то? Чего ж не хватает? Что за ощущение такое — и желудок пуст — и в рот ничего нейдет. И так скучно-о… будто понедельник уже наступил. И выпить с горя (какого?) хочется, и такая дрянь — весь этот алкоголь! Ощущение недостаточности. Ощущение незаполненности. Ощущение пустоты в жизни, точнее, ну не то чтобы пустоты, а как бы вам сказать… Вот, допустим, стена. А из нее пару кирпичей вынули. Ну, выкрошилось. Под воздействием дождя и времени. И вроде стена еще крепкая, а идешь всякий раз — и озираешься — не валяется ли где пара красноугольных — всего-то и делов — вставить и раствором замазать. Но нет — не валяется. И всякий раз проходишь и поеживаешься — несовершенство некое. Незаполненность…

Что же касается питания после лыжной прогулки — так то соли в борще маловато. Кушаешь первую ложку — и так, и эдак ее во рту пробуешь. И на язык. И на правую сторону. И на левую. Сглотнешь не до конца, потом полностью проглотишь — а аппетит, будто шагреневая кожа. Вот он был, а вот — только фигушка вместо него. И уже солнышко кажется бледным. И позднее зимнее утро кажется скорее ранним воскресным вечером. И уже не разгар воскресенья, когда еще столько всего… а начало понедельника, когда столько ВСЕГО предстоит… И надо готовиться. Задумываться и грустить.

Иногда бывает еще такое ощущение. Все собрались на праздник — а смеются вполголоса, говорят с паузами. Если и поднимают взгляд, то на дверь. Ну не хватает кого-то. Или красавицы первой. Или балагура компанейского. Красавица просто входит, просто шуршит платьем — и все понимают — да-а… теперь все в сборе. Можно открывать шампанское, резать торт, а чуть погодя включать музыку да в «крокодила» играть. Ну а если клоуна не хватает, то его тоже ждут. Даже если торт почти съеден, даже если напиток распит и поздравления сказаны. Все напрягаются, если у кого-то «тренькает» телефон — кто звонит? Ну или в дверь торкнутся — не он ли? Скучные танцы, где ладони кавалеров не скользят по талиям дам, прерываются до-о-олгими взглядами в темный коридор. И… И ощущение некомплекта прерывается — Петрушка вошел. Уже полупьяный. Опоздавший, но готовый и к щелбанам, и к «штрафной». Споткнулся, развязывая шнурки. Обнялся с оторопевшей незнакомкой. Ущипнул кошку вместо хозяйки. Извинился. Ущипнул хозяйку. Прижал к широкой груди насупленного хозяина. И гаркнул в «интимный звучащий полумрак» — а давайте…

И неважно, что «давайте». Важно, что «недо» стало «как раз». Что лакуна в пространстве — заполнилась. Важно, что симметрия Божьего замысла — прорисовалась. Что звезды на небе сложились в узор. Снежинки с неба стали сыпаться в ритме вальса. Три-та-та. Тра-та-та. Три-та-та. Тра-та-та. А солнце лишилось протуберанцев. А когда прищуришься — видно на нем и глазки, и улыбку. Что каток, наконец, залили. Что ключ от сарайки нашли. Что на дне ведра со ржавыми гвоздями обнаружились николаевские червонцы. Что ракета-носитель наконец-то вышла на заданную орбиту. Что магазин открыли. Что начальник — с понедельника на Канарах — да на целый месяц — улю-лю! Что любимая ночью, будто бы невзначай, повернулась другим боком. К совместной радости. Что бильярдный шар попал как раз в лузу. И кий не порвал сукно. Что сборная вышла. Что американцы умылись. Что нашлась зимняя удочка, и в связи с этим возникло столько планов на весь сезон. Что… что… что…

Когда один будень отделяется от другого кратким темным зимним промежутком, частенько ловишь себя на мысли о том, о том…

Мысль настолько неуловима, что гонишься за ней через кусты чепухи, словно энтомолог за стремительной бабочкой. Ловишь себя. Ловишь. Но сам же и уворачиваешься. Воспринимаешь себя то ловкачом, то недотепой. О чем же мысль-то?.. Что ж за мысль? Скорее ощущение. Осознание чего-то. Как — знаете… Сидишь спиной к двери. Все тихо. А понимаешь, что кто-то вошел. Ага-а! Катька — вошла. Хотела глаза закрыть папке маленькими ладошками да ку-ку рявкнуть… Вот такое ощущение. Ощущение негармоничности пространства вокруг себя. Незавершенности. Ощущение неполноты жизни. Некомплекта. Ощущение беседы по душам с бутылкой. Ощущение прыжка без приземления. Ощущение бомбы без фитиля. Моста без одного пролета. Ощущение свиста в вакууме, когда губы трепещут, а без толку: голуби не разлетаются. Ощущение пролога без эпилога, да и без основной части. Ощущение зоопарка без жирафа и слона. Ощущение эстафеты, которую некому передать… Финишной ленточки, которая в тумане. И к которой стремиться просто нет сил. Короче, вы поняли. Ну, или хотя бы уловили мотив… основу понимания. Да и не поняли — так тоже не важно. Чувство незаполненности бытия у каждого свое. Эта рутина — этот беличий барабан одинаковых дней… которые сокращают и без того короткий отрезок самосознания.

Вскакиваешь.

— Ах, да! Я забыл позвонить Сидорову…

Звонишь, но разговариваешь вяло, будто б это не ты его побеспокоил вечером, а он тебя.

— Ах, да! Свести все расчеты воедино. Завтра надо будет выкладки огласить.

Садишься, но пяток арифметических примеров превращается в огромную пытку. Не то! Ощущение неполноты остается. Хоть даже страничку отчета вензельками разрисуй.

— Ах, сложить сумку!

Не то!

— Ах, записаться на прием!

Не то!

— Ах, не забыть поздравить тещу…

Не то!

— Ах, утром в бассейн!

Не то!

— Ах, отчет по командировке, да квитанции…

Не то! Не то!! Не то!!!

Что-то ненасущное. Что-то не остронеобходимое. Как запах. Как забытая мелодия. Как старая привязанность. Как отсутствие любимой женщины рядом. Как тяга на родину — в то место, где родился. Что-то, что иногда лишь бывает. Что-то, без чего можно жить. Жить спокойно и достойно. Без нервов и лишних эмоций. Без пустой мечты. Без мнительности. Что-то, что не дает прибыли. Что-то, что заменяет азарт, страсть. Что-то, отчего исчезает эта маета. Что-то не присутствует, что могло бы быть — ан нету. Без этого и дышится на самом деле свободней. Без этого и в боку не колет. Без этого и жена не ворчит. А, вишь, оно бывает. Как бы и ненужное… Ненужное. Но… необходимое.

Пашет, пашет пахарь пашенку. Вроде и не устал. Да остановился. И в небушко гляди-ит. Глядит. Ладонь козырьком. А то и ляжет под кусток да песенку длинную про степь да ямщика затянет. Пахать да пахать еще. Летний день год кормит. А мужичок маковку задрал — и пользы в том никакой. А под облачком лунь кружит. Тоже делом занят. Добычу высматривает. А кажется — безделье, да свобода! Да полет этот круга-а-ами. Кружи-и-ищами. Просто так. Ни за чем. Не за мышью. За красотой. Допоет пахарь. Отхлебнет водички из туеса — да опять за сошеньку. Опять в борозду. И снова. Рутина. Чернозем. Отвал лемеха. «Шр-р-р» — пластается земля-матушка. Будем с урожаем.

А что ж глядел, да время терял? Да бог ведает зачем.

Белил я — белил комнату. Да бросил все — стал в окно на мокрый снег глядеть. Как он в сумерки наискось… Белый, крупный, на фоне темных стволов пролетает. Красиво-о. Ваша правда — да толку в том чуть.

— Ну что, Николай, — кричат, — добелил стену-то?!

— Ага, — кричу, — почти!

Ощущение заполненности мира — предметами, существами, мыслями, Богом, оно исчезает, стоит только ответить первое «Ага». А уж когда обосновываешь и уточняешь исполненный объем работы, вовсе пропадает. И опять мир негармоничен. И опять только окна, забрызганные мелкими конопушками извести. Там, где оторвалась газета. И ни косых хлопьев, ни сосновых темных стволов, ни молодой луны в мутном мареве…

Так о чем это я? Ах да! О любителях фантастики.

Да, ребята. Есть такие. Есть эти два кирпичика, выпавшие из стены мироздания. И, фигурально выражаясь, каждый раз, когда легкие ощущают вакуум — вдыхаешь этот оранжевый крапчатый воздух. Готовишь раствор, оббиваешь мастерком засохшие цементные неровности. Вычищаешь мусор из ниш. Понимаешь необходимость необязательного. Постигаешь нужность непрактичного. Овладеваешь неважным. Пытаешься воссоздать гармонию.

Придешь с работы. Наскоро перекусишь недосоленным борщом. Вечерней работы — невпроворот. Подбить. Скомпоновать. Найти. Составить. Сытый желудок предлагает придавить затылок к мягкому. И если гипнос еще на подходе, посмотреть вполуприщур на экранное мельтешение. Сутра — снова «в бой». Да и семейных дел — вагон. Условно говоря — гвоздь надо забить, вынуть клещами, выпрямить и вбить в другом месте. Да не тут-то было. Садишься. Берешь листок ну или по «клаве» стучишь. Получается самое начало — слово «Рассказ». А тут еще и прилагательное «фантастический» сгодится. И сразу вспомнишь — соплеменников — таких же дикарей пещерных. Всего несколько человек, которые вдруг отвлекутся от погони за мамонтом. Упустят что-то важное. Но прочтут ненужное. Необязательное. То, чего душа просит. То, отчего во Вселенной, пусть на время, восстанавливается Гармония.

Пишешь еще только завязку — и улыбаешься — а что скажет этот? А за что похвалит другой? А на что укажет критическим рубилом третий. Что-то должно быть в жизни, чем заниматься не надо, а можно. Что-то, чем можно не заниматься, а заниматься хочется. Надо. И пусть нельзя в полной мере. Да и кому нужна эта мера, будь она полной. И кто бы нас, скажем, кормил, одевал, обувал, если б мы всерьез восприняли несерьезное? Если б мера стала чрезмерной. А иногда увлечешься — аж до оскомины. Надоедает, превращаясь в труд. И думаешь — «какая гадость, какая гадость эта ваша заливная рыба». Зачем себя и потенциальных троглодитов мучить? И опять — в работу — в семью — в штампы.

И так уже не один годок. Существует творческое сообщество фантастов. Разбросаны они по разным городам. Выдумывают они всякую всячину. Которой и нет. И быть не может. Да и для кого выдумывают-то? Для кого записывают — непонятно. Для толпы поклонников? Да нет — нет их, поклонников. Для гонораров? Да и гонорары никто не платит (хотя зря!). И не для себя тоже. Нет. Говорят люди в сторону горизонта. Общаются с невидимым. Посылают мысли в единый космический банк Разумного, Доброго и Вечного. Кто-то ведь слышит. Хотя бы один человек. Хотя бы один разум.

Все же некая общая аура вдохновительной необязательности витает над этими социальными частностями. Все-таки болеем мы ненормалинкой, время от времени идя на поправку. Но никогда не выздоравливая. Поскольку точно знаем. Когда-нибудь в суете многочисленных буден, может быть, через месяц, может быть, через неделю, через день, все мы, — возвращаясь с работы, хватаем, что попадется под руки, — ручку ли, карандаш, клавиатуру, фломастер. Хватаем, чтобы записать новый сюжет, завязку или очередную главу. Лихорадочно спешим от строки к строке, понимая — вот оно, новое обострение.

Как директор частного книжного издательства и начинающий писатель-фантаст (середина и конец девяностых) я не мог не анализировать причин перекоса читательского интереса в сторону остросюжетного жанра.

Соотношение реализуемой нами детективной литературы и фантастической было примерно двадцать к одному. То есть если остросюжетной продукции мелкооптовые и розничные торговцы разбирали почти шесть тонн («КамАЗ») в неделю, то фантастики всего пачек пятьдесят.

И совсем удручающ был спрос на поэзию: ее пачками, кроме сборников Пушкина, вообще никто не брал. Но это отдельный разговор.

А предложение фантастики в это время сотнями московских, питерских, ростовских и прочих издательств было само по себе фантастикой.

Кто и на какую тему только не фантазировал! И классическая научная, и космическая, и киберпанковская, и метафизическая (от Толкиена до Лукьяненко и Пелевина), и боевая, и мистическая, и историческая, и эротическая, и юмористическая, и, конечно, страшные сказки на ночь — ужастики.

Но, перечитывая по долгу службы (чаще по диагонали) все это сказочное, на первый взгляд, изобилие, несложно было сделать грустный вывод о пересечении двух взаимоисключающих факторов. Так как фантастика издавалась из рекламных соображений в привлекающих внимание ярких твердых переплетах, розничная цена книги быстро стала выше критической для среднероссийской читающей семьи.

И одновременно катастрофически низко упали редакторские требования издательств к качеству работы со словом. Жажда нарастающего потока прибыли заставляла крутиться издательский конвейер на повышенных оборотах, что часто приводило к отсутствию даже элементарной корректуры текста.

А если читатель, заплатив стоимость обеда или даже двух, с горечью убеждался, что вместо высокохудожественной философской фантастики братьев Стругацких приобрел килограмм графомании и макулатуры, то второй раз он на эти грабли, как бы красиво они ни сверкали, наступать остерегался.

Однако и к относительно хорошо написанной фантастике, кроме стремительно входившей в моду фэнтези, тоже происходило падение читательского интереса.

Это мне объяснили мой друг физик и чтение научно-популярной литературы.

Дело в том, что со времен Ж. Верна, Г. Уэллса и А. Толстого наука и даже техника обогнали в своем развитии, как это ни странно, застрявших в большинстве своем в материалистическом мировоззрении «научных» писателей-фантастов.

Летающие на магнитной и аэродинамической подвеске с околозвуковыми скоростями поезда, поддерживающие осмысленный диалог роботы, управляемые мысленными приказами протезы, беспилотные автобусы и автопоезда, мухи-разведчики, реактивные ранцы спецподразделений, клонирование, генная инженерия, орбитальные жилые модули и многое, многое другое быстро становится обыденным.

А мысль ученых ушла уже в изучение параллельных пространств и Вселенных. Да и в нашей еще делают открытия, заставляющие замирать фантастов с отвисшей от изумления челюстью.

Экспериментально доказано, например, что абсолютный вакуум — это не пустота, а особого вида материя. И если к любой точке «пустого» пространства приложить сверхмощное электромагнитное поле, в нем «из ниоткуда» возникают электрон-позитронные пары. То есть налицо материализация новой материи.

Или вот, прямое вторжение на нашу территорию: «Многие ученые рассматривают вращающиеся черные дыры как своеобразные перемычки между различными Вселенными. Они, эти перемычки, могли бы в принципе дать возможность путешествий в другие миры…».

И это пишет в 1987 году доктор физико-математических наук Лев Михайлович Мухин.

Но есть математически обоснованные гипотезы о том, что попасть в параллельную Вселенную возможно, не обязательно ныряя, как в омут, в черную дыру. Достаточно выйти за пределы постоянных Планка в любой точке нашего пространства. Собственно, черная дыра — это и есть превышение допустимых массы и плотности вещества…

И такие запредельные для фантастов по смелости гипотезы и открытия совершаются почти по всем направлениям науки и техники.

И мудрые писатели-фантасты поняли, что за учеными не угонишься. И от переставших кормить пророчеств в области научно-технического прогресса вернулись к изучению более непостижимой человеческой души. Помещаемой, однако, в перипетии сложнейших ситуаций, порождаемых гипертрофированным развитием все-таки науки и техники.

Но и тут жизнь иногда коварно изобретательнее самых смелых фантазий.

Кто и когда (кроме древнегреческого мифа) мог предположить, что грезящееся в мечтах социалистам-утопистам всех времен и народов общество изобилия чревато «синдромом Цирцеи»? В двух словах — это неприятное открытие американских психологов, что, если удовлетворить все материальные запросы духовно неразвитого человека, он быстро и физически, и интеллектуально начинает превращаться в свинью.

А свобода совести в таком обществе мгновенно превращается в свою противоположность, в свободу от совести. И «сон разума порождает чудовищ» в массовых, действительно апокалиптических, количествах.

В свою очередь, фобии тех, кто еще не свихнулся, порождают потребности в «безопасном», закаляющем щекотании нервов с помощью триллеров, хоррора в литературе и соответствующих киноужасах.

И тогда выясняется, что это далеко не безобидное созерцание, и у зрителя, происходит сбой психики. И появляется очередной Джек-потрошитель. «Информационный повод» для очередного ужастика. И круг замыкается.

На туже мельницу страха перед завтрашним днем льет воду и экономическая идеология рыночного демократизма.

Американская, да и вся современная западная фантастика в целом, крепко завязаны на невропатологический массовый спрос. Платят только за секс и насилие. В результате, за редчайшим исключением, наглядное, почти биологическое, размножение массового безумия.

Мне было четыре года, когда из горящего Смоленска семья с большими трудностями добралась до Москвы и потом была эвакуирована в далекую Сибирь.

Так началось мое сознательное детство.

Разумеется, никаких игрушек в тот первый военный год не было. У взрослых тоже не оставалось времени заниматься с детьми. Единственный источник информации — газеты. Мне тоже пришлось учиться читать по газетам. В то время там были только тексты, никаких фотографий или рисунков. Буквы я знала еще раньше, и вдруг поняла, как складываются слова. Читать стала сразу быстро и легко. Но скучно. Чтение меня не захватывало, потому что значений многих слов я не понимала. Мне просто нравилось, что я читаю, а взрослые меня слушают и хвалят. К тому времени, когда мне исполнилось пять лет, детские стишки Барто и Чуковского, которые я и раньше знала наизусть, меня не интересовали. Потом появилась первая маленькая «взрослая» книжечка — это были стихи Пушкина в бумажном переплете. Там были «страшные» стихотворения про «вурдалака» и как «сети притащили мертвеца». В бараке, где нас поселили, электричества не было, вечером зажигалась лампа на столе, где братья делали уроки, а я с бабушкой и маленьким трехлетним двоюродным братом сидела у печки, горела лучина, и я шепотом повторяла «страшные» строчки.

Потом было много разных книжек, все больше классика — стихи Некрасова, Пушкина, рассказы Толстого.

Через два года семья переехала на Урал. Мама приносила книги из библиотеки, и ко времени поступления в школу, когда мне исполнилось семь лет, у меня уже был высокий уровень начитанности. Это была, в основном, классика — сказки, уже не совсем детские («Дикие лебеди», «Русалочка», «Снежная королева», «Черная курица», «Волшебник Изумрудного города», «Городок в табакерке»), сказки Пушкина, поэзия Некрасова, рассказы Толстого и книги для детей советских авторов. И, в первую очередь, — Гайдара.

В первом классе я почти сразу же заболела тяжелой болезнью и долго лежала в больнице. Именно в это время мне в руки попалась растрепанная «больничная» книжка без начала и конца. И, конечно, без фамилии автора. Начиналась она встречей двух землян, прилетевших на Луну, с местными жителями, селенитами. Это была первая книжка настоящей фантастики, с которой я встретилась. Она просто настолько меня поразила, что я никогда уже не смогла забыть впечатление от захватывающих описаний неземных условий, о городе внутри Луны и его жителях. Книжка-растрепка заканчивалась тем, что один землянин улетел на Землю, а второй остался. Долгое время меня мучила мысль: что же там было дальше? Но, не зная автора и названия, я не могла эту книжку отыскать.

Следующей книгой, почему-то врезавшейся в сознание, была повесть «В стране дремучих трав». Автора я уже не помню, но сюжет был основан на том, что маленькие мальчик и девочка каким-то волшебством уменьшились до размеров козявок. В своем же саду они попали в траву, которая стала теперь для них гигантским лесом. Там были приключения с разными жуками, от которых надо было убегать, а стрекоза была для них как вертолет. Книга была интересно не только новыми сведениями о растениях, но и была очень увлекательно написана. Кстати, так легко усвоенные знания из этой «фантастики» потом очень пригодились мне при изучении ботаники.

Прошло несколько лет, я училась в пятом классе. Уже была прочитана почти вся лучшая фантастика и приключенческая литература того времени: Майн Рид, Конан Дойл, Джек Лондон, Жюль Верн, и произведения многих советских авторов.

Но память о недочитанном романе фантаста все время сидела в душе. Так было до тех пор, пока мне не попался том Герберта Уэллса. Там я узнала всю историю о «Первых людях на Луне», а заодно и «Машину времени», и «Борьбу миров», «Человека-невидимку», и само имя автора — Герберт Уэллс, — которого я до сих пор считаю лучшим фантастом-философом. И, конечно, бессмертные произведения Алексея Толстого «Аэлита» и «Гиперболоид инженера Гарина». Эти книги были перечитаны по нескольку раз в разном возрасте, и всегда в них для меня открывалось что-то новое. Если в младшем возрасте меня интересовали в «Аэлите» приключения, фантастический антураж и само действие, то в старших классах интересовал внутренний мир Лосева и его отношения с Аэлитой. В институтские годы самым интересным были социальный строй на Марсе и связи этой планеты с Землей.

За свою школьную жизнь я перечитала всю фантастику, которую только можно было достать в те годы. В основном это были советские авторы: Беляев, Немцов, Казанцев, Адамов. Это была очень хорошая научно-фантастическая литература, говорившая о безграничных возможностях человеческого разума. Конечно, там были густо замешаны элементы политической борьбы советских ученых и «хороших сыщиков» против иностранных шпионов, стремящихся использовать изобретения для захвата всемирной власти. Иностранных фантастов в те годы переводили очень мало, и в библиотеках их почти не было.

Позднее — Ефремов и Стругацкие, совершившие переворот в восприятии социальных возможностей развития общества, — «Туманность Андромеды», «Далекая Радуга», «Полдень. XXI век», «Час Быка». Приключенческая и шпионская литература, где фантастическим элементом было лишь изобретение какого-либо ученого, стала интересовать гораздо меньше. Впрочем, проекция передовых идей науки на дальнейшее развитие человечества была очень интересна. Например, книги Савченко («Черные звезды»), Гуляковского («Сезон туманов») и многие, многие другие я прочитывала на едином дыхании. Идеи мгновенной телепортации на другие планеты, создание искусственного разума, возможность восстановления человека, получение энергии из космоса и т. д. захватывали своей верой в могущество человеческого разума. Может, именно они определили мой выбор: физико-механический факультет Ленинградского политеха. Жаль, что именно в те годы кибернетика и генетика считались буржуазными лженауками и были запрещены. В научной и фантастической литературе их было лучше не упоминать.

В книгах даже самых выдающихся авторов не было ответа на вопрос: КАК сделать такой идеальный мир. Утопии были представлены уже в виде достигнутого высокого уровня социального развития. Нет ответа на этот вопрос и сейчас, поскольку он связан, в первую очередь, с изменением сознания человека и его глубинных инстинктов. Пожалуй, единственной книгой, освещающей этот вопрос, для меня стал двухтомник Сергея Снегова «Диктатор». Пусть там присутствуют наивность и упрощенный взгляд на природу человека, но зато показаны действенные меры построения другого общества. Отставание технических средств от морального состояния их создателей с большой долей вероятности может привести к гибели цивилизации. Но все же это был тот идеал, к которому можно и нужно было стремиться.

Философское и социальное содержание фантастики стало самым интересным. Примерно в это же время стали появляться переводы книг Азимова, Кларка, Лема, Брэдбери, Саймака, Ле Гуин и многих других иностранных авторов. В них также прорабатывались варианты развития «светлого будущего». Или же это были романы-предупреждения в виде развернутых картин фашистских, тоталитарных или других кастовых сообществ. Такие социумы возникали под воздействием олигархических кругов, установивших для населения жесточайший режим повиновения, либо это была жизнь в условиях перенаселения планеты или в сложных глобальных катаклизмах, изменивших климат планеты. Как правило, это был тупиковый путь развития, из которого не было выхода для человечества.

Затем обрушилась лавина переводов книг, написанных в стиле фэнтези — своего рода космических сказок с чудесами и приключениями. Чаще всего это были иностранные авторы, для которых выход виделся в звездных войнах и экспансии человека во Вселенной. В космических боевиках герои-земляне сражались с инопланетянами всеми видами оружия и побеждали всех врагов.

Появился целый пласт «мистической фантастики» с выдуманными сказочными мирами, где люди сталкивались с непонятными проявлениями злых сил или непосредственно с представителями загробного мира. Такие «страшилки» тоже было интересно читать, особенно, если они мастерски написаны, например, Кингом.

Еще одно направление, заслуживающее внимания, — это фантастика сверхдалекого будущего. Неудержимое буйство фантазии приводит в трепет непонимания даже искушенных и технически грамотных читателей. Сюда можно отнести творчество Желязны или нашего автора Василия Головачева. Невозможно даже передать суть таких книг, но они завораживают невообразимыми возможностями разума.

Но все же фантастика, несущая социальные идеи устройства общества, фантастика, связанная с предсказанием использования тех открытий, которые еще не сделаны, но могут быть опасны для человечества, фантастика, дающая пищу для размышлений и формирующая мировоззрение, — для меня всегда оставалась на первом месте.

Нет смысла пересказывать идею или содержание фантастических книг. Тот, кто «заболел» фантастикой, сам все отлично понимает. Ведь именно фантазирование дает возможность создавать другие миры, другие разумные сущности, а также способы взаимодействия разумов. Фантасты моделируют разные пути развития человечества, и делают это увлекательно и образно, заставляя людей задуматься о будущем и своих жизненных приоритетах.

Я сейчас искренне считаю, что человек, полюбивший фантастику с детства, всегда будет относиться к лучшим представителям «гомо сапиенс» — человека разумного, мудрого и справедливого.

Научившись читать в четыре года, потому что родители изнемогли вконец, читая крохотной тиранше сказки с утра до глубокой ночи, и сунули мне в руки «Золотого петушка», велев читать самой… я читаю до сих пор.

Долгое, очень долгое время самым чудесным сокровищем моей души были сказки. Я доставала их, где только могла: в библиотеке, у одноклассников, у родителей одноклассников. Выросла я — выросли и сказки: теперь я стала упиваться фантастикой. Я удивлялась: как можно писать о чем-то ином, о реалиях жизни, а не о фантастических мирах и существах? Наша жизнь так обыденна! Так скучна! В ней столько повседневных забот и печалей!

О, я была влюблена в фантастику! Читала все подряд, что могла достать. Часто даже не запоминала фамилии автора, написавшего взрослую сказку.

Жаль, что живу я в маленькой квартирке, а не в замке или хотя бы в коттедже. Я бы половину помещений забила книгами. Но, скованная пространством (вернее, его нехваткой), смогла вместить на полке только те книги, которые перечитываю с частой периодичностью. О них и могу вам рассказать. Если интересно.

Например, это — «Сага о Форкосиганах» американской писательницы Лоис Макмастер Буджолд. Стала я ее читать благодаря моей коллеге. Сперва ее экземпляры почитала, потом, «раскусив» неведомый орешек и вкусив просто неземное наслаждение знакомства с новыми героями, отношениями и мирами, купила всю сагу себе.

Если коротко — а биография у Буджолд настолько банальная и простая, что и рассказывать нечего, — то родилась она в Колумбусе, штате Огайо, в 1949 году. С 1968 по 1972 год училась в университете штата Огайо, но диплома так и не получила. Во время учебы в университете много читала, в том числе — фантастику. С 1969 года принимала активное участие в жизни фэндома. Вышла замуж в 1971 году за Джона Фрэдрика Буджолда, с которым разошлась в 1995-м. У нее двое детей — сын Пол и дочь Анна.

Писать фантастику начала в 1982 году, а уже через четыре года в мир вышли первые романы о Майлзе Форкосигане, сыне высокопоставленного аристократа с милитаризированной планеты Барраяр: «Осколки чести», «Ученик воина» и «Этан с Афона». Подсчитали, что о Майлзе написано уже 13 романов! Читай — не хочу!

Я и читала. Сперва о встрече и любви родителей Майлза, затем — о его трудном рождении, трудном возмужании, его непростой жизни.

Почему непростой? Тем, кто о Форкосиганах не читал, скажу подробно. Буджолд придумала просто феноменально сильного литературного героя, который стал жить своей жизнью, которого воспринимаешь, как реального человека, и любишь его так же — реально. Фантастическая атрибутика — поскольку дело происходит в отдаленном будущем, когда человечество покорило пространство и освоила планеты многих дальних уголков космического пространства, — помогает раскрыть многогранность, разноплановость сложных характеров Майлза и тех, кто его окружает. Они все разные, подвижные, развивающиеся — совсем, как в реальной жизни. Они приспосабливают к себе обстоятельства, а не обстоятельства — их.

И, главное: Майлз — не супермен с мышцами и волной кудрей, а… карлик-калека с горбом на спине. Примерно 150 сантиметров роста. Но когда читаешь о том, как он преодолевает свою немощь и становится сильным, достойным… сжимается горло.

Точно так же, как сжимается сердце, когда узнаешь, что парализованная девушка из нашего города, Таня Плеханова, создает великолепные рисунки-иллюстрации. Что безногий спортсмен или неходячая аутичная девушка победили в лыжных гонках на Паралимпиаде. Что человек, заболевший раком, прошел пешком всю Россию, чтобы совершить паломничество по святым местам и умереть православным христианином.

Может, именно за это я люблю «Сагу о Форкосиганах». Она учит стойкости, умению побеждать свои страхи, а еще — любви к человеку, каким бы он ни был внешне, и какие бы ни были у него в душе заморочки.

Чтение романов Буджолд о Форкосиганах поистине увлекательно. Она рассказывала, что одна ее читательница читала ее книгу в банке и не заметила, что в зал ворвались грабители, сделали свое черное дело и ушли. А она все читала и не могла оторваться! Я лично обязательно беру эти книги, если ложусь в больницу. Если не ложусь, то перечитываю раз в год. Эти книги дают мне силы увидеть наш мир… с приближением.

Лоис трижды награждена литературной премией «Небьюла» (за произведения «В свободном падении», «Горы скорби», «Паладин душ») и пять раз — премией «Хьюго» (за «Горы скорби», «Игра форов», «Барраяр», «Танец отражений», «Паладин душ»).

В 1987 году ее выдвинули на премию Джона Кэмпбелла. В 1993-м писательница попробовала свои силы и в жанре фэнтези, опубликовав роман «Кольца духов». Она продолжает писать — как отдельные романы, так и продолжения книг о Майлзе. В последние годы также активно развивает фэнтезийный цикл о королевстве Шалион. Но его я не читала, так что ничего не могу о нем сказать.

Цикл о Форкосигане — один из лучших циклов в современной фантастике. Великолепно прописанная Вселенная, логичный сюжет, а главный герой — вообще отдельная песня. А все потому, что по жизни он пользуется одним принципом: «У меня есть мозги, и я люблю ими пользоваться».

Этот принцип и вправду впечатляет.

Майлзу всю жизнь приходится преодолевать препятствия и решать проблемы совсем не теми способами, что выбрало бы большинство обычных людей. А как приятно было читать про обретенную любовь!

И вообще это такой ОШЕЛОМЛЯЮЩИЙ персонаж, что трудно передать описательными словами свое восхищение им.

Думаю, это женская проза в лучшем смысле этого слова. С моментами фантастических представлений о вероятном будущем.

Всякое выпадает героям книг, герою повествования «Дом в Оболонске, или Поэма о черной смородине» выпало невиданное. На него обратил внимание иной мир: высший, светлый. В книге этот мир имеет образ ДОМА, доставшегося герою в наследство.

В противоположность светлым силам выступает некто Колбухин, оборотень, стремящийся заполучить МИР. Он действует любыми средствами: деньгами, девушками, подслушиванием в собачьем виде, использованием творчества дочери Ольги. Именно ее стихи и сам облик девочки пленили будущего хранителя.

Добрые и злые силы ведут борьбу за место, называемое Мансардой, где в поэме с древних времен проходят встречи святых людей, вернее, их душ. Борьба идет и в душе героя — поэта Алексея Александровича Афанасьева — даже по алфавиту первого в любом списке. Но герой не понимает происходящего в городе Оболонске, сначала просто отрицая происходящее, а потом смирившись с действиями в ДОМе.

В то же время Алексей хоть и молод, но не прост. По ходу действия выясняется, что он обладает способностями, которые даны не всем: интуиция, энергетика, экстрасенсорика. К своим способностям герой относится как к должному. Значит, это было заложено в нем с детства, вероятно, по линии матери и тети Нины.

По натуре Алексей — вселенский человек, чувствующий связь с природой, окружающим миром, с людьми, к которым относится по-доброму. Например, «заяц» в вагоне поезда, проводница, пассажиры автобуса, соседи: дядя Гриша и тетя Клава. Мне нравится то, что во время спасения Оли от холодного василиска, выйдя без сил из бани, он освобождает из лампы мушку (а мог бы и не заметить).

К встрече нового хранителя ДОМ был готов заранее, он нашел его в Москве, может быть, даже хранил с помощью друга — Агаркова (если принять первую букву «А» как отрицание, то можно перевести фамилию как «горящий, не потухший»). Герой поэмы совершенно не подозревал о том, что его ожидает. Хоть он и получил прощальную записку тети Нины, не понял ее намеков, Главным его желанием было быстрее получить наследство, продать дом и вернуться в Москву.

А ДОМ готов был на многое: от предоставления простого уюта до исполнения всех желаний. Как Солярис! Он предоставил телефон, вещи из квартиры в Москве, прислал электриков, явил герою любимую девушку — Ольгу, прислал ей вызов в литинститут. А также он показал Алексею будущий сборник его стихов, даже еще и не написанных. ДОМ пошел и дальше, явив красавицу Марию. Тут бы Алеше и задуматься о том, что может дать должность хранителя ДОМа: естественно, больше, чем может дать Москва. Но герой, как все поэты, не приспособлен к жизни, не умеет вычислять выгоду («не от мира сего» — говорят о таком). Тут бы мог помочь советом Агарков, но его нет рядом. Сам Алексей не занимается решением проблемы, он старается не думать о ней: празднует с Игорем Ильичом, спорит о евреях и поэзии. Он не чувствует себя избранным.

А темный мир не бездействует. Он готов убить Ольгу порождением холодного василиска — части Колбухина, не в ладах с которым дочь была всегда. И только ДОМ — светлый мир — спасает Олю. Мария — женский облик ДОМа — берет эту боль и болезнь себе. Девушка спасена и, как в сказках, выходит замуж за спасителя; она совершенно простая, земная и не знает о существовании иного мира в Оболонске.

Не к добру происходит туман в голове Алеши. Казалось, все устроилось прекрасно. Смотритель найден, ДОМ продолжает существовать на прежнем месте, счастливы герои, но темный мир не дремлет и готов после отбытия главных действующих лиц действовать. Галину Геннадьевну Колбухин, конечно, обманет.

Я думаю, ДОМ, отпуская Алешу в Москву, просто его не отпустил. Не мог ДОМ найти нового хранителя и не проверить его по всем параметрам. Мать Ольги — простая рациональная женщина, она бы ни за что не поверила в явное существование другого мира, тем более прямо под боком.

А ДОМ полюбил Алешу и ждал его дозревания, его принятия решения — и не просто решения, а возвращения. Он поэтому сразу впустил его и при пожаре (очищении огнем) спас для себя, для дальнейшей жизни и роли хранителя. Видать, другое доброе место легче найти, а хранителя, принявшего и поверившего в ДОМ, найти все же гораздо труднее.

Всего две недели происходит действие в поэме, оно очень динамично. Читая книгу, становишься участником событий, происходящих у речки Смородинки в городке Оболонске, который находится на границе миров. Автор не дает нам никакого шанса, чтобы отвлечься, поэтому книгу читаешь без отрыва до последней страницы.

Как современный человек и к тому же москвич, Алексей тороплив. Он спешит получить наследство. Даже в ухаживании и завоевании девушки удивляют его натиск и изобретательность. Но Россия — страна, где время течет медленно, а тем более в глубинке.

Поэтому герой запутался. Он вскружил голову одной и полюбил другую. Прошло всего-то четыре дня. Потом все происходит как в тумане, потому что время движется по нарастающей. Герой очнулся только в поезде, увидев Колбухина.

Олег Ник. Павлов — художник, он умеет так нарисовать картину происходящего, что видишь ее как наяву. А сколько в поэме весны, нежности и любви, вся она пропитана вкусом черной смородины: сначала цветущей, затем листьев, чая, затем смородиновых поцелуев. Почему смородины? Не яблок, клубники, вишни, наконец? Автор объяснил — это поэтический образ Рубцова. Образ Родины, идущий от сердца поэта. Черная смородина дает ощущение обреченности. Герой чувствует эту обреченность. Для него уже горит очаг в ДОМе, до которого всего один шаг, который и был им (наконец-то) сделан.

Я думаю, что Алексей стал хранителем ДОМа, живет за Уралом, издал книгу.

Он — хранитель культуры, хранитель веры святой Руси, Ведической веры…

Маленький город Оболонск лишился такого центра. Скорее всего, это место движется. Возможно, оно было когда-то в Москве, потом в Оболонске, теперь за Уралом. Хорошо бы в Челябинске?!

Произведение Олега Павлова озаглавлено «Дом в Оболонске, или Поэма о черной смородине». Но читателю поэтические строки встретятся только в виде отдельных стихотворений; все произведение в целом — это повествование в прозе. Сразу на память приходят «Мертвые души», названные незабвенным Николаем Васильевичем поэмой. Это мы еще в школе проходили. Можно отметить другие известные, по крайней мере, мне (и опять же со школы), поэмы поэтической формы. Например, безымянный лирический эпос «Слово о полку Игореве», Данте Алигьери — «Божественная комедия», А. Твардовского — «Василий Теркин». Но так как мое литературное образование школой не завершилось, то со временем кругозор пополнился поэмами Дж. Г. Байрона и П. Шелли и многими другими.

Однако вернемся к прозаической форме поэмного жанра. Широко известными примерами поэм в прозе по праву и заслуженно считаются уже упомянутые выше «Мертвые души» Н. В. Гоголя и «Москва — Петушки» Венедикта Ерофеева.

Так что же такое создал Олег Павлов?

Выбор автором жанра поэмы, на мой взгляд, не случаен. Попробую начать с самых истоков. Поэма по праву может быть названа прародительницей современных литературных жанров, началом начал письменного художественного слова. Чтобы все это подтвердить, привлеку на свою сторону общепризнанного мирового авторитета (не пугайтесь, не криминального), специалиста в области философии, а именно — Георга Вильгельма Фридриха Гегеля.

Размышляя о жанре поэмы, о ее художественном своеобразии, о значении и роли в историко-культурном и литературном процессе, Гегель пришел к двум основным моментам.

Первый из них — содержанием эпической поэзии является национальная жизнь в рамках всеобщего мира. Автор «Лекций по эстетике» утверждал, что содержание поэм составляют исторически масштабные события, в сюжетах поэм «циклизируются» древние мифические представления. Основой изображения эпического мира в поэме, с его точки зрения, выступает необходимость общенационального дела, в котором могла бы отразиться полнота духа народа.

Но для нас более интересным является второй момент в рассуждениях знаменитого философа. Он настойчиво обращал внимание на роль субъективного, личностного, то есть авторского, начала в поэме, доказывая в конкретном эстетическом и историко-литературном анализе, что лирическое волнение повествователя, выраженное в его отношении к событиям, к персонажам, придает эпическому произведению эмоциональную наполненность, ту открытость, которая вызывает сопереживание читателя. Кстати, именно это сопереживание, а это уже мое личное мнение, можно именовать катарсисом.

И я абсолютно согласен с Гегелем (не зря же я его привлек в качестве консультанта), что равновеликими константами жанра поэмы будут поэт и мир, автор и мир, а условием ее эпического содержания — оценочный компонент в изображении персонажей и событий.

Заранее прошу меня извинить за столь большое отступление.

Теперь вернемся в наше время и к разбираемому произведению. Я говорю о поэме Олега Павлова «Дом в Оболонске».

Внимательный читатель, наверняка, обратил внимание на то, что Олег Павлов отправляет своего главного героя в город, который не существует на карте Евразии. Топоним Оболонск вымышленный, фантастический, если хотите.

Я еще буду говорить в ходе своего рассуждения о жанровой природе поэмы о том, что «Дом в Оболонске» пронизан мистическим, фантастическим и даже религиозным началом. И это, на мой взгляд, отнюдь не случайно.

Попробую аргументировать свою мысль. Обращает на себя внимание очевидное сходство наименования Оболонск с существующим и в наши дни Оболонским районом, который находится в северной части Киева на правом берегу Днепра. Позвольте, я приведу некоторые интересные факты.

В 1893 году археологом Викентием Хвойкой на границе Оболонского и Подольского районов была открыта Кирилловская стоянка, возраст которой более 20 тысяч лет.

В 998 году христианство было объявлено официальной религией на Руси, согласно некоторым летописям крещение проходило в речке Почайна, которая протекает по территории современного Оболонского района.

Во время национально-освободительной войны на территории Оболони произошла одна из наибольших битв казаков с польско-литовским войском, результатом которой стало подписание Белоцерковского договора 1651 года.

Думаю, все же название города Оболонск у Олега Павлова выбрано не случайно.

В конце своего необыкновенного путешествия герой приходит к переоценке смысла своего существования. Реализм происходящего постепенно и неожиданно для нас сменяется мистицизмом и религиозно-философским подтекстом (глава «Ход»). И сам герой словно преображается, одухотворяется. Случайно ли?

Думается мне, все заданные мною вопросы неплохо было бы адресовать Олегу Павлову, а пока данные суждения остаются открытыми…

Включив свет на кухне, Алексей не обнаружил ни тарелки, полной домашних лепешек на столе, ни горячего чайника на плите.

«А зря, — подумал он, — выгружая из сумки скудную холостяцкую снедь. — Сейчас бы я не стал ломаться, а умял это все за милую душу…»

Поискал в ящиках ножи, выбрал один — с белой, под кость, ручкой — похожий на маленький обоюдоострый меч. Нарезал батон, тем же ножом вскрыл консервы и сковырнул пробку.

Печь еще хранила тепло, и вьюшка, по всем правилам, оказалась закрыта.

Не дожидаясь более милости от незримых хозяев — обиделись! — Афанасьев выбрал в буфете граненый стаканчик, наполнил его до краев и залпом осушил. Бутерброд делать не стал — подцепил ломоть неизвестной рыбы чайной ложкой, закусил. Тут же налил еще. Прочел на банке — «Салака в масле», отметил, что «не дурна эта рыбка салака!», и осушил второй стаканчик, после которого закусил уже более обстоятельно, вприкуску с батоном.

В груди потеплело, желудок запульсировал, требуя «продолжения банкета». Однако Алексей решил не спешить — впереди еще долгий вечер, потом бог знает какая ночь — трапезу можно хоть до утра растянуть. Было бы чем себя потчевать на этом пиршестве одиночества…

Вздохнул, пожалев, что рядом нет Мишки. Кстати бы сейчас оказались и его сердечность, и рассудительность.

Алексею вдруг показалось, что те слова, сказанные Мишкой о риске их профессии — не только абсолютно верны, но уже напрямую относятся к нему, Афанасьеву. Все удачи, осыпающие его голову последние год-два, тоже показались не случайными. Подумалось, что совсем скоро за них придется расплачиваться.

Алексей встал из-за стола и перешел в тетушкину спальню. Зажег настольную лампу. Опустился в кресло, вновь аккуратно покрытое пледом. Из лежащего на столике своего сборника достал уже прочитанное тетушкино письмо. Не торопясь, внимательно перечитал его еще раз, стараясь представить, как и когда писала эти строки тетя Нина. Даты на письме не было, но, зная, когда вышла его книжка и когда умерла тетя, можно было примерно определить срок написания послания — осень прошлого года. Чем же мог он заниматься в это время, не подозревая, что где-то в Оболонске, за пару шагов до смерти, больная одинокая женщина думала о нем и писала ему?

«Не объявляю тебе, Алешенька, о своем решении заранее, дабы не доставлять лишнего беспокойства, — писала тетушка. — Ты узнаешь о нем, когда меня уже не будет ни в этом доме, ни в этом мире».

За окном стемнело и, невидимая теперь, слившаяся с сумерками туча все же ощущалась где-то рядом, скорее всего, над самой крышей. Настоящего грома и дождя, однако, еще не было.

К горлу Алексея вдруг подступил комок. Мало какие реальные жизненные ситуации доводили его до слез. Скорее, это было под силу чему-либо нереальному — щемящие строки, трогательные эпизоды фильма или спектакля легко потрясали его, и слезы оказывались так близко, будто всегда были рядом, наготове. «Над вымыслом слезами обольюсь» — видно, и впрямь особенность творческой натуры.

Теперь же, может быть, впервые после похорон матери, его настигло осознание необратимости утраты родного человека.

«Конечно же, ты волен сам решать, где тебе жить и как поступить с домом, — писала тетя в постскриптуме мелким, как бисер, почерком, — но никак нельзя, чтобы он достался человеку корыстному, лукавому, бессердечному, хищному…»

Некоторые буквы в этой фразе были выписаны заглавными, вопреки принятым правилам.

Второй постскриптум был написан еще мельче и расположен по высоте листа — на полях:

«Прости, Алешенька, за ту обузу, что взваливаю на тебя. Помоги тебе Господь».

Гром разорвался, как бомба, не долетевшая до земли, над самой крышей. Окно на кухне полыхнуло почти одновременно с громом, и тут же крупной шрапнелью ударил первый поток дождя, следом — второй и, наконец, плотный ливень прочно и надолго объял окружавший Алексея дом.

Афанасьев еще утром дал себе зарок не удивляться ничему, что бы ни происходило в этом доме. И действительно: застань он там тающие привидения или лохматеньких домовых, удивился бы не так откровенно. Но картина, ожидавшая Алексея на кухне, сразила его совершенной неожиданностью.

За столом, накрытым «по полной программе»: и сало, и селедочка, и огурчики в собственном рассоле, — аппетитно похрустывая огуречной попкой на вилке, сидел его вчерашний банный товарищ и сосед — дядя Гриша.

— Ходишь-бродишь, а я уж давно разлил, — затараторил дядя Гриша, подавая ему стаканчик. — Давай, давай, не держи тару…

Алексей, покосившись на крючок, запиравший дверь, судорожно сглотнул, но стаканчик взял и опорожнил его вслед за неожиданным гостем.

— А я тебя жду-жду, — скороговорил тот, не умолкая, — все жданы прождал. Все уж давно порезал, разложил, а ты не идешь. Все читаешь, читаешь… глаза смолоду портишь… Ну, что смотришь, как на выставку? Не на погляд поставлено — бери сальцо, огурчики, селедочка вот — с ико-о-орочкой…

Он ловко подцепил с тарелки темный икорный язык, на указательном пальце поднес его ко рту и целиком проглотил, аппетитно чмокнув. Алексей даже слюну сглотнул — так это было мастерски, со вкусом проделано. Не удержался, сел за стол напротив дяди Гриши и подключился к уничтожению разнообразной закуски.

«Вот какой тут у нас дедок банный-домовой хозяйничает!..»

Перепробовав все, что было на столе, Алексей сам до краев наполнил стопки. Отметил, что бутылка была его, из магазина, «настоящая». Вспомнив булгаковского Варенуху, что не отбрасывал тени, потянулся к окну, как бы глянуть на погоду, а сам кинул быстрый взгляд на стену, за дядю Гришу. Тень гостя была в полном порядке.

— Дядя Гриша, — спросил он, подбирая слова, — а вы… вы в этом доме… часто бывали?

— Не раз, это точно, — ответил сосед, принимая стопку в короткую широкую ладонь. — Нина-то ведь одна жила, вдовая. Где что помочь — подбить, подлатать или с электричеством опять же — помогал завсегда, по-соседски. Я ведь тут давно живу, у Клавы. Всех на улице знаю. Старух одиноких тут — во! — Дядя Гриша сделал жест «по горло» и поднял стопку. — Ну, давай, Алеша, за старух! Золотой фонд, я тебе доложу!

Осушали стопки не спеша, смакуя горькую, думая каждый о своем. За окном, не утихая, лил дождь.

— А Колбухина ты не слушай, — вдруг выдал дядя Гриша, промокая усы тылом ладони, — гони его в шею, этого Колбухина.

— Вы и его знаете?

— Кто же его, ирода, не знает? Весь Оболонск его знает, лиса старого.

Снаружи постучали. Дядя Гриша никак не отреагировал на этот стук — спокойно набрал на хлеб селедочной икры, густо размазал, глубоко, по-молодецки прикусил бутерброд.

В дверь постучали подольше, понастойчивее.

— Стучат, дядя Гриша, — сказал Алексей, — я схожу открою.

Старик и это пропустил мимо ушей. Ухватив горлышко бутылки цепкими красноватыми пальцами, он поднял ее, оценил уровень содержимого, крякнул довольно, но стопки наполнил только наполовину.

— А вот выпьем сейчас по чутку, я тебе все про Колбухина-то и расскажу.

В дверь застучали так громко, что Алексей не выдержал, встал.

— Я все же открою. Вы погодите, дядя Гриша, я мигом.

Обходя край стола, он случайно глянул на «Столичную» и вдруг заметил: «Эва! Водка-то не убывает!»

«Вот так фокус! — бормотал про себя Алексей, открывая дверные крючки. — Интересно, какого-то еще полку к нам прибыло…»

Распахнул наружные двери и обмер — на крыльце стоял дядя Гриша, улыбаясь во весь редкозубый рот. Одной рукой он держал над собой мокрый насквозь старомодный женский зонтик, другой — обнимал распухший от неизвестного содержимого полиэтиленовый пакет.

— Вы? — только и сумел вымолвить Алексей.

Дядя Гриша, потеснив остолбеневшего хозяина, вкатился в сени, на ходу складывая и встряхивая зонтик.

— Спишь, что ли? — весело затараторил он, вталкивая Алексея дальше в дом. — Я долблюсь как дятел… Вот, бери! — гость всучил Афанасьеву увесистый пакет. — Принимай гостинцы от Деда Мороза.

В коридоре он разулся, раскрыл и бросил в угол зонтик:

— Пусть ворона сохнет!

— Дядя Гриша… — начал было Алексей, но понял, что сказать ничего не сможет.

— Да чепуха! — успокоил его старик, растирая мокрую бороду. — Собрал вот на закуску всего помаленьку и бутылочку, ясное дело, прихватил. Старая-то у меня спит. Она завсегда в грозу спит, а я наоборот — на грозу бессонницей маюсь. Дай, думаю, соседа навещу, спрошу — не помочь ли чего… Ну, кому стоим? Айда хоть на кухню.

Алексей понял, что встречу обоих дядей Гришей предотвратить не удастся. Выпитое, сколько бы его на самом деле не было, придало все же отваги и азартного любопытства. «Занятно посмотреть, как это у них произойдет, — подумал Афанасьев, — говорят, при встрече антител даже и взрывы бывают…»

Дядя Гриша уже входил на кухню, и Алексей поспешил за ним, чтобы не пропустить самого инте…

Но на кухне его ожидало разочарование. Первого гостя будто и не бывало. Он исчез вместе со всем своим изобилием. На столе одиноко царила бутылка «Столичной», рядом с ней приютились начатый батон и полбанки рыбных консервов.

— А ты молодцом! — говорил дядя Гриша, вываливая на стол угощение, — уже принял сто грамм на грудь! Ни-ни, я не осуждаю! Представляю, как вымотался, по конторам гуляючи. А закусочка вот бедновата…

Он ткнул пальцем банку, та смущенно прокрутилась и отъехала в сторону, освобождая место более солидной снеди.

— Водочка, — продолжал дядя Гриша, — она тогда хороша, когда вокруг нее достойная закуска наблюдается. Давай, Алеша, тарелочки. Сюда мы сальца порежем, сюда — огурчики с рассольчиком, а тут вот — селедочка ляжет. Жирненькая, с ико-о-рочкой… Но это все, так сказать, горизонталь. А вот и мой взнос по вертикали! — сосед гордо извлек из пакета непочатую чекушку «Московской», и она торжественно, как ракетоплан, совершила мягкую посадку в центр стола, рядышком со «Столичной».

Алексей безропотно созерцал, как вновь заполняется стол соблазнительными яствами, как вновь нагружаются стопки (вторую, правда, пришлось доставать из буфета).

— Ну садись, — торопил его гость, — давай-давай, не держи тару, не теряй пару!

Алексей покорно выпил.

— Ну, что смотришь, как на выставку? — не умолкал дядя Гриша. — Не на погляд же поставлено! Давай закусывай.

«Сейчас икорку подцепит…» — подумал Алексей.

И действительно: старик, подцепив пальцем селедочную икру, немедля отправил ее в рот. Алексей вдруг тоже почувствовал голод и навалился на угощение.

Трапезничали не спеша, смакуя каждое блюдо; не торопясь, опустошали Алешину «Столичную», скрутили уже пробку и с чекушечки.

Разговор шел о женщинах.

— В каждой бабе — тайна, — говорил дядя Гриша, — это ты запомни. В каждой — хоть в пигалице еще, хоть в старухе. Вон хоть мою возьми Клавдию. С чего бы такая странность: чуть гроза набучится, она — хлобысь в сон! Один раз так-то вот в лесу нас гроза застала. Гром как бахнул — она, не поверишь, кувырк — и спит. А сверху как ливанет! Я ее под мышки и — шасть! — под елку. Да разве в грозу под деревом — спасение? Вымокли хоть выжимай, а она спит, что младенец, только что пузыри не пускает. А чуть гроза откатилась, так и она глазками луп-луп: где я? чего я? Тута вот, говорю — под елочкой… Впрочем, у них вся семья с чудинкой. Я ведь до Клавдии со старшей сестрой ее жил — с Валентиной. А как Валентина-то померла, Клавдия и позвала меня. А что? Дети у ней давно уже сами по себе. А со мной всяко веселее…

Алексей слушал дядю Гришу, чувствуя, как его, сытого и пьяного, одолевает сон. Заметив, что хозяин загрустил, гость тут же засобирался, предложил выпить на посошок. Уже в коридоре Алексей все же решился спросить:

— Ты, дядя Гриша, про Колбухина хотел рассказать.

— Про Колбухина? — удивился старик. — А что, уже подкрадывался?

— Был сегодня…

— Настырный он, Витька-то, — заговорил дядя Гриша, складывая подсохший зонтик, — Нину в покое не оставлял, теперь вот за тебя взялся. Дался ему этот дом… как коршун над ним висит. Дело, конечно, твое. Только я бы на твоем месте с ним не связывался.

Вышли на крыльцо. Оба посмотрели в сторону, куда укатилась и где нехотя затихала гроза.

— Ну отдыхай. Дождь кончился — моя проснется сейчас. Пойду я, а то потеряет…

И, бодро семеня через дорогу, дядя Гриша скрылся в темноте.

— Нет, она совсем не хищная, — сказал Шестирукий и, поиграв ушами, весело рассмеялся.

Землянин тоже опасливо ступил на почву и сделал несколько робких шагов.

— Большая?! — с гордостью спросил Шестирукий и, демонстрируя собственную смелость, поставил ступню на ее лапу. Чешуйчатая трехпалая лапища дрогнула, но осталась на месте.

— Да уж… — сказал Землянин, пряча бластер в кобуру, — больно уж выглядит она… жутко… Ты глянь, какие зубы… Неужели она ими травку щиплет?

— Внешний вид бывает обманчив, — сказал Шестирукий и засмеялся вторым ртом, что означало еще большую степень веселья, — на присутствующих, разумеется, не распространяется… Да-да, можешь потрогать… Что? Да, самка… Молоденькая еще. Да-а… Мы сами тут не все виды еще изучили, но эта точно не плотоядная… по морде видно. Да-а… Сидит эдакая драконша. Поглядеть — упасть не встать. Хочется тикать, что есть сил, да отстреливаться, ведь правда?

— Правда, — подтвердил Землянин, опасливо притрагиваясь индикатором к нижнему левому клыку. — С виду, конечно, не скажешь…

— А она оказывается травоядной или, вообще, усваивает что-то из атмосферы. А бывает наоборот — такое что-то пушистое, невесомое, нежное… Что-то лопочет — лопочет. Хочется взять и прижать к себе. А внутри хитиновый панцирь да стальное жало. Как сорвавшаяся пружина. Прошибает скафандр высшей защиты.

— Да, бывает, — подтвердил Землянин. — Это и нам знакомо. И как же эта зверушка, по-твоему, может называться?

Шестирукий с другой стороны подобрался к морде чудовища и теперь пытался прутиком пощекотать ей ноздри.

— А? Что?.. А бес ее знает… Я ж говорю, фауна на Эксперине еще плохо изучена… Говорят, что хищников пока никто не видел…

— А не взбрыкнет?

— Так я чего и добиваюсь… Стоит, как неживая. Хоть бы чихнула, что ли… А то и фото на память не выйдет — скажут, муляж.

— Может, не надо, — робко заметил Землянин, когда она облизнулась и нечто, вроде слюны, капнуло с шершавого розового язычка.

— Трусоваты вы, братья по разуму…

— Зачем трусоваты, — обиделся Землянин и демонстративно уселся на хвост между шипами, — просто перестраховаться никогда не повредит. Знал бы ты, в каких передрягах я побывал…

— Да ладно, ладно хвалиться, — запыхтел Шестирукий.

Он повис, ухватившись четырьмя руками за правый клык колосса и закидывая ногу за отвисшую нижнюю губу исполинши.

— Судьба, брат. От нее не уйдешь… Где написано на роду, там и крякнешь. Кому положено потонуть, тот уже не сгорит. А если эта… надумает меня укусить — значит судьба…

— Погоди-погоди, судьба, — озабоченно проговорил Землянин, — чё ж ты прешь-то на рожон. Тут и корова боднула бы…

Но драконша сохраняла невозмутимость и молчание.

— Мусь, — послала она жалобный телепатический сигнал, — это выше моих сил…

— Терпи…

— Мусь, я правда похудела за это время?

— Не вздумай съесть их, корова! Всякий раз, когда тебе хочется мучного или мясного, представляй свою талию и взгляд своего Доста на нее. Если ты не сбросишь еще килограмм сорок — тебе нечего и думать о замужестве. Ей-богу, у него есть выбор. Сколько тощеньких, стройненьких шастает по окрестностям. Имей же силу воли… Правда, на мой взгляд, идеал женской красоты… м-м-м, в общем, мужики все придурки. Ничего в этом не понимают и женятся на скелетинах, которые гремят костями…

— Мусь, тут две такие пироженки!!! САМИ ЛЕЗУТ В РОТ!!! Я больше не могу… Пропади они все пропадом, жрать хочу-у!!!

Я скрипнул зубами. Племянница уехала. Фото в рамочке было испорчено. Что за несносный ребенок! Восемь лет. Что-то уже в голове должно же находиться! И это не безобидная шалость. Выдавить тюбик зубной пасты в бидончик с парным молоком да размешать хорошенько! Спрятать пульт от телевизора — ходи теперь — нажимай на кнопки. И мой портрет. Мой хороший дачный портрет, где я в лучах июльского солнца сижу в плетеном кресле. Где я мечтательно воздел глаза к небу и загадочно улыбаюсь. Ну, прям поэт. Испортила.

Так вот, эта зверушка фломастером пририсовала синяк, несколько прыщей, обвислые запорожские усы вместо моей, аккуратно подстриженной, щеточки. Наштриховала какие-то клочья волос на подбородке и шее, отчего лицо сделалось лицом пьянчуги. Ну, если уж не пьянчуги, то старика-дворника, который не знает, что такое гель после бритья, считает, будто галстук — морской парусный термин, а элегантным понимает мужчину, меняющего носки по пятницам. Ни стереть, ни соскоблить эти почеркушки — зар-раза… И что у нее за фломастеры? Где ей Нина покупает? «Мэ-эджик». Фу-ты, ну-ты… Чтоб еще раз пригласил эту обезьянку к себе на дачу!!! Ни за что! Или пусть Нинка ее на поводке водит.

Утром скрипнула зубами Ольга. Точнее, охнула, и уж потом скрипнула. Точнее, сначала я охнул, а уж потом она. Ну и скрипнули в той же очередности.

Я пошел умываться. А она все еще ворочалась да потягивалась. Глаз не размыкая. Я в ванной как в зеркало поглядел — обалдел. (Восклицания и скрип.) И тут же вышел. Ну, чтоб ей сказать, что меня ночью кто-то крепко отметелил. Локтем в глаз, скорее всего.

— Ва! И-й!!! — она даже завизжала, по-моему, совершенно не узнала спросонья, мол, кто такое по дому ходит.

— Ты на себя в зеркало смотрел? — сказала благоверная, выдохнула, опознав. Села на кровати в оборонительную позу и подтянула одеяло к подбородку. — Ва-ась, это ты?

— Я-я. Кто ж еще? Ты-то что? Спишь все? А тут мужа в хлам уделали ночью! Во время сна причем!

— Ва-вась. Это точно ты?

— Кто ж еще с тобой может быть в супружеской постели! Хотя-а…

Половина юмора не оценила. Глаза ее оставались круглыми и крупными. Я осторожно провел ладонью по щеке — под глазом было больно.

— Та-ам… Зеркало та-ам… — прошептала испуганная женщина.

— Да видел я… — махнул рукой и вернулся в санузел, — убедиться в этом ужасе еще раз.

Волнуясь заметно меньше, а расстраиваясь заметно больше, я прошлепал по кафелю в «белоснежный уголок», но не удержался от вторичного вопля! Вопль вырвался, как импортное стильное «Bay!» Но неподконтрольный преобразился в несколько междометий и упоминание мамы. И синяк, и прыщи, и обвислые волосья под носом, и клочья — все было, как на выброшенном фото. Разукрасил меня племянничный фломастер от души.

— Оль, ты не волнуйся… — сказал я испуганным глазам и жениному носу, которые были видны из-под одеяла. — Я щас побреюсь да приведу себя в порядок. А-а… ты не видела тут фломастера на тумбочке. Большого такого — с надписью «Мэджик»? М?

— А синяк, синяк-то откуда? — прошептала она вместо ответа… — А прыщи-и?

— Поживи с тобой, еще не так покроешься… — я нашел в себе силы шуткой побороть обморок. И не упал. — Тэ-эк. Где-то были ножницы…

…Я снял прозрачный колпачок, и на вынутой из альбома фотке пририсовал руку и ремень в ней. Ремень, как бы шлепает ребенка по заднице. Не сильно, но эдак чувствительно.

— Проверим? — сказал я сам себе. — Ну, племяшка, держись!

Сестра позвонила в полдень.

— Вась. Мы от вас вчера уехали…

— Ну.

— А с утра Варя в слезы.

— Опять ну.

— Что ты заладил — ну, да ну?..

— Ну.

— Что ты, как попугай. У нее отпечаток ремня на мягком месте. Да так смачно кто-то приложился, И не раз. Она, конечно, хулиганила вчера… ну, там, молоко зубной пастой испортила…

— Ну-у.

— Вась, с тобой просто невозможно разговаривать! Вы с Ольгой-то кроме «ну» еще что-то друг другу говорите?

— Говорим, — я подумал, а что же, собственно, мы говорим, и констатировал: — Ага.

— Короче, ты ее вчера не шлепнул исподтишка?

— Ага. То есть да ты что! Чтоб я ребенка! Да ни в жись! У меня и ремня в джинсах нет. Хотя, сеструха, желание было. Скажу честно. Да, и кроме того — она бы сразу заревела. Еще с вечера. Не могла же она всю дорогу да ночью терпеть, а утром разрыдаться. Эт твой ее шваркнул, когда не в духе был спозаранку…

Сестра понизила голос.

— Спит он еще. Как шлепнет? Во сне?

— Почему во сне. Под утро. Потихонечку, чтобы никого не разбудить. Встал. Шлепнул незаметно. Опять улегся как ни в чем не бывало.

Теперь она сказала «Ага».

— Ага. Смешно. А ты что ж своих? Ременную передачу вообще не практикуешь? И в угол не ставишь? Без сладкого не оставляешь?

— Ага…

Я положил трубку. С улыбкой посмотрел на фломастер с надписью «Мэджик» и стал рыться в альбоме в поисках другого изображения. Фотографии собственного начальника — Григория Петровича. Редкий, скажу вам, негодяй и зануда…

Бумага карты была покрыта полиэтиленом, и толстый красный фломастер провел по ней жирнющую черту. Скрип был невыносим, и штабные, буквально все, поморщились.

— Ну, — сказал толстячок-командующий, — завтра час «Икс». Начнем с артподготовки ночью. А сутра — штурм. Резко. Мощно. Решительно. Пленных не брать. Закрепиться на рубеже А1725, тире Г1848. И быть готовыми к продолжению наступления по направлению… э-э… гора Лесистая — ущелье Тумадык. Зам по тылу, доложите о наличии боеприпасов и продовольствия.

Земля парила. Борис уже пару минут сидел на пятой точке, дышал, как собака, и снизу ощущал холод. Но видел легкое марево, исходящее от пашни. Взял зачем-то чернозем в пригоршню. Понюхал.

— Надо ж… и осенью. Пригреет солнышко, и вот на тебе: пар. Хотя при чем тут пар? Надо уносить кости, покуда жив. Отдышался и чеши дальше. А то на самом деле — кишки вывернет. Хы-хы…

Дыхание все не успокаивалось. А бежать не было сил. Поле вдоль дороги было запахано под зиму. Ноги вязли. Будь ты трижды спортсмен — все одним махом не перебежишь. А уж любителю пива — и подавно. Борис прищурился, вглядываясь в насыпь, по которой проходило шоссе.

Машина с поднятым капотом, раскрытым багажником видна была на обочине. Были распахнуты все дверцы. Одно из кресел валялось на скате. Перед автомобилем неровной глыбой лежал чумазый двигатель.

Он кинулся прочь, едва мальчонка продемонстрировал эксперимент на вороне.

Только оборвалось карканье, Борис понял — дело не чисто. Руки в ноги! Кинулся прочь. Спотыкаясь и оглядываясь, опять спотыкаясь и опять оглядываясь. Перепрыгнул канаву. Больно стукнулся коленом о бутылку в траве, но даже этого не заметил. Проломился сквозь прутики тощей лесопосадки и драпанул. Без погони, но словно за ним неслись цепные собаки.

Беглец отбросил почву и отряхнул ладони. В голове все еще звучал этот скрипучий, совсем недетский голос.

***

— О! — сначала удивился водитель. На заднем сиденье обнаружился мальчик лет пяти. Цветастая курточка. Вязаная шапочка. Сапожки резиновые китайские.

— Ты где подсел? Пока я колесо менял, что ль?

В зеркальце заднего вида была видна довольно миловидная чумазая детская мордашка. Мордашка подумала. Мордашка кивнула.

— А куда тебе? В Попово, что ль?

Непрошеный пассажир снова кивнул.

— А где ж родители твои?

Мальчонка пожал плечами. Борис вышел наружу. Но шоссе было пустынным. Ни машин. Ни людей. Ни животных. Только ветер холодной ладонью шевелил волосы.

— Ничего не понимаю, — сказал водитель и уселся за руль. — Ты когда тут нарисовался-то?

И тогда впервые прозвучал этот скрипучий голосок.

— Дядь, а что у нее внутри?

Борис хмыкнул, поразившись этому простудному тембру.

— У кого?

— Да у машины твоей.

— Как что? Двигатель. Коробка передач. Стартер, о-хо-хо, плохонький. Бендикс этот чертов. Амортизаторы. Труба выхлопная. Да много, всего. Масло. Тосол.

— Дядь, а давай поглядим.

— Чего глядеть? Едем себе и едем. А зачем тебе глядеть? Может, там и нет ничего.

— Е-есть, — заулыбался хулиган, — во всем что-то есть.

— Оба-на! — удивился скрытому смыслу Борис. — Как во всем? Ну, а вот камень…

Мальчик снова пожал плечами.

— Не. Камень неинтересно. Он весь состоит из маленьких камушков. Просто они так сж-ж-ж… — он зажужжал шмелем, — ж-жатые. Неинтересно. А вот я недавно смотрел стиральную машину… У-у-у. Или вон на обочине эта… с крыльями…

— Ворона.

— Ага. Снаружи черная, а дальше — розовая. Хочешь поглядеть?

Не успел попутчик произнести последние слова, в боковое стекло что-то ударилось, мелкие стекляшки посыпались на пол. Салон наполнился истеричным карканьем. Шлепаньем крыльев и возней.

— Эй! Эй, что это?! — Борис дернул руль и стал притормаживать, судорожно оглядываясь через плечо, оглядываясь через другое, мельком бросая взгляд на дорогу впереди.

— О-ой, бе-е!.. — недовольно проскрипел мальчишка. — Не игрушечная! Фу-у! Против-вная!

О спинку правого сиденья что-то шмякнулось. Несколько перьев отлетело на переднюю панель…

Машина сбросила скорость. Остановилась. Борис оторопел. Какое-то оцепенение нахлынуло на молодого мужчину. Почему-то он боялся даже поднять глаза, чтобы поглядеть в зеркальце заднего вида. Мнилось, что на заднем сиденье вдруг обнаружится вампир с длинными клыками или монстр из фильмов ужасов. Казалось, даже мурашки побежали по коже.

— А что у тебя внутри? Ты кибернетический? — любопытные нотки прозвучали все в том же скрипучем тембре.

И тут Борис испугался. Что-то металлическое мелькнуло перед глазами. Ширкнуло по ветровке. Насколько позволяло пространство, Борис отпрянул, дернул рукоятку двери, выскочил прочь и убежал.

Но никто не гнался.

Спринтер отдышался. Сел на пашню. Вокруг было пусто…

Внезапно сбоку что-то зашуршало. Водитель повернул голову — рядом с ним была голая птица. Розовая, смешная и страшная одновременно. Тощее тельце в мелких пупырышках, угловатые крылышки-веточки. Ворона сама была очумелая. Она явно не пришла в себя после внезапного ощипа. Таращилась по сторонам и не знала, как себя вести. Наконец гипопернатая обратила свой взор на человека, зябко встрепенулась и обиженно каркнула.

— Ка-ар-рр! (В смысле — Ох и гады же вы все!)

Борис потер глаза. Однако возвращаться на шоссе не стоило. Малолетний негодяй угробит за здорово живешь. Посидев немного, автолюбитель поднялся, со смешанным чувством поглядел на коллегу по несчастью.

— Ага… а у меня машину раздергал на запчасти… Вот, блин, злодей!

Борис погрозил кулаком в нужном направлении, огляделся и побрел куда глаза глядят. Перешел поле. Пошел по стерне. Затем по траве. Вышел на дорогу. Если слегка забрать вправо, то колком-колком по проселку можно выйти все в то же Попово. Там фермер, бывший председатель, там участковый. Наконец, люди.

— Господи, спаси и сохрани! — перекрестился, как сумел, Борис. — Подвози их, этих сопляков.

***

— Игорь, слышь… — бывший председатель Капунин толкнул дверь кабинета напротив. — Слышь, что товарищ-то рассказывает? Нападение на него. Малолетки балуются.

В кабинете участкового послышался звук шагов. Что-то задвинулось, и молоденький, юный до несерьезности, лейтенантик возник в проеме.

— Какие такие малолетки? Здравствуйте. Может, мальчонка?

— Здрась… — кивнул головой Борис.

— Еще скажите, этот, — ухмыльнулся участковый и поманил заявителя пальцем.

— Какой этот? — Борис тоже поднялся и опасливо приблизился к противоположному кабинету.

— Ну, разуй глаза-то…

Мальчонка ерзал на неудобном стуле. Увидев старого знакомого, «расцвел» и помахал рукой, словно другу.

— Ага, — попятился Борис. — Этот. Только как он?..

— Этот?! — удивился фермер-председатель. — Привет! — он присел на корточки. — Ты, говорят, озорничаешь?

— Привет! — у него был все тот же скрипучий тембр. Юный правонарушитель пожал плечами. — Нет. Не озорничаю. Я послушный.

— Смотри, — Капунин погрозил пальцем, — а то я неслухов-т живо в угол ставлю. И семечков не даю.

— А что за семочки? — любопытство загорелось в глазах ребенка.

— Погоди-погоди, — вышел в коридор лейтенант и зашептал в ухо. — Ты говоришь, он раскурочил твою машину? Вот тот простуженный лягушонок?

— Разобрал.

— Пятилетний молокосос? А что ж он конкретно разобрал?

Борис пожал плечами, отчетливо понимая всю нелепость фразы.

— Двигатель выкинул, коробку передач, кресло… одно. Ему, видите ли, любопытно было.

— Двигатель? Мальчик пяти лет? Сколько ж весит м… двигатель?

— Я знаю, как по-дурацки выглядит то, что я говорю. Но… короче, это не мальчик. Не совсем мальчик. Это страсть какая-то! Он ворону ощипал, как цыпленка. В минуту. Для чего? А посмотреть, как она под перьями устроена. Он и нас всех на запчасти разберет. Так, из любопытства.

Участковый сделал выжидательный жест рукой и вернулся в кабинет.

— Ты чей? Как ты сюда пришел?

— Я мамин, — уверенно сообщил хулиган. — Дядь, а это орден?

— Орден-орден… Тьфу! Какой еще орден?! Это звездочка. А как твоя фамилия?

— Дядь, а это разбирается? — он указал на кобуру.

— Стоп-стоп, — вмешался бывший председатель, мы не с того начали. — Тебя как зовут? Сколько тебе годиков?

— Меня зовут Леша, — сказал мальчик и выставил пятерню. — А годиков мне вот сколько — пять. И еще вот сколько, — он подогнул мизинчик на другой руке. — Дядь, а это у тебя ручка?

Брымс-цынь-цынь, — составные части раскатились по столешнице.

— Ручка, ручка, — председатель сгреб запчасти в ящик и придвинул шаткий стул. — А где ты живешь?

Мальчик немного подумал.

— Я живу дома. А это что? Дырокол?

Кр-рык!

— Так. А с кем?

— Ну с ма-амой, с па-апой. С сестренкой. С братиками. У нас еще есть Вилли. Только Вилли это… в общем, не человек. Он кусачий и с хвостом, а говорить не умеет. Вот он — непослушный. Папа его ремнем шлепает, когда он до прогулки не до-тер-пливает, — гость старательно выговорил последнее слово. — А у этой лампочки что внутри?

— О! — поднял фермер указательный палец, — Игорь, записывай… про папу, про Вилли. А дом у тебя большой? Сколько этажей?

— Дядь, — доверительно наклонился мальчуган, — а почему вон тот дяденька прячется, да из коридора выглядывает? Он что, трус или стесняется?

— Глупый он, — шепнул председатель. — Говорит, что ты ему машину угробил.

— Я ж нечаянно, — обиделся мальчик. — Он ушел, а я потом все назад затолкал. Дядь, а это что на столе в бутылке? Водка?

— Ух ты! — услышал обрывок фразы участковый. — Эрудированный. Нет, землячок, это графин. А в графине не водка, а вода. Хочешь пить?

«Лягушонок» отрицательно покачал головой.

— Дядь, а это что такое?

— Это китель. Он надевается…

— А это?

— Это штучка такая. Компьютер называется. Он нужен чтобы… ну, в общем…

— А это?

— Это… — замешкался блюститель порядка. — Это сейф.

— А что у него внутри?

Участковый рассмеялся. Озадаченный Борис выглянул из-за косяка. Взгляд его оцепенел. Он словно почувствовал неприятности.

— Понимаешь, браток, есть такие вещи, которые маленьким детишкам знать не положено. Понимаешь, есть такое понятие, как военная тайна. И для маленьких мальчиков…

— Я большо-ой, — захныкал хулиган, — меня мама в магазин за хле-ебом…

— Ну-ка не реви, — сказал лейтенант, но мальчик и сам уже успокоился и спрыгнул со стула.

— А это для чего дырочка? Ключ вставлять?

— Ключ, — согласился участковый.

— А давай вставим…

— Я же говорю, что маленьким мальчи… — речь его прервалась на полуслове. Шалун вцепился руками в дверцу огромного сейфа и со скрежетом отогнул стальной лист. Лопнули ригели замка. Посыпался песок…

— Ни фига себе! — только и смог выдавить председатель, когда заскрежетал второй лист, когда посыпались на пол какие-то бланки, патроны, купюры.

Заговорили все вместе. Участковый, принимая из рук на руки картонные папки, два стакана, пресловутую бутылку «Пшеничной», еще один пистолет, калькулятор, какие-то мелкие вещи в полиэтиленовых пакетах. Фермер-председатель, отступая в коридор, а Борис, входя из коридора…

— Я же говорил! Говорил!

— Э-э-э, мальчик!

— Стоп-стоп, там больше ничего нет…

Чувство самосохранения сработало, и шалуна никто даже не пытался остановить. Мальчишка заглянул вовнутрь, разочарованно хмыкнул.

— Дядь, давай я назад сложу.

— Э-э… я сам, — только и нашелся милиционер. — Ты, это, сядь…

— Дядь, а это что? — Змееныш исчез, словно вот только что его и не было в кабинете. Скрипучий голос раздавался уже за окошком. От удивительного тембра дрожало стекло. — Что за коробка? Или домик? Коробка?

— Да. То есть нет, — председатель явно разволновался.

— Кто в нем живет? Гудит. А что внутри?

— Это трансформаторная подстанция! — даже взвизгнул председатель. — Она питает весь поселок. Она под напряжением, смотри не…

Но пацаненок был уже за оградой.

— Ну можно я посмотрю-у, — канючил негодник, когда во все стороны сыпались белые искры и раздавался ужасный то ли хруст, то ли скрежет, — ну пожа-алуйста-а… А это что такое? Трубочки-и? А зачем? Фу-у, гря-азное. Я рубашку вымаза-ал. Теперь ма-ма ругать бу-удет.

— Нет! Нет! Стой! Прекрати! — орали в один голос участковый с председателем, однако не сходя с места. — Тебя убьет током! Двадцать киловатт! Не касайся руками за оголенные…

— Да я на расстоя-янии. Я не тро-огаю. Я мы-ысленно. Оно само отколупывается-я! Я ма-ле-енечко! Только погляжу-у… Я уже большо-ой! Я потом назад положу-у!

Не успел рассеяться дым от изоляции, злодей обнаружился на холмике возле водонапорной башни. Маленькая фигурка что-то кричала, но председатель на бегу мог расслышать только два слова:

— …Ну пожалу-уйста-а. Я тихо-онечко-о!

Заскрипело перекрытие кессона-накопителя. Лопнули сварные швы тяг жесткости. Заскрежетал металл.

— Стой! Не тронь! — топал рядом участковый. — Я твоих родителей оштрафую!

По улице шла женщина с пустыми ведрами. Взгляд ее был неотрывен от бегущих и наполнен заинтересованностью. Борис тяжело вздохнул и вышел на крыльцо. Сплюнул с досады, сел на лавочку под голые прутики сирени и закурил. Остановить стихию не представлялось возможным. Стоило попробовать найти с ним (ней) общий язык, но где теперь та стихия, что курочит? Устройство чего теперь заинтересовало малолетнего хулигана? Он представил свой транспорт, сиротливо растележенный на обочине. С двигателем, торчащим наперекосяк из-под погнутого капота, с креслом, зашвырнутым в салон, с колесами, кое-как приставленными к осям. Даже слезы навернулись. Поглядел на часы. Часы были японскими, электронными.

— Хм, интересно, а что там внутри? Ведь не шестеренки же!

***

Два генерала зыркали из-под козырьков своих громадных фураг на малыша и по очереди объясняли дислокацию. Адъютанты и штабные «хороводились» поодаль, поглядывали на редкие облачка и не мешали. За горой что-то сдержанно громыхало. В воздухе, как говорится, пахло грозой.

Вражеская армия явно была готова к агрессии против маленькой республики. За перевалом натужно гудели двигатели грузовиков с тактическими ракетами. Свистели высокооборотистые турбины гусеничных машин. Еще дальше, если подняться в небо, можно было бы увидеть аэродром и крылатые железяки, облепленные механиками. В окопы на границе соприкосновения сторон подтягивалась живая сила, словно нечисть, обвешанная всякой стрелковой дрянью.

Первый генерал убрал фотографии в нагрудный карман. Пригнулся к вихрастой голове шалуна. На лице его отразились безразличие и скепсис.

— Ну что, интересные игрушки? Вот это все можно посмотреть. Разобрать. Даже можно перемешать. Мы потом сами соберем. Ну, или… кто-нибудь соберет.

— Обрати внимание, это только с виду все танки одинаковые. А ты попробуй угадать, в чем разница.

— Там есть такие колесики… — сказал второй генерал.

— А на казенной части пушечки — циферки, — добавил издали один из полковников.

— А у ракеточек — боеголовочки. И все с хитринкой. С изюминкой. Все интересненькие. А внутри понапихано! У-у-у! Всякого-всякого… — интриговал первый. — Для любопытного-то пацана, у-у-у… Я сам бы… да нельзя мне… Большой я. Смеяться станут. Не по возрасту.

— И не по чину, — добавил кто-то из остальных полковников.

— И везде приборчики. Мигают. Светятся. Переливаются. Красненьким. Зелененьким… — подлил масла в огонь первый генерал.

— А вы ругаться не будете?

— Что ты! Что ты! Развинчивай, раскручивай, отдирай. Все, что интересно, можешь ну, потрогать, посмотреть. Разложи по травке. Рассортируй. Пжал-ста. Слова не скажем.

— И… и даже разбросать. Ага, и разбросать можешь. Играйся…

— Разброса-ать! — изумился малыш.

— А что такого? Разбросай! Даже интересно, башню какого танчика ты сможешь зашвырнуть дальше?

— А вы точно ругаться не будете?

— Не будем, Леша. Точно. Что понравится — с собой забери.

— Ага, — кивнул второй генерал — Так точно!

— А те дяденьки, ну на той стороне?

— Да те дяденьки… они нехорошие. Пусть ругаются. Они злые. Ты даже не разговаривай с ними. Они — дураки!

Шалун заулыбался.

— Мама говорит, это нехорошее слово.

— Да мало ли что эти мамы говорят…

— Кстати, если в небе увидишь такую штучку с крыльями…

— Самолет?

— О! — сказал второй генерал. — Точно, самолет. Ну, или вертолет. Оторви крылышки, винтик скрути. Посмотри — там внутри много всяких приборчиков, штучек, жужжалочек, стрелочек. Все вертится, стрекочет, мелькает.

Леша даже запрыгал, захлопал в ладоши. И… исчез.

***

Молниеносная война с маленькой республикой не состоялась.

***

Мама с папой нагрянули неожиданно. Возникли. Долговязые. Бледные. Глазастые. Голоса их были такие же скрипучие. Что-то неуловимо не наше виделось во внешности. Они появились из ниоткуда и очень обрадовались найденышу. Папа поднял бармалейчика на руки. Элегантная мама сразу вступила в переговоры.

— Ой. Он тут у вас ничего не нашкодил? — спросила она и с милой усталой улыбкой, закурив длинную зеленую сигарету, присела на лавочку под куст сирени.

— Н-нет, — ответил Борис, — разве только чуть-чуть. Попортил машинку. А так ничего, смышленый мальчик. Толковый. И до чего любопытный… У вас все такие?

— Нет, — встрепенулась женщина, — старшие скромнее. Без спросу ничего не берут. Ни Вова, ни Сережа, ни Зоя. Лешка — божье наказанье. Оторва.

— Он, кстати, казенный сейф раздол… — высунулось из-за оконных занавесок лицо юноши в милицейской фуражке. Впрочем, тут же председательская рука прикрыла рот оратора и втащила несостоявшегося собеседника внутрь.

— Это да… — покивала головой женщина, поднесла платочек к уголкам глаз, — сложный возраст. Везде лезут. Все разбирают. Все ломают.

— Да-а, — глубоко вздохнул папа лоботряса. — Везде надо нос сунуть. Все поковырять, посмотреть, разобрать. Хуже того — на зуб попробовать. Кстати, у нас понимают сложность детского возраста и на некоторые… м-м, инциденты… Как бы это по-вашему…

— Закрывают глаза, — подсказала мама.

— Да мы, собственно, тоже… это… закрываем… — робко улыбнулся Борис. — Соседи тут только за горой… это… Нервничали. У них, видите ли, были планы на эту местность. Танки приготовили. Самолеты.

— Так он что и у соседей пошалил?

— Да, не обращайте внимания, — махнул рукой Борис, — мелочи…

— Вы уж нас за него извините, — проскрипела мама. — Мы бы, конечно, не допустили. Но что поделаешь — шалун. Это возрастное. Это пройдет… наверно.

— Проказник, — с лаской в голосе проскрипел папа. — Младший. Все любят. И родители. И братовья старшие. Сестра. А он и пользуется. Удерет куда-нибудь, а родители носятся, ищут по всем закоулкам. Знаете, есть такая методика — по тепловому следу. Экстремумы нейтринных ловушек должны совпадать. Момент совпадения дает искомый вектор… Не пользуетесь?

— Да как-то пока не очень, — сознался «безлошадный водитель». С собаками у нас ищут. Ну там, по следам. По приметам… Облавы устраивают.

— Мы ведь не сразу к вам надумали… Но сначала мы помчались в деревню. Там свояк у нас, Павел Мартынович. В целом положительный человек. Руки золотые. А этот малявка, как в гостях — насмотрится на винтики-шпунтики всякие. Отверточки да плоскогубчики. Свояк все что-то собирает-мастерит. Недавно термодинамический волнопреобразователь для нуль-энергии из старой стиральной машины и двух пылесосов сделал. Ну, главный принцип-то вы, конечно, понимаете, — кивнул головой папа негодяйчика.

— Да, — согласился Борис, — в общих чертах…

— Вещь примитивная. Но в кустарных условиях собрать, согласитесь, ну, не каждому инженеру удастся. А он — самоучка. Восемь классов образования. Два летних месяца потратил. У Глафиры Андреевны кабачки сохнут. Самый сезон. Поливка в огороде, и все такое прочее. А он в гараже железками брякает. Да сваркой искрит. Хороший человек. Только вот пьющий слегка. Я думал, он впрыгнул в электричку и к ним…

Мама перебила рассказ о поисках.

— Еще раз прошу извинить. Но мы должны спешить. Он домашний у нас. Болезненный. В садик не ходит. Да и с садиками у нас… ну, в общем, там где мы живем, туго. Режим, знаете, особое питание и все такое.

— Да, — сказал Борис. — Да. Понимаю. Вы все ж таки следите за ним. Не ровен час…

— Ну-у… — сказал папа, — теперь-то уж мы вааще… Глаз не спустим… Заставил понервничать, зас… гм-гм.

— Муж выпишет чек, — сказала дама. — Вы уж… как это… в качестве компенсации…

— Да что вы… — растрогался Борис. — Ни к чему… Если вы насчет этого, — он показал рукой на погнутый ствол водонапорной башни, на развалины трансформаторной будки, на коровник без крыши, — мы сами… приберемся, сложим, восстановим…

— Нет уж, нет уж, — проявил настойчивость папаша. — Возьмите. Как-никак чек Центрального банка. Его в любом филиале примут без дисконта.

— Я уж не говорю про вашу систему Лебедя.

Хр-р-р! — вырвалась страничка чековой книжки.

— Ага, — кивнул головой Борис и потряс призовой бумажкой, явно адресуясь любопытному взгляду за председательскими занавесками. — Погодите-погодите! А в какой такой системе?..

— Извините, — сказала мама, — но нам уже пора!

Шалун, дурачась, попрыгал на одной ножке.

— Пап, па-ап! Смотри, что у меня есть! Я его с БМП скрутил!

Малыш полез в карман брючек и, путаясь, стал вынимать какую-то штуковину.

— Прибор ночного видения называется. Тут еще семочки… Если его в темное время суток надеть на глаза — все видно.

— Да ну-у, — фальшиво удивился папа.

— Пока они не смотрели, я его…

— Леша, ну не хорошо же… Леша-а… Давай оставим.

— Извините, — задержался папа, — тут мы нечаянно ваше прихватили…

— Да ничего. Забирайте, — махнул рукой Борис, — сувенир. У нас теперь этого добра вон сколько! — он сделал круговой жест рукой, указывая на сваленные грудой вертолеты, пирамидами, штук по двадцать, составленные танки, на реактивные минометы, перевернутые ровными рядами.

15 ноября 2008 — 3 ноября 2011 г.

Сержант Никита Скарабеев лежит и ворочается. Кровать скрипит. Кто-то ворчит за перегородкой. Где-то капает вода. И ворочается вовсе не оттого, что бессонница. Просто помечтать охота. Хоть и день был трудный. Хоть и подъем — по распорядку в семь утра. А мечты.

Без мечты — какая ж радость от жизни. Сплошной реализм и надругательство над личностью.

— Человек немечтающий превращается в функцию общества. Мечтающий — остается индивидуальностью и принадлежит сам себе, — размышляет Скарабеев и улыбается в полудреме. Он уже видит свои сахарные картины, не позволяя снам победить вообразительные впечатления.

То мнится ему солнце и красивые девушки в бикини на пляже. Девушки лакомятся мороженым. А он лакомится зрелищем лакомок. Девушки хохочут и указывают друг другу на него своими маникюрами. А ведь и то верно, единственный мужчина он тут загорает. И это приятно, когда на тебя указывают. Никита, мускулистый и суровый, поднимается и идет поперек пляжа к воде. Лицо как у памятника. Глаза горят. Надо бы освежиться.

— Эй, киски! — говорит он в своих мечтах. — А ну-ка пойдем…

Но нет. Сержант одергивает сам себя. И в воображении проходит мимо. Просто заходит в речку. Нет. Он даже не заходит. Постояв у кромки, возвращается на место. Улыбается девушкам и запрещает мыслям развивать ситуацию. Девушки просто лежат. Просто указывают. Какие-то купаются в отдалении. Но в купальниках, не шумно и сохраняя пристойность. Мечты все ж!

То мнится ему сливочное масло. Не маленький кусочек, который на завтрак прилагается к ломтику хлеба. А огромный кусочище. Двадцатикилограммовый. Собранный со всего полка, наверное. Его, холодную глыбу, принесли из холодильника и, едва оторвав картонную упаковку, положили, даже, скорее, брякнули ему, сержанту Скарабееву, все на тот же кусочек хлеба. И теперь кусочка этого даже не видно.

— Ну, — говорит сержант, — ничего себе… бутерброд получился! Это что — все мне? Теперь понятно, кого начальство уважает! Чего примолкли? Он оглядывает «зеленых». Все первосрочники методично поедают кашу и боятся поднять глаза. Сержант трепетно склоняется над маслом и пытается укусить. Но вкуснятина окостенела в холоде до состояния камня. Зубы скребут по желтой поверхности, а укусить не могут. Нет, Не вкусно. Но само сознание того, что масла много, делает мечту приятной. Даже прекрасной. Никита закладывает руки за затылок и улыбается в темноте. Эх, хорошо б еще представить трехлитровку сока. Томатного-о.

А еще мнится ему мама. Живая. Настоящая, теплая. Как будто она была когда-то. Как будто есть. Она берет его голову под мышку и ерошит короткий чубчик, играя. Не говорит ничего, но она и не должна в мечте говорить. Ему хорошо уже оттого, что она пришла. Вот так — когда нужно. Что она, хотя бы тут — есть. Он снова улыбается. Даже почему-то со слезинкой. С комочком в горле. И слезинка жжется. И комочек ерошится в гортани. И улыбка выходит такая беззащитная — как у ребенка. Хорошо, что в темноте никто не видит. Мама заботливо укрывает его грязным казенным одеяльцем. Подтыкает со всех сторон. Хорошая мама. Вот только странно — крылышки за спиной. Белые. Правда, ма-ахонькие. Как у курочки. С такими не полетишь.

— А я и не летаю, — читает его мысли мама, — я прихожу.

— Зачем же такие? — спрашивает сержант, но мама целует сухими губами куда-то в нос. Ласково и по-домашнему. По-маминому. Как когда-то. То есть как могла бы когда-то. Становится понятно, что спрашивать ничего не нужно. Но это, кажется, уже сон. И он проваливается, проваливается… До подъема остается еще целых шесть часов.

— Спи, котенок, — говорит она, — и не ругайся матом. Нехорошо, сынок. И драться — нехорошо. Не бей первогодков.

— А как же дисциплина? — говорит Скарабеев, потом задумывается и обещает. — Ладно, мам, не буду. Только как же?.. Ну хорошо, я постараюсь…

— Подъем!

Это кричит Никита. Он ревет страшным голосом марала перед турниром, и «зеленые» так и сыплются, словно горох, с кроватей. Суетятся, сталкиваются, бегают с выпученными глазами.

— Фор-рма одежды номер-рр два! П-подшивалов! Ты ч-чего еще?! Б! Тебе особое пр-риглашение, б, надо?! Куркин! Твою! Я щяс!!!

Тощенький Куркин пугливо оглядывается через плечо. Истеричными движениями разглаживает засаленное одеяло. Он втягивает голову в плечи, видя резкий размах. Но сержантский кулак неожиданно разжимается в полете и только легкий подзатыльник долетает до лупоглазого рядового. Это не наказание — скорее стимул. Побудительный момент. Так старший брат попрекает младшего за нерадивость. За двойку по математике. И Куркин спешит, спешит, спешит. Виноватится и «рвет когти». Вот уже и его кирзачи вдогонку всем загрохотали по доскам.

А Скарабеев аккуратно поднимает с пола маленькое, узенькое, белое перышко. Которое никто не заметил. Вероятно, оно выпало из подушки. Дневальные будут мыть — наверняка исчезнет вместе с грязной водой в ведре. Сержант секунду разглядывает его, улыбается и кладет в нагрудный карман.

— Взво-од! Строй-ся! — орет он уже на бегу.

У меня был полный завал. Как всегда. Уже под утро, совершенно одуревший от количества выпитого кофе, никотина и попыток исправить хотя бы самые идиотские ляпы в текстах моих подопечных, я решил в очередной раз отвлечься и отдохнуть от работы. Делаю я это там же и с помощью того же — на кресле за компьютером. Иногда играю в мелкие игрушки (мелкие, блин; они еще называются «игрушки на пять минут», — издевательство просто, — я в них порой заигрываюсь на много часов), но сейчас, для разнообразия, решил оторваться по полной. Я сел отвечать на одно из бесчисленной груды писем одного из бесконечного числа молодых дарований. Выбрал самого наглого «гения» и мягко, вкрадчиво стал излагать все, что я думаю о его «нетленном» произведении. Мое перо, хотя нет, точнее, каждая клавиша — источала яд и сарказм, впрочем, завуалированный так, что автор бы ни к чему не смог придраться, не встал бы в позу (после прочтения) — «вот еще один придурок редактор, ничего не понимающий в настоящей литературе». Нет, мой адресат, по идее, должен был почувствовать ко мне благодарность, я ведь выдавал свою критику за лесть, хвалу. Типа:

— «Вы удивительно плодовитый автор. Присылаете уже четвертую рукопись за последние полгода, и каждая не меньше чем на 200—250 страниц. Таким трудолюбием отличался только Толстой, а сейчас Маринина и Донцова, это достойно восхищения. Сюжет последней Вашей работы не постыдился бы позаимствовать даже Толкиен, впрочем, он как раз его и использовал во „Властелине колец“. Образному языку позавидовал бы сам Чернышевский или хотя бы Фадеев. Вот пример великолепного образчика построения текста, упомянутого великим Чернышевским в его бессмертном произведении „Что делать?“.

„Поэтому только половину вечеров проводят они втроем, но эти вечера уже почти без перерыва втроем; правда, когда у Лопуховых нет никого, кроме Кирсанова, диван часто оттягивает Лопухова из зала, где рояль; рояль теперь передвинут из комнаты Веры Павловны в зал, но это мало спасает Дмитрия Сергеича: через четверть часа, много через полчаса Кирсанов и Вера Павловна тоже бросили рояль и сидят подле его дивана: впрочем, Вера Павловна недолго сидит подле дивана; она скоро устраивается полуприлечь на диване, так, однако, что мужу все-таки просторно сидеть, ведь диван широкий; то есть не совсем уж просторно, но она обняла мужа одною рукою, поэтому сидеть ему все-таки ловко“».

(Я очень любил эту фразу за ее абсолютный дебилизм и обожал цитировать, хотя выучить наизусть до сих пор не смог. Кстати, это тот редкий случай, когда мы с текстовой программой Word почти единомышленники. Ворд на эту речь реагирует всегда адекватно: «Слишком длинное предложение с точки зрения выбранного стиля проверки. Измените настройку, выберите более свободный стиль или разбейте это…» Я бы разбил. На мелкие кусочки. А еще он говорит, что «возможно, предложение не согласовано». Не возможно, а точно. По крайней мере, я согласия не давал.)

Я продолжил письмо «гению»:

«Чувствуете? Видите, как много можно сказать, точнее — уместить — в одно-единственное предложение? Хотя кому я это говорю? Конечно, Вы и сами по достоинству оценили это, ведь Ваши предложения еще длиннее и содержат еще больше информации. Вы просто переплюнули такого мастера, как Чернышевский! Не могу промолчать и о Вашем чудесном умении образовывать новые слова. Мне особенно понравилось „замраморел“ — доходчиво. Вместо того, чтобы изводить бумагу всякими там описаниями, вроде „он побледнел и похолодел, его лицо стало похоже на мраморное“, Вы заменяете все это новой словоформой, молодец! Или еще одна находка — „шаги чьих-то ног неслышно прошелестели по упавшей листве“. Как образно!..»

Я только вошел в раж, как вдруг за моей спиной и чуть сбоку, как раз там, где стоит диван, что-то негромко хлопнуло, и в нос шибануло не слишком хорошо сочетаемым запахом уксуса и сирени.

Не успев подумать о терактах, землетрясении или перегоревшей электропроводке (и слава Богу, какая в диване, к черту, может быть электропроводка?), я повернул голову. Вместе с креслом. Оно крутится.

Из облачка розоватого не то дыма, не то пара, не то вообще тумана вырисовались две совершенно неожиданные фигуры. Они кашляли и размахивали лапками, разгоняя марево. Почему я не заорал? Во-первых, в момент наибольшего ужаса я просто цепенею. Во-вторых, это, скорее всего, была галлюцинация (пора завязывать с бессонными ночами и литрами кофе). В-третьих, я просто не успел.

Одно из существ, похожее на енота (в данный момент я ни в чем не был уверен, тем более живых енотов никогда не встречал. И дохлых, кстати, тоже), заорало само:

— Тихо! Без паники! Все под контролем! Мы мирные! А ты не сошел с ума. ТИХО!

Я вполне разумно и с достоинством ответил:

— На мой взгляд, в данный момент именно вы производите весь шум.

Енот согласился.

— Ты прав. Понимаешь, люди разные бывают, некоторые даже дома оружие держат, стрелять начинают от неожиданности…

Второе существо, больше всего похожее на пушистого (но не пухового) кролика, только почему-то оранжевого цвета, тоже вступило в разговор:

— Позвольте сразу перейти к делу и объяснить цель визита.

Енот укоризненно посмотрел на напарника.

— Человек в обалдении, надо дать ему очухаться, давай пока представимся. Меня зовут…

Тут енот загнул что-то совершенно непроизносимое минут на пять речи.

— Но это по-японски. А на ваш язык мое имя лучше перевести как Хриш. Так понятнее.

Честно говоря, меня это еще больше запутало, так как в бессмысленном наборе звуков, которые он назвал сначала, несколько раз попадались буквы «Р» и «И», но «X» и «Ш» там точно не было. Да и перевод обычно подразумевает что-то понятное, но что такое хриш?..

Японскоименный енот продолжил:

— А фамилие мое по транскрипции отдаленно напоминает Умозра.

Я почувствовал, что медленно, но неотвратимо тупею.

Кролик пригладил уши, прочистил горло и тоже назвался:

— Ми Пуш. Можно просто Пуш. Канинхен. Я немец. Но не чистый. Моя прабабка была троюродной дочерью…

— Хватит пороть чушь, — прервал его Енот. — Ты такой же немец, как я — яйцо Фаберже.

— А что, неплохая идея, — оживился кролик, — в следующий раз…

— Заткнись! — заорал енот.

Кролик прижал уши к голове и завязал их кончики, как платочек бабушка.

Воцарилось молчание. Кролик теребил уши, то развязывая их, то снова завязывая. Взгляд у него был немного затравленный и не совсем осмысленный.

Я уже понял, что убивать меня вроде никто не собирается (умереть, не выспавшись, — это очень обидно), а если это плод больного воображения или сон, то даже забавный. Надо будет хорошенько запомнить и рассказать знакомой психоаналитичке, она заодно и сны толкует. Объяснит, к чему это было.

Кролик, похоже, решил-таки обидеться, оставил свои уши в покое, сложил лапки на груди и сел с надутым видом, всей своей физиономией выражая, что больше не произнесет ни одного слова. Енот тоже молчал, видимо, собирался с мыслями или давал на это время мне.

Почувствовав, что тишина затянулась, я сам перешел в наступление.

— Хорошо, как вас зовут, я примерно понял, национальность, секту и прочие ориентации выяснять не будем, но за каким фигом вы тут появились? И как? Дверь я всегда закрываю, а через окно вы пролезть не могли, я бы заметил.

В принципе, я понимал бессмысленность вопроса, галлюцинации или сны никогда не объясняют, откуда берутся, просто появляются — и все.

Но енот от моей тирады заметно оживился:

— Вот слова разумного человека! Не кричит, не звонит в милицию или «Скорую помощь», с балкона не выпрыгивает. Просто спокойно интересуется. Какое самообладание!

— А что, были случаи? — осторожно поинтересовался я.

— Да уж, — енот скорбно махнул лапкой, — каких только чудиков на свете не встретишь!

Тут кролик снова не сдержался:

— А помнишь того психа, который нас святой водой обрызгал, а потом из газового баллончика?..

— Да уймись ты, наконец, — более миролюбиво попытался унять товарища енот. — У человека, наверняка, куча вопросов, дай ему хоть слово сказать.

Мне дико захотелось курить, хотя в эту ночь я высмолил уже не одну пачку, но в присутствии пришельцев как-то не решался.

Енот уловил мой взгляд, брошенный в сторону сигарет.

— Можно? — Блин, как будто это я у них в гостях.

— Тут и так вся квартира протравлена, — поморщился енот. И осведомился: — У тебя, наверное, и насекомые не водятся? Тараканы, в смысле клопы всякие?

— Не водятся. Но это только потому, что я чистоплотный.

Енот скептически посмотрел на окружающую обстановку. Я бы мог поклясться, что при таком скудном освещении (горела только настольная лампа) недельную пыль разглядеть было невозможно, но еще больше я был уверен, что енот ее все-таки заметил.

— Да кури уж, если это тебе думать помогает. И задавай свои вопросы, наконец.

Я подкурил сигарету и жадно затянулся.

— А вы?

— Не потребляем. Вопросы, вопросы!

— Вообще-то я уже спросил, — напомнил я.

Хриш озабоченно нахмурился, начал принимать позу роденовского «Мыслителя», но тут вспомнил:

— А! Как мы появились? Очень просто. Но объяснить это сложно.

Я изобразил непонимание.

— Ну как, например, папуас прочитает письмо эскимоса, если оба, кроме родного языка, никаких не знают?

— А у них есть письменность? — задумался я.

— Неважно. Общий принцип тот же. Я не могу объяснить, как мы появились, на доступном тебе языке. Мог бы привести другой пример, но ты бы обиделся.

— Давай, — я приготовился обижаться.

— Ну, если бы новорожденному попытались растолковать основы квантовой физики…

— Значит, по сравнению с вами, такими умными, я идиот? — я действительно начал обижаться.

— Ну вот, говорил я тебе, — проворчал кролик, хотя ничего подобного (при мне, по крайней мере) он точно не говорил, — не надо этот пример говорить. Про папуасов с эскимосами лучше.

— Хорошо, давайте остановимся на папуасах, — тоном лектора объявил енот. — Есть еще вопросы?

— Ладно, как вы появились, мне понять не дано, — не дали вдоволь поизгаляться над графоманом, так я решил поюродствовать с этими зверьками-глюками, — но зачем хотя бы? И вообще, кто вы такие? Вроде разговаривающих млекопитающих генная инженерия пока не вырастила еще.

Уже задавая этот вопрос, я понял, что ответ получу приблизительно такой же ясный, как и предыдущий. Но оказался не прав.

Кролика почему-то сильно возмутило слово «млекопитающие».

— Не знаю, как кто, — заносчиво произнес он и выпрямился, — но я лично никого млеком не питал.

— Мы вообще не животные, — пониженным голосом, словно по секрету поделился, добавил енот.

— Ну да, как же я забыл! Вы не животные, вы вообще не живые, вы просто сон или иллюзия, — впервые я говорил галлюцинации, что она не настоящая. Интересно было проверить, что из этого получится. В смысле не то чтобы у меня до этого были регулярные глюки, честно говоря, вообще первый раз такое, но, насколько я знаю, с подобными явлениями до меня никто так открыто не разговаривал. Мне даже стало немножко боязно. Впрочем, если они сейчас растают в воздухе оттого, что их разоблачили, мне, возможно, станет легче. А может, и нет.

— Мы не мираж. Мы настоящие, — убедительно сказал Хриш. — Просто приняли форму, удобную для твоего восприятия. Мы всегда по-разному к разным людям являемся.

— Откуда являетесь?

— Оттуда, — и енот многозначительно ткнул пальчиком в сторону потолка.

Надо мной жил жуткий пропойца Кузьма Сипатый. От него, что ли, эти чучела сбежали? Вряд ли. У него и тараканов вышеупомянутых, наверное, нет, но по другой причине, не как у меня, а просто потому, что им тоже кушать надо, а одним алкоголем не наешься.

Заметив в моих глазах глубокие сомнения, енот решил дополнить:

— Мы с неба, если можно так выразиться, сверху, в общем. Можешь считать, что из космоса, ведь у вас сейчас это так называется?

Что «это», я спрашивать не стал, чтобы не сбрендить окончательно. Подумав немного, сделал вывод, который меня насмешил самого:

— Так вы — инопланетяне или ангелы?

— Черт, мы же думали, что он агностик. — Кролик явно чувствовал себя неуютно.

— Не дрейфь, мы не ошиблись. Он просто еще юморист и скептик, — успокоил друга енот.

— Хватит меня обсуждать в моем присутствии! — не выдержал я. — Или признавайтесь, кем засланы, пароли, явки, или возьму за шкирку и за порог!

Енот тяжело вздохнул.

— Добра ведь людям желаешь, а получается, как всегда, — ругаются, угрожают…

— Ну, вы, посланцы мира, голуби, блин, давайте говорите!

— Хорошо. — Енот вздохнул снова. — Если бы ты верил в Бога, мы бы явились с крылышками и нимбами… Если бы в НЛО — с антеннами на головах, зелененькие…

Тут я не выдержал и расхохотался. Просто представил себе енота с крылышками, в нимбе, зелененького и с рожками.

— Ничего смешного. Мы являемся в самом потребном человеку виде, такими, каких он нас не должен, по идее, испугаться…

— А почему тогда с такими спецэффектами — взрыв, дым? Технические накладки?

— А что, было бы лучше, если бы после полной тишины ты бы услышал за спиной наши голоса? Да ты бы со страху умер. Шум готовит к какой-то неожиданности, к нашему появлению.

Я прикинул и был вынужден согласиться.

— А запах? Что за дикая смесь?

— Уксус — вполне домашний аромат, не пугающий, зато резкий, внимание привлекает, — рассудительно объяснил Хриш.

— А сирень я добавил, — смущенно признался Пуш.

— Он у нас вообще романтик, — презрительно махнул лапкой енот.

— Ладно, но почему все же енот и кролик? Я что-то не замечал своей особой любви к этим животным.

Енот удивился. Зато в разговор снова встрял Пуш:

— А Вы за последние дни разве не думали ни о енотах, ни о кроликах?

Я стал рыться в бездонных глубинах своей памяти. Без особой надежды, правда. Но вдруг меня осенило:

— Вчера знакомая приволокла диск с альбомами Лаэртского, там была песенка про енота, точно! Но и про опоссума была, она мне даже больше запомнилась. Так почему же ты — енот?

Хриш поморщился:

— Личная неприязнь к опоссумам. Ты уж прости.

— Так, а кролик откуда? — Было интересно, сон и не думал кончаться, я впервые, не просыпаясь, пытался анализировать, почему мне снится именно этот бред. — Вспомнил! На днях видел рекламу фильма «Проклятие кролика-оборотня»! Но, честно говоря, я его другим представлял… Ты, Пуш Ми, на кролика-оборотня нисколько не смахиваешь, вежливо выражаясь.

Пуш слегка обиделся:

— А, по-моему, ничего вышло, вполне приличный кролик. От оборотня вы бы в ужас впали, поэтому я просто цвет выбрал такой неоднозначный, вроде бы кролик, но все же слегка ненормальный.

— По-моему, здесь все ненормальные, особенно я, — пробормотал я себе под нос.

— Ладно, этот вопрос мы прояснили. — Енот, видимо, в этой парочке был мозговым центром. А может, просто более практичным и рациональным. — Перейдем к главному.

— А какой главный?

— Сам же спрашивал — зачем мы здесь? Так вот, там, — Хриш снова многозначительно ткнул пальчиком в сторону квартиры Сипатого, — решили, что ты заслужил небольшой подарок.

— Какой? — мне стало еще интереснее.

— Исполнение любого твоего заветного желания. Но только одного. Решай.

— Вот только… — заикнулся кролик, но енот на него цыкнул, и тот притих.

Прикалываться так прикалываться.

— И сколько мне можно думать?

Кролик быстро проговорил:

— Сколько угодно, — потом взглянул на грозного енота и так же скороговоркой добавил, — но не более 20 минут.

— Зашибись! — издевался я. — Как «много» времени вы мне даете. И что, можно правда-правда все что угодно пожелать?

— Только заветное. И только одно, — отрезал енот.

— И только… — опять хотел влезть кролик, но Хриш толкнул его локтем в бок.

— Что «только», в конце концов? — начал сердиться я. — Ты, Фриш японский, помолчи, дай человеку сказать.

— Хриш, позвольте заметить.

— Хрущ, Хрящ, Хрющь, один черт! Дай компаньону высказаться!

Кролик виновато посмотрел на сослуживца и выдавил:

— Есть одно условие.

— Какое?

— Не очень приятное.

— Ну почему каждое слово приходится клещами вытягивать? Давай выкладывай все сразу! — взъярился я.

— Короче — желание исполнится обязательно, но вам это не очень понравится.

— Это почему это?

— Ну, у вас всегда так обычно бывает. Сначала хотите черт те чего, потом не знаете, как от этого избавиться.

— Ну уж спасибо. Не могли, что ли, просто желание исполнить — и все, обязательно с гадостью какой-нибудь!..

— В каждой ложке есть бочка или как там у вас говорится, — рассудительно сказал енот.

— Тебя, Умору в тапочках, вообще никто не спрашивал!

— Во-первых, Умозра, во-вторых, я без тапочек. В-третьих…

— В белых тапочках ты бы смотрелся лучше, — попытался съязвить я.

Енот невозмутимо продолжал:

— …В-третьих, это просто нетактично, невежливо, неэтично, нехорошо, грубо, паршиво и так далее называть меня по фамилии, без упоминания имени. Я же тебя не зову «Эй ты, Гордеев!».

— Я не Гордеев!

— Какая разница? Дело в принципе…

Я взбеленился окончательно:

— Слушай, ты, Уморда Дрющева, во-первых, во-вторых и в-третьих, я с тобой на брудершафт даже кофе не пил, а ты мне тыкаешь с первой же минуты!..

— Ты тоже тыкаешь, что говорит о твоей склонности понижать уровень самооценки и одновременно уровень общения, а это, в свою очередь, определяет твой собственный невысокий коэффициент интеллекта, так как иначе ты бы избегал подобных партнеров по общению, но раз ты не избегаешь, более того — скорее всего, это тебе нравится, то это означает только то, что ты и сам не слишком высокого пошиба, такой низкий уровень для тебя естествен, следовательно…

В состоянии самой ледяной ярости, я, чтобы не убить хорька (тьфу, енота! Хотя характер скунсовый, это точно), как можно вежливей (и стараясь совершенно игнорировать енотовидные оскорбления) обратился к Пушу:

— Давайте продолжим нашу беседу. Почему мне не понравится мое желание?

Терпеливо дожидавшийся конца нашей перепалки, кролик, наконец, смог продолжить свою речь.

— Вообще-то без червоточинок мы тоже желания исполняем, но насчет вас такого задания не было.

— Почему это?

— Видать, выслуга лет не подошла, или еще какая ерунда. Я откуда знаю? Мы просто исполнители.

Я сидел и молчал, обдумывая информацию. Внутри меня все клокотало. Как-то незаметно я втянулся во всю эту бредятину и даже начал верить. И теперь меня здорово зацепляло, что где-то там (ох уж мне это «где-то там»!), в общем, как всегда кто-то где-то выше меня что-то насчет меня такое решил, типа вроде заслужил, да все же не так уж и много, так, фигню какую-то. Подарочек с «сюрпризом». Почему мне всегда все радости с какими-то довесками противными достаются? Почему все не как у людей? Что я — урод какой-нибудь?

— Да уж, не красавец, — снисходительно вынес вердикт енот.

Я что, последнюю фразу вслух сказал?

— А ты вообще, галлюцинация с лапками и без тапочек, явился сюда да еще меня оскорбляешь!

— Ладно-ладно, я просто факт констатировал.

— Ты, Хрищь хренов, инотишка енопланетная, «высший разум», блин, если еще что-нибудь такое скажешь, я тебя с балкона выкину! — Я был просто взбешен.

— Не выкинешь, у тебя сердце доброе, и животных ты любишь, — с видом превосходства объявил енот, — да и желание тогда — тю-тю! Кто тебе его исполнит-то? Если ты нас выкинешь?

Я чуть было не вскочил с кресла, хотелось схватить мерзкое животное за грудки, или что там у него, и потрясти хорошенько, но тут (очень вовремя, надо сказать) вмешался кролик.

Он встал во весь свой небольшой рост и проникновенно сказал:

— Простите моего неразумного собрата, он не со зла. Просто работа такая собачья, понимаете, как у кондукторов почти. Только еще хуже. Приходишь людям радость дарить, а они ругаются, подозревают в чем-то, иногда даже убить пытаются. Характер портится, это профессиональное. Видите, мой коллега уже раскаялся.

Я понемногу начал остывать. Да и енот всем своим видом выражал виноватость, лапками мордочку закрыл, чуть не плачет, плечики подергиваются. Хотя, может, он там хихикал?

— Ладно. Бог с ним. Пусть живет. Но мне вот что интересно, а почему это я раньше ничего такого о вашем существовании не слышал?

— Слышали, не раз слышали. Просто не верили. О волшебниках ведь читали? О феях? Ну вот, например, вы в Деда Мороза верите?

Я фыркнул:

— Вы меня совсем дитем считаете? Я и ребенком не верил, всегда знал, что это папа с ватной бородой и в мамином красном халате.

— А те дети, что верили, получали подарки, — поучительно сказал Пуш. — Ну не все, конечно, а те, которые этого заслуживали.

— Я тоже подарки получал! — возмутился я. — Вы что думаете, у меня было тяжелое детство?

— Похоже на то, — съехидничал енот.

Я решил не обращать на него внимания. Быть выше.

— И вы всегда получали все, что хотели? Или хотя бы раз исполнилось самое заветное ваше желание? — сочувственно спросил кролик.

Я задумался. Помню, одно время я очень-очень мечтал о железной дороге. Родителям все уши прожужжал. Ну и что в итоге? Подарили мне конструктор. А когда я просил щенка, мне купили хомячка. Да и того скоро отдали кому-то, потому что я забывал вовремя чистить его клетку, а маме сильно не нравился запах. Да что там детство, всю жизнь мне не везло. Всегда получал не то, что хотел, а так, жалкое подобие. Я расчувствовался и шмыгнул носом. Ну почему мне всегда так не везло?

— Ладно, хватит соплей, — обрезал енот. — Времени осталось мало. Давай выкладывай, какое у тебя заветное желание, мы его исполняем и сваливаем. Дел еще много.

— Самое заветное, самое тайное и страстное, — добавил кролик и как-то похабно ухмыльнулся, плотоядно осклабив резцы.

— Вы о сексе, что ли? — растерялся я.

Енот рассердился.

— Что за люди! Раз тайное, значит секс. Какое-то у вас размножение неправильное, процесс то есть. Ладно, если хочешь, мы и такое можем.

Я испугался. Какие-то жуткие идеи в голову полезли. Чур меня, чур!

— Не, я пошутил.

На самом деле я все же решил попробовать действительно сказать им какое-нибудь свое желание, мечту, так сказать. Не о сексе, конечно. Просто, чем черт не шутит, если это сон, я ничем не рискую. А если не сон?..

— Время-время, — Хриш постучал по тому месту на своей лапке, где у людей обычно часы.

Я все не мог решиться. Чего же пожелать-то? Много-много денег? А сколько именно? К тому же они все равно кончатся. Тем более я читал где-то, что чем у человека больше возможностей, тем больше потребностей. Привыкну швыряться деньгами и жить на широкую ногу, а потом — хлоп! — денежки-то кончились! А зарабатывать честным трудом я к этому времени разучусь. И помру в итоге где-нибудь бомжом под забором. Нет, материального я желать не буду, это все преходящее. Любовь? Чтобы в меня влюбилась секретарша шефа, моя голубая мечта? Ну на фиг! У нее, наверняка, запросы такие, что спину не разогну, зарабатывая для нее машину, квартиру, отдых на Канарах и прочие атрибуты престижной жизни. Или если даже можно так сделать, чтобы она совершенно бескорыстно в меня влюбилась, то вдруг у нее характер какой-нибудь противный, я же не знаю ее совсем. Ну, ноги длинные, улыбка красивая, так это ведь мелочи. Приятные, конечно, но все же. Вдруг она мне разонравится, в другую влюблюсь, а она, секретарша эта, так и будет за мной бегать, сцены ревности устраивать. Наверняка ведь та еще стерва, раз у шефа уже второй год держится. Не, личную жизнь я как-нибудь сам устрою. Что же мне пожелать-то?

— Слушай, может, хватит дурью маяться, давай без формальностей? — енот вопросительно посмотрел на кролика.

Тот нерешительно пожал плечами.

— Вы о чем? — осведомился я.

— Да, понимаешь, нам в принципе и так известно, о чем ты в глубине души мечтаешь, просто по инструкции мы обязаны от тебя лично это услышать, — тоскливым голосом объяснил енот. — Но ты ведь сейчас волынку будешь тянуть, капризничать, стесняться. А нас в других местах ждут.

— Ну не совсем ждут. Они вроде вас, еще не знают о предстоящем счастье, — поправил кролик, — но нам, правда, уже пора.

— И о чем же я мечтаю, по-вашему? — Я сделал акцент на последнем слове.

Словно зачитывая параграф, енот оттрубил:

— Стать настоящим писателем, не то что эти недоноски-бумагомараки-графоманы-эпигоны-сволочи-гении-недоделанные-бездари… Продолжать или сразу перейти к заключительной части?

Я обалдело кивнул (надо же, словно мысли читает!):

— Перейти.

— Короче, заткнуть всех за пояс, заняться собственным творчеством, а не возиться с чужими так называемыми «шедеврами». Долой редакторство, даешь писательство! Все правильно?

Я еще раз кивнул, потому что сказать ничего не мог.

— Ну, все. Давай, держи подарочек. Бывай! — Енот прощально махнул лапкой, и в ту же секунду мои собеседники исчезли. На этот раз без шума и запаха.

Я не успел спросить, а в чем же подвох, какой побочный эффект подарочка. Все еще немного не в себе, я, наконец, встал с кресла и подошел к дивану. Пощупал место, где сидели мои гости. Оно было еще теплым, насиженным. Я вдруг почувствовал, что страшно устал, ноги просто подкашивались, а голова кружилась. Пора завязывать с бессонными ночами, — подумал я и рухнул на диван.

Не знаю, спал я или просто сидел какое-то время в бессмысленном отупении, пытаясь переварить произошедшее (или привидевшееся?). В итоге я почувствовал настоятельную потребность в кофе и сигарете.

Вооружившись свежей кружкой и закурив, я сел за компьютер и записал всю эту историю. Мне легко писалось, на сердце была радость, я чувствовал, что творю, горю, пылаю. Я понял, я ощутил, что такое вдохновение.

И только когда я собирался поставить точку, до меня дошло, в чем был изъян у подарочка. Когда я это осознал, то от злости и обиды чуть не стер этот файл к чертовой бабушке! Но уже не мог. Что толку теперь психовать!

Да, я перестал быть редактором. Я стал одним из тех, кого так презирал, из тех, кто испытывает жажду мучить бумагу в попытках реализоваться, излить душу и поделиться мыслями. Теперь я такой же, как они, я тоже зависим от любого читателя, я так же нуждаюсь в признании и понимании.

Но проблема в том, что я никогда не узнаю, (как и все они. Наверное, все пишущие), даже если прославлюсь, даже если меня признают, если примут во все союзы писателей и выдадут красные корочки с золотыми буквами, если наградят кучей Нобелевских, Гонкуровских и всех возможных премий на свете, если мои книжки будут издаваться миллионными тиражами, а мои произведения включат в школьную программу и я стану классиком, если все на свете критики станут петь мне дифирамбы, все равно — меня всегда будут терзать сомнения — действительно ли я писатель?

НАСТОЯЩИЙ писатель?

— Совсем тесно стало, невозможно работать, — сетовал Ракес, разворачивая корабль в сторону Темной Пустоши. — Уже больше десятка сталкеров на каждый световой год. Заполонили Зону, ищут — не знают, что.

Далеко, в глубоком космосе, его глайдер, маленький космический корабль, штурмовал бездонное пространство в поисках загадочных объектов. Редкие планеты, астероиды, метеоры хранили неведомые сокровища разнообразных и удивительных предметов. И очень странных. Нет, ни золото, ни алмазы — этот «драгоценный отстой», как называли их бывалые сталкеры, — не интересовали никого, и Ракеса в том числе…

Найти нечто удивительное — вот было целью всех поисковиков, хоть это и было запрещено. К тому же сотворено неизвестным автором, пожелавшим скрыться.

Где он? В космосе найти хозяина вообще непосильная задача. Кто оставил шикарную изумрудную пирамиду в трех световых годах от Бетельгейзе? Где вокруг ни одной живой души, лишь одни метановые скопления с низшими формами жизни. Кто сотворил миниатюрную модель Вселенной с зеркальными гранями? А кто посадил березовую рощу недалеко от Альтаира? В глубоком космосе она казалась застывшим видением, но изредка колыхалась листва, обстреливаемая метеоритами.

Сомнений нет — это некая внепространственная сверхцивилизация. Пролетала через нашу Вселенную и устроила небольшой привал. Или просто решили пошутить.

И почему тогда нельзя воспользоваться их артефактами? Этими странными находками?

Нет, не в смысле, что это может кому-то пригодиться в хозяйстве, для удобства в быту, а лишь опять же для получения новых восклицаний. Удивлений. Охов и вздохов. Что в центре галактики, на черном рынке, щедро оплачивалось. Никто не знал, что делать с Черным Камнем, нагревающимся от звука, со Спящим Глазом, показывающим миражи, с Летающей Чернильницей, которая хаотично и где попало оставляла кляксы.

Но было завлекательно.

Хотелось найти нечто более интересное.

Но интересного уже почти ничего не осталось. И не только из-за огромного количества сталкеров, рыскающих в Зоне.

Неожиданно раздались в каюте щелчок и глухой колокольный перезвон, Загорелся экран связи, и на метровом мониторе появилось довольное лицо Савидана.

— Говорят, ты нашел что-то новенькое?

Круглая лысая голова, огромные глаза-шары и маленький рот, который смахивал на еще один маленький глаз. Так выглядели все виконцы, обитатели Темной Пустоши. Единственные, кто не присоединился к галактической программе по стабилизации Вселенной.

— Боюсь, это тебе покажется не по карману, — ответил Ракес, вращая регулятор настройки для получения более четкого изображения.

— Стоп-стоп! Не говори так, — на мгновение рот Савидана исчез совсем, — мы ведь друзья. Можем договориться. Я, к примеру, готов поделиться ценной информацией…

— Кто?! — начал догадываться Ракес. Слишком сильно прищурил глаза Савидан, что означало его сильные переживания.

— Матхим… Два часа назад… Законники перехватили его на станции Кричкус. В момент реализации НОП (неопознанных предметов).

Ракес кашлянул, затем подхватил со стола пакет с горошком и принялся щедро запихивать его в рот.

— Куда его?

— Как обычно. В центр к хирургам, на операционный стол. А потом на конвейер.

Матхим был отличным парнем. В прошлом году они вместе на Кричкусе пили пиво и смеялись над попытками правительства ввести новые законы по запрету алкогольных напитков.

— Ты заметил, — говорил Матхим, — сначала они запретили войны. И вообще любые конфликты. И это у них удачно получилось. Система выращивания кристаллов или что-то еще, но люди действительно стали добрее. Но теперь они придумали программу по стабилизации и решили всех обессмертить! Но какой ценой?!

Маленький мальчик сидел на скамейке и горько плакал. Теплое солнышко, ласковый ветерок и горсть цветных стеклышек в кармане потеряли всяческий смысл. Жизнь оказалась очень несправедливой штукой. Понятно, почему баба Катя с первого этажа вечно на все и всех ругается.

— Ты мелкий и ничтожный, — сказал ему Коля час назад. — Ты — пылинка, ты — муравей. И даже в микроскоп тебя не разглядишь.

Ну, как можно стерпеть такие слова? Только недавно Вова стал большим. Он пошел в школу, в первый класс. И Людмила Кирилловна, его первая учительница, похвалила его за то, что Вова хорошо читает. А тут этот верзила (он на голову выше) из 3-го класса отобрал у него резиновый мячик и посмеялся. Неужели нужно учиться в такой школе, чтобы стать таким дураком? Но Вова не хотел никому жаловаться и в одиночку страдал.

Почему так обидно?

— Что ты плачешь? Ты же большой, — рядом на скамейку подсел дедушка в полосатой майке и потертых брюках. Его слова прозвучали очень издевательски и вызвали новый приступ слез.

— Ну-ну-ну… Постой! — продолжил дедушка. — Вот тебе платок, успокойся и лучше расскажи. Не торопись. Ведь знаешь: и большая беда, если ей поделишься с другом, становится маленькой неприятностью.

Вова вздохнул, вытерся мятым платком, и рассказал. Всхлипывая, взъерошивая свои кучерявые волосы и размазывая грязное пятно на щеке.

— М-да… — дедушка задумчиво потер колено, посмотрел на небо, убеждаясь, что дождя не предвидится, и внимательно взглянул на небольшой кустик, растущий рядом со скамейкой. — Понимаю, что рассказывать, как ты быстро вырастешь, — бесполезно.

— Угу…

— Не успеешь чихнуть, как станешь высоким.

— Гы…

— А хочешь прямо сейчас?

— Что?

Слезы вмиг пересохли. Рот раскрылся, обнажая недостающие зубы.

— Да-да, именно. Правду говорю. Видишь кустик? Опустись перед ним. Ниже… Еще ниже!

Вова распластался по траве, локтем стукнулся о камешек.

— И чего?

— А теперь посмотри вниз, рядом с корнем. Что видишь?

Мир словно перевернулся. Он стал таким огромным. В зарослях травы бегало много удивительных и разных существ. Да-да, именно зарослях. Это были настоящие джунгли с множеством диковинных обитателей. Большие серые шестиноги, черные треугольные рогоносцы, круглые восьмилапые монстры. Все суетились, бежали, прыгали и периодически вступали в схватку друг с другом.

А он, Вова, был великаном и смотрел на всех свысока.

И мог распорядиться жизнью каждого существа по собственному усмотрению.

Вот муравей бежит. Большой, черный. Бревно тащит. А рядом еще один муравей, но поменьше. И какой-то рыжий. А первый остановился, бросил бревно и давай толкать второго. Разбежится и всем тельцем стукает. Дерется? Или учит, что нельзя прохлаждаться, а нужно работать? А может, решил просто посмеяться над маленьким?

Надо разобраться с хулиганом.

Но тот неожиданно остановился, поднял голову и посмотрел на Вову. При этом смешно зашевелив усиками. Вова чуть не подпрыгнул.

Ладно, сами разберутся. Уж не маленькие. И Вова решил посмотреть на этот чудесный мир через свои стеклышки. Вот будет потеха. Но неожиданно откуда-то сверху, словно из другого измерения, раздался голос.

— Поэтому неважно, какой ты величины. Важно то, что ты всегда сможешь найти правильное решение. Например…

И дедушка, подняв мальчика с земли и отряхнув его, начал шептать на ухо.

А на следующий день в школе, на перемене, они снова встретились. С плохим мальчиком.

— А-а! Малявка! Еще не понял, какой ты мелкий, — Коля подошел к нему, поигрывая Вовиным мячиком в руке, — что ты никогда ничего не сможешь сделать в жизни.

— А вот и неправда! — решился дать отпор Вова и растерянно обернулся. Коридор заполнен галдящими детьми. Каждый сам по себе, и ждать помощи не приходится.

— Ну что?! Что? Что ты можешь, — начал уже прыгать Коля то на одной ноге, то на другой. Подошли еще мальчики, приятели Коли, и принялись говорить о чем-то непонятном.

— Сейчас-сейчас… Подожди, — Вова хотел сказать что-нибудь значительное. Дать отпор, но ведь он… Он только начал учиться. И это совсем не значит, что он маленький.

— Муравей! Муравьишка! — потешался вовсю Коля, как вдруг…

Слева от Коли и справа от Вовы неожиданно вырос высоченный столб.

Александр Геннадьевич, учитель биологии. В черных брюках и цветной рубашке.

Вот кто действительно большой. Почти два метра ростом.

И очень трудолюбивый. Сам никогда не сидел без дела и других не оставлял без работы.

— Мормышкин! Николай! — учитель снял очки и с высоты башни (своего роста) посмотрел вниз на вдруг поникшего Колю. — Необходимо выполнить очень важную работу, которую способен сделать только большой человек.

— А я… А что?.. — залепетал Коля. Его глазки забегали в разные стороны. Мячик неожиданно выпал из рук и покатился по коридору.

— Ты сможешь. Я верю. На школьном дворе вновь образовался муравейник. Чтобы не уничтожать бедных насекомых, предлагаю аккуратно его выкопать и перенести в лес. Лопату, грабли, носилки дам, а организацию работы, выбор помощников ты возьмешь на себя. Справишься? Ты же большой.

— Э-э… Но… Я же это… — на несчастного Колю было страшно смотреть. Он резко уменьшился в размерах и стал даже ниже Вовы.

— Что? Неужто испугался муравьев? И они больше тебя? А? — Александр Геннадьевич повернулся к Вове, как бы переадресовав вопрос ему.

— Конечно! — Вова улыбнулся. Солнце снова вышло из-за туч. — Да! Муравьи — они точно большие. Уж я-то знаю.

Так и закончилась короткая история. Больше Коля не встречался на дороге у Вовы. Может, испугался? Или придумывает план мести? Или просто осознает свою ошибку… А что еще?

И все бы ничего, но еще месяц после этого случая все называли Вову «Большой Муравей».

Повадился к нам тут ходить один на работу. В бухгалтерию, в частности. Придет, коробочки свои разложит и стреляет глазками в женщин. Косметика, мол, бренды. А сам невзрачный такой, пегий.

Женщины хихикают, потешаются. Многозначительно переглядываются и обмениваются записками. Валентина Ивановна деловито выбирает лосьоны, кремы и спрашивает: «А нет ли такого омолаживающего, чтобы сразу лет тридцать сбросил?»

«Да нет, — возражает Вероника, самый молодой специалист по затратам. — Надо бы не лет сбросить, а килограммов. Вот я такой парфюм взяла бы, чтобы… э-э…»

«Чтобы все мужики в очередь за 3 квартала выстраивались», — не преминула в ответ вставить шпильку Валентина Ивановна.

— Есть-есть такой парфюм, — благосклонно кивнул головой мужичок, — вещь уникальная. По рецептам самого Раймунда Луллия, жившего в XIII веке. Совсем недавно были найдены затерянные труды ученого. Теперь можно и килограммы сбросить, и молодость вернуть. А уж мужчины как будут бегать за вами! Устанете отбиваться.

Мужичок улыбнулся. Достал из кармана черный телефон, повертел им в руках, оглядывая притихших женщин. Затем взглянул на экран телефона, и…

— Вот что! Хватит! — не выдержала, наконец, начальница отдела, Маргарита Федоровна, сидящая в углу комнаты у окна. — У нас квартальный отчет, и я попросила бы покинуть посторонних помещение. Вы не имеете права у нас находиться и отвлекать от работы. И впредь…

Еще полчаса после ухода скромного коммерсанта женщины обсуждали его и его косметику.

— Знаю-знаю, — ухмыльнулась Маргарита Федоровна, — он запал на нашу Валентину Ивановну и пытается ей понравиться.

— Нет-нет, я себе найду кого-нибудь получше, — Валентина Ивановна вздернула носиком и посмотрела в зеркало на свои темно-рыжие кудри.

— Да и косметика левая, такой не бывает, — заметила Алена Игоревна, специалист по финансам.

— Даже мэрикеи, эмвэи, эйвоны здесь не справятся, — посмеялась Вероника.

— А из какой компании-то мужичок?

— Даже не представился. А что ж он сам не воспользовался чудом своей косметики?

Женщины еще несколько минут смеялись. Поражаясь, как сразу не догадались.

— А так бы пришел к нам молодой и статный брюнет…

— Ох-хо-хо…

— Их-хи-хи…

И тут вдруг в дверь кабинета постучали. Женщины быстро встрепенулись и приняли рабочий вид. Уткнувшись в бумаги и экраны мониторов.

— Извините, — молодой и высокий черноволосый красавец в элегантном костюме робко зашел в бухгалтерию и чуть не споткнулся на пороге, — я, кажется, у вас телефон забыл…

Пупс сел на горшок и сейчас же получил розовый пузырь — в награду. Братишка рассмеялся, схватился за него ручонками. Хотел привстать с горшка. А пузырь — «упс» — и лопнул. Туда ему и дорога. Нечего отвлекать ребенка от важного дела. Братик справил нужду, натянул штанишки и снова получил розовый пузырь, который поплыл по комнате, уводя его в игровой уголок.

За хорошие поступки младший брат неизменно получает розовые пузыри. Мне они не нравятся. Слишком быстро исчезают. Но братишке в самый раз. Он только о них и мечтает. Я же большая девочка и в качестве вознаграждения получаю яркие блестящие фантики. У меня их много. Целая коробка. Вот когда наберется три больших коробки, тогда начну мастерить из них бантики и цветы. Должно получиться красиво. Только об этом подумала — и в воздухе закружился красочный прямоугольник. А что я говорила: еще один презент за позитивные мысли.

Я оторвалась от планшетника, на котором рисовала домик с трубой на зеленой лужайке, поймала вертлявый фантик и, бережно расправив, положила в коробку — к другим. Скоро, скоро моя мечта исполнится. А пока я придумываю все новые и новые способы складывания прямоугольников в различные фигуры. Ведь у цветов разные лепестки. И тут надо хорошенько поломать голову. Каким-то фантикам придать форму трубочек, а каким-то — форму длинных язычков или зубчатых треугольничков. Это сложно — мастерить цветы.

А получать подарки — совсем несложно. Просто надо думать правильно. И тогда все исполняется. Я все время об этом говорю. И старшему брату, и матери. Но до них не всегда доходит. Мама еще прислушивается к моим словам. И теперь у нее много мыла. Хватает и для умывания, и для стирки. Она помешана на чистоте. Ей всюду мерещатся микробы. А старший брат Кирилл — тот совсем меня не слушает. У него свои мысли копошатся, чаще всего неправильные. За них ему здорово достается. Бам-с — невидимым молоточком по башке. Поэтому Кирилл то и дело потирает голову — то в одном месте почешет, то в другом. Мама думает, что у него почесуха. И лечит заразу своим излюбленным средством — жидким мылом с чемерицей. Она не верит в невидимый молоточек. У нее самой мысли всегда были правильными. Даже в детстве. Если честно, ей до меня еще расти и расти. Я же про этот молоточек не просто так говорю, я его вижу.

И про Эксперимент она даже не догадывается. Мы — это эксперимент. А кто экспериментатор — неизвестно. Ой, молоточек больно стукнул меня по лбу. Я невольно схватилась рукой за лоб и потерла ушибленное место. Не буду, не буду! Все, клянусь — не буду, честное слово. Только не бей.

Брат рассмеялся. Догадался, что я получила молотком. Смейся, смейся, сам сейчас получишь. И точно. Кирилл охнул и присел, держась за голову.

— Алиса, Кирилл! — укоризненно воскликнула мама. — Что это такое?

Мама не понимает, почему мы так себя ведем. Она думает, что мы передразниваем друг друга. Вот еще! Больно надо!

Мама подошла к шкафчику и достала бутылочку.

— Идите сюда, — позвала она, взбалтывая лекарство от «почесухи».

— Не надо, — заканючила я в надежде избежать неприятной процедуры. — Вонять буду.

— Нет, надо! — в голосе матери послышались непреклонные нотки.

Каждый понимает — если услышишь эти нотки — лучше не спорить. Себе дороже выйдет. Мы с Кириллом покорно подошли и подставили лбы. Ватной палочкой нам помазали невидимые пятна. Неприятный запах поплыл по комнате. Я сморщила нос. Если уж мне неприятно этим вонять, то соседке Аньке тем более неприятно будет этим дышать. И сегодня она со мной точно играть не будет. Обзовет дохлой рыбой. Это от того, что в жидкое мыло с чемерицей мать собственноручно добавила чеснок и рыбий жир. Она думает, что этим усиливает действие средства.

Мать убрала бутылку в шкафчик и вздохнула. Еще бы ей не вздыхать. Не хотелось бы мне оказаться на ее месте: лечить неизвестно что неизвестно чем.

Нам велено одеться поприличнее. Это означает одно — мы выйдем из своей каюты, пройдемся по коридору, где встретимся с другими людьми, идущими в том же направлении. В конце нас ждет монитор. Надо будет приложить свою ладонь к экрану — и все. Можно идти обратно. Это называется — голосование. При чем здесь «голосование» — я не понимаю. Лучше бы назвать эту манипуляцию как-то по-другому. Рукование, например. А еще лучше — фасование: в этот день мы все красуемся друг перед другом. Матери выводят в коридор своих причесанных, прилизанных отпрысков. Каждая ревниво оглядывает чужих детей, выставляя вперед своих. Мы не лучше и не хуже других. И это заставляет мать страдать. Ей хочется, чтобы мы были самыми лучшими.

Я натянула свое единственное нарядное платье. Кирилл толокся возле зеркала, пытаясь ущипнуть себя за темный пушок на верхней губе. Наверное, хочет показать пробивающиеся усики Регине, сестре Аньки.

Тем временем мать приводила в порядок Пупсика. То есть Петьку. Ему скоро полтора года будет. Совсем маленький. Она обтерла его мордашку влажной салфеткой, вытерла розовые ладошки, частым гребешком прилизала русые волосенки. Петька засмеялся — и снова получил пузырь. Я отвернулась. У меня от этих пузырей уже скоро розовые круги перед глазами поплывут.

— Сегодня важное событие, — сказала мать.

Она решила придать действию немного торжественности.

— Сегодня голосование. И от того, как мы проголосуем, зависит курс нашего корабля.

Да, я забыла сказать, что мы находимся на космическом корабле. Считается, куда-то летим. Куда — мне до сих пор неизвестно. Мать говорит, что я еще маленькая и чего-то там не пойму. Ладно. Я согласна не задаваться сложными вопросами, чтобы не получать за них по голове.

Бам-с! Я отчетливо услышала стук молотка об упрямую голову Кирилла. Ха! Так тебе и надо! О чем братишка подумал? Зачем голосовать? Ведь мы ничего не понимаем в звездной навигации, не знаем об эклиптике, парадоксальной параболе и прочем. А еще большая глупость спрашивать об этом Петьку, уж он-то точно ничего не понимает. А ведь и его ручонку мамаша прикладывает к экрану. За каким, спрашивается… Бам-с, бам-с, бам-с! Мне тоже досталось. Но не больно. Я перетерпела и даже не поморщилась.

— Мы должны проявить активность, гражданскую сознательность, — голос матери дрогнул — эти слова ей отец внушил, он был общественным деятелем.

Но, кажется, мать искренно верила в то, о чем говорила. Словно знак благословения, в воздухе мелькнули два кусочка мыла: туалетное и хозяйственное. Мать улыбнулась, подставила руку. Бруски точно легли ей на ладонь. Браво, мама! Можно начинать генеральную уборку.

Больше мать ничего не стала говорить о долге и сознательности, решив, что тех коротких слов, которые она уже сказала, и явленного чуда с мылом вполне достаточно.

— Идем! — кивнула она нам и взяла на руки Пупсика.

Герметичная круглая дверь открылась, и мы вышли в витой коридор.

Туда же стали выходить и другие матери с детьми. Наша соседка, тетя Наташа, вывела двух девочек — Аньку, мою подружку; при моем появлении та немедленно зажала себе нос двумя пальцами — учуяла все-таки. Я повесила нос. Вечер предстоял долгий и скучный.

Со всех сторон слышались возгласы приветствий: здравствуйте… давненько не виделись… как поживаете?

Так, потихоньку продвигаясь, раскланиваясь и рассматривая друг друга, мы подошли к монитору — единственной нашей связи с Ним — с мозгом корабля.

— Интересно, Ему точно нужно наше согласие? — задал свой наболевший вопрос Кирилл.

Красивая Регина помахала желтым воздушным шариком. За свои приличные мысли Регина взимает шариками.

— Приходите в гости, — предложила Регина, дотрагиваясь до брата шариком.

Я думаю, когда Кирилл и Регина вырастут, они поженятся. Я погрустнела. Мне не хотелось расставаться с братом.

Процедура голосования прошла гладко, как всегда. Я приложила свою ладонь первой, потом Кирилл, мать и последним по экрану хлопнул ручонкой Петька.

Воцарилась напряженная тишина. Сейчас машина выдаст итоги.

— Нас поблагодарят за гражданскую сознательность, — шепнула мать.

Но она ошиблась. Машина, как мне показалось, сначала поперхнулась словами, а потом выдала.

— К сожалению, вы так и не пришли к согласию. Голоса разделились. Повторяю. Чтобы выработать новый курс, необходимо полное единодушие.

Мать удрученно простонала.

— Опять неудача. Сколько можно? О чем они только думают, — она обвела глазами другие семьи. — Неужели не ясно: пока мы не сплотимся в единый коллектив, корабль будет торчать на одном месте? А ведь запасы в нем не безграничны. И воды, и еды.

— И мыла, — ехидно присовокупила я.

Мать оставила мое замечание без последствий.

— Мы сами губим себя!

Она промокнула глаза носовым платком.

— Пойдем! — мать дернула меня за руку. — Теперь совет корабля снова будет выбирать нового навигатора. Он рассчитает новый курс. На это уходит уйма времени.

Я тоже была расстроена. Мать несколько дней будет расстроена. Успокоиться ей помог бы отец. Но он ушел в рубку корабля еще до рождения Пупсика. Все мужчины из нашего жилого отсека туда уходили и не возвращались. Мать говорила, что отец был политиком. На новой Земле он должен был организовывать социальную жизнь колонии. Он мог красиво и точно излагать мысли. Примирять людей с действительностью. Хорошо бы примирить мать с микробами.

Я опять засела за планшетник. Убрала домик с трубой в архив и стала рисовать наш корабль. Таким, каким я его себе представляла — толстой белой сосиской в черной раме. Осмотрев рисунок, я нашла крупный недостаток: сосиска никуда не летела. Она зависла на одном месте. Требовалось придать ей движение. Но как? Я наставила ярких точек-звездочек, полуколец-лун. Но корабль упорно не хотел двигаться. Что я только ни делала: рисовала огненные языки пламени из сопла, убирала и прибавляла ярких точек, косматые кометы, но корабль не летел.

Я билась над рисунком долгое время, до тех пор пока в каюту не вернулся Кирилл. И сразу поняла, что он не в духе. Что-то у него с Региной не сложилось. Я-то знаю, что Регина глупа. Но как сказать ему об этом? Кирилл встал за плечом и, вопреки обыкновению, принялся с интересом разглядывать мой рисунок.

— Не смотри, — попросила я, закрывая рисунок руками, — он плохой. Корабль никуда не летит.

— Давай исправлю, — предложил брат.

— А сумеешь?

Вместо ответа Кирилл только хмыкнул. Он ткнул пальцами куда-то, разлил вдалеке туманную полосу, приглушил звездочки, оставив по носу одну яркую звезду. Развернул корабль, увеличил его нос, добавив острую иглу, а хвост сделал нечетким и сжатым. И корабль рванулся вперед. Рисунок ожил.

— Ой, — охнула я. — Здорово! Какой ты молодец!

И от радости захлопала в ладоши. Обернувшись, я увидела странное выражение лица. Брат смотрел на рисунок, словно ополоумевший.

— Ты чего?

— Ничего, — буркнул он, отшвырнул планшетник и выбежал из каюты.

Все сегодня какие-то странные. А кораблик-то как настоящий!

Я знал, что все это туфта. Наш корабль никуда не петит. Алиска права. Кто-то ставит над нами эксперимент. При этой мысли я машинально закрыл голову руками. Но очередного удара виртуальным молотком по лбу не получил.

Ну что ж, хоть это уже хорошо. Может быть, мой жестокий воспитатель понял, что я уже большой и все понимаю? Со мной можно говорить, как со взрослым. Э-эх, был бы здесь отец. Он бы все разложил по полочкам. Растолковал. Но что мешает мне добраться до рубки? Найти там отца и выяснить, что происходит.

Я выбежал в коридор и помчался к дверям лифта. Но дверь лифта не открывалась. Ах да, я что-то забыл. Перед выходом из жилых отсеков надо надеть скафандр. Я видел, как это проделывал отец перед тем, как исчезнуть навсегда. Рядом с лифтом находилась кладовая со снаряжением. Я схватил первый попавшийся. Он был рассчитан на взрослого, размера на два больше. Но это не беда…

Я предполагал, что корабль большой. Он и должен быть таким — большой колониальный корабль. Но он оказался гигантским. Я ехал и ехал на лифте, а подъемная шахта так и не кончалась. Сначала я устал стоять и сел, потом лег на пол кабины и уснул. Когда проснулся, лифт все еще поднимался.

Наконец он, мягко ткнувшись, остановился. Я вышел из кабины и очутился прямо перед шлюзовой камерой. За дверью меня ожидал сюрприз.

Это не была командирская рубка. Скорее всего, конференц-зал. Круглый, с поднимающимися амфитеатром креслами. В центре — стол в виде полумесяца. Зал был пуст. Гулко раздавались мои шаги в этом огромном вытянутом кверху зале. Его потолок уходил в темноту и слабо вибрировал. Неужели я здесь один? И тут одно из кресел около стола повернулось ко мне. Там сидел глубокий старец.

— Ты пришел? — раздался его голос, усиленный микрофоном.

Я вздрогнул. Я узнал этот голос. Он всегда озвучивал результаты голосования.

— Кто ты? — спросил я. — И что все это значит? Где остальные?

— Их нет. Они отправились выше — все технические работники теперь там — в командирской рубке, в сердце корабля… Если, конечно, они туда дошли… Я в технике ничего не понимаю. Поэтому остался здесь. Наблюдателем.

— За нами?

— Да, и за вами тоже.

— Так это вы дубасили меня молотком по голове?

Старик скрипуче засмеялся.

— Прости. Я не нашел другого способа воздействовать на тебя.

— Да как вы посмели! — возмутился я. — Даже отец меня пальцем не трогал!

Старик взмахом руки остановил мою патетическую речь.

— Перестань. Сейчас не место и не время говорить об этом. Кирилл, ты меня не узнаешь?

— Нет. Среди наших знакомых не было стариков. Простите. Но как вас пропустили на корабль?

Старик повесил голову на грудь. Потом, выпрямившись в кресле, горько сказал.

— Кирилл, я твой отец. В это трудно поверить, но это так.

— Что? Моему отцу было не больше сорока!

— А как ты думаешь. Сколько лет тебе?

— Тринадцать.

— Посмотри сюда, — старик включил зеркальную панель за своей спиной. Я взглянул и ахнул. На меня глядел, по меньшей мере, двадцатилетний юноша. Нет. Даже старше. Появились заметные морщинки под глазами, а темный пушок вырос в приличную бородку и усы.

— Этого не может быть! Я не мог так быстро повзрослеть.

— Можешь. Время здесь идет по-другому. Боюсь, я никогда не стану прежним, — в голосе старика сквозила горечь, мне стало жаль его, я так и не хотел признавать его своим отцом. — Наш корабль попал в парадоксальную параболу. Ты заметил что-то необычное, когда поднимался сюда?

— Я ехал часов двенадцать, не меньше. И каждый следующий уровень оказывался все длиннее и длиннее.

— Ты потратил на это путешествие двенадцать лет. Двенадцать лет на сто метров пути по вертикали.

— Но что же нам делать?

— Добраться до рубки невозможно. До нее еще двенадцать уровней. По биологическим часам мне не меньше ста тридцати. Я слишком стар, чтобы пускаться в путь. И тебе не советую. Ты не доберешься до носа корабля. Если только он еще существует…

Я понял — мы попали в червоточину и теперь падаем в нее. Корабль все время удлиняется; из жилых отсеков, в самом начале червоточины, остался наш этаж. Остальные части корабля уже утонули в неизвестности и, может быть, уже распались на атомы.

— Я хотел удержать вас любым способом внизу, в безопасности, — сказал отец. — Прости меня. Порой тебе доставалось.

— А что это было вообще? Ну, тот молоток.

— А, ерунда, виртуальный медицинский прибор. В аптечке нашел. Извини, что применял не по назначению. Но это до поры до времени сдерживало тебя. А потом ты стал слишком много думать. Задавать вопросы. И я понял — тебя не удержать в каюте… Знаешь что, возвращайся к своим. Мать беспокоится… Возвращайся, пока еще осталась такая возможность.

И я поверил ему. Да, это мой отец.

— Пойдем со мной! — сказал я.

— Нет. Поздно. Я слишком стар. Уходи. Когда нос корабля вынырнет из червоточины, его разорвет пополам. Есть надежда, что нижняя палуба вырвется из плена. Все отсеки полностью автономны. Мне это один техник говорил. А до тех пор пока это не произошло…

— Ты будешь устраивать нам голосование.

Старик слабо улыбнулся.

— Это единственное, что я умею делать. А теперь уходи!

А теперь я должна рассказать, что произошло потом. В тот вечер мать, как всегда, позвала нас мыться.

Был уже вечер. Пупсик сладко посапывал в своей самоплавающей люльке. Я пошла в ванную комнату. А Кирилл еще не возвращался. И я подумала: опять к Регине пошел, ну и дурак.

— А где Кирилл? — забеспокоилась мать. — Его нигде нет.

— Не знаю, — отвечала я, — может, у соседей?

И тут вошел Кирилл — такой бородатый, старый, но я все равно его узнала. А мать нет. Она подумала, что вернулся отец, и бросилась ему на шею с криком: «Сережа!».

А это был не ее Сережа, то есть не отец, а наш Кирилл, но теперь он выглядел лет на сорок, не меньше.

— Ты что, ма? — сказала я, — ведь это Кирилл.

— Как Кирилл? Какой Кирилл? — ее недоумению не было границ.

Не буду описывать, как все это выяснилось, утряслось… Только сын теперь стал старше матери. И мудрее. Я сразу Кирюху зауважала.

Он коротенько объяснил нам, в чем суть дела. И куда мы вляпались. На наше счастье, корабль был так устроен, что каждая палуба могла пускаться в автономный полет — но только после разрушения корпуса корабля. Кирилл сказал, что корабль все больше и больше втягивается в червоточину. И как только нос вынырнет из нее, а корма останется снаружи, неизбежен разрыв. И это событие уже близко.

Все так и случилось. Вдруг как жахнет. Потух свет, а потом включилась автономка, и мы зажили по-прежнему. Нет, по-новому; Голос отца объявил о том, что наконец-то голосование прошло успешно, выбран новый курс, и мы летим к самой лучшей из планет.

Планета и в самом деле оказалась ничего себе, подходящая. Здесь много мыльного корня, мама стирает каждый день. Кирилл женился на тете Наташе. Слава богу, что не на Регине. Я бы с этим никогда не смогла примириться. Он стал политиком, как и отец, то есть старшиной нашей общины. Всех объединяет, устраивает общие собрания и голосования. Мы с Анькой за время космических скитаний тоже выросли, у нас свои семьи. И свои Пупсики. Единственное, что плохо — запасы шариков, розовых пузырей и блестящих фантиков и в самом деле оказались ограничены. И мы воспитываем своих детей без этих вспомогательных средств. Ну что же, все идет Новым курсом!

— Я знаю, зачем ты прилетел на Землю, — голос землянина перешел на шепот. — Тебе надо вот это. — Сосед по барной стойке слегка отогнул полу пиджака.

Внутри к блестящей серой подкладке была прикреплена плоская прозрачная баночка, в которой сидело продолговатое существо. Совсем маленькое. Серо-зеленое. С черными бисеринками глаз и крохотными цепкими лапками, которыми оно пыталось уцепиться за гладкий пластик.

— Это он? — голос инопланетянина возник в голове Сергея сам по себе.

— Дракон! — уверенно произнес продавец. — Вымирающий вид. Можно сказать, последний экземпляр. Потому и продаю — на Земле не выживет. Экология не та. А у вас — другое дело…

— Сколько?

— Четыре кредита!

— Много!

— Как знаешь…

Хозяин зверушки запахнул пиджак.

— Ладно… Согласен.

Сергей мысленно усмехнулся: инопланетянин недолго торговался. Ол-Пи незаметно выложил на стойку рядом с рукой человека пластиковый кругляш.

— Возьмите. Здесь пять.

На то и рассчитано. Не бывает четыре кредита на одной карточке. Сергей прикрыл карточку ладонью.

— К сожалению, у меня нет сдачи, — сказал он.

— Не надо. Я тороплюсь. Моя виза кончается через полчаса.

— Хорошо, берите товар.

Со стороны совсем не было видно, как из тела инопланетянина вылезло щупальце. Удлиняясь, проникло под полу пиджака. Еще миг, чпок — и баночка с легким, присасывающим звуком оказалась в теле симбионта Ол-Пи.

Сергей откинулся на спинку стула. Поднял бокал с пивом.

— Счастливого пути!

Это был знак. В ту же секунду в бар вошла группа захвата экологической полиции. Раздалась короткая команда.

— Всем оставаться на своих местах!..

«С точки зрения предложенной нами теории критического влияния, можно принять лимитирующим фактором особенность к выживанию в экстремальных условиях при определенных и жестко ограниченных колебаниях индивидуальных показателей и атмосферных явлений».

Так… Еще пара страниц, и мозги не выдержат. Просто расплавятся. Да, правильно говорят, что все научные работы делятся на две категории: гениальные или полностью бездарные. Лучше баранов считать… Или козлов. Или баночки с пивом… Э-э-э… не надо про пиво.

Вот ведь есть на свете такие люди, что способны заснуть быстро и без проблем. Лег поудобнее, глаза прикрыл, и «привет Морфею». Счастливчики. Мне же с извечной бессонницей остается только сглотнуть слюну и тихо позавидовать. Нет, ведь главное — хочу спать, чувствую, что хочу, ан не спится. Просто наказание какое-то. И ведь не сказать, что на работе не устаю. Попробуй тут не устать, когда с восьми до восьми каждый день и плюс халтурка. Так что прихожу домой, еле волоча ноги. Вроде бы все должно быть нормально. Со сном. А поди ж ты. Как появилась эта проклятущая бессонница несколько лет назад, так и прижилась. Не оторвешь.

Я встал, привычно «дошатался» до кухни и щелкнул кнопкой электрочайника. Потом поплелся в ванную, пустил воду и умыл лицо. Глянул в зеркало, словно оно могло дать ответ. И, естественно, ничего, кроме своего отражения, там не нашел. Было бы странно надеяться на что-то другое. Только собственное лицо, всегда напоминающее мне большой чайник с глазками. Длинный… слишком длинный, с горбинкой, нос, пухловатые губы, грустные (всегда грустные) карие глаза и большая родинка на щеке. Я ведь еще не стар. Тридцать шесть — разве это возраст? Это так — переходный период… к старости. Эх-ма!

На кухне было уютно. Неяркий желтоватый свет бра на стене (люстру я решил не включать), казалось, окутывал все вокруг теплым пушистым пледом. Невидимым и невесомым, но удивительно приятным. А из-под полуспущенных штор в кухню заглядывала осенняя ночь. Словно надеялась, что пригласят на чай. Возвращаться в комнату не хотелось. Я с чувством глубокой неприязни вспомнил о книжечке, валяющейся сейчас там на тахте. Вот ведь как вышло.

Это Витька Сайгаков, друг детства, посоветовал.

«Ты возьми какую-нить книжицу позамороченнее и читай перед сном. Заснешь, как младенец. Я вот с „Войной и миром“ и „Анной Карениной“ даже в зарубежные командировки езжу. Думаешь — из любви к классику?»

На поиски подходящих «трудов» ушло всего три дня. И пошло-поехало.

«Партеногенез блохи обыкновенной» я «читал» почти пять вечеров, но всю так и не осилил. Диссертацию «Влияние шипящих в сказках Пушкина на рождение детей с дефектами речи в областях Нечерноземья» до конца прочел. Три раза сработала. «Синтаксические особенности языка Вольтера в период раннего творчества» дали максимальный результат — шесть ночей. Потом были, кажется, «Особенности приспособления Бранденбургской Козявки к среде обитания» и «Применение уравнения Климановой-Бондарева для доказательства теоремы Васильева-Доброва при условии положительной градации результатов извлечения квадратного корня из переменных В и К». Каждая дала две ночи… в смысле два раза я спокойно засыпал, когда их читал. А вот на той самой «Разработке критериев психоэмоционального развития личности в условиях, приближенных к экстремальным», той самой, что валялась сейчас на тахте, что-то во мне сломалось. А может, просто язык этой брошюрки слишком уж «не от мира сего»? Не знаю. Но даже думать о ней и ей подобных уже неприятно, не то что читать. А значит — и шансов на быстрое засыпание почти не остается.

На часах слабо светились цифры: 00-30. Я нашарил рукой пульт от телевизора и не глядя нажал кнопку. Может, найдется какая-нибудь любопытная программа. На одном канале шел штатный американский боевик. Герой крошил бандитов пачками из маленького «Узи». На другой программе были новости. «Убили директора банка… Дума приняла в 35-м чтении закон о… Забастовка шахтеров в городе… Борис Моисеев заявил корреспондентам…» После такого вряд ли уснешь. На третьем под тихо звучащую инструментальную музыку дама с шикарным, явно силиконовым, бюстом снимала с себя остатки одежды. Демонстративно облизав губы, она нагнулась вперед, демонстрируя свое тело… Ну, это для озабоченных. Без особой надежды переключил на следующий канал.

На экране мягко светилась заставка «Для тех, кто не спит!». Ого. Для меня, значит. Рука отпустила пульт… Ну, поглядим.

На первый взгляд, студия программы мало чем отличалась от студии обычного ток-шоу. Сцена в центре и полукруг кресел для зрителей. Вот только интерьер был выполнен на удивление приятно и изящно, а зрители в креслах почему-то больше напоминали тени. Сидящий в кресле ведущего приятный молодой человек всем своим видом показывал, что ему нравится происходящее. Он мило улыбался тонкими губами, и улыбка выходила удивительно доверчивой и открытой. В карих с золотинкой глазах светилось желание помочь собеседнику, действительно что-то изменить в его жизни. Было в нем что-то от кота. Но не дворового и ощипанного бродяги, а респектабельного и породистого красавца, понимающего цену и себе, и другим. Мне даже на секунду подумалось — почему он так молод? Эта самая молодость не вязалась с ощущением от этого человека.

Ну, если ведущий мне был не знаком, то сидящий рядом… Я протер глаза. Павел Васильевич Иршанов, наш слесарь. Пашка Дай-рупь, как его звали за глаза. Вот это до.

— Итак, Павел Васильевич, — голос ведущего был тихим и приятным, словно бархатным, — наконец-то вы в нашей студии. Надеюсь, вы помните наши правила? Вам дается 5 минут и полная свобода слова, а потом зрители смогут задать вопросы.

— Да… помню.

Судя по выражению лица, идея с вопросами зрителей пришлась Павлу Васильевичу не по душе. Но выбора не было — ток-шоу все же. Свои правила и законы.

— Ваше время пошло! — дал отмашку ведущий.

И нашего дорогого Дай-рупь как будто прорвало. Слова лились полноводной рекой, куда там Ниагаре или Амазонке! А ведь когда объясняет — чего там сломалось и почему сразу починить нельзя, — так два слова с трудом связывает. А тут…

И мне досталось в общем потоке.

«…И жилец из 85-й все время „воспитательную работу“ проводит: там не кури, тут не топчи. Я ему не балетная барышня, я мастер, и у меня свои подходы. И жаловаться горазд — день без душа пережить не может!»

Помню я эту «починку душа». Три дня по коридору вилась дорожка удивительно грязных следов (словно Дай-рупь специально до этого в грязи танцевал), в ванной дымовая завеса, хоть топор вешай, и полная неизвестность с душем, который тек не переставая.

Что творилось после того, как Дай-рупь умолк — не помню. Постепенно голос Павла Васильевича становился все тише, все удаленнее. Его очертания, как и очертания ведущего, студии, стали расплываться, исчезать. Последнее, что я услышал, была фраза:

— А завтра мы пригласим в эту студию нового участника. Вихрева Олега Геннадьевича.

Я помню, проваливаясь в мягкую уютную полутьму, что даже удивиться не смог. Надо же — зовут так же, как и меня.

Сны мне не снились… хотя, может, их просто забыл. Проснулся в постели, как и водится, от звонка электронного будильника. Как из кухни до кровати добрался — непонятно. Да и неважно.

Весь день прошел в смутном ожидании. Конечно — возможно, мне это просто приснилось, но почему-то в это верилось мало. С другой стороны, это мог быть мой однофамилец-тезка… полный… дурак… я… Потому как прекрасно понимаю, что шансов на это очень и очень мало. Ничтожно. Микроскопически. Работал я «спустя рукава», чуть крупный дефект не прозевал. И все думал, думал, думал…

А Дай-рупь встретился после работы в магазине. Причем паче чаяния он вежливо поздоровался, осведомился о состоянии душа и пообещал зайти с профилактикой через пару дней.

— Вы не серчайте на меня, Олег Геннадьевич. Работа нервная, с людями, а люди у нас сами знаете, какие бывают. Как эти…. Как чудовища морские, во… Лохнесские эти… вурадалаки… или хто там плавает в болоте ихнем?!

Я, естественно, вежливо ответил в стиле «да что вы, все совершенно замечательно» и поблагодарил за беспокойство о многострадальном душе. Про съемки так и не спросил. Наглости не хватило.

Отец в этот день пришел позже обычного. Гришка уже начал волноваться — не случилось ли чего? Нынче, в начале XXII века, чуть ли не под каждым кустиком спрятан сенсор общегородской системы безопасности. Даже заблудиться проблематично — это знали все. Но все же в голову лезли мысли разные — куда от мыслей деваться? И как только зашипела в пазах входная дверь — Гришка поспешил в прихожую.

Отец был чем-то очень взволнован. Куртка расстегнута, волосы всклокочены. И это у человека, славившегося на всю округу своей аккуратностью.

— Свершилось! — громко возвестил отец, сбрасывая ботинки, — я нашел работу.

На звук голоса из кухни вышла мама, вытирая мокрые руки о передник.

— Извини, дорогой, я не расслышала. Что ты нашел?

— Работу. Ра-бо-ту.

Гришка давно уже не видел отца таким счастливым. Скинув, как пришлось, ботинки, он подхватил сына под руки и закружил по прихожей.

— Понимаешь, сынок, — работу! Мы сможем снимать настоящую нормальную квартиру, покупать продукты, какие захотим. Мы больше не нахлебники.

Мама, похоже, не одобрила идею отца. Она присела на откидной стул и воззрилась на него, как на диковинную зверушку.

— Что за новая блажь, дорогой. Работать… зачем? У нас все нормально, живем не хуже других. Неужели это так необходимо — работать?!

Отец поставил сына на пол и, тяжело вздохнув, сел на услужливо откинувшееся кресло.

— А тебе нравится быть «социалкой»? Получать подачки от правительства, жить в «социальной» квартире — где скажут? Брать продукты в «социальном» магазине — какие завезут? Неужели ты не хочешь сама себя обеспечивать и не ждать «социальных» подачек?..

— Ну почему так негативно? Ты же сам знаешь — сейчас в основном трудятся роботы и девяносто процентов населения живет на дотации. Ну или на подачки, по-твоему. Потому и квартиры есть социальные, и магазины социальные, и машины… Тебе чем-то не нравится наша четырехкомнатная? А может, просто мы тебе надоели?

Отец аж подскочил.

— Мне надоело сидеть и ничего не делать. Я здоровый полноценный мужик, и я буду сам зарабатывать на жизнь. И точка.

— Ну… если ты так сильно хочешь… А что за работа?

— О, работа отличная, — папа снова заулыбался, — серьезный офис, отдельный кабинет. Поверь, Тахо не поскупятся.

— Тахо? — изумилась мама. — Ты собираешься работать на Чужих? На инопланетян?

— А что плохого? Полгода здесь, а дальше, говорят, командировки будут. Вон Гришка их язык изучает, может со временем в переводчики податься. Представляешь — солидный офис. Под людей выделили целых два этажа с адаптированным климатом и гравитацией. В основном, правда, с бумажками возиться — договора там, презентации… Хотя есть кое-что забавное в этой работе.

— А поточнее? — Сходу напряглась мама.

— Да ничего серьезного, просто прихоть Тахо. Одна стена матово-черная, и по условиям договора нельзя долго стоять к ней спиной или там боком. У них, оказывается, есть специальный компьютер, который отслеживает работу сотрудников. А это его экран… ну или сенсор… ну неважно, в общем.

Дальнейший разговор родителей сын уже не слышал. Мама отослала его к бабушке.

Вернулся домой Гришка очень поздно. Бабушка сказала, что у родителей серьезный разговор и им не нужно мешать. Робот службы сопровождения несовершеннолетних довел мальчика до дверей детской, а потом минут тридцать читал родителям мораль на тему заботы о подрастающем поколении. И это было самое простое из того, что предполагалось сделать по кодексу о защите детства в подобной вопиющей ситуации. Мама пообещала, что больше такое не повторится. Отец промолчал. Выглядел он недовольным и даже каким-то обиженным. Видимо, «серьезный разговор» ничем хорошим не кончился.

Ночью Гришка проснулся оттого, что кто-то ходил по кухне. Накинув халат и надев шлепанцы с подогревом, мальчик тихонько выбрался из комнаты.

Конечно же, это был отец.

— Не спится, папа?

— Можно и так сказать, — вздохнул отец, — мысли разные в голове бродят. Во времена твоего прадеда все работали, потому что иначе нельзя было выжить. Даже мой отец застал время, когда работы было много и можно было выбрать по душе. А сейчас что? Одежду делают роботы! Еду делают роботы! Даже воспитательные морали читают опять же роботы. А если я не хочу зависеть от роботов? Если я хочу что-то делать сам?

— Пап, ты не переживай, все будет хорошо. Пойдем спать, а утром мама успокоится и все поймет.

— Утро вечера мудренее? А и то правда — пойдем.

Ну а утром, едва отец у шел, мама начала собираться.

— Ты тоже на ра-бо-ту устроилась?

— Нет, сынок. В отличие от твоего отца, я еще не сошла с ума и меня все устраивает. Просто хочу увидеть эту самую его работу. Собирайся.

— Я тоже пойду?

— Конечно. Тебя не волнует — что может случиться с папой? Кроме того, я не знаю язык Тахо.

Добирались они на удивление долго. Социальное аэротакси довезло их только до квартала Чужих, а дальше пришлось добираться пневмопоездом. Полеты без особого разрешения над сектором Чужих запрещены.

Как и следовало ожидать — здание оказалось весьма впечатляющим. Тахо славились своей основательностью по всей исследованной Вселенной. Если уж они что-то организовывали, то непременно с размахом. Небоскреб был выкрашен дорогой краской — хамелеон. Гришка насчитал пятьдесят этажей и сбился со счета.

Вместе с мамой они подошли к главному входу — широким дверям из темного дерева, к которым вела широкая лестница из дорого разноцветного мрамора.

— Мадам, стойте, — охранник появился, как чертик из табакерки, — прошу прощения, я могу взглянуть на ваш пропуск?

— У меня нет пропуска, но здесь работает мой муж…

— Тогда, пожалуйста, попросите его выйти к вам сюда — внутрь без пропуска или сопровождающего нельзя.

— Спасибо, я учту. Идем, сынок.

Мама потянула Гришку назад, к станции пневмопоезда. А Гришка все оглядывался на вывеску над дверью, на которой на языке Тахо было написано:

«ПЕРЕДВИЖНОЙ ЗООПАРК п. Земля».

— Калиниченко, у тебя через час съемка!

Координатор Вера подошла к Лешке и положила перед ним лист бумаги.

— Вот адрес. Информации мало. Дядька мутный, но что-то в нем есть. Профессор. Хранит у себя кучу булыжников, фокусы какие-то с ними показывает. До трех отстреляешься?

— Угу, — Лешка на секунду оторвался от сайта одноклассников. — Вер, не виси над душой! Сниму, смонтирую. Ты иди-иди!

Вера минуту помедлила, затем вздохнула и неохотно направилась в редакцию.

Через час водитель доставил Лешку и оператора Влада к дому профессора.

— Какой этаж? — хмуро спросил Влад.

— Третий. Квартира тринадцать, — ответил Лешка, заглянув в сопроводиловку.

— Слава Богу, не пятый, — пробурчал тот и, закинув штатив на плечо, направился к подъезду.

По квартире профессора уже шастали коллеги из «Прогресса» и «Студии новостей». Операторы жадно снимали шкафы, шторы, домашние тапочки со стоптанными задниками, круглые каменюки на полках, рыжего наглого кота с блудливыми глазами, который валялся на клавиатуре ноутбука, и самого героя программы — профессора геомагии Петра Ивановича Ильина. Ничего экстраординарного в профессоре не было. Усатый дядька, с брюшком, в домашнем вязаном джемпере, что-то вяло бормотал в микрофон.

— Зря приехал. Туфта полнейшая, — уныло подумал Лешка. — Ладно, выкручусь. Надо попросить его какой-нибудь фокус с этими камешками показать.

— Мысль — это спрессованная материя, — нудил профессор. — Только считается, что мысль витает в воздухе и воплощается силой разума во временной константе. По инерции. Но где тогда толчок, я вас спрашиваю?

Журналисты растерянно переглянулись.

— А вот вам ответ, — профессор обвел рукой шкафы с минералами. — В данном случае толчком и проводниками энергии служат агалиты. Они несколько веков вбирали энергетику Геи — Земли, — и теперь могут излучать и материализовывать энергетику разума. Некоторые из них даже могут исполнять желания.

— Ох ты, елки, — мысленно ругнулся Лешка. — Профессор-то с приветом.

Телегерои со странностями в Лешкиной практике уже были. Одна бабка потребовала поздравить с днем рождения своего давно умершего родственника, а когда ей вежливо отказали, пригрозила, что пожалуется президенту. А полгода назад в редакцию позвонил мужчина и сообщил, что на крышу его дома приземлился неопознанный летающий объект. Когда Лешка с оператором приехали снимать НЛО, выяснилось, что мужик вызвал бригаду, чтобы «попасть в телевизор».

— А вы можете сейчас продемонстрировать нам эту материализацию энергии с помощью ваших… агалитов, — спросил Костя — лысоватый журналист из «Студии новостей».

— Да, покажите нам какой-нибудь фокус, — поддержал коллегу Лешка, — нам для картинки несколько кадров отснять надо.

— Гм. Фокус? — озадаченно посмотрел на журналистов Петр Иванович. — Но я фокусами, знаете ли, не балуюсь. Хотя…

Он достал из шкафа небольшой плоский камешек.

— Есть добровольцы?

— Давайте я, — Лешка положил микрофон на стол и сделал знак своему оператору снимать видеоряд.

— Хорошо. Вы помните сказки, в которых при помощи волшебства исполнялись желания героев?

— Ну, «Цветик-семицветик», «По щучьему велению», «Старик Хоттабыч»…

— Замечательно! — профессор протянул Лешке камень. — Действуйте.

— Что?

— Озвучивайте желание.

— Желание? — Лешка почувствовал себя полным идиотом.

Операторы «Прогресса» и «Студии новостей», прихрюкивая от удовольствия, снимали его крупным планом.

— Во, влип, — подумал Лешка. — По щучьему велению, по моему хотению, — продекламировал он, взяв камень в руки.

— Можно обращаться к агалиту в произвольной форме, — улыбнулся профессор.

Операторы уже сползали от смеха под штативы.

— Ладно. Только что хоккей закончился. Мы опять пропустили! Хочу, чтобы в этой встрече «Трактор» выиграл! — буркнул Лешка.

В этот момент он почувствовал, что камень стал нагреваться. А минутой позже увидел, что на белой плоскости проявились слова: «Трактор — Металлург 3:0».

— Что там? — заерзали коллеги, заметив, что Лешка изменился в лице. Тот показал им надпись.

— Ух, ты! — воскликнул Костя. — Шурка, снимай! А что, наши и вправду выиграли?

Он вытащил сотовый и набрал номер редакции.

— Оль, спроси у Сереги, кто выиграл в сегодняшней встрече… Ага… А с каким счетом?! А-бал-деть!

Костя нажал кнопку отбоя: «Точно. „Трактор“ выиграл. 3:0».

— А можно мне? — оператор «Прогресса» Антон протянул руку за камешком. — У меня вопрос жизни и смерти!

— Можно. Но, учтите, запас энергии у агалитов не бесконечен!

Антон почесал подбородок и сказал: «Хочу, чтобы меня отправили на съемки в Японию».

Он долго изучал камень, затем показал его компании: «Ваша кандидатура утверждена. Вылет через неделю».

— Бред! Должен наш Матвеев лететь, — возмущенно засопел Костя.

В этот момент раздался звонок мобильного. Антон выхватил из кармана телефон, выслушал какую-то информацию и, победно оглядев коллег, произнес:

— Звонил зампред, спрашивал, есть ли у меня загранпаспорт. А Матвеев твой ногу сломал!

— Дай мне, — нахмурился Костя. — Сейчас для чистоты эксперимента — событие, которое по определению произойти не может.

Он взял в руки агалит и, поднеся его к губам, что-то прошептал.

— Э-э-э, так нечестно, — возмутился Лешка. — Для чистоты эксперимента нужно загадывать вслух!! Говори быстро, что загадал?!

— Не твое дело, — буркнул тот, потирая макушку.

— А что, все камни такие? — возбужденно спросил у профессора Лешка.

— В той или иной степени.

— А вы не боитесь, что какой-нибудь из них украдут?

— Так и крадут, — рассмеялся профессор.

— И что?

— На следующий день возвращают. Материализация желаний, знаете, штука непредсказуемая…

Задав профессору еще несколько вопросов, Лешка незаметно приблизился к шкафу и, воровато оглядевшись по сторонам, цапнул с полки крошечный агалит.

Телевизионщики распрощались с профессором и вышли на улицу. Уже садясь в машину, Лешка посмотрел на Константина. Журналист стоял к нему спиной и сосредоточенно ощупывал макушку, заросшую густыми кудрявыми волосами.

— Ух ты! А еще час назад Костян с затылка совершенно лысым был! — ахнул Лешка и погладил лежащий в кармане агалит.

О камешке Лешка вспомнил поздно вечером, когда вернулся домой после съемок. Он взял агалит в руки.

— Хочу миллион евро! — приказал он камешку.

Ничего не произошло.

— Жулик профессор! — огорчился Лешка. — Головы нам заморочил своими камнями. Мысль материальна! Аферист. Ладно, — подумал он, пряча камень под подушку. — Сюжет получится забавный, а что еще журналисту надо. Кстати, надо бы сказочную литературу перечитать. Вдруг завтра кто-нибудь, к примеру, спросит, в какой сказке и у какого сказочного персонажа при разговоре изо рта монеты выпадали?

…Проснувшись по сигналу мобильника, Лешка вскочил, убрал постель, сварил кофе. Достав камешек из-под подушки, он рассеянно покрутил его в руках и небрежно бросил в сумку.

— Так, что у нас сегодня? Выставка картин, спектакль и конференция в управе. Значит, до самого вечера. Он тяжело вздохнул и, взяв сумку, направился в студию.

— Леш, дай координаты пресс-службы губернатора, — Влад сидел за компьютером и вяло бродил по сайтам.

— Зачем? — спросил Лешка и почувствовал во рту инородное тело.

— Что за… — он выплюнул изо рта новенькую блестящую монету номиналом в копейку, затем еще две.

— Надо. Ты что молчишь. Язык проглотил?

— Да не язык, блин! — выругался Лешка, выплевывая еще четыре монетки.

— Тебе что, лавры вчерашнего фокусника спать не дают? — ехидно захихикал Влад.

— Иди ты! — еще две монетки появились под языком.

— Что за хрень! — с ужасом подумал Лешка. — Мне все это кажется! А может, я вечером засунул в рот пригоршню копеек и заснул?! А теперь они выпадают!

— Леш, у тебя выезд через полчаса. Ты не забыл? — в кабинет заглянула Вера.

— Я не забыл! — рявкнул Лешка. — Но я не могу ехать на эту чертову съемку, потому что этот чертов профессор… — Лешка выплюнул в ладонь несколько мокрых монет и выскочил из комнаты.

— Леш, ты тут? — В мужской туалет заглянул Влад.

— Тут, — послышалось из кабинки. За дверью что-то звякнуло.

— Леш, ты у профессора ничего из квартиры не брал?

— М-г-м-м.

— Мне только что позвонил Костя из «Студии новостей». Он утащил у этого чокнутого какой-то булыжник. И теперь не может выйти из дома.

— Почему?

— Пляшет.

— В смысле? — Лешка распахнул дверь в кабинку. Прямо в брюках он сидел на крышке унитаза, держа на ладони пригоршню обслюнявленной мелочи.

— Я не совсем понял. Но вроде бы в камне играет музыка, а он под нее пляшет вприсядку. И остановиться не может.

— Офигеть!

— А ведь ты тоже влип?

— Влип. Изо рта мелочь сыплется.

Лешка высыпал копейки в карман.

— Ага, — задумался Влад. — А там тебя Верка ищет.

— Влад, скажи, что у меня диарея, птичий грипп, стригущий лишай! Придумай что-нибудь!

— А может, и правда врача вызвать?

— Ты в своем уме?

— Да, это я как-то не подумал. Надо к профессору ехать! Другого выхода я не вижу. Он же сам сказал, что камни на следующий день возвращают.

Через полчаса друзья стояли у дома профессора. Не успел Лешка протянуть руку к двери, как к подъезду подъехало такси. Из него, танцуя вприсядку и шлепая себя покрасневшими ладонями по ляжкам, вывалился Костя.

— Тоже агалит спер? — обреченно спросил он мрачного Лешку.

Троица поднялась на третий этаж и замерла перед беленой стеной.

— Блин, мы что, не в тот подъезд зашли? — ритмично приседая, простонал Костя.

— Нет. Дом тот. Подъезд тот. И этаж тот — видишь, царапина на стене — это я вчера штативом процарапал.

— А где квартира?

— Н-н-нету.

— А вчера была! Квартира номер тринадцать. Точно помню.

— На этаже по четыре квартиры. Значит, тринадцатая на четвертом, — сообразил Лешка, выплюнув очередную партию медяков на пол. — Мы этаж перепутали!

Троица поднялась еще на один пролет.

— Начинаются с четырнадцатой, — упавшим голосом сообщил Костя.

Компания снова спустилась на третий этаж.

— Заканчиваются на двенадцатой, — эхом отозвался Лешка. — Все, трындец нам, Костян! Черт бы побрал эти кирпичи! Он достал из кармана камень и в сердцах шарахнул им об стену. Камень с сочным чваком вплавился в оштукатуренную поверхность и пропал.

— Что за… — начал было Лешка, но тут же замолчал, сосредоточенно шаря языком во рту.

— Прошло, вроде, — неуверенно сообщил он собеседникам.

— Пусти меня, — нервно потребовал Костя, пританцовывая на месте. Он достал плоский, похожий на морскую гальку агалит и с силой запустил его в стену. Камень мгновенно «утонул» в бетоне.

— Вот это да, — покачал головой Влад. — Это что же такое было?

— Мотать надо отсюда, — прошептал Лешка и, вытряхнув на лестничную площадку мелочь из кармана, опрометью бросился вниз по лестнице. Следом за ним неслись Костя и оператор.

Выскочив из подъезда, парни столкнулись с Антоном Градовым — корреспондентом «Прогресса».

Лицо того было белым, как известка. На спине под плащом топорщился горб.

— И ты, Брут, — ехидно заметил Костя. Антон, не здороваясь, скользнул в подъезд.

Входная дверь захлопнулась, стукнув журналиста по спине. Из-под плаща на землю выпало несколько больших белых перьев.

Наутро жильцы пятьдесят восьмого дома, недоумевая, выметали с площадки третьего этажа груду белых перьев, а бабушка из двенадцатой квартиры терпеливо собирала с полу монетки номиналом в копейку. Мелочи набралось около четырех рублей. Старушка сходила в магазин и купила себе глазированный сырок.

Кстати, сюжет о профессоре в эфир так и не вышел. Он просто исчез. Должно быть, кто-то из режиссеров по ошибке удалил его из «фабрики новостей». А Лешка на съемках теперь старается ни к чему не притрагиваться.

Он бы и без меня вылез, точно говорю. Стена же не капитальная, а так, вполкирпича, и раствор некачественный. Я просто рядом оказался.

У нас на участке в пятом доме опять подвал подтапливать начало. Я бродни нацепил и полез смотреть. Пар поднимался столбом, источенные временем и влагой кирпичные подпорки казались сталактитами и намекали на опасность, ждущую любопытных под землей. Я посветил фонариком. Вода стояла уже по щиколотку — как раз на таком уровне, чтобы вызвать неофициальный мат и официальные жалобы жильцов, дескать, скоро поплывем. Надо же, пассажиры «Титаника»… Сам-то дом и бомбой не расколешь: до семнадцатого года возводили, на вечное пользование купцов Чудасовых. А вот отопительную систему в бывшем буржуйском особняке создавали уже при отце всех народов. Отца успели прославить и проклясть, народы разбежались, и государственную систему поменяли на раз, а вот водопроводную никто менять так и не сподобился.

Бредя вдоль гирлянды труб, закутанных во что попало, как французское воинство в зиму одна тыща восемьсот двенадцатого, я нашел фонтанирующий свищ. Соорудил хомут. Получилось так себе, но пару месяцев, наверное, протянет — ничуть не хуже других: он у меня на этой неделе восемнадцатый будет. А что вы хотите: отопительный сезон начался…

И вот только навострился я уходить, как где-то за трубами, в углу, что-то в воду шлепнулось. Тяжелое, как сытая крыса, — их по подвалам ничуть не меньше бомжей.

Я посветил.

Упал кирпич, прямо из стены выпал. Пока я прохлюпал поближе, еще один вывалился. А когда до стены метра три оставалось, из проема что-то хакнуло нечеловеческим голосом и, проламывая кирпичную кладку, в подвал вывалилась ужасная мумия.

Я как стоял, так фонариком и перекрестился — хотя в душе агностик. Мумия восстала с груды кирпичей и принялась отряхиваться. Была она пониже меня, совсем не сухая и обряжена в ветхий, но вполне сносный костюм.

— Прости, мил человек, ежели напужал, — молвила мумия человеческим голосом, выдирая мусор из окладистой бороды. — Забоялся я в темноте-то.

Я подумал, куда бы послать этого бомжа. Выбор направлений оказался баснословно велик.

— Сейчас в себя приду, — пообещала мумия. — Ещо в членах кака-то скованность… Ты здешний будешь али как?

В голове рождался красивый девятиэтажный оборот.

— Слышь, чо сыро-то так? За домом не следите, что ли? Чо язык-то проглотил, сердешный?

Я закончил составление фразы и набрал в грудь воздуха…

— Прогнали большевиков-то аль как?

…И воздух с бесполезным шумом покинул легкие.

— Чего?!. Бодяги перебрал, терминатор? Кто за тебя стену ложить будет, Пушкин, да?

— Ты это того, не ори, не ори! — приосанился бомж. — Мой дом, мне и чинить! Чо рот-то раззявил, Парамона Чудасова, купца первой гильдии, не признал?

Только тут я обратил внимание: под ветхим пиджаком поперек немалого живота шла золотая часовая цепь в палец нашего сантехника Куролесова.

— Ну не стой столбом-то, пойдем наверх, — миролюбиво предложил купец и, не дожидаясь, почавкал по грязи. Я заглянул в пролом. Тусклый свет фонарика обозначил контуры маленькой каморки, блеснул на запылившихся темно-красных, может даже медных, трубках, циферблатах, на высоких — в человеческий рост — баллонах, плотно огораживающих центр каморки. Посреди металлических джунглей виднелся лежак, до недавнего времени покрытый стеклянным колпаком. Сейчас колпак был сдвинут в сторону. Слабо пахло чем-то химическим.

Купца Чудасова я нагнал уже в подъезде изучающим размашистую надпись на грязно-зеленой облупившейся стене: «Нюхай клей!». Покачав головой, он по-хозяйски толкнул хилую дверь и вышагнул на волю.

— Господи, сколько же годов я света белого не видывал! — истово перекрестился Парамон, кланяясь до снега. Проходившие мимо подростки восприняли последнее на свой счет.

— Миха, ну-ка оставь дядьке тару! — скомандовал один и сам, шумным глотком опустошив бутылку, поставил ее перед ошарашенным Парамоном.

— Спасибо, ребятушки! — слезно поблагодарил я, загораживая купца телом.

— Мастеровые, что ль, озоруют?

— Скорее, подмастерья, — поправил я, глядя вслед гогочущей ватаге. — Пэтэушники. Ты бы, купец первой гильдии, снял цепочку, а то такие вот сами снимут…

— А во?.. — поинтересовался Чудасов, комбинируя пальцы в волосатый кулак. Наверное, не один приказчик зубами отмечался на этой комбинации…

— Если «во», тогда еще и репу начистят, — мстительно сказал я эксплуататору, однозначно приравнивая себя к классу угнетаемых пролетариев.

— А городового кликнуть?

— Нету городовых.

— Так чо, все ж большевики, что ли, у вас? — забеспокоился купчина, но тут подцепил зеленобокую бутылку и, вглядевшись в этикетку, расцвел. — Пиво «Акинфий Демидов»!

— Свобода у нас, — одернул я его, — демократия.

— Ты словами-то не стращай, — отмахнулся купец, — при большевиках купцов не почитали. Объясни лучше, кто правит-то? Восстановили Романовых?

— Во главе государства президент, а управляет Дума…

— Ну а я что говорю! — увесисто хлопнул он меня по загривку. — Наши, родные! Думские-то и при мне балаболили!

— Демократия… — не сдавался я.

— Ишь ты… А вот скажи: демократы все по-раздавали босякам или есть у вас богатые?

Я вспомнил толстомордого соседа на черном «джипе» и тяжело вздохнул.

— Ну есть…

— Во как! А торговля частная али по карточкам?

— Частная.

— Вот! — еще больше возрадовался новорожденный. — Видал! А в церквях молитесь?

— И старые восстановили, и новых понастроили. Зато… Это теперь не ваш дом! — я почему-то перешел на «вы». — Теперь это общий, по справедливости!

— Да пусть! — отмахнулся купец. — Ему же сто лет в обед! Я на рухлядь не претендую. Захочу — новый отгрохаю! Могу?

— Можете, — признал я.

— Ну, раз дом не мой, пошли к тебе, обогреемся по русскому обычаю, а там думать буду.

Мы пошли по улице, освещенной редкими фонарями и частыми витринами карманных «супермаркетов». Купчина, ухмыляясь, вертел кудлатой головой.

— Вижу, колониальные товары больше в почете, — прокомментировал он состояние отечественной торговли. — Я-то больше своим торговал. А это чего?

«Это чего» было старушкой в затрапезном пальтишке. Притулившись к афишной тумбе, она стояла, вытянув перед собой худенькую ручонку.

— Сами не видите, что ли? — нахмурился я. В другой бы момент, может, и прошел мимо, а тут неудобно стало. Выскреб из фуфайки несколько медяков.

— Где ж демократия, когда бабки побираются. В наши-то времена нищие на паперти стояли.

— У нас где народу побольше, там и паперть…

— Невесело, — прокомментировал Парамон.

— Все равно мы живем лучше вас, и наше общество более совершенное!

— Умно сказал, — одобрил купец. — А чем докажешь?

— У нас компьютеры есть, Интернет, генная инженерия, сотовая связь, телевидение, электричество в каждом доме, всеобщее среднее образование, автомобили, самолеты…

— Эвон зачастил как! У самого-то что из сих диковин есть?

— Телевизор, — честно сказал я. — Еще радио, но я его не слушаю.

— Небогато. Хозяйство-то сам ведешь?

— Не баре… — надулся я на его глупость. Специально, что ли, подкалывает?

— Может, все врешь? — поинтересовался купец. — Может, я не восемьдесят пять годков проспал, а меньше? Что ни скажешь — все как в мое времечко!

— Слову печатному верите? Глядите сами.

На заборе белело несколько афиш и объявлений. Одна как раз с крупной выведенной датой извещала о гастролях певца, всенародно известного по столичным кабакам.

— «Народная целительница в пятом поколении снимет сглаз, порчу, приворожит, отсушит, вернет здоровье. Оплата по факту». — С выражением прочел купчина соседний листок. — Ну надо же! И верят?

— Заворачиваем, пришли почти, — хмуро сказал я, поправляя сумку с инструментом.

Мы свернули в проулок, и сунувшийся было вперед купчина тут же залез по щиколотку в подмерзшую грязь. Перед нами простиралась темная, без единого фонаря дорога, еще с весны перекопанная коллегами-коммунальщиками в поисках труб. Огромные, покрытые свежим ледком лужи перемежались холмами глины и земли, оставляя малоприметные тропки вдоль глухих покосившихся заборов. В некоторых одноэтажных старых домиках, среди которых затерялся и мой, окна светились тускло-голубым — обыватели смотрели сериалы. Мне на миг показалось, что это горят керосиновые лампы — так же тускло и устало.

— Все, как у нас! — в который раз объявил купец первой гильдии Чудасов, выдергивая сапог из вязкой грязи. — А ты все: «будущее, будущее!» Однако заживу у вас ничуть не хуже, чем при царе-батюшке! У меня-то кой-что припасено, да не ассигнации! — поднял он перст указующий. — Пойдешь ко мне в приказчики? Голова-то, вижу, есть на плечах…

— В менеджеры, что ли? — грустно уточнил я, цепляясь за забор. — Платить вовремя будете — пойду.

Мы пробирались к моему двору, и купец неутомимо донимал меня вопросами, есть ли у нас то-то и то-то. Я отвечал, и он искренне радовался, что «все, как у нас». А я осторожно обходил лужи и думал, сейчас сказать купцу первой гильдии про рэкет или же пока подождать. Рэкета в его время точно не было.

Герберт Уэллс — классик и один из основоположников жанра научной фантастики. Тем не менее он с самого начала проложил свой настолько индивидуальный путь, что его сюжеты продолжают жить собственной жизнью, узнаваемы до сих пор на протяжении почти столетия, напряженного и бурного, не обросли последователями и конкурентами и высокомерно недосягаемы для подражателей.

Уэллс — писатель, заложивший фундамент того призрачного и странного литературного здания, которое позже братья Стругацкие емко и остроумно назовут «Мир страха перед Будущим».

Уэллс в каком-то смысле обманывает ожидания тех, кто ищет описания новых открытий и технологий. Их не то чтобы нет в его романах, их очень мало, да и то, что есть, описано двумя-тремя штрихами, едва намечено.

Его персонажей тоже нельзя назвать запоминающимися личностями. Уэллс не создал ни одного героя, соразмерного, допустим, капитану Немо или профессору Аронаксу. Его персонажи, скорее, похожи на выморочные бледные тени людей, по какому-то недоразумению родившихся и влачащих жалкое существование.

С детства я жалела несчастного, нелепого человека-невидимку, невезучего и фантастически одинокого. Почему образованный и талантливый молодой человек, имеющий собственные идеи изобретений и достаточно настойчивый, чтобы воплотить их в жизнь, вместо того чтобы строить успешную и социально адекватную карьеру ученого, фактически выпадает из реальности, существует как будто в параллельном мире, теряет связи с окружающими людьми и погибает, похоронив также и свое замечательное изобретение, пусть даже выдуманное и гипотетическое? Где грань, кто виноват в этом: общество, которое не приняло и уничтожило его, или он сам, одинокий и озлобленный психопат? А если виноват он сам, то кто его таким сделал?

А вот другой роман, тоже совершенно не о новых технологиях. «Когда спящий проснется». На первый взгляд, роман ни о чем. Тогда почему он так врезается в память, почему так ярко и быстро вспоминается сюжет даже по истечении двух десятков лет после прочтения? Роман не вписывается в какие-то определенные схемы, он не мелькает в критических литературных обзорах, к нему нельзя обратиться как к образцу серьезной социально-фантастической или футурологической прозы.

Его герой — несчастный человек, сначала страдающий от странной нервной болезни, потом нелепой игрой судьбы получивший невиданное, неимоверное богатство, которым даже не в состоянии самостоятельно распорядиться.

Как и положено талантливому литератору, Герберт Уэллс родился в семье с довольно напряженными отношениями между родителями. К тому же в детстве в результате несчастного случая он сломал обе ноги и продолжительное время был привязан к постели. В это время он много читал, книги помогали не только занять время, но и уйти от действительности в выдуманные миры.

Большинство биографов Уэллса акцентируют внимание на его многочисленных романах и поисках идеальной женщины.

Крайне интересно сравнить этих двух гигантов-основоположников фантастической литературы — Жюля Верна и Герберта Уэллса. Родились они не то чтобы в одно время, но в одну очень похожую эпоху — вторая половина XIX века, эпоху преклонения перед научно-техническим прогрессом, эпоху, когда наука и техника приносили наиболее яркие и чувствительные плоды, когда патриархальное общество еще только начинало разрушаться под их напористым и жестким натиском.

Герои Жюля Верна где-то в чем-то схематичны и идеальны. Они существуют в рамках жестких моральных схем, шаг вправо, шаг влево — расстрел, они обязательно одерживают победу, их вера и выдержка в испытаниях только крепнут. Против кого они сражаются? Да как раз против тех, кто увидел в изменениях, происходящих в мире под влиянием научно-технического прогресса, повод и возможность не придерживаться нравственных норм.

Уэллс принадлежит к совершенно другой традиции. Англичане уже давно утратили беспрекословное уважение к морали и религии. Я бы даже сказала, что это у них началось с Шекспира. И после Шекспира, обнажившего невероятный океан чувств и страстей, которые властны над самыми мужественными и добрыми людьми, смешно и невозможно создавать персонажи, списанные с легенд о средневековых рыцарях.

Примерно в это же время была написана культовая (как лучше сказать — «культовая» или «знаковая»?) повесть Р. Л. Стивенсона «Странная история доктора Джекила и мистера Хайда» (1886).

Смысл повести — двойственность человеческой натуры, наличие в одном человеке черт ангела (положительного-преположительного человека) и исчадия ада (развращенного всеми мыслимыми и немыслимыми пороками убийцы). На первый взгляд, невеликое открытие. Тем не менее традиционно основной литературный конфликт, вокруг которого строились сюжеты литературных произведений, представлял из себя противостояние практически безупречной в моральном плане личности положительного героя и некоего злодея, наделенного всеми немыслимыми и невыносимыми пороками, которые могло создать воображение автора.

Появлялись положительные герои, которые не до конца положительны, подвержены страхам, колебаниям, которые могли совершать небезупречные с моральной точки зрения поступки и все равно сохранять симпатии автора и читателей. Предполагается, что и сам читатель не безупречен, тем вернее он поймет и полюбит героя.

Уэллс всего лишь продолжал старые добрые английские традиции, когда вывертывал наизнанку темные глубины душ своих героев.

В его романах если и есть технические новинки, они не выписаны детально, как у Жюля Верна, и сюжет строится скорее не вокруг них, а вокруг тех чувств и переживаний, которые испытывают герой и те, с кем он сталкивается на протяжении литературного произведения. Уэллс как будто проводит мысленный эксперимент погружения героя в некую вымышленную среду и пассивно следует за логикой развития сюжета.

Будущее в романе «Когда спящий проснется» больше всего похоже на длинный и липкий призрачный ночной кошмар, и это не вызывает отторжения. Как будто этот кошмар знаком и читателю, просто кто-то взял на себя труд записать его на бумагу и издать в виде литературного произведения. Не правда ли, есть такое ощущение?

Картины будущего в «Спящем…» странны, призрачны и малокровны, что ли. Все время вспоминается путешествие в описываемое будущее все тех же Стругацких. Основное ощущение — главный герой практически ничего не делает по своей воле; даже если он совершает некий поступок, это не его поступок, это более или менее сложная рефлексия в ответ на возникающие обстоятельства.

Именно по этой причине говорить и писать о самом Герберте Уэллсе несколько затруднительно: как будто то, что у него написано, просто и безыскусно получается само собой, о чем тут можно написать или рассказать в самом деле, люди самые что ни на есть простые и серые, хоть в прошлом, хоть в будущем, обстоятельства тоже обыденны до крайности, если, конечно, убрать фантастическую и футуристическую составляющие.

Можно даже сказать так: Уэллс ставит мысленный эксперимент, как вел бы себя в этих обстоятельствах обыкновенный средний здравомыслящий англичанин конца XIX — начала XX века.

И именно поэтому содержание его книг так врезается в память — здравый смысл в самых чудовищных и извращенных обстоятельствах, которые невозможно было представить в XIX веке и которые вдруг самым странным образом стали явью в XX.

Что ж, мы теперь тоже можем поставить своеобразный эксперимент — насколько прав оказался писатель, время в «Спящем…», конечно, не соответствует нашему, требуется еще лет 100 (Спящий, как известно, спал 200 лет), пусть это будут, скажем так, промежуточные результаты.

В повести практически противопоставляются два основополагающих элемента человеческой цивилизации: мораль и прогресс.

На протяжении всего XX века негласно существовало убеждение, что прогресс — значительно более необходимая вещь для человечества, чем нравственность, и второй, безусловно, следует пожертвовать, если вы образованный мыслящий человек. Не могу сейчас судить, господствовало ли такое убеждение в ту эпоху, когда жил писатель, формировалось ли или только начинало формироваться. Во всяком случае, Уэллс смог сформулировать его одним из первых.

«Какой это странный мир, в который ему только что удалось заглянуть: бесчестный мир, где все ищут наслаждений, деятельный, хитрый и одновременно мир жесточайшей экономической борьбы».

Если сказать, что это цитата из какой-нибудь современной газеты, никто не удивится. Правда, не очень понятно, почему кто-то обращает внимание на такие мелочи, как отсутствие морали.

Еще одна деталь, за которую у меня зацепился глаз, когда я недавно перечитывала роман. Цитата: «Там не было ни воображения, ни идеализации — одна фотографическая реальность».

Действительно, человеческая фантазия становится все более «дешевой», что ли. Голливуд середины XX века был господином умов, теперь все больше и больше походит на репортаж из психушки. Понятие «современное искусство» относится все больше и больше к юмору и сатире, чем наводит на какие-то серьезные размышления. Почему это произошло, почему прогресс сопровождается такими изменениями, как Уэллс мог разглядеть именно эту тенденцию?

Есть ощущение, что англичане вообще отличаются от всего остального человечества особенностями своего мышления. Необычайно пристальное внимание к человеческой натуре, поиск причин тех или иных поступков в глубинах души, но при этом, с одной стороны, глубочайший анализ всех возможных человеческих пороков, с другой стороны, представление о том, что все «приличные» люди просто обязаны иметь какие-нибудь недостатки и проступки (пресловутый «скелет в шкафу», это же английский фразеологический оборот), если у них этого добра нет, значит, они или ханжи, или особо тщательно маскируются. Дальнейшая логика мышления — если «особенно тщательно маскируется», значит, готовит или уже совершил выходящую из ряда вон гнусность.

Любопытный факт: при том, что английская литература подарила миру много шикарных первосортных писателей, английская психологическая проза соответствовала самым высоким художественным стандартам, именно англичане создали новые жанры, завоевавшие умы читателей XX века, я имею в виду детектив и фантастику (ну да, родоначальник американец Эдгар По, но ведь он писал и думал по-английски), слишком много известных английских писателей работали на разведку. Это какой-то чисто англо-саксонский феномен. Только те, про кого известно и кто сознался — Грэм Грин, Сомерсет Моэм. Еще в XVI веке Кристофер Марло, близкий друг Шекспира, тоже работал на какую-то тайную службу, поэтому как-то странно погиб. Это я уже молчу про Иена Флемминга, Фрэнка Герберта («Дюна») и других кадровых сотрудников разведки, решивших на пенсии взяться за перо и печатную машинку. А роман «Ким» Редьярда Киплинга — это просто гимн и эпос разведчика. Не очень понятно, кем был на самом деле Лоуренс Аравийский, удачливым авантюристом-самоучкой, кроившим и создававшим на Ближнем Востоке государства по собственному желанию, или также сотрудником тех же ведомств.

Что здесь первично, а что вторично — вот это самое пристальное внимание к человеческой натуре и страстное желание управлять людскими массами (какая нация создала эту новую профессию — менеджер?) сделало Британию самой удачливой колониальной державой, или сначала начались колониальные завоевания, а потом сформировались соответствующие человеческие характеры? Уж очень достоверен офицер-артиллерист в «Войне миров»: Уэллсу явно был хорошо знаком этот типаж.

«Английская» болезнь Уэллса сказалась не в принадлежности к спецслужбам, а в остром интересе к политике. Остров Британия вообще небольшой, не то чтобы все друг друга знают, но те, кто принадлежит к литературным и научным кругам Лондона, рано или поздно познакомятся.

Меня интересует в данном случае знакомство с Томасом Гексли, знаменитым сподвижником Чарлза Дарвина, и работа в качестве его помощника. Считаю своим долгом напомнить, что именно Томас Генри Гексли, называвший себя «бульдогом дарвинизма», прославился в основном тем, что отстаивал не самое, может быть, основное положение теории Дарвина, но, несомненно, самое шокирующее — о родстве человека и высших обезьян. Гексли считается также основоположником научной антропологии, науки о происхождении и развитии человеческого вида (думаю, «Остров доктора Моро» — это все-таки не о нем).

Несомненно, идеи Гексли о большей близости человека к животному миру, чем принято было считать, а также о возможности изменения человека как вида и приспособления его к условиям внешней среды оказали огромное влияние на личность Герберта Уэллса. Практически под его влиянием он написал в 25 лет учебник по биологии, а гораздо позже вместе с Джулиэном Хаксли, внуком Томаса Гексли и братом Олдоса Хаксли, он пишет научно-популярную книгу «Наука жизни» (1930).

Внук Томаса Гексли, также известный английский писатель-фантаст Олдос Хаксли (это одна и та же фамилия Huxley, только в разное время ее по-разному транскрибировали в русском языке), работал уже откровенно в жанре социальной фантастики, имеется в виду его роман «О дивный новый мир».

Что-то такое носилось в самом лондонском воздухе, некая мечта о переустройстве и перекройке всего мира, заносчивая уверенность в том, что вот еще немного, и нереально умные англичане создадут совершенно новую цивилизацию, свободную от грехов и пороков прошлого.

Чтобы подчеркнуть литературную одаренность писателя, способность создать яркий и достоверный выдуманный мир, часто приводят в пример легендарный радиоспектакль по роману «Война миров». 30 октября 1938 года Орсон Уэллс (американский кинорежиссер, актер, писатель) осуществил радиопостановку по роману Герберта Уэллса «Война миров», сделав пародию на радиорепортаж с места событий. Действие было перенесено в «настоящий момент», в 30 октября (канун Дня всех святых, когда принято пугать и разыгрывать окружающих), в штат Нью-Джерси. Из шести миллионов человек, слушавших трансляцию, один миллион поверил в реальность происходящего. Возникла массовая паника, десятки тысяч людей бросали свои дома (особенно после призыва якобы президента Рузвельта сохранять спокойствие), дороги были забиты беженцами, американцы устремились как можно дальше от Нью-Джерси, а моторизованная полиция, напротив, была направлена в Нью-Джерси. Телефонные линии были парализованы: тысячи людей сообщали о якобы увиденных кораблях марсиан властям. На флоте были отменены увольнения на берег. Впоследствии властям потребовалось шесть недель на то, чтобы убедить население в том, что нападения не происходило.

Роман «Война миров» начинает огромную вереницу литературы (а позднее — теле- и кинопроизведений) на тему столкновения с инопланетным разумом.

Как будто Уэллсу удалось нащупать некую болезненную тему, которая волнует всех (или очень многих), и именно ему удалось это первому сформулировать.

В «Войне миров» нет романтики покорения Вселенной, которая характерна для более поздней фантастики. Тогда что это за болезненная тема?

Некоторый ответ дает забавная повесть Стругацких «Второе нашествие марсиан». Числительное «второе» явно намекает на то, что это — продолжение.

В «Войне миров» впервые прозвучала тема конформизма и приспособления к неким ужасным, не зависящим от человеческой воли обстоятельствам, с которыми он не в состоянии справиться традиционными способами.

Те рецепты, которые предлагало человечество «до нашествия» — победить, собрав большую силу, или, наоборот, спрятаться, — перестали работать. Марсиане со своей ужасной техникой уничтожают самые современные боевые орудия людей за несколько дней. Спрятаться тоже невозможно — щупальца марсиан способны найти и вытащить человека даже из закрытого подвала.

Впервые сформулирован новый параграф человеческой морали (по Марксу, как известно, «нравственность — служанка потребности») — приспособление ради выживания. Пусть они вложены в уста не слишком положительного героя — несколько психопатического артиллериста, — но они произнесены, они врезаются в память острее, чем картина ужасающего разрушения человеческой цивилизации в первые дни нашествия.

Впервые, пожалуй, в литературе отражен новый страх — не просто гибели одного героя, страны, города, народа, а всего человечества.

В последующем XX веке будут на эту тему написаны километры прозы и публицистики, снято несметное число фильмов (одна из любимых тем Голливуда). И только «Война миров» имеет вес настоящего первосортного литературного шедевра, все остальное воспринимается как более или менее дешевые поделки.

Такт и нравственное чутье писателя помогли найти противоядие против этого страха, раз уж он существует, раз уж он сводит с ума ранее благополучных и успешных людей (эгоцентричного священника, не способного ни на нравственное, ни на физическое усилие, самоуверенного военного, уже заранее разделившего человечество на первый и второй сорт, главного героя, от лица которого ведется повествование, отступившего от своих принципов под давлением чудовищных обстоятельств), — взаимопомощь и здравый смысл обычных людей.

Забавная повесть Стругацких «Второе нашествие марсиан» — вариация на тему монолога артиллериста из «Войны миров», того самого, где он делит человечество на два сорта: одни будут жить в марсианских клетках как домашние животные, приспособятся к этому и будут служить кормом, другие, первосортные, будут сопротивляться, спрячутся в лондонской канализации и будут сохранять человечество как вид. Сам артиллерист рассчитывал и готовился руководить этим сопротивлением, для чего подыскивал потенциальных подчиненных для черной работы.

Как некая Кассандра, Уэллс предвидел целую толпу публичных политиков XX века, обладавших невероятным и гипнотическим умением манипулировать людскими толпами и заставлять их совершать невероятные и бессмысленные вещи.

В романе под руководством артиллериста главный герой, вдохновленный энергией и напористостью командира, рыл бессмысленный ход в ливневую канализацию, не имея смелости спросить, зачем, если есть уже готовые ходы, через которые легко проникнуть в эту самую канализацию.

Взгляд Стругацких на конформизм совершенно другой. Именно на этом основан юмор их повести.

К тому времени, когда написано «Второе нашествие…», великая ломка традиционной человеческой морали уже произошла, после двух чудовищных мировых войн жертвовать жизнью ради неких принципов представлялось совершенной глупостью, человеческая жизнь стала ценностью сама по себе, взгляд Стругацких на конформизм, приспособление к некой внешней неодолимой силе другой — принципиально.

Повесть «Второе нашествие…» состоит из не слишком связанных друг с другом по сюжету отрывков якобы чьего-то дневника, большинство из которых заканчивается чем-то вроде: «Нет, я никогда этого не сделаю, умру, но не сделаю, да неужели же нет предела наглости этих марсиан!» и т. д., — а следующий начинается описанием того, как главный герой, от лица которого написан дневник, именно это и делает.

Одним из нравственных приобретений XX века является осознание первостепенной ценности жизни вообще и человеческой жизни в частности, что далось весьма недешевой ценой миллионов бессмысленных смертей и тяжелых духовных поисков.

Финал «Войны миров» сначала разочаровывает. Значит, само по себе человечество бессильно справиться с некой страшной угрозой из космоса. Бессильны и самая современная военная техника, всегда найдется что-нибудь покруче, и физическая сила и умственные способности самых выдающихся людей. На самом деле, такой финал может предложить по-настоящему мудрый человек — у планеты с многомиллионной историей жизни есть собственные способы самосохранения, и человеческая цивилизация тоже накопила немало рецептов выживания в самых разнообразных ситуациях, надо только уметь их разглядеть и воспользоваться. И уж, конечно, это не опыт войны и уничтожения, а все те же здравый смысл и взаимопомощь самых обыкновенных людей.

Герберт Уэллс известен далеко не только благодаря своей социальной фантастике. Он писал научно-популярные книги на биологические и исторические темы. Он же считается основателем так называемой ранней футурологии, то есть футурологии, еще не основанной на расчетах и научном моделировании. Кстати, самой первой его работой в этом направлении, получившей широкую известность и довольно долго сохранявшей читательский интерес, стала книга «Предвидения о воздействии прогресса механики и науки на человеческую жизнь и мысль» (1901). Есть сведения, что первым его опубликованным произведением был «Рассказ о XX веке» (1887). Для того времени, рубежа двух веков, XIX и XX, это было достаточно модное светское увлечение, однако почти все авторы с тех пор канули в Лету, но, конечно, не Уэллс. Причина — не только увлекательная форма и литературная одаренность, но серьезный и глубокий подход к проблемам современного ему общества и попытка представить, как и с помощью каких средств общество будет искать их решение.

Всю свою сознательную жизнь Герберт Уэллс считал себя социалистом. С 1903 по 1909 год он состоял в Фабианском обществе, которое выступало за осторожное и поступательное развитие общества и входило в состав партии лейбористов.

За свою жизнь Уэллсу удалось встретиться с самыми яркими и интересными политиками XX века: В. И. Лениным, И. В. Сталиным, Ф. Д. Рузвельтом.

Несмотря на продолжительные беседы как с Лениным, так и со Сталиным, Уэллс, будучи высокого мнения о них самих, не проникся идеями построения социализма в СССР, его симпатии оказались на стороне Рузвельта и Америки, которой он предрек ведущую роль в установлении справедливости и всеобщего процветания на планете.

В первом выпуске «Пришельцев» мы рассказывали о Фаддее Булгарине, как об «отце-основателе» отечественной фантастики. Критерии, которыми пользовались для определения столь почетного титула, были просты: это писатель, который регулярно обращался к жанру, использовал в своих произведениях элементы не только утопической, но и технической фантазии, и — что тоже немаловажно — был одним из первых. Булгарин по всем этим параметрам проходит полностью, но признавать его основоположником русской фантастики все равно не спешат.

За океаном все наоборот: Хьюго Гернсбек, стоящий во главе пантеона американской фантастики, конечно, свято веровал в науку и технику как краеугольный камень литературной фантазии, но и написал всего-то ничего, и первым уж точно не был. Более того, он даже не был американцем…

Не стало Рэя Брэдбери.

Можно было бы написать, что ушел классик жанра, последний из великих гранд-мастеров «золотого века» американской фантастики — и это было бы правдой. Но парадокс жизни и творчества этого писателя заключается в том, что на самом деле его физический уход ничего не изменил, и потому говорить о Брэдбери в прошедшем времени как-то странно и вообще не нужно. Он, многие годы смешивавший в своих рассказах эпохи, и сам в какой-то момент оказался вне времени, поднявшись над его стремительным потоком. Читая его рассказы, совершенно не задумываешься о том, когда они были написаны, да и сами они не несут примет периода создания. Скажем, «Здесь могут водиться тигры» был написан им в 1951 году, а «Марсианский затерянный город» — в 1967-м. Но если бы случилось наоборот, мы не почувствовали бы разницы — настолько «подходят» тексты любому отрезку времени.

— Я не пишу фантастику, — говорил он. — Моя единственная по-настоящему фантастическая вещь — «451 градус по Фаренгейту», она отталкивается от реальности. А остальное — фантазия, миф.

Есть ли разница, когда был создан миф, если ему уготована вечность?

Даты были интересны нам — но не ему.

В двенадцать лет он решил стать писателем, в двадцать один, в 1941 году, наконец-то дебютировал в настоящем журнале (до этого были любительские фэнзины) с рассказом «Маятник». В 1943-м появляется первый рассказ из тех, что позже будут признаны классическими — «Р — значит ракета», а в 1947-м — «Каникулы на Марсе», который позже по воле автора станет своеобразным эпилогом «Марсианских хроник». В том же году вышел и первый авторский сборник Рэя — «Темный карнавал».

Начиная с 1943 года рассказы сыплются, как из рога изобилия: около двух десятков в 44-м, дюжина в следующем году, пятнадцать — в следующем… С начала 70-х поток иссякает, бывают моменты, когда он замолкает на год, даже на три, потом — с середины 90-х — снова активно работает, а последний свой рассказ „You Must Never Touch the Cage“ публикует в 2011, за год до смерти. Но скажите, кто-то замечал эти паузы, спады и взлеты? Для нас все эти долгие годы Брэдбери просто БЫЛ, он присутствовал в жизни любого поклонника фантастики Земли как некая неизменная составляющая бытия, константа. Даже награды не находили его вовремя, а «догоняли», словно не было разницы в том, когда они вручались: своего второго «Хьюго» он получил в 2004 году за книгу, вышедшую в 1953-м — «451 градус по Фаренгейту», целый ряд других премий — в том числе и «Небьюлу» — ему вручили за общий вклад, а не за конкретные произведения.

Он был интересен тем, что создал, а не тем, как жил. И потому как само собой разумеющееся воспринимались факты, что человек, отправлявший героев за сотни парсек, никогда не садился за руль автомобиля и принципиально не летал на самолетах. Когда в 1970 году в Японии проходила международная встреча фантастов, Брэдбери остался в Штатах, прислав в качестве приветствия поэму «Плыви, человек!». Да, и поэтическому творчеству он не был чужд, опубликовав больше десятка сборников стихотворений и поэм. А еще он писал пьесы, сценарии, выдал множество статей и эссе.

Впрочем, Брэдбери — это, конечно, прежде всего, рассказы. Рассказы, в которых он, быть может, более поэтичен, чем в своих стихах. На его счету только одиннадцать романов. Для профессионалов, «выпекающих» по дюжине книг в год, — ничтожно мало. Да и самые знаменитые «Вино из одуванчиков» и «Марсианские хроники» были собраны воедино как раз из отдельных рассказов. А «451 градус по Фаренгейту» в свое время вырос из небольшого рассказа «Пожарный».

Я не помню, какой рассказ Брэдбери был для меня первым, но первой книгой точно оказался сборник «Р — значит ракета», выпущенный в 1973 году издательством «Детская литература» и — редкий случай в советской издательской практике — почти полностью копировавший оригинальный американский сборник 1962 года. О, это было великолепное собрание: «Ревун», «Земляничное окошко», «Ракета», «Золотые яблоки Солнца», «И грянул гром»… Детское сознание не все поняло и восприняло — ожидалась, очевидно, не совсем ТАКАЯ фантастика, но основной мотив я тогда уловил точно: тревога, смешанная с легкой грустью. Этот мотив струился из рассказа в рассказ, обнаруживаясь в самых, казалось бы, оптимистических произведениях — своеобразное фирменное вино из одуванчиков, рецепт которого пытались повторить многие, но наверняка знал лишь один Брэдбери.

…Власти страны победившего социализма были очень избирательны в допуске на ее просторы иностранных писателей. Иных мы узнавали лишь по одному-двум рассказам, иные пришли к нам вообще лишь в 90-е годы, когда страну накрыла волна переводной фантастики. А Брэдбери повезло. Его дебют в СССР оказался невероятно удачным: в 1956 году у нас вышел роман «451 градус по Фаренгейту» (позже переиздававшийся на русском языке, в сборниках и отдельно, свыше тридцати раз). Эта книга позволила чиновникам от литературы нацепить на Брэдбери ярлычок «обличитель капиталистического строя», а несколько других переводов добавили второй ярлычок — «лирик». Было большой удачей получить именно такую оценку. Это вам не «милитарист» Хайнлайн и не «порнограф» Фармер, дорога которым была наглухо закрыта на долгие годы. Благодаря этим ярлычкам мы получили возможность еще в 60-е годы прочесть лучшие рассказы Брэдбери в блистательных переводах Т. Шинкарь, Н. Галь, З. Бобырь, Р. Рыбкина, Л. Жданова, других… Его переводили много и охотно — регулярно выходили сборники, в журналах появлялось по несколько рассказов в год, их перепечатывали и региональные газеты. Ярлычки притупляли бдительность чиновников. А, Брэдбери? Это который про Марс? Для детей?.. Ну-ну…

А между тем долгие годы «безобидные» рассказы Брэдбери были словно та горошина под ворохом перин в известной сказке: они создавали некий дискомфорт, не позволяли разуму погружаться в сон обыденщины, в застой, заставляли воспринимать окружающий мир золотыми глазами его марсиан.

На Урале первую перепечатку (рассказ «Детская комната») дала в 1963 году свердловская молодежка «На смену!». В 1965-м челябинский «Комсомолец» напечатал «Убийцу»…

Впрочем, была у ярлычков и отрицательная особенность: идя проторенной дорогой, переводчики чаще всего выбирали из вороха произведений именно те, что ложились под штамп, благо рассказов таких было предостаточно, и притом рассказов отличных.

Между тем Брэдбери — Гранд-мастер мирового конвента любителей ужасов (2001), обладатель двух премий имени Брэма Стокера (1988 и 2002) и премии Международной Гильдии Ужаса (1999 г., номинация «Живая легенда»). «Мертвец никогда не воскреснет», «Карнавал трупов», «Надгробный камень» — это тоже Брэдбери, и это уже не «лирика» и не «обличение капиталистического мира», это хоррор, это «ужастики», холодный октябрьский ветер и тени, ползущие по границе зыбкого света. Этого, другого Брэдбери мы узнали много позже, в 90-е. Но удивились ли? Нет, нисколько. Приняли? Да, безоговорочно. Потому что и в этих произведениях он оставался самим собой. Человеком, творившим мифы нашего времени. И других, далеких пока времен.

И потому, быть может, лет через пятьсот астронавт, за миллиарды миллиардов километров от Земли, наблюдая, как медленно разгорается на экране центр Галактики, нажмет сенсор и услышит в наушнике:

«Ему снилось, что он затворяет наружную дверь — дверь с земляничными и лимонными окошками, с окошками цвета белых облаков и цвета прозрачной ключевой воды…»

Перед тем, как навсегда исчезнуть в джунглях Амазонии, полковник Перси Фоссет поведал Артуру Конан Дойлу о своем путешествии к неприступному плато Рикардо Франко-Хиллс, расположенному на границе Бразилии с Боливией. «Время и человек оставили эти вершины в неприкосновенности, — вспоминал полковник. — Они возвышались здесь, покрытые лесами, словно потерянный мир, и воображение смело могло населить их существами, уцелевшими от давно прошедших веков».

Вдохновленный экзотическими рассказами путешественника, Конан Дойл пишет свой роман «Затерянный мир», увидевший свет в 1912 году. Творения писателя к тому времени идут нарасхват и роман тут же публикуется в одной из лондонских газет, журнале „The Strand Magazine“ и выходит отдельным изданием.

Бравшись за перо, Конан Дойл не «открывал Америку»: традиция придумывать «затерянные земли» существовала с древних времен. Но тем и почетнее оказался успех, выпавший в итоге на долю книги.

За полвека активной литературной деятельности (первый рассказ А. Конан Дойл опубликовал в 1879 году, когда ему едва исполнилось двадцать) он создал три десятка романов, опубликовал не меньше трех сотен повестей и рассказов. Однако и в этом бурном потоке «Затерянный мир» не оказался затерянным.

Противник «расслабленной» декадентской прозы, Конан Дойл и на этот раз остается верным себе, предлагая читателям крепко закрученный сюжет с разноплановыми, ни одинаково энергичными и деятельными героями: профессором Челленджером, журналистом Мелоуном, лордом Рокстоном, профессором Саммерли.

Да и сам А. Конан Дойл был под стать своим героям: человеком, сделавшим себя. Много читавший в детстве, он, будучи еще учеником школы-интерната ордена иезуитов, сочинял и рассказывал одноклассникам удивительные истории, которые помогали переносить суровые будни этого заведения.

Отец Артура был хронический алкоголик и ко времени окончания подростком школы почти лишился рассудка. Дальнейшая судьба юноши находилась под большим вопросом: на поддержку семьи он уже не мог надеяться, более того, ему нужно было думать о том, как ей помочь: ведь кроме него в семействе Дойлов было шестеро детей… Тем не менее, он поступает в медицинский институт и одновременно подрабатывает — нет, еще не литературой, а ассистентом у врача.

Еще во время учебы он ходит с китобоями в Заполярье, а после окончания института устраивается корабельным врачом на судне и плывет в Африку. Много лет спустя он снова окажется на «черном континенте»: когда начнется англо-бурская война, Конан Дойл не раздумывая запишется военным врачом и будет несколько месяцев бороться за жизни британских солдат.

Жизнь словно сознательно уводит его от литературной стези. Свой первый роман Конан Дойл с большим трудом продает за… 25 фунтов, книга выходит лишь через два года после заключения договора и не приносит успеха. Кажется, нужно забыть о писательской славе и переключиться на дела более практичные. Но Артур так не думает. Он не сдается и пишет второй роман — «Этюд в багровых тонах», где впервые появляется Шерлок Холмс, — который открывает ему, наконец-то, дорогу и к издателям, и к читателям.

Прослеживая эпизоды жизни писателя, наполненные и приключениями, и путешествиями, и любовными коллизиями, мы видим человека мужественного, готового к любым испытаниям, патриота, джентльмена не по рождению, но по поступкам (титул рыцаря был присвоен А. Конан Дойлу в 1902 году). Так что и героям «Затерянного мира» он, наверняка, передал частичку именно своего характера.

Гениальный, но известный своей эксцентричностью британский профессор Челленджер заявляет, что во время путешествия по Южной Америке он обнаружил район, где до сих пор сохранились доисторические формы жизни, иначе говоря, динозавры. Английское научное сообщество снаряжает особую экспедицию, которой предстоит проверить правоту слов профессора. Добравшись до указанного Челленджером района, путешественники действительно обнаруживают там древних ящеров и одного из них — птеродактиля — даже привозят в Лондон…

Челленджер, — так же как и другой знаменитый герой писателя, Шерлок Холмс, — был персонажем собирательным. Взяв в качестве образца талантливого и немного чудаковатого Вильяма Резерфорда, профессора анатомии Эдинбургского университета, Конан Дойл добавил к нему черточки других знакомых — и в итоге возник образ отчасти героический, отчасти смешной. Впрочем, утрируя черты характера Челленджера, писатель не принижает его, а, напротив, подчеркивает многие положительные качества: беззаветную преданность науке, находчивость, мужество, непримиримость к порокам.

Книга имеет шумный успех. История поисков таинственной страны Мепл-Уайт одновременно реальна и неправдоподобна, она захватывает, манит и… заставляет верить в написанное — так много в романе подробностей и деталей. К тому же карта начала XX века еще испещрена белыми пятнами, и кто знает — вдруг и вправду где-то в непроходимых джунглях обитают доисторические чудовища?!

Неудивительно, что в этом же 1912 году, практически одновременно с английским изданием, появился и первый русский (и анонимный) перевод романа: его дал с продолжением журнал «Вестник иностранной литературы». А вслед за этим началось победное шествие книги, продолжающееся вот уже сто лет. Число даже русских переизданий подсчитать практически невозможно. Если за несколько предреволюционных лет «Затерянный мир» перепечатывали как минимум десять раз, то в советское время книга выдержала свыше семидесяти переизданий!

Классическим переводом романа считается выполненный Натальей Волжиной. Он вышел в 1947 году в серии «Библиотека приключений» довольно скромным тиражом в 30 тысяч экземпляров, но уже в том же году «Географгиз» «добавил» к этой цифре 75 тысяч своих. Впрочем, после этого такие тиражи бывали разве что у региональных изданий романа. Столичные же выходили и по 300 тысяч, и по 500…

В итоге совокупный тираж русского перевода к настоящему времени перевалил за 70 миллионов экземпляров, которые — если сложить их одной стопой — могут вознестись на добрую сотню метров выше того самого плато Рикардо Франко-Хиллс…

…В свое время Конан Дойл воспринял работу над Шерлоком Холмсом как каторгу: читатель требовал все новых и новых историй, а писателю хотелось переключиться на более серьезные вещи. И даже гибель гениального сыщика в одном из рассказов не поставила точки: по требованию публики Холмс был в конце концов воскрешен и продолжал борьбу с преступным миром… С Челленджером повторилась та же история: читатели, попавшие под обаяние неукротимого профессора, ждали продолжения приключений, и они, в конце концов, последовали. В 1913 году была напечатана повесть «Отравленный пояс», а следом увидели свет роман «Страна туманов» и рассказы «Дезинтеграционная машина», «Когда Земля вскрикнула» (первый перевод на русский язык был озаглавлен довольно забавно: «Когда мир завопил»…).

Сам писатель, по свидетельствам людей его знавших, гораздо более ценил свои исторические произведения (особо — роман «Белый отряд») и искренне огорчался, что они не пользуются такой же популярностью, как его «поделки» про Шерлока Холмса.

Тем не менее, что-то в «Затерянном мире» все же легло в душу писателя, ведь стихотворное посвящение, открывающее роман:

в несколько измененном виде было — по просьбе самого Конан Дойла — повторено в 1930 году после смерти на его надгробии:

Наполненная фантастической экзотикой, действием, книга так и просилась на экран. И экранизация не заставила себя ждать: после выхода книги Артур Конан Дойл сразу же продал права одному английскому продюсеру. Впрочем, после восьмилетних переговоров предпринимателю из Чикаго в 1922 году удалось перекупить право на экранизацию, и в 1925 году «Затерянный мир» появился не в английских, а в заокеанских кинотеатрах.

Несмотря на то, что кинематограф той поры был ограничен в своих технических возможностях, Уиллису О’Брайену, специалисту по покадровой съемке, удалось сотворить чудо, объединив вместе живых актеров и кукольных динозавров. На неискушенных зрителей чудовища из резины производили незабываемый эффект. Конан Дойлу экранизация настолько понравилась, что он устроил мистификацию: показав фрагменты фильма на одном из заседаний Общества американских иллюзионистов, он убедил аудиторию, что это… документальные съемки настоящих динозавров.

Спустя 35 лет появилась новая, уже цветная и звуковая, версия романа, роль динозавров в которой «исполняли» вараны и ящерицы. В 1992 году были сняты «Затерянный мир» и «Возвращение в затерянный мир». В 1998 году в список добавилась еще одна экранизация, и, что интересно, на этот раз неприступное плато, населенное доисторическими ящерами, было решено почему-то перенести… в Монголию, а действие происходило незадолго до начала Второй мировой войны.

Наконец, в 1999 году стартовал телесериал, который, несмотря на свою популярность, как и следовало ожидать, оказался наиболее далек от первоисточника: за три года, что шел сериал, его героям пришлось пережить столько приключений, сколько и не снилось книжным героям Конан Дойла.

Пока что череду киновоплощений завершает «Затерянный мир» 2001 года, снятый в тандеме кинематографистами США, Англии и Германии и, по мнению англичан, ставший лучшей экранизацией романа — что подтверждает и целый ряд наград.

Наши кинематографисты до книги так и не добрались, но зато литераторы создали целую библиотечку произведений, в которых использовали идею Конан Дойла. Из наиболее заметных можно назвать романы В. Пальмана «Кратер Эршота» (1957), В. Владко «Потомки скифов» (1939), повесть П. Загребельного «Долина долгих снов» (1957), конечно же, «Плутонию» (1924) В. Обручева.

Владимир Афанасьевич вспоминал, что именно роман Конан Дойла «подвиг» его на создание «Плутонии» — он обнаружил столько неточностей в сочинении англичанина, что решил придумать свой, научно более достоверный, вариант «затерянного мира». Обручев писал, что роман ему категорически не понравился, при этом отмечал, что… перечел его несколько раз.

Кстати, замечание об ошибках не совсем объективно: во время написания романа Конан Дойл прочел немало научной литературы и проконсультировался со специалистами. Так, свои советы по «заселению» затерянного мира давал ему Эдвин Рей Ланкастер, человек не последний в британской зоологии, — профессор Оксфорда, руководитель лондонского Музея естествознания, человек, оставивший заметный след в науке. Так что неточности, если они имелись, были допущены скорее всего специально — в угоду сюжету. В конце концов, и самому Обручеву пришлось использовать для «Плутонии» гипотезу о пустотелой Земле, хотя сам он в нее абсолютно не верил.

…Нам, окруженным чудесами электроники, опутанным паутиной Интернета, через пять минут узнающим о событиях на другом конце планеты, кажется, что на Земле уже не осталось белых пятен. Но это, к счастью, не так. Где-то, как и сто лет назад, бьют барабаны туманной страны Мепл-Уайт, и летчики, пролетая над сельвой, по-прежнему вглядываются в зеленый океан под крылом, надеясь разглядеть в нем то самое неприступное плато…

Притулив папку с бумагами на голых коленках, я терпеливо выводил чернилами строку за строкой. Занятие — более чем странное, но вот уже полвека любителям компьютеров был объявлен бойкот. Организаторы выставок отказывались принимать фотографии и картины, изготовленные цифровым способом, а издатели упорно игнорировали тексты, сработанные на компьютерах. Может, в чем-то они были правы, хотя лично мне прогресс всегда нравился. Согласитесь, тот же суп удобнее хлебать пневмоподсосом, нежели примитивной ложкой, обучаться приятнее во сне, а выступать с трибун исключительно виртуальных, дабы не наполучать за сказанное вполне реальных шишек и синяков. Я и рыбачить предпочитаю исключительно в ночное время, заранее настраивая индуктор на ловлю щук, акул и гигантских осьминогов. Тем не менее тоска по древним архаизмам нет-нет да и дает о себе знать. Вот и мне, детективу с семилетним стажем, иными словами — человеку исключительно мирной профессии, смерть как хотелось писать. Разумеется, о себе, о своих приключениях, о верных друзьях и непримиримых врагах. Я читал, как пишут об этом другие сочинители и, чего греха таить, многим из них смертельно завидовал. Конечно, они врали, но ведь читалось-то взахлеб!

Если честно, работа частного детектива скучна и монотонна, но тем сильнее мечталось мне сочинить что-нибудь эдакое, чтобы хоть на кроху проникнуться к профессии сыскаря должным уважением. Словом, я писал. Мозолил пальцы и напрягал голову.

«Итак, я был голубоглазый блондин роста весьма немалого, а именно — шести футов и…» — на минуту задумавшись, я прикинул, какой рост по нынешним критериям — весьма немалый и вместе с тем — устрашающий и привлекательный. Ни к чему так и не придя, вывел наугад: «…семи дюймов. Стальные бицепсы украшали мои руки, орлиный нос украшал мой профиль, а поджарый живот…» — я опять задумался, потому что живот, пусть и самый поджарый, украсить мог только живот, но никак не грудь и не ноги. Чего греха таить, писать было страшно трудно. Под темечком у меня гремели бодрящие песни, успокаивающе тикал встроенный таймер, специальный чип дозу за дозой впрыскивал стремительно убывающие эндорфины, но я все равно отчаянно мучился и путался в словах, как младенец в простынках. «Поджарый живот» застрял в голове занозой, и все же, сделав усилие, я выкрутился из положения боксерским финтом: «…а мой поджарый живот вместе с ухмылкой полярного волка приводил в трепет всех жаждущих взглянуть на них средь бела дня и ночи. И это было правильно. Поскольку я защищал закон и порядок, а они — то есть те, что были по другую сторону баррикад — как раз наоборот. Они хотели стереть наш мир с лица земли, заставить всех трудиться в поте лица своего…» Два раза повторилось слово «лица», но я уже не мог остановиться. Вдохновение несло меня и крутило в сюжетных водоворотах… «Именно поэтому даже в свободное от работы время я продолжал свою охоту, покуривая дорогие сигары, заходя в окрестные бары, где, танцуя с тамошними цыпочками, выведывал информацию о местных нарушителях. Это было не так уж сложно. Следовало лишь вовремя подливать в их (это я о курочках и цыпочках) бокалы двойную порцию виски и обаятельно улыбаться. Между танцами я сидел в кресле, забросив левую ногу на правую и, цедя двойной кок-портвейн, с усмешкой наблюдал за готовящимися справа и слева кознями против честных граждан. Если у меня спрашивали закурить, приходилось вставать и драться. Я же видел, как ухмылялись они за моим затылком! При этом я никогда не начинал первым. Они сами лезли, а я вежливо отслонялся, пытаясь до последнего избегать грязного побоища. Но из благих пожеланий ничего не выходило. Они липли на меня, как на мед, с битами и обломками киев заходя справа и слева. И вот тогда я грустно вздыхал и прыгал. С легкой улыбкой на тонких, не лишенных изящества губах, я совершал сальто и выбрасывал свой коронный хай-кик в гущу обидчиков. Это было страшно и потому действовало безотказно. Враги рассыпались по углам, как горох и крошево от чипсов. Правда, когда против меня выходило сразу человек эдак…»

Я шумно выдохнул, выбирая между желанием поскромничать и соблазном приукрасить, но, в конце концов, избрал среднюю арифметическую величину, вписав в рукопись «с дюжину», что звучало вполне литературно. «Но когда против меня выходило человек эдак с дюжину, вашему покорному слуге приходилось туго. Ног и рук просто уже не хватало, и, выхватывая свой шестизарядный наган, я в мгновение ока укладывал всех своих противников на залитый кровью пол…»

Я крякнул. Опять получалась нестыковка. Пол залит кровью, а они только падают. И потом шесть зарядов против дюжины злодеев?.. Я догрыз бедное перо, и оно распалось на две половинки. Действительно, что-то было не то. Хотя с другой стороны — кровь могли разлить и до меня, а револьвер… Револьвер я мог успеть и перезарядить! Скажем, изящно отскочить в сторону, спрятаться за табурет и стремительно заполнить барабан сияющими патронами. Другой вопрос — надо ли это специально оговаривать?

Покусывая губу, я отложил попку с исписанными листами, устало похлопал себя по поджарому животу. Грудь у меня тоже была поджарой, а вот бицепсы… Я внимательно оглядел свои руки и сумрачно вздохнул. Бицепсы у меня тоже, верно, относились к категории поджарых. Впрочем, не подумайте обо мне совсем плохо. Бегать я умел весьма прилично. Это признавали все в нашем отделе, и если другие отличались в компьютерных ралли или забегах виртуального свойства, я, к сведению некоторых, пару раз участвовал в настоящих эстафетах, выходя на дорожки вполне реальных стадионов. К сожалению, успех в эстафетах не решал главной проблемы, а потому в свободное от работы время я страдал — и страдал вполне искренне.

Нет, ребятки, двадцать первый век — это не шутка. Начинался-то он дымно и весело: тут вам и дурное чипирование, и удалое освоение планет, и прорывы в робототехнике, а потом… Потом человечество скисло. Все равно как стайер на последнем круге. Верно говорят, двадцать один год — переломный возраст для людей. Нечто подобное, вероятно, испытывала и наша перенаселенная планета. Согласитесь, одно дело — наблюдать ренессансы и освоение новых земель, крестовые походы с запада на восток и с востока на запад, и совсем другое — созерцать унылое благополучие угомонившегося человечества. Разве не скучно? Еще как! И честное слово! — мне следовало родиться значительно раньше — лет этак на сто или двести. Тогда, может, и не пришлось бы писать про самого себя романы. Но кто же знал, ребятки? Падаем-то все, а чтобы соломки подстелить — об этом вспоминаем, лишь крепко ударившись…

Я достал из стаканчика новенький карандаш, и в этот момент вызов материализовался прямо в кармане моего халата. Одновременно пискнул в углу подаренный шефом дистанционный куратор. А ведь я только-только вкусил курортной свободы, преисполнившись решимости довести свой первый детективный роман до конца. Но, увы, мне снова напомнили о треклятой работе. Шеф был в своем амплуа. Еще один минус нашего времени. С некоторых пор телефоны пихали куда только можно — в часики, сережки и клипсы, а то и вовсе прямо в головы в виде миниатюрных чипов. То же самое происходило и с письмами: они беспрепятственно проникали в карманы курток и халатов, а то и вовсе вспыхивали голографическими видениями перед глазами в самую неподходящую минуту. От этого было невозможно спрятаться, от этого трудно было отмахнуться. Общество стало чудовищной мелкоячеистой сетью, в коей и билось-трепетало попискивающее рациями, телефонами и прочими дивайсами человечество.

Не переодеваясь и не утруждая себя лишними сборами, я спроецировался через репликатор прямо в кабинет НОРа — начальника отдела расследований, моего шефа и моего безраздельного хозяина. Приветственно помахав рукой, я плюхнулся в низенькое кресло и, подражая герою своего романа, забросил ногу на ногу. С удовольствием закинул бы ноги и на стол шефа, но это было бы явным перебором. А потому я ограничился тем, что шумно и не без вызова прокашлялся, оттопыренным мизинцем потерев сначала кончик носа, а потом и затылок. Шефу ничего не оставалось, кроме как, полюбовавшись моим курортным видом, в свою очередь свирепо потереть огромную, покрытую седым ежиком голову.

— Привет, — пробурчал он. — Неплохо выглядишь.

— Мерси, — скромно поблагодарил я.

— Ну, а для тех, кто неплохо выглядит, у меня всегда отыщется заковыристое дельце. Так вот, Шерли, слушай меня внимательно!..

Видали?.. Вот так плюнут в душу — и не заметят. Мало того, что сказано это было совсем неласково, вдобавок ко всему и имя мое в очередной раз переврали. Шерли меня звали месяца четыре назад. Шерли Холмсон. С тех пор я успел сменить три имени, которые шеф беспрестанно путал, чем раздражал меня до чрезвычайности. Может быть, шеф и запамятовал мое нынешнее имя, но я-то все свои имена помнил прекрасно. Мегре Хил, Шерли Холмсон, Арчи Голдвин… Впрочем, неважно. Куда важнее было то, что шеф упорно игнорировал мое исконное право выбирать себе имя по вкусу.

— Джеймс, — угрюмо поправил я. — Джеймс Бондер.

— Ах, да, — НОР поморщился, словно на его глазах я лизнул дольку лимона. — Прости, Джеймс. Понимаешь, эти Бендеры, Бондеры, Шмондеры… Ну, не у всех такая феноменальная память, как у тебя.

Насчет памяти он не врал. Я и впрямь умел запоминать любую чепуху. Мог только раз взглянуть на человека, а после назвать точное количество прыщей и веснушек, описать, каким узлом завязаны шнурки и сколько ниток к какой брючине прилипло. Словом, тут НОР ничуть не преувеличивал. Хотя и здесь я ощутил непонятный подвох. На всякий случай я счел за лучшее промолчать.

— Конечно, — прогнусавил он, — нашей конституцией честным гражданам гарантирована свобода имен и фамилий, но… — он хмуро покосился на мой халат и, потерев переносицу, проворчал. — Что у тебя под мышкой? Опять двуствольный «Магнум»?

Я покраснел. Дело в том, что, по моему мнению, настоящий сыщик не должен никогда расставаться с оружием. Даже в ванной и даже на пляже. Дома у меня хранилась целая коллекция кинжалов и пистолетов. Понятно, что долбили они исключительно шумовыми патронами, но разве в этом дело? Мужчина, если он мужчина, обязан любить оружие, и на каждое задание я тщательно подбирал что-нибудь новенькое. Для меня это было почти святым, но мой шеф!.. Мой шеф этого абсолютно не понимал! В чем-то мы были союзниками, а в чем-то полнейшими антиподами.

Скрежетнув зубами, я процедил:

— Всего-навсего «Парабеллум».

— Так я и думал. В халате и с «Парабеллумом». Замечательно! — он всплеснул своими маленькими ручками, словно собирался поаплодировать. — Впрочем, могу тебя успокоить: с теперешней задачей ты справишься без оружия.

— Помнится, вы говорили это и в прошлый раз.

— Разве я не оказался прав?

В ответ я только издал невнятное мычание. Логика моего начальника порой доводила меня до белого каления.

— Ладно, ладно… — шеф кивнул на листок у самого края стола. — Ознакомься. Имена и прочие данные так называемых жертв.

— Так называемых?

— Вот именно, — шеф слез со своего плюшевого трона и, враз превратившись в низенького человечка с необычайно большой головой, прошелся-прокатился этаким колобком по кабинету. — Дело достаточно деликатное. Кроме того… — он остановился и пристально оглядел меня, — им должен заниматься человек, хоть что-то смыслящий в искусстве.

Не так уж часто шеф одаривает нас комплиментами, поэтому вполне объяснимо, что я ощутил прилив горделивой застенчивости. Вместе с тем я постарался изобразить на лице скромное удивление. Шеф огорченно кивнул.

— Верно, ты тоже в нем ни черта не смыслишь. Но выбирать не приходится. Твой сменщик надумал справлять именины на спутниках Сатурна, мой первый зам раскручивает бухгалтерскую недостачу на Арктическом побережье. Ни у того, ни у другого — ни слуха, ни голоса, а ты, я заметил, частенько насвистываешь какие-то куплетики. И голос у тебя громкий… Кстати, приготовься! Возможно, придется влезать в тайну личности.

— Ну, уж нет! — я решительно отодвинул от себя листок. — Это похуже змеиного яда. Если хотите нажить врагов, лучший способ — покопаться в чужом белье.

— Я же сказал — возможно. Так что — глядишь, и пронесет.

— Пронесет, это точно, — пробубнил я.

— Не ворчи, Бондер, тебе это не идет. Впрочем… — НОР плотоядно улыбнулся. — Ты ведь все равно запомнил информацию?

Он неспешно упрятал листок в стол. Тут он снова угодил в яблочко. Способность запоминать все с первого прочтения иногда здорово подводит. Все восемь «так называемых» жертв оказались надежно впечатанными в мой мозг, а стало быть, снизились шансы отвертеться отдела. Меня уже ПОДКЛЮЧИЛИ.

— Итак, один небезызвестный художник внезапно разучился рисовать картины…

— Писать, — машинально поправил я. — Корабли ходят, картины пишут.

— Да? — шеф с подозрением посмотрел на меня. — Гмм… Хорошо, возможно, и так. Так вот, по прошествии энного времени он надумал обратиться в одно из наших агентств…

— Разумнее было бы обратиться к врачу.

— Не волнуйся, он побывал и у врача. Но позже все-таки обратился к нам. Заметь, художник, человек искусства, — и к нам! Случай, безусловно, редкий, и, естественно, мы оказали ему повышенное внимание. Так вот… В присутствии наших людей художник попытался для примера что-нибудь нарисовать или написать, но вышло у него все равно как курица лапой. Даже наши пинкертоны это разглядели. А до этого он был знаменитостью, соображаешь? Создавал монументальные полотна. Скалы рисовал, ящерок каких-то палеозойских, пальмы с дворцами… А теперь вдруг разучился.

Я недоуменно приподнял брови.

— Вот-вот! Выглядит первоапрельской нелепицей, но вся беда в том, что верить этому художнику можно. Словом, дело поставили на контроль, переслав выше, то есть — нам. А вернее, тебе.

— Я буду учить его рисовать?

— Не ерничай, — шеф заложил руки за спину и косолапо прошелся по кабинету. — Дельце, конечно, странное, если не сказать больше, но… Случайно мне пришла в голову мысль запросить полную статистику происшествий. Заметь, — полную! Включая медицину и так далее. Представь себе, оказалось…

— Что с подобным недугом, но только не к нам, а к медикам, обращались другие знаменитости. Те самые, что указаны в вашем списке, — я по памяти перечислил всех восьмерых.

— Верно, — шеф удовлетворенно хмыкнул. — После чего мне пришлось чуточку сократить твой отпуск. А теперь, когда ты все знаешь, — последнее… Постарайся работать в основном через художника. Все-таки он сам обратился в наше ведомство. Единственный из пострадавших. Жетон допуска у тебя, конечно, имеется, но тайна личности — это тайна личности, сам понимаешь. Так что держись от информаториев подальше. Держи связь и сообщай обо всем, что заслуживает внимания. Дело может оказаться серьезным.

— Инопланетный удар по земным гениям?

Шеф кисло улыбнулся. Мои шутки ему определенно не нравились. Я думаю, у него отсутствовало чувство юмора.

— Что ж… Кажется, мне пора? — я вежливо приподнялся.

— Подожди, — шеф приблизился к столу и неторопливо извлек пустую бутылку и яйцо. Судя по всему — обыкновенное куриное, может быть, даже сваренное вкрутую.

— Ты можешь заставить заскочить яйцо в бутылку? — НОР пытливо посмотрел на меня и, не дожидаясь ответа, начал с сопением очищать яйцо от скорлупы. Оно и впрямь оказалось сваренным, дедукция меня не подвела. Очистив яйцо, шеф зажег клочок бумаги и кинул в бутылку. Влажно поблескивающее яйцо положил поверх горлышка. Хлопок, и яйцо шмякнулось на дно бутылки.

— Видал-миндал?

— Так это без скорлупы, — самоуверенно заявил я.

Молча забравшись в свое троноподобное кресло и снова став великаном, шеф отодвинул бутылку и, разложив на столе локти, с грустью воззрился на одного из лучших своих агентов. Глаза его глядели с глубокой укоризной. Черт возьми! Я мысленно разволновался. Ну, разве можно пререкаться с начальством? Тем более — с НОРами, у которых по уставу во лбу должно насчитываться не менее двух пядей. У моего НОРа их было куда больше! Поэтому я виновато потупил взор и принялся усиленно соображать. Никогда и ничего шеф не делал просто так. Он давал мне ключ, подсказку, а я ничего не видел.

— Вот теперь можешь идти, — шеф устало вздохнул. — И учти, яйцо можно заставить и выскочить из бутылки.

Я тупо кивнул. Действительно, почему бы и нет?

Сменив «Парабеллум» на плоскую и менее заметную «Беретту», а халат на строгий костюм-тройку, я долго озирал себя в зеркале. Чинный, серьезный господин…

Поработав немного над мимикой, я остался доволен. Поскольку внешность штука капризная и зыбкая, на цыпочках отошел в сторону. Дабы не расплескать слепленную мимическими мышцами гримасу. Что поделать, я отправлялся к людям в некотором роде загадочным, не укладывающимся в известные характеристические каноны. Возможно, мне следовало надеть фрак и прихватить тросточку, но я боялся переборщить. Общеизвестно, что люди искусства ненормальны. Все поголовно. Хотя возможно, что загвоздка кроется в точке отсчета. Никто не знает, что такое норма. Даже мой шеф. Может, и славно, что не знают…

Продолжая размышлять о человеческих нормах, о курьезах внешности и всей нашей парфюмерной костюмерии как особо изощренной и законом не наказуемой форме обмана, я сунул в карман жетон допуска и, помешкав, добавил к нему музыкальный кристалл. Помнится, один из восьмерых значился композитором, и не ознакомиться предварительно с его творчеством было непростительной оплошностью. Увы, шеф был не так уж далек от истины, высказываясь о моей компетентности в искусстве. Насвистывать я действительно любил, но свист и мелодия не всегда знаменуют одно и то же.

В кабинке репликатора, снабженной круглым почти карманным зеркальцем, я еще раз заглянул серьезному господину в нахальные глазки и, сколь мог, постарался напустить в них глубины и ума, после чего, стыдливо отвернувшись, набрал на пульте реквизиты жертвы номер один, а именно — нашего небезызвестного художника. Пульт заговорщицки подмигнул огоньками, и через секунду я уже стоял посреди огромной квартиры.

Объяснюсь сразу: слово «огромный» было вовсе не преувеличением. Куда более нелепым казалось именовать это обширное пространство квартирой. Для данного помещения, вероятно, имелись другие подходящие наименования. Например, стадион, театр, Колизей… Во всяком случае, каждая из комнат этой квартирки ничуть не уступала по размерам какой-нибудь молодежной танцплощадке. Пословицы «в тесноте, да не в обиде» мой художник, должно быть, никогда не слышал. Впрочем, уже через пару минут я сообразил, что наличие столь великого объема диктовалось жестокой необходимостью. В иное помещение стоящие тут и там, в специальных станках и просто у стен, гигантские полотна попросту бы не влезли. Пустые, ослепляющие первозданной белизной и чем-то непоправимо замазанные, они гнули своим весом золоченый багет, и я нисколько не удивился, рассмотрев блочные механизмы, струной натянутые тросы и напряженные стрелы автокранов.

Шеф упомянул в разговоре о монументализме. Теперь я, по крайней мере, знал, что это такое. Чтобы угадать изображенное на картинах, нужен был разбег — да еще какой! Я решил про себя, что выставки подобных картин должны проводиться на равнинах, вроде Западно-Европейской, или в пустынях, вроде Гоби, Каракумов, Айдахо… Ничего не попишешь, великих всегда тянуло в крайности. Кто-то, очертя голову, бросался выкладывать из валунов свой профиль на гигантском плато, а кто-то с остервенением вырезал собственное имя на человеческом волосе или выпиливал из фанеры микроба в натуральный размер…

Художника я нашел в гостиной перед жарко пылающим камином. В ярком пламени скручивались и догорали какие-то эскизы. Естественно, камин напоминал размерами мартен, но гигантизм меня более не пугал. К некоторым из чудачеств иммунитет приобретается быстро. Кроме того, меня крайне заинтриговала процедура сожжения картин. Багровея от натуги, художник разрывал цветастые холсты на части и трагическими взмахами швырял в огонь. Сомневаюсь, что таким образом он хотел согреться. Вероятно, все мы в глубине души — немножечко разрушители. Как известно, сжигать — не строить. А тем более — не живописать.

— Я по поводу вашего заявления, — деликатно откашлявшись, сообщил я.

Художник повел в мою сторону рассеянным взором. Странно, но выражение его лица совершенно не соответствовало драматичности момента. Он словно и не рвал свои творения, — так, прибирал мастерскую от ненужного хлама.

— А-а… Очень кстати, — удивленно проговорил он. — Впрочем, весьма рад. Присаживайтесь, пожалуйста. Чего уж теперь-то…

Признаюсь, я запутался в этом человеке с первого захода, заблудился, как в трех соснах. Его слова, интонация в совокупности с манерой поведения моментально сбивали столку. Вот вам и гений! Поймите такого! Содержимое его фраз не соответствовало содержимому мыслей, ну а мысли шагали вразброд, то и дело обгоняемые сердцем, интуицией и всем, чему не лень было двигаться в его внутреннем царстве-государстве.

Выжав из себя улыбку, я с видимой робостью пристроился на скрипучий стул, который немедленно пополз куда-то вбок. Взмахнув руками, словно птица, я едва успел подскочить. Художник невозмутимо сграбастал обломки стула и со словами «грехи предков — нам замаливать» скормил все тому же камину.

— Итак, отдел расследований, если не ошибаюсь? — он наморщил тощенький лоб. — Что-то я читал про вас. Изрядно похабное, — он весело гоготнул, но тут же нахмурился. — Скверная статейка. Потуги графомана, плод измышлений бездаря. Но темы затрагивались серьезные. Я бы, признаться, не замахнулся. Честное-благородное! Впрочем… Возможно, это была обыкновенная реклама. Да, да! Дешевенькая реклама. И вы здесь совершенно ни при чем. Хотя и могли бы приструнить. Потому что кое-кого не мешало бы, — он переломил о колено одну из багетин и, метнув в огонь, приставил ладонь ко лбу, как сталевар на фресках минувшего века.

— А может, простить? — он глянул на меня вопросительно. — Только-то и есть добрых дел на Земле, что любовь и прощение. Два маленьких слова против пудового словаря грехов. Кстати, не вы его сочинили?

Я ошалело кивнул. И тут же замотал головой. Возможно, я подсознательно начинал перенимать его стиль, и сами собой, откуда ни возьмись, в голове запрыгали несуразные фразы. Хлорофилл — это жизнь вприщур… Витамин Д спасет от рахита, но не спасет от колес… Генная доминанта растит мышцы и убивает пророков… Одним из этих генов был, по-видимому, я. То есть не был, а стал… Ешкин кот! Я потер пальцами виски и, припомнив, зачем пришел, неуверенно открыл рот:

— Я, собственно… — слова неожиданно выпрыгнули из головы и предательской гурьбой разбежались по кустам. И было — с чего. Огромные глаза художника смотрели на меня с лютой свирепостью. Что-то вновь приключилось с ним. А точнее, с его настроением. Ох, не драли его ремнем в детстве! Или наоборот — драли слишком много.

Я молчал, а сбоку гудел и потрескивал зловещий камин. Ситуация становилась все более двусмысленной. Чем бы это завершилось, не знаю, но во взгляде художника в очередной раз произошла революционная перемена: водруженным на сковороду айсбергом строгость потекла и растаяла. Теперь он смотрел на меня, как смотрят на своего дитятю нежнейшие из родителей. Я полез за платком, чтобы утереть с лица пот. Этот гений был абсолютно непредсказуем!

— Так на чем мы остановились? — ласково спросил он.

Я снова прокашлялся. Настолько гулко, что прокатившееся между стен эхо напугало меня самого. На далеком чердаке что-то скрежеща опрокинулось.

— Простите…

Художник протянул руку и участливо похлопал меня по спине.

— Наверное, пища не в то горло попала, — пояснил он. — Такое бывает…

«Маразм!» — сверкнуло в моем мозгу. «Неужели они все такие?!» Я по-прежнему не забывал, что впереди у меня семь кандидатов, а значит, еще семь подобных встреч.

— Да! — всполошился художник. — Я ведь давно обещал вам показать. Узнать мнение свежего человека всегда бывает интересно. Вот, взгляните, — он сунул мне под нос пару листов, исчерканных рожицами и нелепыми фигурками. — Неплохо, да?

— Неплохо? — я нервно рассмеялся. Да, да, рассмеялся! И не спешите осуждать меня. Этот тип меня просто доконал. Боже мой! Только сейчас я понял, как, оказывается, люблю обычных людей! Самых что ни на есть ординарных, простоватых, пусть даже без царя в голове. Здравый ум подсказывал, что смеяться в данном случае — грех, но я не мог остановиться. Мне следовало изобразить скорбь, хоть какое-нибудь сочувствие, но у нервов своя жизнь, своя политика. Глядя на эту мазню, я хохотал все громче и громче. Самое интересное, что вместе со мной начал потихоньку смеяться и художник. Лицо его сияло, он энергично потирал руки.

— Здорово, да? Рад, что вам понравилось.

От подобных его изречений впору было свалиться и не вставать вовсе, но титаническим усилием я все же сумел с собой справиться. Как-никак я был сыщиком, агентом отдела расследований.

— Ммм… В общем, да… Но раньше, если мне не изменяет память, вы трудились в ином стиле?

— Увы, — он досадливо крякнул. — Когда-то я писал большие картины.

— Даже очень большие…

— И не говорите! Стыдно вспоминать. Цистернами краску изводил! Кисть двумя руками поднимал. Зато теперь — другое дело!.. Поймите, сейчас так никто уже не рисует! Никто в целом мире! Перед нами нехоженая тропка. В некотором смысле — заповедник.

— То есть?

Он нетерпеливо зажестикулировал. Надо признать, жестикуляция у него оказалась выразительнее слов.

— Согласен! Меня можно критиковать, можно поносить и втаптывать в грязь. Есть еще недочетики, есть отдельные неудачки, но в целом… В целом это должно производить впечатление! Непременно! Потому что классицизм умер. Он набил оскомину, перебродил, как старое вино, и вышел в отставку. Его уже не хочется пить, понимаете? — художник ударил меня указательным пальцем в грудь. — Вот хотя бы вы! Скажите нам всем честно и откровенно: хочется или не хочется? Пить старый перекисший квас?

— В известном смысле… То есть, вероятно, не совсем… — я осторожно пожал плечами и сморгнул.

— Вот видите! И вам не хочется! Оно и понятно. Регресс — это регресс, а эволюция — само собой, правит бал. Большие картины писали и пишут тысячи мастеров. Миллионы! Это конвейер, понимаете? А истинное искусство не терпит конвейеров. Оно — штучно, оно обязано быть оригинальным. Иначе бесконечные людские колонны будут проходить мимо и мимо, а глаз не будет задерживаться.

— Да, но вы сами обратились к нам. Мы вынуждены были заняться вашим делом…

— Согласен! — фальцетом выкрикнул художник. В глазах его заблестели святые слезы. — Долг не всегда трактуется правильно. И я тоже совершаю порой ошибку! Но когда?! Когда я это сделал?

— Судя по дате заявления…

— Чушь! Я совершил это в час малодушия, в секунду позорного отступления! Но разве за это судят? В конце концов, я прозрел, разве не так? — он схватил меня за руку, горячо зашептал: — Сама судьба вмешалась в мою жизнь. Я был одним из многих. Теперь я — одинокий крейсер в океане. Яхточка среди волн.

— Я бы сказал — ледокол среди льдин.

— Именно! — воскликнул он.

Кажется, я начинал угадывать верный тон.

— Но ведь это непросто! Решиться и изменить все разом.

— Не то слово, мой дорогой! Чудовищно непросто!

Я покачал головой и с силой наморщил лоб.

— Но как? Как вам это удалось?! Чтобы вот так — взломать и вырваться?

— О, если бы сам я знал, дьявол меня забери! — заблажил он дурным голосом. — Я же говорю: это рок, судьба, лотерея! Что тут можно еще сказать?

Сказать тут и впрямь было нечего, а перекричать художника было еще сложнее, но я честно постарался это сделать.

— И все-таки — как?! Умоляю, скажите!

— Я расскажу. Вам! — подчеркнул он, — я расскажу все!

Сумасшедшие глаза излучали преданность и обожание, а указательный палец клювом дятла долбил и долбил в мою грудь.

— Только вам и никому более!

— Разумеется, никому!

Художник пересел на диван, закинув ногу на ногу, разбросал, словно крылья, свои длинно-палые руки.

— Вы знаете, конечно, как обучают в современных школах. Психотесты и профориентация с младенческих лет, гипновнушение, ускоренное развитие биомоторики. Уже в три года ребенок способен в минуту перерисовать фотопортрет. Дальше — хуже: он учится выписывать светотени, распознает семь тысяч цветовых оттенков. Рисовать становится просто невозможно! И поэтому повторяю: ТАК сейчас никто не рисует. Это первичное изображение окружающего. Рука и глаз пещерного человека! Хомо новус!.. — художник достал маленький исчерканный вдоль и поперек календарик и нервно помахал им в воздухе. — Вот он! Этот магический и светлый день!.. Все началось сразу по приезде в Знойный, пару недель тому назад. Я тогда забегался со всеми этими подъемниками и автокранами, устраивал выставку, и лишь позже заметил, что за целый день не сделал ни одного эскиза. Понимаете, ни штришка!

— Но вы были заняты…

— Чепуха! — художник притопнул ногой. — Даже на том свете, в адском котле, я буду черкаться в своем блокноте. И не смейте сомневаться в том! Настоящего художника не способны отвлечь жизненные пустяки. День без карандаша и кисти — это нонсенс!

— Согласен…

— Словом, я тут же ринулся в мастерскую и сел за холст. И вот… Я вдруг понял, что разучился рисовать. Совершенно! Вы не поверите, но это фантастическое ощущение! Я словно потерял в себе что-то объемное и привычное. Пестрый пласт навыков… Можете себе представить, что я тогда пережил. Кое-как довел злосчастную выставку до конца. А после бросился по врачам.

— И в результате? — осторожно вопросил я.

— В результате я прозрел, — художник опустил голову, как опускает голову трагик, дочитав до конца последнюю строку. — Я оставил позади подготовительную часть жизни и на виток вознесся вверх.

— Значит, эти палочки и кругляшочки… Хмм… Они вас вполне устраивают?

— Ну, конечно же! Неужели вы еще не поняли? — художник сладострастно зарычал и, подобрав с пола длинную кисть, переломил ее о колено. Было не очень ясно, что же издало столь громкий треск — берцовая кость или древко кисти. Ноги у художника были страшно худые.

— А знаете что! — вскричал художник. — Пожалуй, я подарю вам что-нибудь на память. Прямо сейчас! — он протянул мне рисунок с рожицей какого-то головастика. Уверяю вас, скоро за этим будут гоняться. За это будут платить несусветные деньги! Не упускайте момент.

— Не упущу, — я благодарно прижал руку к груди. Подарок пришлось запихать во внутренний карман, отчего бумажнику и другим документам стало тесновато. Но я не в состоянии был отказать художнику. Он мог и убить меня. Посредством того же камина.

На десерт здесь подавали кутерьму солнечных бликов и воробьев-горлодериков за окном. Симфонии Ажахяна — одного из восьмерых потерпевших — преподносились как главное блюдо…

«Цыпочка была грудаста и длиннонога. Она подмигнула мне левым глазом и чуть вильнула правым бедром. Но я на такие штучки не клевал, я был парнем тертым. А главное — я знал, что банда, которая подослала ко мне эту девицу…» — я тупо уставился в окно… Подослала ко мне эту девицу… Банда… Вот же странная штука. Зачем им понадобилось подсылать мне эту девицу? Может, я что-то такое знал, чего не знали они? Или знала девица, но не знал я? Если же я не знал, а она знала, какого лешего она ко мне прискакала? Обмануть, запугать, выдать секрет в обмен на мой старый детекторный приемник — один из раритетов нашей семьи?

Размашисто я перечеркнул страницу черным крестом и начал снова:

«— Эй, приятель! — окликнул меня гориллоподобный громила. — Обожди чуток. Имеется крупный разговор.

— Размером с яблоко? — пошутил я.

— Размером с твою тыкву. — Не принял шутки громила. — Дело в том, что я брат твоей невесты. И как старший брат я публично клянусь отомстить за поруганную честь сестры, пусть даже на это потратится вся моя долгая и оставшаяся жизнь.

— Проспись, амиго, — я презрительно усмехнулся и сунул в зубы сигару. От этих мексиканских бандитов можно было ждать чего угодно, поэтому незаметным движением я перевесил плащ с левой руки на правую и, еще более незаметно оглянувшись, пересчитал количество скопившихся за спиной злодеев. А их было никак не менее дюжины. Увы, додумать эту невеселую мысль я не успел. Правый кулак громилы просвистел в паре миллиметров от моего правого уха. Я выставил блок и, выкрикнув «йаа!», вонзил левую пятку в солнечное сплетение негодяя. Его пропеллером крутануло в воздухе, и, опрокинув по пути два столика, три стула и восемь тарелок с дымящимися бифштексами, он рухнул на обагренный кровью пол. Затесалась схватка, постепенно перешедшая в полный разгар…»

Я перечел написанное и остался недоволен. Какая-то чертова путаница: громила-горилла, голые пятки, восемь бифштексов, кровь на полу… Все вроде бы раскручивалось, как надо, но что-то при этом явно хромало. Что именно, я никак не мог раскусить. Со вздохом украсив листок очередным крестом, я вернулся к своим служебным баранам.

Было скучно и жарко, но долг обязывал повиноваться и, обосновавшись в информатории города Знойного, я занимался тем, что нарушал старинную заповедь, советующую не гоняться за двумя, а уж тем более за тремя зайцами одновременно. Но кто же не хочет походить на Юлия Цезаря! Пытаясь завершить главу из детективного романа, я раскачивался на ножках стула и, поскрипывая извилинами, гадал о странной подсказке шефа. Через вставленный в ухо музыкальный кристалл слух мой внимал симфониям Ажахяна, пальцы лениво мусолили подшивки с результатами медицинских освидетельствований всех восьмерых потерпевших. По сути дела, я уже влез в тайну личности — и влез по самую маковку. Осознавать это было крайне неприятно, но, увы, иного пути я не видел. После бурного свидания с художником мозг мой трезво рассудил, что лучше занырнуть в святая святых моих подопечных, нежели встречаться с каждым из них тет-а-тет.

Заниматься делом следовало, конечно, там, где все и свершилось. Поэтому, покинув художника, уже в 12-00 посредством репликатора я переместился в городок Знойный — эпицентр минувших событий. Кроме «Маузера» и набора испанских стилетов я прихватил с собой кое-какой инструментарий оперативника, однако главным моим инструментом оставался ум, и уже в 12-30 я сидел в информатории, положив себе задачей не выходить из зала до тех пор, пока что-нибудь не прояснится. При этом я всерьез рисковал застрять здесь навечно. Стрелка на моих часах приближалась к шести, а желанным прояснением по-прежнему не пахло. Трижды я обращался к медкартам клиентов и трижды начинал закипать от всех этих терминов, психотестов и фигограмм энного рода. В ухе надрывно звучали фанфары, и вихляющимися созданиями мысли дергались и изгибались под музыку Ажахяна. Единственное, что я уяснил, это то, что все мои гении с точки зрения медицины оставались совершенно здоровы. Отклонения в ту или иную сторону не превышали известных пределов — меланхолия, флегма и раздражительность присутствовали, как и должно присутствовать подобным качествам у всякого нормального гения. А более тесты ничего не выявляли.

Словом, я буксовал разом во всем, включая и написание любимого романа. Разумнее всего было встать и уйти, но я сделал это только тогда, когда стрелка достигла шестичасовой отметки. Что поделать, моя слабость — круглые цифры. Я ухожу и прихожу только подбой часов, и, глядя на мои отчеты, шеф цокает языком, начиная ерзать в своем троноподобном кресле и терзать пером свою макушку. Он не верит в мою скрупулезность, и бесконечная вереница нулей приводит его в ярость.

Мой шеф — и в ярости! Вообразите себе эту картинку, и вы поймете мой восторг!.. Впрочем, я, кажется, отвлекся.

Итак, ровно в 18-00 я покинул здание информатория и оказался на остывающей после жаркого дня улице. Рассерженно шипел перегретый мозг, внутренний голос, к которому я тщетно взывал, позорно помалкивал. К слову сказать, перечитав несколько тонн детективной литературы, я так и не докопался до главного секрета всех сыщиков. Каким образом распутывали дела знаменитые герои, оставалось для меня по-прежнему загадкой. Поскольку треть книги они ели, курили и пили, еще треть скандалили с тупоголовым начальством и последнюю треть выходили на финишную прямую, вступая в бой с долгожданными злодеями. Эта последняя треть меня и била обычно под дых. Поскольку все происходило само собой, и все главные противники точно по единому сигналу вылезали из своих берлог. Единственное, что требовалось от лихого героя, это с должной скоростью и в должном направлении поливать пространство смертоносным свинцом, после чего наступала блаженная тишина, и благодарные красотки толпами бросались в объятия своих усталых спасителей. Вот такие вот пироги — без малейшего намека на какой-либо анализ, на мысленное напряжение и психическую атаку. То есть я тоже мечтал работать подобным образом, но заранее знал, что ничего путного из этого не выйдет, и потому действовал по старому и проверенному рецепту. А именно — пихал и пихал в себя все без разбора, читал, расспрашивал и вынюхивал. Так в костер несмышленыши вместе с прутиками кидают гаечки, фольгу от шоколада и гвоздики. Меня интересовало все, мало-мальски касающееся дела. И длилось это до тех пор, пока не наступал момент истины. Точнее, сперва я чувствовал, что еще немного — и меня разорвет на части. И тогда, останавливаясь, я замирал в ожидании. Всякой пище требуется время для добротного усвоения. Главное — чтобы среди проглоченного не оказалось откровенной отравы. Чем доброкачественнее информация, тем быстрее можно было ожидать результата. И чудо чудное в итоге происходило! В конце концов, просыпалось то, что я называл внутренним голосом. Этот самый голос и выдавал мне пару-тройку неплохих идеек. Шеф поднимал большой палец, и дело уходило в архив. Вот, в сущности, та куцая методика, на которую я опирался и которую не возьмется описывать ни один из литераторов. Потому что — утомительно, нудно и тоскливо…

Сунув в зубы сигару, я брел вниз по улице. По дороге заглянул в случайное кафе и попросил порцию виски. На меня взглянули, как на сумасшедшего. Можно было бы потребовать бифштекс с кровью, но и тогда бы ничего не изменилось. Мир ел уже иные продукты и тешил себя иными соблазнами. Старые добрые грехи пылились лишь на страницах древних книг. Все это навевало грусть. И даже достань я свою «Беретту», никто бы и тогда ничего не понял. Прелести минувших реалий безвозвратно ушли в прошлое. Я мог только вздыхать по ним и ломать голову, отчего с этим буйным времечком мы разошлись и разбежались? Где тот проказливый полустанок, что рассыпает людей по столетиям и эпохам?

Сжалившись, я произнес слово «сок», и толстяки в фартуках обрадованно засуетились. Мне принесли шесть или семь стаканов, в каждом из которых плескалось что-то свое, отличное от содержимого соседей. Может быть, эти доброхоты полагали, что я стану копаться и выбирать, но они ошиблись. Ей-богу, им стоило прочитать хотя бы Дойла или По. Я махом выпил все принесенное и с заметно округлившимся животом вышел на улицу.

Усевшись на первую подвернувшуюся скамеечку и прислушиваясь к бульканью в животе, я попытался еще раз проанализировать ситуацию. Итак, что я знал? А знал я, что все восемь случаев произошли в городе Знойном или поблизости от него. Что начались они в разное время с разрывом от двух недель до двух дней без какой-либо видимой связи. Что только один из потерпевших, перепугавшись всерьез, решил обратиться за помощью в отдел расследований. Требовалось выяснить, кто за этим всем стоит и для каких целей затевалась сия чехарда. Завистники, происки инопланетян, какой-нибудь современный Мефистофель из подполья?..

Выпитое взывало встать и отправиться на поиски укромного уголка, но я мужественно продолжал сидеть. В голове царила форменная карусель. Одни мысли вытеснялись другими, а внутренний голос по-прежнему трусливо помалкивал. Вместо него в мозгу похрюкивали фанфары и злорадно бухал ударник. Свирепо посмотрев в сторону кафе, за широкими стеклами которого сновали пухлолицые роботы-официанты, я грузно поднялся.

Что ж… Значит, первым быть Ажахяну с его безумными симфониями.

Билета на симфонический концерт я не достал. Поскольку Ажахян слыл гением, зал оказался набит битком. Кроме того, концерт давно начался. Но нам ли, олененогим, смущаться столь вздорным препятствием!..

Не хуже заправского ниндзя я вскарабкался по фигурной лепнине на второй этаж и, ступая по широкому карнизу, очень скоро обнаружил незапертое окно. Уже в коридоре, прижавшись к стене, проверил на всякий случай обойму пистолета, помешкав, двинулся в сторону знакомого скрежета фанфар. Судя по всему, Ажахян обожал фанфары. Без них свои симфонии он просто не мыслил.

Я успел вовремя. Стоило мне войти в зал, как грянули заключительные аккорды, рояль зарыдал, выдавая прощальную руладу, и ряды справа и слева от меня стали подниматься, молотя изо всех сил в ладоши. Я ошеломленно завертел головой. Фаны были еще те. Во всяком случае, визжать и хлопать они умели. От истерических «брависсимо!» хотелось зажать уши. Размахивая букетами, как пращами, самые нетерпеливые из зрителей уже пробирались к сцене. Ей-ей, это был массовый психоз!

Неожиданно я сообразил главное. Если Ажахян снова в ударе и преспокойно играет, то при чем здесь наше многотрудное следствие? Мы-то полагали, что дарование свое композитор утерял, и, стало быть, каким образом происходит то, что происходит?

Я протиснулся чуть вперед и приподнялся на цыпочках. Шумливые обстоятельства не очень способствовали аналитическому процессу. Кроме того, я заметил, что полный человечек, оставив рояль и оркестрик на растерзание поклонников, осторожно пятится со сцены. Он явно намеревался удрать, и это мне не понравилось. Размышлять было некогда. Взрезав плечом толпу, я устремился за композитором. Теперь он уже не пятился, он откровенно бежал. Несчастный! Он знать не знал, с кем имеет дело. Возможно, я слабо разбираюсь в музыке и ничегошеньки не смыслю в живописи, но бегал я превосходно. И даже шесть стаканов выпитого сока не стали серьезной помехой. В несколько прыжков обойдя самых прытких из конкурентов, я помчался за жертвой скачками гепарда. Он уже вырвался в фойе и с нотами подмышкой семенил впереди. Я понял, куда он стремится, и поднажал. Дверце суждено было захлопнуться перед лавиной приближающихся букетов, но в кабинке репликатора мы оказались с маленьким гением одновременно. Обнаружив меня за своей спиной, композитор задохнулся от возмущения.

— Ну, знаете! Это уже слишком!..

Жестом, достойным английского лорда, я продемонстрировал ему жетон детектива и веско произнес:

— Сожалею, мсье композитор, но дело коснулось множества судеб. Именно поэтому мы осмелились обратиться к вам. Вы ведь одна из жертв…

— Жертв? — он нахмурился. — Что вы имеете в виду?

— Я не оговорился, — именно жертв. Ради них я решился на столь бесцеремонную попытку завязать беседу. Если можно, скажите, не происходило ли с вашим дарованием каких-либо странных перемен? Я имею в виду самые последние недели.

— Ах, вон, значит, откуда ветер дует… — композитор продолжал еще хмуриться, но голос его звучал уже более миролюбиво. Кажется, он понял, о чем идет речь. — Вообще-то обычно меня называют маэстро, так что если вас не затруднит…

— Разумеется, маэстро! Тысяча извинений! — мысленно я чертыхнулся. Снова начинались причуды, а с ними соответственно и муки вашего покорного слуги.

— Стало быть, вы из отдела расследований?

— Вы проницательны, маэстро!

— Но каким образом вы узнали?.. Хотя да. Для вас это не слишком трудно. Следовательно… — он о чем-то думал, размеренно кивая своим мыслям. — Что ж, надеюсь, разговор не отнимет у нас слишком много времени.

— Короткий — нет, — я добродушно развел руками. — Две минуты — не два часа. Все, что нам потребуется, это сердечная беседа, обмен до предела сжатыми лаконизмами. Признаюсь, маэстро, на ваш концерт мне пришлось пробираться в окно. Билеты невозможно было достать. Жуткий аншлаг! И потом эти ваши фанфары — это что-то неописуемое! Признаться, я понимаю людей, которые гнались за вами…

Продолжая молоть подобную чушь, я бегло набрал на пульте код первой попавшейся гостиницы. В самом деле — не разговаривать же нам в тесной кабинке!

Уже минуты через три-четыре мы сидели в просторном зале среди пальм и кактусов, облепленных живыми скорпионами. Вероятно, нас занесло в Антарктиду. Только там без ума от всей этой колюче-ядовитой экзотики.

— Не ожидал такого переполоха, честно сказать, не ожидал… Конечно, лестно, но с другой стороны — случай-то вполне объяснимый. Обыкновенный упадок сил, небольшая депрессия. У меня, знаете ли, это бывает.

— Вот как! Значит, подобное с вами происходило и раньше?

Он быстро взглянул на меня и задумался. Я с облегчением перевел дух. Его реакции походили на обычные человеческие. Во всяком случае, с ним можно было беседовать на нормальном языке, что уже само по себе обнадеживало.

— А знаете, пожалуй, вы правы, — глубокомысленно изрек он. — В этот раз все действительно обстояло иначе. Я бы сказал: значительно хуже.

— Но началось это сразу по приезде в Знойный?

— Кажется, так. То есть это не первый мой визит в Знойный. Я выступал здесь и раньше, но тот концерт… Понимаете, я вышел к роялю и вдруг с ужасом понял, что не умею играть. Совсем! А ноты… Я смотрел в них и чувствовал себя годовалым ребенком. Вы не поверите, но я чуть было не шлепнулся в обморок. Представляете? В зале тысячи зрителей, за мониторами следят миллионы, еще ведь шла трансляция на Луну с Марсом, а я…

— А вы, если можно так выразиться, не совсем в ударе.

— Да нет. Это было много хуже. Когда нет настроения играть — для профессионала это всегда преодолимо, но то, что я испытал в те минуты… Впрочем, вам этого не понять.

— Почему же? — я чуточку обиделся. — Что ж тут непонятного? Творческая анемия, провал в памяти — и как следствие эмоциональный шок. Интереснее другое, маэстро, когда все вновь вернулось к вам? Или вы этого не помните?

— Отчего же… Недели две тому назад. Я как раз переехал в Царицын — там у меня знакомый врач. Мы провели с ним сеанс медиасна, и через пару часов я уже работал за роялем.

«Чушь! — мысленно сформулировал я. — Медиасон еще никому и никогда не помогал…» Скосив взгляд в сторону скорпионов, я обнаружил, что они явно заинтересовались нашей беседой. Привстав на своих многочисленных ножках, они глазели в нашу сторону и что-то явно про себя прикидывали. Я удивленно шевельнул бровью. Нет, братцы-отравители, так мы не договаривались! На всякий пожарный я окинул внимательным взором диван, на котором мы сидели, и пушистый ковер на полу. Ни одно из насекомых-диверсантов в поле моего зрения не угодило.

— Итак: теперь у вас все в порядке?

— В полном! Играю лучше прежнего. И даже затрудняюсь предположить, что же все-таки произошло в тот раз.

— Скажите… А может, вы кому-то крепко насолили? — я с надеждой прищурился. — Ну, вы понимаете меня — какие-нибудь конкуренты, завистники? Или брат вашей невесты публично поклялся отомстить вам за поруганную честь сестры…

— Что? — от изумления он даже подпрыгнул на диване. — Брат моей невесты? О ком вы?

— Вот и мне бы хотелось это выяснить, маэстро. В конце концов, вам могли чего-нибудь подсыпать в питье.

— Какое питье?

— Ну, например, виски. Двойное и с содовой. Или коктейль…

Он неожиданно хрюкнул и залился щебечущим смехом. Версия моя не прошла, это было ясно. Я глядел на него с нескрываемой досадой, и отчего-то мне казалось, что я снова слышу звучание фанфар. Скорпионы на кактусах обеспокоенно зашевелились, неуверенно двинулись к нам. Скрежет фанфар был ими воспринят как вызов. Отсмеявшись, композитор ткнул в меня пухлым пальцем.

— А вы, я вижу, любите детективы! — он улыбался. — И не пытайтесь отпираться!

— Люблю, — честно подтвердил я.

— Правильно, — он радостно закивал. — Иначе не стали бы говорить об отравителях и конкурентах. Очнитесь, молодой человек! На дворе конец двадцать первого века, не за горами двадцать второй. Какие в наше время завистники?

— Но что-то ведь с вами стряслось! — упрямо пробурчал я.

Композитор озадаченно заморгал. Зажмурившись, вдруг выбросил вперед руки и с немыслимой скоростью пробежался пальцами по невидимым клавишам. Я невольно залюбовался. Это показалось мне интереснее его симфоний. Вихрь точных беззвучных ударов… Успокоенно распахнув глаза, он улыбнулся.

— Извините. После того случая иной раз накатывает. Кажется, что снова все повторится.

— Понимаю, — я, нахмурившись, уставился на распахнутую дверь репликационной кабины. Мысль не успевала за подсознанием, мчась по темному извилистому тоннелю интуиции. Кажется, ожил мой внутренний голос. Я не был еще уверен на все сто, но свет уже замаячил где-то далеко впереди. Бутылка, яйцо, горсть скорлупы…

— Скажите, вы ведь всегда пользуетесь репликаторами?

— То есть? — он даже удивился. — А чем прикажете мне еще пользоваться? Ковром-самолетом? Сами посудите, сегодня у меня Знойный, завтра Свердловск, а через тройку дней Мадрид, Вашингтон… Не по железной же дороге мне кататься!

— Но есть еще флаеры.

— Благодарю покорно! Все эти взлеты, падения, посадки, может быть, подходят более юным дарованиям, но только не мне.

— Значит, в Знойный и Царицын вы прибывали одним и тем же способом? — я уже поднимался.

— Разумеется!

Склонившись над толстеньким композитором, я с чувством пожал ему руку.

— Кажется, вы действительно мне помогли!

Он проводил меня до кабины непонимающим взглядом. Прежде чем шагнуть в репликатор, я сердечно улыбнулся сочинителю симфоний.

— Помните, я сказал, что ваши фанфары — это нечто неописуемое? Так вот — знайте, я сказал вам правду!

— Спасибо, — он просиял. — Удивительно, что вам, детективу, это настолько понравилось…

— Не думайте о нас слишком плохо! Сыщики тоже люди. — Я проследил за маневрами перемещающихся скорпионов. — Кстати, не задерживайтесь здесь долго. Похоже, эти таракашки тоже питают к вам симпатию.

Репликация!..

Словечко сияло и переливалось в моем мозгу всеми цветами радуги. Вот что заставляет яйцо выскакивать из бутылки! Содержимое пропадает — остается скорлупа, блеклая оболочка…

Одно было непонятно. Неужели шеф догадывался обо всем с самого начала? Хорош же он гусь после этого! Да и я хорош! Конкуренты, химия, отравители… Да чтоб все это было, нужно лет этак на сто, а то и поболее, вернуться в прошлое. Сегодняшний криминал в дефиците, и мы ревниво рвем его на части, невзирая на то, что в основном он глуп, безобиден и скучен. Кто-то за чем-то не уследил, где-то над кем-то подшутили, а шутка оказалась неудачной, авария по неосторожности и пр. Словом, чепуха, а не преступления, и тем не менее это являлось нашим хлебом. И чья в том вина, что из-за отсутствия серьезных дел мы порядком поглупели и обленились? Ажахян был прав, утверждая, что мы любим детективы. А что нам еще любить? Это оставалось главным и, по сути, единственным способом накопления следственно-криминалистических знаний — опыт, без которого никуда. Что тут можно еще сказать? Увы, и трижды увы…

Только что я расстрелял все до последнего патрона в какой-то безобидный пень. И даже не оглох. Вот что значит — нервишки! А спустя пару минут, я уже мчался в сторону диспетчерской, находясь в полной уверенности, что наконец-то ухватился за нить, ведущую к разгадке всех восьми обезличиваний.

Еще чуть погодя, с помощью всемогущего жетона я повторно вклинился в тайну личности, разузнав все последние новости наших пациентов. Выяснилась прелюбопытнейшая картинка. Так или иначе, семеро из потерпевших покинули пределы Знойного, воспользовавшись городскими репликаторами. И семеро из восьмерых пребывали в добром здравии, вернув утерянные способности. Утерянные или украденные… В Знойном оставался лишь мой знакомый художник, терпеливо выводящий на ватмане каракули и радующийся своим новым картинкам, как ребенок. Скатиться из традиционалистов в аляповатый примитив — тоже для кого-то счастье. Так или иначе, но изостудии он не покидал и выезжать за пределы, то рода, похоже, не собирался.

Репликатор… Эту штуку я знал с детства. Знал и пользовался, совершенно не замечая ее, привыкнув, как привыкают к зубным щеткам, ложкам и вилкам. Это стало такой же повседневностью, как солнце и ветер на улице, как потолок в комнате. Никто уже, собственно, и не задумывался, что же происходит в маленькой кабинке после нажатия набора кнопок. Чего проще — набрать кодовую комбинацию — и уже через секунду разглядывать пейзажи, которые еще недавно были отдалены от вас на тысячи и миллионы километров. Рим, Шанхай, Киев, Токио, спутники Юпитера и Сатурна — все было рядом и под рукой. Дети могли играть в пятнашки, запросто бегая по всему миру. Так они зачастую и делали.

Впрочем, телевидением можно пользоваться и при этом ничегошеньки не знать ни о радиоволнах, ни о строчной развертке, ни о лазерных голограммах. То же наблюдалось и здесь. Бородатой идее репликатора перевалило за пятый десяток, однако суть ее укладывалась в голове десятком довольно общих фраз. Особый прибор, этакая помесь томографа с ментографом, прощупывал и просвечивал клиента с нескольких позиций, после чего дробил на атомы, выдавая объемную матрицу и зашифровывая полученную информацию в довольно пространный код. По нажатии адреса код посылался в конечный пункт прибытия. Дематериализация и материализация. Кажется, энергии на это расходовалось смехотворно мало. Человек сам превращался в овеществленную энергию, скользя световым сгустком по стекловолокну, не испытывая при этом ни малейшего неудобства. Кроме того, благодаря репликации, человек стал наконец-то доживать до положенных ему природой лет. На определенных жизненных этапах посредством той же репликационной аппаратуры полный биокод личности высылался для перезаписи в местные архивы, где и хранился сколь угодно долго. Таким образом, у нас у всех всегда оставалась про запас свеженькая копия, оставался резерв времени для предотвращения болезней и трагических случайностей. Вот, пожалуй, и все, чем мог я похвастаться на сегодняшний день. Репликационные процессы охватывали высшие разделы физики и биофизики, — я же был обычным детективом.

Устроившись в жестковатом, не располагающем к длительным беседам кресле, я улыбнулся главному диспетчеру. Впрочем, мне тут же подумалось, что одной улыбки тут явно недостаточно, и я помахал перед носом начальника дерзко сияющим жетоном.

— Расслабьтесь и не пугайтесь раньше времени. Я хочу всего-навсего поговорить. И, ради бога, не вздумайте рухнуть в обморок. У вас тут кругом мрамор.

— При чем тут мрамор?

— При том, что мрамор — штука твердая. — Я многозначительно подмигнул диспетчеру, и это ему явно не понравилось. Судя по всему, не понравилась и моя вступительная речь. Вероятно, потому, что передо мной сидел ГЛАВНЫЙ диспетчер города, а слово «главный» способно испортить не только характер. Уверен, что какого-нибудь неглавного здешнего сотрудника я уже через пяток-другой минут с фамильярностью бы похлопывал по плечу, попивая на брудершафт чай с лимоном и обходясь без отчества или словесных пристежек вроде «сеньора» или «сэра». С главными же всегда сложности. Глупости субординации и все прочее. Положение усугублялось тем, что диспетчер являлся моим ровесником. Ну, то есть если он и был старше меня, то месяца на полтора или два, не больше. Вдобавок ко всему, он даже внешне немного на меня походил, отличаясь разве что большей серьезностью и начальственно-снисходительными манерами. Такой вальяжной неторопливости, должно быть, специально обучают в секретных местах. В моей же биографии подобные учебные заведения отсутствовали. Словом, за столом сошлись два своеобразных антипода, и, как между двумя разнополярно заряженными пластинами, воздух между нами потрескивал и шипел. Внешне мы, впрочем, сохраняли спокойствие и даже излучали неискренние улыбки.

— Что ж… Не буду ходить вокруг да около, тем более что насчет обморока я вас уже предупредил, — я убрал улыбку и поиграл бровями. Мне казалось, что у меня это выходит загадочно. — Так вот, у нас есть все основания предполагать серьезнейший сбой в работе репликаторов города Знойного. Итак, что вы скажете на это?

— Молодой человек, — сомнительную разницу в возрасте этот тип, по всей видимости, счел вполне достаточной для подобного обращения. — Мне даже не хочется изображать удивление. Очевидно, вы плохо знакомы с процессами теледублирования. Ответственно заявляю, что на Земле не найдется другой такой системы, где было бы сосредоточено такое количество дублирующих и тестирующих программ. Создатели сознательно шли на усложнение во имя безопасности. И, конечно же, случись что, мы бы узнали об этом первые.

— Вот незадача, — пробормотал я, — а узнали вторыми. Как же быть?

— По-видимому, источники, из которых вы почерпнули свои сведения, не самые достоверные. Могу вам только посочувствовать.

— Спасибо, — я кивнул. — Выходит, у вас ни разу еще не было прецедента?

— Почему же, дважды, — каменные черточки лица моего собеседника ничуть не смягчились, — Но это за пятьдесят с лишним лет! И в том, и в другом случае система вовремя успела заблокироваться. Один раз виновата была сильнейшая гроза, во второй — землетрясение оборвало сразу два центральных волновода. Однако ничего страшного не произошло. Информация была многократно зарезервирована, и адресаты оказались в положенных местах с некоторой, вполне объяснимой, задержкой. Только и всего. Повторяю: это сверхнадежная система, и мы стараемся предусмотреть все. Не забывайте, мы имеем дело с живыми людьми.

— Вот именно! — подчеркнул я. — Не с мебелью и не тарой для перевозки овощей.

— То есть? — он нахмурился.

— То есть… Я хочу сказать, что не верю в сверхнадежнейшие системы. И флаеры порой падают, и снайперы промахиваются.

— Снайперы?

— Ага, — развязным движением я взял со стола деревянное пресс-папье, с любопытством покрутил перед глазами. Подобно мне, этот тип тоже обожал раритеты, и тем сильнее мне хотелось поставить его на место. Я качнул пресс-папье на ладони — в книгах подобными штуками иные взбалмошные субъекты колотили по головам своих недругов. Я прикинул вес канцелярского старичка и в недоумении возвратил на место. Раскатать этим предметом по столу муху было вполне возможно, но оглушить какого-нибудь злодея — вряд ли.

— Вырежьте здесь восемь меток. На память. Перочинный ножик я могу вам одолжить.

— Не понимаю вас, — он поправил на шее галстук и ладонью нервно провел по безукоризненно уложенным волосам.

— Да не волнуйтесь вы так. Было бы с чего. Вы ведь совершенно точно высказались насчет живых людей, но все же — кое-что имею вам возразить.

— Что вы имеете?

Игнорируя его ернические интонации, я выставил пятерню и еще три пальца.

— Пока их только восемь. Жертв репликации. Четыре плюс четыре и девять минус один. Может быть, не очень убедительно, потому как почти в миллиард раз меньше населения Земли. И все же, это аргумент, коим сейчас занимается следственная бригада в моем лице. Аргумент более чем серьезный и, боюсь, перевесит всю вашу убежденность.

Я-таки допек главного диспетчера. Мне пришлось вскочить, иначе я просто не успел бы его подхватить. Этот упрямец оказался туговат на ухо. Он не внял моему совету насчет обморока, и, особенно не церемонясь, я привалил его к спинке кресла и вылил на его прическу половину воды из графина. Оплеухи и нашатырь не понадобились. Захлопав глазами, он пошарил руками по груди и удивился:

— Это что, вода?

Я хотел сказать: «нет, компот», но он бы снова не понял меня. И потому юмору я предпочел правду:

— Она самая, дружище, — я подмигнул лежащему. — Вы чуть было не утонули, но, к счастью, поблизости оказался я. А вот и медаль за спасение утопающих, — я вновь показал ему жетон. Моему одногодке пришлось вспомнить все. Вид жетона порой действует отрезвляюще. Предусмотрительно я пощупал чиновничью кисть. Она была теплой, как и положено, пульс не вызывал нареканий. Сердце главного администратора не собиралось отлынивать от работы.

— Одна маленькая просьба: во время нашей работы воздержитесь от повторных обмороков. Воды в графине было ровно на один раз.

Он неуверенно обещал. А через пять минут мы уже погружались в рутину диспетчерской деятельности. Для начала мне терпеливо объяснили принцип репликации, который я снова не понял. Затем познакомили с основными зонами Знойного, с сетью репликационных кабин и электронным управлением всем этим хозяйством. Я послушно кивал, мотая на ус и по мере сил пытаясь просеивать информацию сквозь ветхое ситечко своего разума. Толик, так звали диспетчера, отныне не скрывал от меня ничего. Он явно преобразился к лучшему, и даже его всклоченные, непросохшие волосы вызывали во мне самый теплый отклик. В разгар нашей лекции в кабинет сунулся было старичок с бородой и дипломатом, но Толик немедленно назвал его «молодым человеком» и вполне интеллигентно выпроводил за дверь. Стоило ему вернуться ко мне, и тон его чудесным образом изменился. Людям нельзя быть главными — вот что уяснил я в процессе беседы. Уже хотя бы потому, что это неестественно, а неестественно потому, что это неправда. Главных нет, как нет и неглавных. Все люди — братья. Чуть реже — сестры. Можно делить их по таланту, по уму, по энергии, но о главенстве лучше забыть с самого начала. В качестве «брата», на мой взгляд, Толик несомненно выигрывал. Он был бледен, мягок и разговорчив. Мои вопросы заставляли его по-человечески хмуриться, а шутки теперь уже вызывали закономерный смех. В общем, на господина Павлова, здешнего уникума и акселерата, работающего непосредственно с программами декодера, мы вышли в каких-нибудь полчаса. Толик не был твердым орешком. Он тоже любил искусство и людей. Первая трещина решила все, и сейчас я лишь по крупинкам отколупывал частицы диспетчерской правды. Чтобы лучше переварить ее, пришлось включить вентилятор. Правда была сурова и абсолютно неженственна…

Еще лет десять назад наш нежно любимый Толик был школьным приятелем Павлова. Не то чтобы они дружили, но и особой неприязни друг к другу не испытывали. Уже тогда этот Павлов подавал надежды, поражая преподавателей удивительно емкой памятью. Как объяснил Толик, истинный программист обязан быть талантливым и памятливым. И то, и другое наличествовало у Павлова в избытке. Юный же Толик не имел ни первого, ни второго. Он располагал талантами в иной области — он был деятелен и тщеславен. Благодаря этим качествам он и стал в итоге главным диспетчером, а, возвысившись, немедленно вспомнил о Павлове. В принципе, он рассуждал верно. Смесь из памяти, таланта и тщеславия — штука гремучая. Объединившись, юные ученые не стали терять времени. Не мелочась, они взялись за истинно глобальную тему — тему дешифровки кода ДНК, — иначе говоря, биокода. Крохи, расшифрованные до сих пор человечеством, их не устраивали. Павлов верил в свою звезду, Толик верил в Павлова. Вот почему, будучи главным диспетчером Знойного, он допустил приятеля в святая святых — в здание центрального декодера города. Они старались действовать осторожно и, если бы могли предвидеть, что эксперимент приведет к опасным последствиям, разумеется, прекратили бы работы незамедлительно…

— Минуточку! — я поднял руку, как ученик на уроке. — Маленький и безобидный вопрос. Вы упомянули о дешифровке человеческого биокода, верно? Но репликационные системы действуют повсеместно уже более семидесяти лет. Я-то считал, что белых пятен здесь давно не осталось.

— Боюсь, вы не до конца представляете себе, что такое биокод, — диспетчер грустно улыбнулся. Протянув руку, поиграл на пульте тонкими пальцами. В воздухе вспыхнуло облако голограммы, по нему стремительно побежали колонки цифр и символов.

— Что это?

— То самое, что можно именовать биокодом. Я только хотел продемонстрировать… Дело в том, что не все, чем пользуется человечество, понятно и объяснимо. Мы сеем хлеб тысячелетиями, но не до конца представляем себе, как он растет. Мы до сих пор ломаем головы над трением скольжения, над организационными ухищрениями пчел или муравьев. Мы вторглись в мир хромосомной наследственности, но по-прежнему уподобляемся слону, танцующему в посудной лавке. С каждым новым шагом науки мир предстает перед нами все более сложным и запутанным. Все наши победы — это только многоточия в конце предложений. И книгу жизни мы только начали перелистывать. Тем не менее это не повод для отчаяния, и незнание отнюдь не мешает нам выпекать хлеб и летать на флаерах. То же самое с репликаторами. Мы открыли явление, заставили его служить себе, но оно остается для нас загадкой. Это что-то вроде информационного тупика. Имеющейся теоретической базы пока недостаточно, чтобы двигаться дальше. Поскольку, погружаясь в глубины, мы теряем из виду общую картину. Согласитесь, считать до миллиона единичками — занятие не самое разумное. Куда проще умножить тысячу на тысячу. Но, увы, тысячными порядками мы пока не располагаем да и умножать, по правде сказать, тоже не умеем.

— По-моему, вы чересчур принизили человечество, — усомнился я. — Послушать вас, так мир жуток и недоступен.

— Так оно и есть, — Толик погасил экран и дважды энергично дернул себя за нос. Ему, вероятно, хотелось чихнуть, но он сдерживался. Уж не простыл ли он от моей воды?

— Нам не следует обманываться насчет своих возможностей, — он печально сморгнул. — Мы расковыряли ранку на теле Вселенной и, увидев вытекающую кровь, решили, что знаем все и обо всем. А это далеко не так. Мы не знаем ничего даже о простейших формах жизни. Разрежьте обыкновенную гидру на триста частей, и из каждой вырастет взрослая особь. Крохотный кусочек плоти содержит в себе полную информацию о целостной биологической структуре. Память на клеточном уровне — это нечто такое, что нам пока недоступно. И репликационное зондирование — это, грубо говоря, человеческий снимок в фас, в профиль и в глубину. От макушки и до пят. Сложнейшая информационная последовательность, которой мы пользуемся совершенно вслепую.

— Вы меня даже не огорошили, — пробормотал я, — вы меня застрелили наповал. Теперь в эти ваши кабины меня и калачом не заманишь.

— Нормальная реакция, — Толик кивнул. — Стоит показать человеку пузырьки легких, и ему сразу становится трудно дышать.

— Уже чувствую, — я сипло вздохнул. — Однако мы отвлеклись. Вы ведь собирались рассказать об успехах вашего друга. Насколько я могу судить, кое-чего он добился. Не так ли?

Диспетчер густо покраснел.

— Вы имеете в виду… — он запнулся. — Видите ли, в подробности вас может посвятить только сам Павлов. Я знаю лишь то, что он пытался разбить код по качественным показателям. Уже само по себе это было бы переворотом в бионике. В нюансы же он меня не посвящал. Все-таки по складу ума я больше администратор…

— И это прекрасно! — перебил я его. — Не всем же, черт побери, быть гениями!

— Да, конечно… — Толик еще более стушевался. — Вы, должно быть, уже поняли, почему мы влезли в это дело. Главная беда современных институтов заключается в том, что они не располагают столь мощным статистическим материалом, каким располагаем мы. Центральный декодер контролирует все репликационные системы Знойного. Если расширить основную программу и позволить проводить статистический анализ самой машине, результаты рано или поздно дадут о себе знать.

— О, да! Я не сомневаюсь!

— Павлов уверял, что все пройдет совершенно безопасно. Да так оно и было до недавнего времени. За несколько лет ни одного сбоя, ни одной жалобы.

— И вы, конечно, успокоились?

— Не забывайте, передоверяя машине основную часть анализа, мы руководствовались чисто этическими мотивами. Вы же знаете, вторгаться в тайну личности запрещено. Другое дело, если этим будет заниматься электронный мозг. Анонимность, таким образом, полностью обеспечена.

— Возможно, суд учтет этот нюанс.

— Суд?

— Ну, это еще не скоро, — успокоил я Толика. — А пока займемся господином Павловым. Я еще не услышал от вас маленького пустяка: где именно мне найти этого гения? Или, может, вызовете его прямо сюда, в кабинет?

— Но он… Он в отпуске, — диспетчер виновато захлопал ресницами. — На Сахалине. Уже второй месяц.

— Второй месяц? — я внутренне поперхнулся. Великолепный, однако, получился посошок! — Может, вы что-нибудь путаете? — я сам не узнал своего голоса.

— Да нет же. Я ведь администратор и просто обязан знать о таких вещах…

Это походило на переброшенный поперек тротуара трос. Мысли разогнавшимся стадом спотыкались о преграду и валились друг на дружку, визжа, работая локтями и чертыхаясь. Если бы я грохнулся в этом кабинете, думаю, Толик с удовольствием воспользовался бы оставшейся водой из графина. Но я не грохнулся. Сам не знаю, почему…

Прошла ночь. Как и положено — черная, в звездную крапинку. Спал я превосходнейшим образом, только во сне отчего-то мне явился знакомый художник. Дьявольски хохоча, он взобрался на табурет и принялся разбрасывать рисунки с плоскими рожицами. Я обратил внимание на то, что одна щека у него повязана платком. Флюс, — метко определил я. И тут же поежился от страшных подозрений. В прошлую встречу этого флюса у художника не было. К чему такой маскарад?.. Художник тем временем разметал последние из своих шедевров и дирижерским взмахом сорвал повязку. Я удивленно вскрикнул. Флюс был совершенно ни при чем. У художника отсутствовало ухо!.. Да не сам ли Ван Гог заявился ко мне в гости?!. Я по-старушечьи перекрестился. Или мой знакомый намеренно пошел на жуткую операцию, дабы приблизиться к таинствам великого покойника?

— Фигушки! — взревел живописец. — Не там ищите, милостивый государь! Не там-с!..

— Павлов? — упавшим голосом спросил я. — Это он сделал?

Вместо ответа художник прорычал нечто неразборчивое и погрозил мне пальцем.

— Скажите только, он или не он?! — заорал я.

Гордо и угрюмо живописец провалился сквозь пол, даже не сделав попытку спастись. Он ушел в землю, как уходят под воду торпедированные корабли. А я, опустившись на четвереньки, превратился в поисковую собачку и немедленно бросился по следу Павлова. На Сахалин. Где-то на полпути, вблизи Комсомольска-на-Амуре, я, должно быть, проснулся. Потом опять уснул и снов больше не видел. Амурские волны омыли мой бред излечивающей влагой…

Это утро я собирался дольше обычного. Черный огромный «Кольт» под мышку, пару кинжалов за пояс и пластиковые нунчаки за спину. В коляску скоростного мотобайка я уложил капроновый альпинистский шнур, пакет со взрывчаткой и несколько дымовых шашек. Наручники, инфракрасные очки и дубинка с шипами, как обычно, покоились в дорожном кейсе. Собственно говоря, для того-то и нужен мне был мотобайк. В кабину репликатора все это добро могло бы не поместиться. С десятой или двенадцатой попытки я завел железного монстра и, обдавая улицы стрекотом двигателя, помчался к зданию, где размещался центральный декодер. Минут через двадцать я уже подкатывал к искомой цели.

Это был старый крепкий особняк, украшенный ангелочками и гипсовыми колоннами. Всего-навсего три этажа. Я с сожалением поглядел на альпинистский шнур и слез с мотоцикла. Похоже, не придется пользоваться и взрывчаткой. Дверь оказалась закрытой, но замок был чистой фикцией. Просунув в щель между косяком и дверью все тот же всемогущий жетон, я надавил плечом, и металлический язычок, крякнув, вышел из гнезда. Как я и полагал, никакой сигнализацией здесь не пахло. Скучное дело!.. На кой черт, интересно, я прихватил с собой нунчаки? Или надеялся, что Павлов притаится где-нибудь здесь — с ножом в зубах и лассо наготове?.. Нет, все-таки я неисправимый романтик!

Поднявшись по винтовой лестнице на второй этаж, я шагнул в прохладный полумрак и включил все до единого светильники. Обожаю, когда много света. По крайней мере, теперь я мог воочию убедиться, что прятаться неведомому злодею негде.

Обойдя круглый, с высоким потолком зал, я потрогал на всякий случай стены. Обычный звукоизолирующий пластик. Главный декодер города стоял в центре зала, и мое воображение он отнюдь не поразил. Обычный электрочайник в три этажа с широким экраном и подковообразной размером в два рояля стойкой. Видимо, здесь и химичил на протяжении последних лет наш непризнанный гений. Я шагнул вперед и оказался внутри этой подковы. Пестрая панель вызвала у меня некоторую неуверенность. Она была усеяна перемигивающимися индикаторами, как сливовый пирог мухами. Господи, что же я буду с ней делать?!. Но все решилось само собой. Усевшись за цветастый пульт, я с облегчением рассмотрел клавиши тройного алфавита. Это меня взбодрило. Уж с чем-чем, а с детищем Кирилла и Мефодия я был знаком! Все-таки не латынь и не иероглифы. Машина, наверняка, реагировала на устную речь, но сболтнуть я мог что угодно. Мне казалось, что легче беседовать письменно.

Собравшись с духом, я включил монитор и скрюченным пальцем отбил на экране первый вопрос:

— Как работается, дорогуша?

Она отозвалась мгновенно. Увы, старые добрые времена, когда нестандартные вопросы загоняли электронику в тупик, бесследно миновали.

— Чудесно, старичок! А тебе?

Подумав, я рассудил, что отвечать на подобное не стоит, и снова отстучал:

— Догадываешься, кто я такой?

Машина и на этот раз не растерялась.

— Вероятно, взломщик.

Фыркнув, я вывел длинную фразу:

— Ошибаешься! Я тот, кто узнал о ваших проделках. А теперь зашел потолковать с тобой по душам, дорогуша!

Так как машина озадаченно молчала, я продолжал атаку.

— Ты ведь производила выборки из биокодов людей? Я прав?

Вокруг меня началось суетливое мерцание. Все эти бесчисленные глазки и светодиоды словно совещались между собой. Может быть, электронное чудо-юдо пыталось заблокироваться, но вряд ли такое было возможно, и через некоторое время ей пришлось-таки ответить.

— Мы проводили роботы по дешифрации отдельных биомассивов. Путь дробления биокода на слагаемые — ошибочен, разумнее браться за целые сегменты, что мы и постарались осуществить. Надо заметить — весьма успешно.

Концовка меня обескуражила.

— Что значит — весьма успешно? — сердито вопросил я.

Машина послушно высветила на экране строки.

— В результате серийного анализа была выявлена структура, подразумевающая талант человека. Для практического подтверждения гипотезы пришлось изъять подозреваемые массивы у наиболее подходящих доноров. Расширение программы позволило произвести выборку. Ни один из принципиальных запретов при этом не был нарушен.

— Однако и апломб у вас, сударыня, — пробормотал я и отстучал:

— А почему Павлову самому нельзя было попробовать себя в качестве донора? Или сердце убрело в пятки?

— Он и стал первым донором. После чего сразу уехал за пределы Знойного.

Я опешил. Павлов — и первый донор? Вот так штука! Тогда объясните мне, пожалуйста, чего ради он укатил на Сахалин? Испугался, что эксперимент выйдет из-под контроля? Едва ли… Все еще только начиналось. От теории они наконец-то перешли к практике. Кроме того, в случае неудачи он мог прервать работы в любой момент. Но он стал донором и уехал… Склонившись над пультом, я бешено застучал по клавишам.

— У Павлова тоже была изъята характерная структура, верно?

— Да.

— И он до сих пор не получил ее обратно?

— Для этого ему необходимо воспользоваться репликационными системами Знойного. Зона моего контроля не превышает пределов области. В настоящее время Павлов — вне моей зоны.

Я уже лупил по клавишам, как заправская машинистка.

— Сколько всего доноров прошло через твой эксперимент?

— Всего девять. У семерых из них информационная матрица полностью восстановлена. Таким образом, они перестали являться донорами.

Согласен!.. От волнения я успел вспотеть. Семеро остались при своем, а последние двое — это мой чокнутый художник и Павлов. Художник безвылазно сидел в своей изостудии, а Павлов, забыв обо всем на свете, включая и противозаконный эксперимент, любовался, должно быть, дальневосточной флорой.

Я возбужденно потер виски. Все верно! Об эксперименте Павлов именно ЗАБЫЛ! В этом и крылась разгадка его отсутствия… Что там говорил Толик о его памяти? Дескать, уникальная, нечеловеческая?.. Вот то-то и оно! Память — тоже своеобразный талант. Это я по себе знаю. Иначе не держал бы меня шеф в своей конторе. А эта электронная махина изъяла из него память, как извлекают за хвост рыбку из банки сардин. Хлоп — и не было никогда диспетчерской службы. Хлоп — и нет дорогого друга Толика с радужными идейками насчет будущего репликатора. Один только Сахалин…

Елки зеленые! Я хлопнул ладонью по колену. А ведь я раскопал это дельце! До самого дна!.. Мне захотелось представить себе, как, не выдержав, улыбнется шеф. Ей-ей, этот карлик с головой Ломоносова будет доволен… Я постарался взять себя в руки. Как говорится, не кажи «гоп», пока не соскочишь. Выйди в люди, тогда и заходи…

Стало быть, эксперимент этих двух вундеркиндов подразумевал следующее: что-то там они намудрили с программой, и из обычного контролирующего центра машина превратилась в мозг, пытающийся самостоятельно анализировать поступающую к нему информацию с целью выявить нечто общное в миллионах перетекающих из одного места в другое биокодов. Надо отдать должное этой электронной подкове — с задачей она почти справилась, сумев выделить массив, характеризующий наиболее яркие способности человека. Талант… С этим все было, пожалуй, ясно. Девять невинных опытов, в результате которых машина подтвердила все, что ее интересовало. А подтвердив основные выводы, она умело восстановила код потерпевших, нимало не заботясь о последствиях первого изъятия. Впрочем, заботиться должны были те, кто, вторгшись в ее программу, ликвидировал страхующие блокировки. Ей-ей, все кончилось не так уж плохо. Во всяком случае, могло быть и хуже. А так — все живы и здоровы. Напустив на себя сердитый вид, я отстучал:

— Как станет развиваться эксперимент дальше?

Машина словно ждала этого вопроса. Рубленые фразы были предельно лаконичны.

— Строго по пунктам: А) возвращение биомассивов донорам номер один и номер девять. Б) передача полученных результатов институту бионики. В) готовность продолжать исследования в тесном сотрудничестве с кем бы то ни было.

С кем бы то ни было?.. Я ухмыльнулся. Пожалуй, я недооценил это электронное чудо. Оно перестраивалось на ходу. Нечего сказать, славная машинка! А главное — предельно находчивая! Мог бы поспорить, что еще пятнадцать минут назад у нее и в мыслях не было подобных пунктов. Как ни крути, девять опытов — хорошо, но девяносто девять — куда лучше. Так что, не заявись к ней детектив с особыми полномочиями, не возникло бы и этих благочестивых намерений. Шлепала бы себе и шлепала биокоды — изымая и возвращая, наблюдая и громоздя вывод за выводом. Слава богу, художников, пианистов и литераторов у нас еще хватает… Не без злорадства я склонился над пультом.

— И снова ошибаешься, дорогуша! Никаких исследований и никакого сотрудничества не будет! Твое дело — репликационная транспортировка — вот и занимайся ею. А обо всем остальном предоставь озаботиться другим.

От резких ударов палец мой заболел.

— Что грозит Павлову?

Ага… Все-таки забеспокоилась, электронная душенька!

— Получит то, что заслужил.

— Чрезвычайно недальновидное решение.

Я обозлился.

— Позволь, подруга, решать это нам — дальновидное или нет!

— Но эксперимент важен прежде всего для вас — для людей, и глупо препятствовать…

— Все! — с щелчком я отключил монитор и в раздражении поднялся. — Стоило бы выключить тебя целиком, да только кто же будет тогда работать…

Я снова подумал о том, что порученное мне дело наконец-то завершено. Странно, но ожидаемого удовлетворения не было. Чего-то я, видно, ожидал иного. А возможно, я просто устал. Радуются удачам случайным. Результат, к которому продираешься через кровь и пот, становится чем-то вроде заработка. Заработал — и потому забираю. Без всяческих восторгов и детских прыжков до потолка.

Как бы то ни было, но оставались сущие пустяки: прикрыть это заведение и разослать во все концы три телеграммы — для Павлова, для шефа и для моего буйнопомешанного художника. Встречаться с кем-либо из них сегодня уже не хотелось. Короткий диалог с машиной оказался последней каплей. Этот вечер я вполне заслуженно собирался провести где-нибудь далеко-далеко, может быть, на альпийских лугах, а может, под сенью кокосовых пальм. Да мало ли где!.. Я глубоко вздохнул. Все! Отныне и на ближайшие двадцать четыре часа объявляю полную и безраздельную свободу! Тридцать три раза «гип-гип ура» и один единственный залп из моей карманной артиллерии…

Выходя из здания, я не удержался и от души хлопнул дверью. Просто так.

«Жгучая ревность ударила в мозг. Его голубые глаза налились кровью. Кривя слегка пожелтевшие от курева зубы, он выхватил из принесенного с собой мрачного чемоданчика миниатюрный черный автомат и выпустил в меня длинную очередь. Я резко присел, и трое его друзей, притаившихся за моей спиной, с воплями бессильной ярости посыпались на пол. С грохотом опрокинулся табурет, со стола полетела, кувыркаясь, тарелка со шницелем, а розовобокий графин с водой разлетелся вдребезги…»

Писать лежа на животе — не самое простое занятие, но, со вздохом насупив лоб, я мужественно продолжал:

«Стремительно откатившись в сторону, я швырнул в стреляющего бандита связку гранат и выскочил в окно. Стройная высокая блондинка — примерно моих лет, с черной родинкой на пунцовой щеке и каштановой ниспадающей до пояса гривкой, — кокетливо окликнула меня:

— Хелло, приятель! Не нужна ли помощь?

Я сурово покачал головой.

— Тогда, может, зайдем куда-нибудь выпить?

— Сока? — пошутил я и легким движением сунул в зубы сигару. В это время над нашими головами прогремел выстрел, и прекрасная блондинка, как испуганная лань, бросилась в мои объятия…»

С живота я перевернулся на бок, отложил ручку и поскреб пятерней ноющие ребра. Пора было собираться.

Скалы Нового Света дрожали в высотном мареве, пятки кусал и пощипывал разогретый песок. Отряхивая костюм, я неторопливо одевался. Увы, на этом курортные деньки мои заканчивались. В боковом кармане лежала злосчастная видеограмма — очередной вызов шефа. Невидимые трубы взывали к моему горячему сердцу… Окинув прощальным взглядом золотистые горы и садящееся в волны солнце, я двинулся в сторону репликационных кабинок.

Через пару минут я уже сидел в знакомом кабинете, сердито доказывая, что Шерли меня звали давным-давно.

— Хорошо, хорошо! Джеймс Бондер так Джеймс Бондер. Угомонись! — шеф вольготно развалился в кресле. — В следующий раз постараюсь запомнить, а сейчас рассказывай. Что там у тебя за мафия обнаружилась? Биокоды какие-то, репликаторы…

— Что вы имеете в виду?

Шеф изогнул брови и коротко рассмеялся.

— Никогда не злоупотребляй терпением начальства! Довольно того, что я позволил тебе поваляться денек на пляжах. Уж очень слезным было твое куцее донесение.

— Что-то не понимаю вас, шеф, — я нахмурился. — Всем известно, что вы любитель говорить загадками, но, ей-ей, я не в том настроении. Не забывайте, я еще в отпуске, и лишь мое доброе к зам расположение…

— Может, хватит! — шеф открыл было рот, собираясь что-то добавить, но вместо этого полез в стол и, вытащив бланк видеограммы, принялся внимательно его перечитывать. Сначала без очков, потом в очках и, в конце концов, снова без. После чего он взглянул на меня с оттенком сочувствия.

— Значит, ты полагаешь, что получил от меня вызов?

— Наверное, это и впрямь кажется забавным, но я действительно так полагаю. Карманная почта, мультифакс, как обычно. — Я продемонстрировал ему бланк с вызовом. Шеф взял его в руки.

— Стало быть, вон как… Отметка старая, за двадцатое число. Хм… Ни много ни мало — четыре дня… Ты что, в самом деле, ничего не помнишь?

Что-то заставило меня взглянуть на часовой календарик, и я тотчас почувствовал неладное. Ощущение было таким, словно кто-то, подкравшись сзади, звонко хлопнул меня по затылку.

— Двадцать четвертое, — оглушенно пролепетал я. — Не понимаю… Я отдыхал в Новом Свете, загорал, купался, а потом пришла ваша карманная почта. Разумеется, я тотчас ринулся сюда.

Неизвестно зачем я принялся шарить по карманам, выуживая на стол пестрый хлам: ключи, авторучки, пару патронов от «Магнума», один от «Вальтера». Среди прочего на свет вынырнула и сложенная вчетверо бумажка. Пальцы машинально развернули ее, и я оторопело уставился на плоскую рожицу. Вытянутый овал, должно быть, означал туловище, кривыми палками на рисунке изображались ноги и руки. Под карикатурным человечком стояла чья-то подпись.

— Неплохо! — шеф зачарованно уставился на рисунок. Должно быть, мы рассматривали это нелепое творение не меньше минуты. Первым очнулся начальник. Откинувшись на спинку кресла, он зашелся в хохоте.

— В чем дело? — пролепетал я. — Что за дурацкие шуточки! Это вы нарисовали? Меня?.. Прекратите же, черт возьми, хохотать!

Слова мои не возымели действия. Они лишь добавили горстку раскатистых нот в его заливистое уханье.

— А ведь молодцы! Ей-богу, молодцы! — шеф вытирал выступившие на глазах слезы. — Так умыть весь наш отдел!..

Посмотрев на меня, он все-таки справился со своим смешливым приступом.

— Вот так, Джеймс Бондер! Век живи — век учись! Все концы в воду, и ни к чему теперь не придерешься… Ознакомься-ка для начала, — он протянул мне еще один рисунок. — Автопортрет того же горемычного художника. Как видишь, подпись аналогичная. Однако на этот раз все вполне прилично и даже чрезвычайно похоже на оригинал. Вчера вечером он забегал ко мне, оставил на память. Показывал твою видеограмму, плакался, что все восстановилось. Чудаковатый тип, но рисует здорово. Так что твоя мазня в некотором роде уникальна. Обязательно сбереги.

Не обращая внимания на мой ошарашенный вид, шеф продолжал:

— Вчера, следуя твоему совету, поинтересовался главным диспетчером Знойного, а заодно и тамошней знаменитостью — неким Павловым. Говорит тебе о чем-нибудь это имя? Нет? Гмм… Так я, собственно, и думал. А жаль. Этот Павлов, между прочим, вернулся из отпуска. Самым неожиданным образом… — шеф, хмыкая, почесал свою огромную голову. — Так вот, Джеймс, за вчерашний вечер упомянутые субчики провернули целую серию небезынтересных для нас операций. Кое-какие письма, оформление, регистрации и так далее… Теперь с согласия Академии они курируют некую исследовательскую программу. Программа секретная, и удовлетворить мое любопытство они наотрез отказались. Между прочим, диспетчер, кажется, тебя знает, хотя поначалу изображал удивление и даже возмущался тем, что им заинтересовался отдел расследований. На мой вопрос в лоб и по существу, моргая и смущаясь, заявил, что о тебе ничего не слышал. Я мог бы его уличить, но… — шеф развел руками, — решил вот подождать тебя. И дождался.

— Я так понимаю, этот диспетчер должен был обо мне что-нибудь слышать? — мой транс по-прежнему не проходил.

Шеф крякнул:

— Думаю, да. Вообще-то, ты уверял в донесении, что все и всё осознали и чуть ли не готовы явиться с повинной, что рецидивов более не ожидается, и так далее. Только вот кое-что говорит об обратном. И вполне закономерно меня интересует, насколько твои аргументы соответствуют действительности, понимаешь?

Я подавленно молчал.

Удрученно покачав головой, шеф прибрал документы в стол, еще раз взглянул на рисунок с рожицей.

— Ладно, Джеймс, не тушуйся. Это дельце мы им еще припомним. Как-никак у нас на руках четыре вещественных доказательства, — он помахал рисунком. — Это первое. Второе — мой вызов, датированный двадцатым числом, и третье — твои видеограммы.

— Вы сказали, их всего четыре?

— Верно, есть и четвертое доказательство, — шеф прищурился. — Это ты, Джеймс.

— Я?

— Именно, дружок. Они неплохо подшутили над тобой. Да ты и сам, верно, чувствуешь, что вокруг что-то не так.

— Если это не идиотский розыгрыш… — медленно и неуверенно проговорил я. — То… Признаться, отчасти я в самом деле чувствую себя не в своей тарелке.

— Отчасти! — шеф фыркнул. — Господи, Джеймс! Да они выдрали из тебя изрядный клок памяти — это ты понимаешь? Ты ни черта не помнишь! Ни о задании, ни о жертвах, ни о собственных видеограммах!

Некоторое время он смотрел на меня, словно ожидая, что вот-вот произойдет чудо — и я снова заговорю нормальным языком. Но чуда не произошло, и он устало махнул рукой.

— Что ж, отложим на потом. Если хочешь считать, что отпуск твой не прерывался — и на протяжении двух недель ты загорал и брызгался на мелководье, пусть так оно и будет. Только тогда уж не обессудь. Коли ты отдохнул, я подброшу тебе очередное дельце. Итак, ты готов?

Еще бы!.. Я с облегчением перевел дух. Утерев платком взмокший лоб, вынул из кармана блокнот с авторучкой. Этими симпатичными вещицами я успел обзавестись в Новом Свете. Кто-то любит чипы, кто-то диктофоны, а я вот тянулся к старине. Блокнот был украшен бронзовой инкрустацией, а ручка пристегивалась к нему длинной хромированной цепочкой. Взглянув на шефа, я приготовился записывать. Отчего-то моя готовность ему не понравилась. С особым усердием потерев свой сократовский лоб, он наклонился и выставил на стол бутылку с яйцом.

— Итак, маленькая прелюдия, — объявил он. — Для лучшего усвоения задания. Смотри и вникай…

Нет сомнения, что в раскрытии современных преступлений рентгеновский аппарат, пробирки, горелка Бунзена, микрофотография, спектрограф, спектрофотометр и поляризатор намного полезнее, чем давно известные полицейские дубинка и свисток. Как пионер в освещении этих достижений в уголовном расследовании, в воспитании как полиции, так и общественности, «Ежемесячный научный детектив» играет неоценимую роль.

Основная цель нашего журнала — заинтересовать и развлечь. Помимо того, что все материалы должны иметь отношение к научному раскрытию преступлений, они должны отвечать определенным требованиям, что избавит и редакцию, и автора от ненужных сражений.

Сразу скажу, что существует только один редакционный девиз: научная точность. Во всем остальном автор может давать своему воображению абсолютную свободу.

Понимая, что журнал изучает новое поле деятельности, я подготовил для читателей ДАЙДЖЕСТ ПИСАТЕЛЯ, который может отчасти заменить длинные трактаты о научном детективе.

В первую очередь нужно сказать, что научно-фантастический рассказ должен представлять определенную научную тему, и при этом он должен быть историей.

В изложении научной темы он должен быть разумным и логичным и должен быть основан на известных научных принципах. Вы имеете полное право давать волю своему воображению, когда будете использовать его в разработке принципов, но основная научная теория должна быть истинной.

Как история, это должно быть интересно. Даже если вы делаете конкретное описание какою-нибудь научного аппарата, изобретения или принципа, вы никогда не должны забывать о своем читателе, делая описание сухим или неинтересным. Действительно хороший писатель организует любое описание так, что оно всегда будет интересным.

Правила, которые приведены здесь, рекомендуются для тщательного рассмотрения.

Научное раскрытие преступлений предлагает писателям наибольшие возможности: это поистине самая плодородная нива, так как детектив появился в художественной литературе сравнительно недавно. Радио, химия, физика, бактериология, медицина, микроскопия — каждая отрасль науки может быть взята на вооружение писателем. Спрос на этот материал велик, предложение же пока отстает. Однако авторы, которые хотят заработать на этом новом источнике дохода, должны быть осторожными и следовать четко определенным принципам.

Вот некоторые подсказки, которые очень существенно увеличат ваши вознаграждения и помогут добиться для ваших рукописей тщательного чтения и оперативного ответа.

Научный детектив — это произведение, в котором разгадка преступления будет сделана при помощи научной аппаратуры или с помощью научных знаний, которыми обладают детектив или его сотрудники. Также с помощью науки может быть совершено и некое преступление, преступление настолько гениальное, что оно требует научных методов для его совершения.

Поэтому и преступник, и детектив должны обладать некоторыми научными знаниями. Вы увидите, что это необходимо для создания хорошей истории. Конечно, научный детектив может использовать науку и в розыске лиц, совершивших обычные преступления, но гораздо разумнее показать, как использует науку преступник: это повышает интерес к подобному детективу, поскольку ставит двух противников в равные условия.

Поскольку большинство наших читателей обладает научным складом ума, методы, используемые преступниками или детективами, должны быть рациональными, логичными и осуществимыми. Сразу скажу, что это не ограничивает воображение автора, поскольку он может творчески развивать многие используемые наукой методы и приемы, если они являются обоснованными. Например: один автор прислал нам историю человека, который сделал себя невидимым, покрывая свою одежду и лицо краской, отражающей свет. Объясняя это некоторыми законами света и цвета, он сделал описание достаточно правдоподобным. Но при этом он забыл упомянуть о тени, естественным образом отбрасываемой любым объектом, находящимся на свету, независимо оттого, виден ли он нашему взгляду или нет. Читатели нашего журнала без сомнения поймали бы нас на этой маленькой детали. Чтобы избежать подобных ошибок, мы предложили автору еще раз пересмотреть свою историю со всех сторон, прежде чем написать окончательный вариант.

Описания облаков и закатов было привилегией писателей прошлого времени, описание аппаратуры и научных методов является приметой современных научных детективов. И здесь автор опять-таки должен помнить, что его работа будет читаться компетентными специалистами, коих немало среди наших читателей. Поэтому небрежного, дилетантского описания научных приборов в вашем рассказе быть не должно. Если вы не можете, к примеру, посещать публичную библиотеку, желательно купить несколько действительно хороших справочников. Научный детектив и научная фантастика пришли, чтобы остаться навсегда, и ваши инвестиции в них будут платить вам дивиденды.

В научном преступлении на одном из первых мест должна стоять тайна, таинственность. Не нужно недооценивать значение тайны и неизвестности в вашей истории, но помните, что не стоит совершать на страницах рассказа массовые убийства с целью получения этих эффектов. История хороша тогда, когда читатель может представить себя в подобной опасности. Я могу представить, как погибает некий дьявольский бактериолог, и считаю, что описать это труднее, нежели дать описание массового уничтожения некоей выдуманной тайной организации — последнее менее лично и индивидуально. Ваша цель состоит в том, чтобы соорудить на фундаменте научной идеи правдоподобную надстройку.

Для вашей же пользы старайтесь избегать избитых характеристик. Остерегайтесь светловолосых, голубоглазых ирландцев; длинных, худых, остроглазых, смуглых, жилистых американцев и прочего в том же духе. Хотя хорошие характеристики и помогают рассказу, лучше ничего, чем столь бедные и банальные.

С развитием науки и детектив, а также научно-фантастический рассказ становятся все популярнее. Поэтому могу предсказать, что со временем эти жанры могут вытеснить все другие. Обычный гангстер и традиционная детективная история будут убраны на задний план уже в течение нескольких лет. Так что стоит изучить эту новую разработку более тщательно, посвящая все свое время и усилия тому, чтобы развивать и улучшать истории такого рода. Научная фантастика и научный детектив находятся сейчас в процессе становления, и пионеры в этой области получат большую награду.

Несколько советов, которые нужно запомнить, если вы хотите написать действительно хорошую историю.

Не пытайтесь перелицевать свои старые рукописи, добавив к ним научную развязку. Научный детектив имеет определенный тип, в нем научная атмосфера должна последовательно и целенаправленно пронизывать весь текст насквозь. Чтобы написать действительно хорошую фантастику, нужно создать для себя необходимую атмосферу: прочитать достаточное количество научных книг, посещать химические лаборатории и магазины электротехники. Когда вы обретете научный энтузиазм, то сможете сесть и написать ваш рассказ.

Не заставляйте вашего профессора, если он у вас есть, говорить, как полицейский с Восьмой авеню. Не вкладывайте ему в рот дешевые шутки. Почитайте популярные технические журналы и отчеты выступлений, чтобы уловить аромат академической фразеологии.

Не валите все на телевидение. Оно «заработано» до смерти, а ведь есть так много не менее интересных приборов и аппаратов, которые вы можете использовать в своей истории.

Если вы не уверены в чем-то, не поленитесь посмотреть и уточнить в библиотеке. Не заставляйте вашего преступника или детектива садиться за пульт и вертеть верньеры циферблатов и жать кнопки переключателей без объяснения того, для чего они предназначены и каков характер тех или иных действий. Ваши читатели хотят знать об этом, и это дает вам хороший шанс, чтобы дополнить свой рассказ текстом, почерпнутым из научной книги. Научные рассказы станет писать легко, как только вы поймете, как это делается.

Наука улучшает сюжет, а не наоборот.

Мысленно разбейте вашу историю на действие, диалог и описание. Примерно столько-то строк будет отдано одному, столько-то — другому. Если у вас встречаются длинные описательные места, разбивайте их фрагментами действий.

Не стоит недооценивать важность и правильно подготовленной рукописи. Легкая для чтения рукопись благоприятствует положительному решению редакторов, поэтому старайтесь упорядочить свой текст на листе. Короткие строки легче читать, чем длинные, это связано с известным оптическим законом. Поэтому оставьте большое пространство на левой части страницы. Вы вскоре найдете этот способ гораздо более выгодным, чтобы написать одну историю хорошо и тщательно, чем три быстро и небрежно. Вам самим будет проще провести правку и редактирование перед отправкой готового текста. Проверьте, чтобы машинка печатала чисто. Тройной интервал между строками даже лучше, чем двойной. На титульном листе укажите точное количество слов.

Не помещайте ваш заголовок. Мы придумываем его тогда, когда текст уходит в типографию. Многие истории отвергаются просто потому, что их названия были слишком похожи на другие.

Не заимствуйте имя вашего персонажа из известных книг. После выхода книги Ван Дайна теперь, словно призраки, появляются в каждой редакции Адаса и Сибилла. А мы хотим познакомиться с какими-нибудь другими дамами…

Не нужно заранее «пускать пыль в глаза». Наш офис полон историй, которые сплошь и рядом «великие», «самые страшные», «самые загадочные», «тайны, потрясшие весь мир» и т. д. Эти истории, как правило, плохи, и, чтобы выдать их за некую сенсацию для редакции, автор выходит за пределы разумного.

Не думайте, что научный рассказ трудно писать. Вы работаете на девственной земле. Все области науки — словно устрица, которую вы можете открыть с помощью своего пера и извлечь жемчужину постоянной работы и хорошей зарплаты.

Наконец, прежде чем вы отправите вашу рукопись к нам, неплохо было бы представить ее каким-нибудь местным профессорам или авторитетам в науке, или хотя бы учителю физики, чтобы проверить, насколько вы оказались точны в применении научных принципов. Если вы изучали соответствующие книги прежде, чем писать свою историю, возможно, вы все изложили логично и разумно.

Помните, что рассказы должны составлять от 8000 до 20 000 слов; повести — от 50 000 до 60 000 слов. Размер платежа составляет от одной четверти до половины цента за слово, в зависимости от мастерства, с которым написана история. Более высокие цены предназначены для исключительных историй.

Когда вы закончили первый черновой вариант рукописи, отложите ее на несколько дней. Потом вновь прочтите внимательно и посмотрите, все ли необъяснимые моменты устранены, все ли нити распутаны. Хотя вы и должны стараться избегать раскрывать секреты на старте, ваш финал должен объяснить все полностью, без каких-то недоговорок, поскольку читатель, скорее всего, поймет только то, что вы ему объясните.

Весь секрет научной фантастики заключается в полном понимании темы еще до того, как вы начнете писать свой рассказ. Получите представление о том, что убийца будет делать и как он будет поступать еще до того, как слова лягут на бумагу. Затем подумайте, какие ключи к преступлению найдет детектив, какую научную аппаратуру и методы он будет использовать, чтобы выследить преступника. Если у вас есть общее видение истории, а научные детали для нее у вас под рукой — рассказ будет писаться словно сам собой, едва вы возьметесь за дело.

Я осветил эту тему столь подробно, потому что очень заинтересован в том, чтобы наши писатели стали успешными. С течением времени вы, несомненно, увидите, как некоторые начинающие писатели будут идти вперед и обретать популярность. Это будут те авторы, которые потратили на создание своих ранних рассказов столь много времени и усилий, что это сделает их произведениями искусства со всех точек зрения.