В тот час, когда мама накрывала белой скатертью стол, а бабушка резала хлеб к обеду, и произошли эти очень странные, удивительные, невероятные события. Именно в это время Карик и Валя уже летели высоко над городом в неизвестный мир, где поджидали их необыкновенные приключения.

— Вот и обед, — ворчливо сказала бабушка, — а ребята где-то собак гоняют. И где они — ума не приложу!.. Никогда не приходят вовремя… Раньше, когда я была маленькой…

— Ах, — сказала мама, — они и не завтракали даже. Голодные, наверно, как волки.

Она подошла к открытому окну, легла на подоконник.

— Кари-и-и-ик! Ва-а-а-аля-я! — закричала мама. — Идите обедать!

— Ну как же, — заворчала бабушка, — так они и спешат. Им, поди, не до обеда теперь. Ты обедать их зовешь, а они, может быть, в затяжные прыжки играют. Им, может, не обед нужен, а “скорая помощь”.

— Какие еще затяжные прыжки? Да и зачем им “скорая помощь”?

— Да мало ли что может случиться с непослушными детьми, — сказала бабушка.

Она взяла клубок шерсти, вытащила из кармана фартука вязальные спицы и длинный, недовязанный шерстяной чулок. Спицы засновали в ее руках, вытягивая из клубка толстую шерстяную нитку.

— Ты Валерика знаешь? — спросила бабушка.

— Какого Валерика?

— Да один он у нас во дворе… баловник. Сынок управхоза. Ведь что надумал… Достал где-то большой зонтик, устроил из него парашют и сиганул с балкона пятого этажа, как воздушный десантник.

— Ну и что?

— А ничего особенного. Зацепился штанами за трубу и повис вниз головой. Висит и орет. Вызвали, конечно, “скорую помощь”. Врач посмотрел и побежал звать пожарную команду. С полчаса, наверное, висел… Ну, сняли, конечно. А он уж весь синий. Еле дышит. Врач ему и массаж сделал, и укол, а надо бы его ремешком полечить, чтобы не баловался больше. Вот какие они озорные теперь… Когда я была маленькой…

— Ах, — сказала мама, — Карик и Валя не будут прыгать с зонтиком. У нас ведь и зонтика-то нет.

— Ну знаешь, ребята могут придумать что-нибудь и похуже зонтика. Вон в соседнем дворе один безобразник изобрел подводную лодку. Сколотил ее из бочки и опустился в яму с водой. Хорошо еще, что погружение это дворник заметил. Еле откачали озорника. А то недавно еще трое космическую ракету запустили. Одному зубы выбило, а двум другим…

— Нет, нет, — замахала руками мама. — Не надо! И слушать не хочу… Ну что вы, в самом деле, пугаете меня.

И она снова подошла к окну и снова крикнула:

— Карик! Валя! Идите обедать!

— Когда я была маленькой… — начала бабушка.

Мама отмахнулась нетерпеливо.

— Да вы уж сколько раз рассказывали об этом. Они не сказали вам, куда собираются пойти?

Бабушка сердито пожевала губами.

— Когда я была маленькой, — сказала она, — я всегда говорила, куда иду. А теперь такие дети растут, что хотят, то и делают… Хотят — на Северный полюс едут, а то и на Южный… Или, например, передавали недавно по радио…

— Что, что передавали? — поспешно спросила мама.

— А ничего! Утонул какой-то мальчик! То и передавали.

Мама вздрогнула.

— Ну, — сказала она, — это… это вздор! Карик и Валя не пойдут купаться!

— Не знаю, не знаю, — бабушка покачала головой, — купаются они или не купаются, не скажу, а только давно пора обедать, а их все нет и нет. Где они?

Мама провела ладонью по лицу. Не говоря ни слова, она быстро вышла из столовой.

— Когда я была маленькой… — вздохнула бабушка.

Но что делала бабушка, когда была маленькой, мама так и не узнала: она уже стояла посреди двора и, щуря глаза от солнца, оглядывалась по сторонам.

Посреди двора, на желтой песочной горке, лежал зеленый совочек Вали, рядом валялась выцветшая тюбетейка Карика. И тут же, вытянув все четыре ноги, грелся на солнышке рыжий толстый кот Анюта. Он лениво жмурился и так вытягивал ноги, словно хотел подарить их маме.

— Где же они, Анюта?

Кот сладко зевнул, взглянул на маму одним глазом и перевернулся лениво на спину.

— Ну куда же, куда они делись? — бормотала мама.

Она прошлась по двору, заглянула в прачечную и даже посмотрела в темные окна подвала, где лежали дрова.

Ребят нигде не было.

— Ка-ари-ик! — еще раз крикнула мама.

Никто не отозвался.

— Ва-а-аля! — закричала мама.

“Ав-ав-гав-гав-гау-у!” — взвыло где-то совсем рядом.

В боковом подъезде сильно хлопнула дверь. Во двор, волоча за собой гремящую цепь, выскочила большая остромордая собака овчарка.

Жирный кот Анюта одним прыжком взлетел на поленницу дров.

“Тссс! — зашипел он, поднимая лапу. — Прош-ш-шу не ш-ш-шу-уметь!”

Собака гавкнула сердито на Анюту, с разгона взлетела на горку и стала кататься по песку, поднимая густые столбы пыли, потом вскочила, отряхнулась и с громким лаем бросилась на маму.

Мама отскочила в сторону.

— Назад! Нельзя! Пошел прочь! — замахала она руками.

— Джек! Тубо! К ноге! — раздался из подъезда громкий голос.

Во двор вышел, переваливаясь, толстый человек в сандалиях на босую ногу, с дымящейся папиросой в руке. Это был жилец четвертого этажа — фотограф Шмидт.

— Ты это что же, Джек? А? — спросил толстяк строго и погрозил толстым пальцем. Джек виновато вильнул хвостом.

— Экий дурень! — засмеялся фотограф.

Притворно зевая, Джек подошел к хозяину, присел и, звеня цепью, старательно почесал задней лапой шею.

— Хорошая погодка сегодня, — приветливо улыбнулся толстяк, обращаясь к маме. — Вы не собираетесь на дачу? Самое время теперь — грибки собирать, рыбу ловить.

Мама взглянула на толстяка, на собаку и недовольно сказала:

— Опять вы ее, товарищ Шмидт, без намордника выпустили. Ведь она же у вас настоящий волк. Так и смотрит, как бы кого цапнуть.

— Это вы про Джека? — удивился толстяк. — Ну что вы! Мой Джек и ребенка не тронет. Он смирный, как голубь. Хотите погладить его?

Мама махнула рукой:

— Ну вот, только и дела у меня, что собак гладить. Дома обед стынет, в комнатах не прибрано, а тут еще ребят дозваться никак не могу… И куда пропали — не понимаю. Ка-а-арик! Ва-а-аля! — снова закричала она.

— А вы приласкайте Джека, попросите его хорошенько. Скажите ему: “Ну-ка, Джек, разыщи поскорее Карика и Валю”. Он их мигом найдет.

Шмидт наклонился к собаке, потрепал ее по шее.

— Найдешь, Джек?

Джек тихонько взвизгнул и, неожиданно подпрыгнув, лизнул фотографа в губы.

Толстяк отшатнулся, брезгливо сплюнул и вытер губы рукавом.

Мама засмеялась.

— Напрасно смеетесь, — сказал Шмидт. Кажется, он очень обиделся. — Мой Джек великолепная ищейка. Дайте ему понюхать какую-нибудь вещь Карика или Вали, и он найдет их, где бы они ни были. Это же премированная ищейка. Он идет по следам человека, как паровоз по рельсам. Дайте ему что-нибудь: игрушку ребят, рубашку, тюбетейку — и вы сами увидите, какой он замечательный следопыт.

Мама нерешительно пожала плечами, однако, подумав, наклонилась, подняла с земли зеленый совочек Вали и тюбетейку Карика.

— Ну что ж, — сказала она, — пусть понюхает. Это — вещи моих ребят.

— Прекрасно! — потер руки Шмидт. — Замечательно! Очень хорошо!

Он сунул под нос Джека совочек и тюбетейку.

— Ну-ка, Джек, — скомандовал Шмидт, — покажи, как ты умеешь работать. Ищи, Джек! Ищи, собачка!

Джек взвизгнул, пригнул голову к самой земле и, вытянув хвост, побежал по двору широкими кругами.

За ним бодро мчался фотограф.

Добежав до поленницы дров, Джек остановился и вдруг, подпрыгнув, встал на задние лапы, а передние положил на поленницу. Нос Джека очутился перед мордой кота Анюты.

“Р-р-ра-аз-зо-ор-р-р-ву!” — зарычал Джек.

Кот вскочил, изогнулся в дугу и, сверкнув зелеными глазами, зашипел, как змея: “Меня? Ш-ш-ш-али-ш-ш-шь!”

Джек попытался схватить его за хвост. Кот ощерился и закатил Джеку такую оплеуху, что бедный пес завизжал от боли и от досады, но тотчас же оправился и с громким лаем снова кинулся на Анюту. Кот зашипел еще громче, поднял лапу и закричал на своем кошачьем языке: “Пош-ш-ш-шел вон! Заш-ш-ш-ш-шибу!”

— Ну-ну, довольно, Джек, — сказал сердито фотограф. — Не отвлекаться! — И он так сильно натянул поводок, что собака присела на задние лапы. — А теперь ищи!

Сердито тявкнув на кота, Джек побежал дальше. Он обежал весь двор, остановился у водосточной трубы и, шумно втягивая ноздрями воздух, посмотрел на хозяина.

— Понятно! Все понятно, Джек! — кивнул головою фотограф. — Ты хочешь сказать, что они сидели тут и, наверно, играли с Анютой? Прекрасно! Но куда же они пошли отсюда? Ну? Ищи, ищи, собачка!

Джек заюлил, завертелся волчком, поскреб лапами землю под трубой, потом с громким лаем помчался к парадному подъезду.

— Ага, ага, вы видите? — крикнул Шмидт. — Он уже напал на след.

Шаркая сандалиями, фотограф вприпрыжку побежал за собакой.

— Если найдете ребят, пошлите их домой! — крикнула мама и направилась через двор к воротам.

“Наверное, они в соседнем дворе”, — подумала она и, уже не обращая внимания на Джека и его хозяина, вышла за ворота дома.

Натягивая с силой цепочку, Джек тащил толстяка по лестнице вверх.

— Тише, тише! — пыхтел толстяк, еле поспевая за собакой.

На площадке пятого этажа Джек на секунду остановился, взглянул на хозяина, потом, отрывисто тявкая, бросился к дверям, обитым клеенкой и войлоком. На дверях висела белая эмалированная дощечка с надписью:

Пониже была приколота записка:

Джек с визгом подпрыгивал, царапал когтями клеенчатую обивку двери.

— Тубо, Джек! Тут просят стучать, а не визжать.

Фотограф Шмидт пригладил ладонью прическу, обстоятельно вытер платком потное лицо, потом согнутым пальцем осторожно постучал в дверь.

За дверью послышались шаркающие шаги.

Щелкнул замок. Дверь приотворилась. В щели показалось лицо с мохнатыми седыми бровями и желто-белой бородой.

— Вы ко мне?

— Простите, профессор, — смущенно сказал фотограф, — я только хотел спросить вас…

Но не успел толстяк договорить, как Джек вырвал из его рук поводок и, чуть не сбив профессора с ног, бросился в квартиру.

— Назад! Джек! Тубо! — закричал Шмидт.

А Джек уже громыхал цепью где-то в конце коридора.

— Извините, профессор, Джек так молод… Разрешите войти. Я сейчас же уведу его обратно.

— Да, да… Конечно, — рассеянно сказал профессор, пропуская в квартиру Шмидта, — войдите, пожалуйста! Надеюсь, ваша собака не кусается?

— Очень редко! — успокоил профессора Шмидт.

Фотограф переступил порог. Закрыв за собой дверь, он сказал негромко:

— Тысяча извинений! Я на одну минутку… У вас, товарищ профессор, должны быть ребята… Карик и Валя! Из второго этажа…

— Позвольте, позвольте… Карик и Валя? Ну да! Конечно. Прекрасно знаю. Очень славные ребята. Вежливые, любознательные…

— Они у вас?

— Нет! Сегодня их не было у меня.

— Странно! — пробормотал толстяк. — Джек так уверенно шел по следу…

— А может быть, это вчерашний след? — вежливо спросил профессор.

Но Шмидт не успел ответить. В дальней комнате звонко залаял Джек, и тотчас же что-то загремело, задребезжало, зазвенело, как будто на пол упал шкаф или стол с посудой. Профессор вздрогнул.

— Да ведь он перебьет все! — закричал он плачущим голосом и, схватив Шмидта за рукав, потащил за собой по темному коридору.

— Сюда! Сюда! — бормотал он, толкая дверь. Как только профессор и фотограф переступили порог комнаты, Джек кинулся хозяину на грудь, взвизгнул и с лаем бросился назад.

Он носился по комнате, волоча за собою цепочку, обнюхивал книжные шкафы, вскакивал на кожаные кресла, вертелся под столом, бестолково бросался из стороны в сторону.

На столе звенели, подпрыгивая, колбы и реторты, качались высокие прозрачные стаканы, дрожали тонкие стеклянные трубочки.

От сильного толчка качнулся, сверкнув на солнце, микроскоп.

Профессор еле успел подхватить его. Но, спасая микроскоп, зацепил рукавом сияющие никелем чашечки каких-то сложных весов.

Чашечки упали, подпрыгнули и со звоном покатились по желтому паркетному полу.

— Что же ты, Джек, — угрюмо сказал фотограф, — оскандалился? Лаешь, а зря. Ну? Где же ребята?..

Джек наклонил голову набок. Насторожив уши, он внимательно смотрел на хозяина, стараясь понять, за что же его ругают.

— Стыдно, Джек, — неодобрительно покачал головой фотограф, — а еще ищейка! С дипломом! За кошками тебе гоняться, а не по следу идти! Ну, пошли домой! Извините великодушно, товарищ профессор, за беспокойство!

Фотограф неловко поклонился и шагнул было к двери. Но тут Джек словно взбесился. Он схватил своего хозяина зубами за брюки и, упираясь лапами в скользкий паркетный пол, потащил к столу.

— Да что с тобой? — удивился толстяк.

Повизгивая, Джек снова принялся бегать вокруг стола, а потом прыгнул на диванчик, который стоял перед открытым окном.

Положив лапы на подоконник, он коротко, отрывисто залаял.

Шмидт рассердился.

— Тубо! К ноге! — закричал он, хватая собаку за ошейник, но Джек упрямо мотнул головой и снова бросился к дивану.

— Ничего не понимаю! — развел руками фотограф.

— Наверное, мышь за диваном! — попробовал догадаться профессор. — А может, корка хлеба завалилась или кость? Я ведь часто и обедаю тут. — Он подошел к дивану, отодвинул его от стены.

Что-то зашуршало и мягко шлепнулось на пол.

— Корка! — сказал профессор.

Джек рванулся вперед. Он протиснулся между стеной и отодвинутым диваном, завертел хвостом и, кажется, схватил что-то зубами.

— А ну, что там у тебя? Покажи! — крикнул фотограф.

Джек попятился, мотнул головой, круто повернулся к хозяину и положил к его ногам детскую стоптанную сандалию.

Фотограф растерянно повертел находку в руках.

— Кажется, детская обувь, так сказать…

— Гм… Странно, — сказал профессор, разглядывая сандалию, — очень странно!

Пока они вертели в руках находку, Джек вытащил из-за дивана еще три сандалии: одну такую же и две поменьше.

Ничего не понимая, профессор и толстяк смотрели то друг на друга, то на сандалии. Шмидт постучал согнутым пальцем по твердой подошве одной сандалии и неизвестно для чего сказал:

— Крепкие! Хорошие сандалии!

А Джек между тем вытащил из-за дивана синие трусики, потом еще трусики и, прижав их лапой к полу, негромко тявкнул.

— Это еще что такое? — совсем уже растерялся профессор.

Он нагнулся и протянул к трусикам руку, но Джек, оскалив зубы, так зарычал, что профессор поспешно отдернул руку.

— Какой у него, однако, неприятный характер! — смущенно сказал профессор.

— Да, он у меня не очень вежливый! — согласился фотограф.

Он взял трусики, встряхнул их и, аккуратно сложив, передал профессору.

— Прошу!

Профессор покосился на Джека.

— Нет, нет, не надо, — сказал он, — я и так все вижу… Ну да… ну да… Вот и метки!.. “В” и “К” — Валя и Карик! — И потрогал пальцем белые буквы, вышитые на поясах трусиков.

Толстяк вытер ладонью потное лицо.

— Ванна в квартире есть? — деловито спросил он.

— Нет, — сказал профессор, — ванны нет! Но если вам нужно вымыть руки, то…

— Да нет, — запыхтел толстяк, — вымыться я и дома могу. Я думал, что они разделись и купаются в ванне. Понятно?

— Да, конечно, — кивнул головой профессор. — Впрочем, не совсем понятно.

— Видите ли, — важно сказал фотограф, — если ребята сбросили трусики, — значит, они решили искупаться. Что еще они могут делать без трусов и без сандалий? Ничего не понимаю! — развел руками Шмидт.

Он широко расставил ноги, заложил руки за спину и, опустив голову, долго смотрел на желтые квадратики паркета, потом выпрямился и сказал уверенно:

— Ничего! Мы их найдем! Они здесь, профессор! Они просто прячутся! Будьте уверены! Мой Джек никогда не ошибается.

Профессор и фотограф обошли все комнаты, заглянули на кухню и даже осмотрели чулан.

Джек уныло плелся за ними.

В столовой толстяк открыл дверцы буфета, сунул голову под стол, а в спальне пошарил руками под кроватью. Но ребят в квартире не было.

— Куда же они спрятались? — бормотал фотограф.

— А по-моему, — сказал профессор, — они не приходили сегодня.

— Вы думаете? — задумчиво переспросил Шмидт. — Думаете, что их не было? А ты как думаешь, Джек? Здесь они или нет?

Джек тявкнул.

— Здесь?

Джек тявкнул еще раз.

— Ну так ищи! Ищи, собачка!

Джек сразу повеселел. Он бросился назад и снова привел профессора и Шмидта в кабинет. Тут он опять прыгнул на подоконник и стал громко лаять и визжать, как бы уверяя своего хозяина, что ребята ушли из квартиры через окно.

Шмидт рассердился:

— Да что с тобой сегодня, Джек? Уж не думаешь ли ты, что ребята прыгнули во двор с пятого этажа? Не хочешь ли ты сказать, что они улетели, как мухи или стрекозы?

Профессор быстро повернулся к фотографу, схватил его за руку.

— Что такое? Какие мухи? Нет, вы понимаете, что вы говорите?

Фотограф развел руками и смущенно улыбнулся:

— Да вот мой Джек так думает!

Профессор схватился руками за голову.

— Какой ужас! — прошептал он, бледнея.

Фотограф взглянул на профессора и пробормотал:

— Что с вами? Вам нехорошо? Выпейте воды!

Он шагнул было к столу, на котором стояли графин с водой и стакан, но профессор вдруг закричал так, будто наступил босыми ногами на раскаленное железо.

— Стоп! Стоп! Ни с места!

Испуганный фотограф застыл с поднятой ногой, не смея шевельнуться, и даже перестал дышать.

Профессор стремительно протянул руку к столу, схватил стакан с бесцветной жидкостью, торопливо поднес его к глазам и посмотрел на свет. Потом быстро выхватил из кармана большую лупу с черной костяной ручкой.

— Не двигайтесь! — крикнул он Шмидту. — Пожалуйста, не двигайтесь! И собаку держите покрепче! А лучше возьмите ее на руки! Прошу вас!

Перепуганный толстяк растерянно поглядел на профессора и, не спрашивая его больше ни о чем, сгреб собаку в охапку, крепко прижав ее к животу.

“Кажется, старик с ума спятил!” — подумал он.

— Так и стойте! — крикнул профессор.

Держа перед глазами лупу и согнувшись в три погибели, он принялся внимательно осматривать квадратики пола один за другим.

— И мне долго придется стоять, профессор? — робко спросил фотограф, с тревогой следя за странными движениями профессора.

— Ставьте ногу сюда! — крикнул профессор, указывая пальцем на ближайшие квадратики паркета.

Шмидт неловко поставил ногу и так крепко прижал к себе Джека, что тот забился на руках и тихонько взвизгнул.

— Молчи! — прошептал Шмидт, со страхом следя за профессором.

— Теперь — вторую ногу! Ставьте ее сюда!

Толстяк безропотно повиновался.

Так, шаг за шагом, профессор довел онемевшего от удивления фотографа до дверей.

— А теперь, — сказал профессор, широко распахнув двери, — а теперь уходите, пожалуйста!

Дверь захлопнулась перед носом Шмидта.

Со звоном щелкнул французский замок. Толстяк выпустил из рук Джека и, теряя сандалии, кинулся вниз по лестнице тяжело дыша, поминутно оглядываясь.

Джек с громким лаем мчался за ним.

Так они добежали до отделения милиции.

А к вечеру во двор въехала машина с красными полосами по бортам. Несколько милиционеров выскочили из машины, вызвали дворника, потом поднялись на пятый этаж, где жил профессор Енотов.

Но профессора дома не оказалось.

На дверях его квартиры висела приколотая блестящими кнопками записка:

А дело было так.

Накануне того дня, когда исчезли ребята, Карик сидел вечером в кабинете профессора Енотова.

В такие часы он любил беседовать с Иваном Гермогеновичем.

Весь кабинет погружен в полумрак; из темных углов поднимаются к потолку длинные черные тени; кажется, — там притаился кто-то и глядит на светлое пятно над большим столом.

Голубые огоньки спиртовок тянутся, вздрагивая и раскачиваясь, к закопченным донышкам стеклянных колб. В колбах что-то булькает и клокочет.

Сквозь фильтры медленно просачиваются и звонко падают в бутыль прозрачные капли.

Карик залез с ногами в большое кожаное кресло.

Прижав подбородок к столу, он внимательно следил за ловкими руками профессора, стараясь не дышать, не шевелиться.

Когда профессор работает, он насвистывает разные песенки, а иногда рассказывает Карику забавные истории о своем детстве, о дальних странах, где пришлось ему побывать, о разных удивительных зверях, которых он видел в Америке, Африке и Австралии.

Вот и сейчас, засучив рукава халата, насвистывая, Иван Гермогенович работал, склонившись над столом, переливая синие, красные, черные жидкости из одного стаканчика в другой, помешивая их стеклянной палочкой и то и дело взбалтывая. Карик следил за каждым движением профессора, словно перед ним был фокусник или волшебник.

Иван Гермогенович схватил большую стеклянную колбу с густой маслянистой жидкостью, разлил ее по узким длинным стаканам, понюхал и вдруг засмеялся:

— А ведь, кажется, получается! Попробуем проверить раствор, подбросим в него вот эти белые кристаллики.

Он подцепил роговой ложечкой из черной банки белые крупинки и принялся бросать их по одной в приготовленные стаканчики.

И вдруг жидкость закипела, в ней появились белые хлопья, которые начали медленно опускаться на дно, и тотчас же она превратилась в темно-фиолетовую, а белые хлопья стали золотистыми.

— Победа! — закричал Иван Гермогенович. — Ура! Это величайшая победа! Наш труд увенчался успехом! Теперь нам остается только угостить подопытного кролика нашей волшебной жидкостью, и тогда…

— И что тогда будет? — спросил Карик.

— О, тогда ты увидишь такое, чего никто еще в мире не видел.

Он щелкнул пальцами и громко запел:

Карик невольно поморщился: пел профессор хотя и очень громко, но у него не было слуха, и все песни поэтому он распевал на один мотив, похожий на завывание ветра в трубе.

— А если кролик не станет пить? — спросил Карик.

— Как это не станет? Заставим выпить… Но это уже завтра… А сейчас… — Иван Гермогенович взглянул на часы и засуетился: — Ай-яй-яй, Карик! Как мы засиделись!.. Одиннадцать часов… Да… Одиннадцать часов и две минуты.

Карик понял, что ему пора идти домой. Вздохнув, он нехотя слез с кресла и спросил:

— А завтра вы не начнете без меня?

— Ни в коем случае, — мотнул головой профессор. — Ведь я же обещал тебе.

— А Валю можно привести?

— Валю? — профессор подумал. — Ну что ж… Приходи с Валей.

— А вдруг ничего не получится?

— Все получится, — уверенно сказал профессор, гася спиртовки.

— И кролик превратится в блоху?

— Ну нет, — засмеялся профессор, — кролик так и останется кроликом.

— А люди могут уменьшаться?

— А почему же нет?

— Ну как же, — нерешительно сказал Карик, — человек все-таки царь природы и… вдруг…

— И вдруг?..

— И вдруг… Он будет меньше мухи… Это же…

— Что?

— Это же неприлично!

— Почему?

— Не знаю! Бабушка говорит, — неприлично. Мы с Валей читали недавно книжку про Гулливера и лилипутов, а бабушка взяла да и порвала ее. Она говорит, неприлично изображать людей крошечными. Бабушка рассердилась даже. Она сказала: человек больше всех животных, а потому все и подчиняются ему.

— А почему же прилично человеку быть меньше слона?

— Так то же слон!

— Глупости, мой мальчик, человек велик не ростом, а своим умом. И умный человек никогда не подумает даже, прилично или неприлично выпить уменьшительную жидкость и отправиться в странный мир насекомых, чтобы открыть многое такое, что очень нужно и полезно человеку. Да и, кроме того… А впрочем, пора, мой друг, и по домам.

— А скажите, Иван Гермогенович…

— Нет, нет. Больше я ничего не скажу. Довольно. Отложим разговор до завтра! Иди, дружок, домой. И я устал, да и тебе пора уже спать.

Всю ночь Карик ворочался с боку на бок. Во сне он видел розового слона, да такого крошечного, что его можно было посадить в наперсток. Слон ел компот, бегал по столу вокруг тарелок и так шалил, что рассыпал всю соль, а сам чуть не утонул в горчице. Карик достал его из горчичницы и принялся обмывать в блюдечке, но слон вырывался и толкал Карика хоботом в плечо. Потом он прыгнул ему на голову и сказал голосом какой-то знакомой девочки:

— Карик, что с тобой? Что ты кричишь?

Карик открыл глаза. У кровати стояла, завернувшись в одеяло, Валя.

— Ага! Ты уже проснулась, — сказал Карик. — Очень хорошо. Одевайся быстрее.

— Зачем?

— Надо идти. Пойдем к Ивану Гермогеновичу. У-ух, что там будет сегодня… Такие чудеса! Такие чудеса!

— А что?

— Одевайся быстрее!

— Я надену трусики и сандалии! — сказала Валя, торопливо заправляя кровать.

— Надевай что хочешь, только побыстрее!

Разыскивая сандалии, Карик рассказывал шепотом:

— Ты понимаешь, как он здорово придумал!..

— Придумал?

— Ну да! Иван Гермогенович придумал… Такую жидкость придумал… Понимаешь?

— Вкусную? Да? — спросила Валя, застегивая ремешки сандалий.

— Очень вкусную… Хотя неизвестно еще… Для кроликов жидкость!.. Сегодня он даст им попить этой жидкости, а как они выпьют — тогда… Уй-юй-юй!

— Ой, как интересно! — всплеснула руками Валя.

— И знаешь, что с ними будет? С кроликами?

Валины глаза широко открылись.

— Ну и что же с ними будет? — спросила она почему-то шепотом.

— С ними? — Карик подумал немного и сказал честно: — Пока еще неизвестно, будет что-нибудь с ними или не будет, но… Мы сейчас увидим… Это же пока только опыты. Пошли быстрее!

Карик, а за ним Валя закрыли за собою дверь и тихонько прошмыгнули через мамину комнату.

Мама крикнула что-то вслед, но Карик схватил Валю за руку и, погрозив ей пальцем, быстро потащил за собой.

— Молчи, — зашептал Карик, — а то начнется сейчас: зубы чисти, умывайся, одевайся, завтракай, ногами за столом не болтай… Обязательно опоздаем!

Перебежав двор, они юркнули на парадную лестницу, взбежали, не останавливаясь, на пятый этаж. Карик первым схватил ручку двери, на которой висела записка со словами:

Карик постучал, но никто не отозвался. Тогда он потянул на себя ручку двери, и она вдруг открылась.

Ребята вошли в полутемную переднюю. Здесь было прохладно. В углу поблескивало большое зеркало. Сверху с большого шкафа смотрели на ребят бронзовые и мраморные головы. На вешалке висели шуба профессора, пальто и темный плащ, похожий на шахматную доску.

В квартире было тихо. Где-то очень далеко, наверное на кухне, капала из крана вода. В столовой размеренно постукивали часы.

— Наверное, Иван Гермогенович у себя в кабинете! — сказал Карик. — Идем быстрее!

Но и в кабинете профессора не было.

Ребята решили подождать его.

Окна профессорского кабинета были раскрыты настежь. Яркое летнее солнце щедро освещало большой белый стол. Он весь был заставлен пузатыми банками, колбами и ретортами. Между банками стояли в стаканах пучки очень длинных стеклянных трубочек. Ослепительно сверкали на солнце никелированные чашечки, матово светились фарфоровые ступки, весело сияли медные части микроскопа. Резвые солнечные зайчики стремительно проносились по потолку, скользили по стенам, прыгали по колбам и ретортам.

Громоздкие и важные стояли вдоль стен стеклянные шкафы с толстыми и тонкими книгами.

Названия книг прочитать еще можно было, но для того чтобы понять прочитанное, нужно, наверное, очень и очень долго учиться. Золотыми буквами на корешках книг написаны такие названия: “Экология животных”, “Гидробиология”, “Хирономиды”, “Аскариды”.

Эти книги, пожалуй, лучше всего было не трогать.

Ребята молча обошли кабинет, покрутили немножко винтики микроскопа, посидели по очереди в кожаном кресле, на спинке которого лежал, раскинув пустые рукава, белый халат профессора, а потом стали рассматривать банки, колбы и реторты.

— А в какой банке вкусная жидкость? — спросила Валя. — Ты сказал, что Иван Гермогенович придумал вкусную жидкость.

— Ой, Валька, — строго сказал Карик, — ты лучше отойди от стола и ничего не трогай!

— Я не трогаю! — вздохнула Валя и придвинулась совсем близко к высокому узкому стакану, который был наполнен доверху золотистой жидкостью. Со дна стакана поднимались маленькие светящиеся пузырьки и беззвучно лопались на поверхности. Жидкость, похожая на газированную воду, наверное, была такая же прохладная. Валя осторожно взяла высокий стакан. Он был холодный, как лед. Она поднесла стакан к лицу и понюхала. Вода пахла персиками и еще чем-то незнакомым, но очень, очень вкусным.

— Ой, как хорошо пахнет! — закричала Валя.

— Поставь на место! — сказал сердито Карик. — Ничего не трогай. Может быть, это отрава. Отойди от стола. Слышишь?

Валя поставила стакан на место, но от стола не отошла: жидкость так хорошо пахла, что хотелось понюхать ее еще раз.

— Валька, отойди! — сказал Карик. — А то я маме скажу. Честное пионерское!

Валя обошла вокруг стола, посидела в кресле, но скоро вернулась обратно и нечаянно очутилась опять перед стаканом.

— А знаешь, Карик, это же газированная вода! — сказала она, и вдруг ей так захотелось пить, будто весь день она ела копченые селедки.

— Не трогай! — крикнул Карик.

— А если мне хочется пить? — спросила Валя.

— Иди домой и пей чай.

Валя ничего не ответила. Она подошла к окну, посмотрела вниз, а когда Карик отвернулся, быстро подскочила к столу и, схватив стакан, отхлебнула немножко.

— Вот вкусно-то! — прошептала Валя.

— Валька, ты с ума сошла! — закричал Карик.

— Ой, Карик, как вкусно! Попробуй! — И она протянула стакан брату. — Холодная и очень вкусная… Никогда такой не пила.

— А вдруг это отрава? — сказал Карик, недоверчиво посматривая на жидкость.

— Отрава бывает горькая, — засмеялась Валя, — а это очень вкусное.

Карик переступил с ноги на ногу.

— Наверное, дрянь какая-нибудь! — сказал он, нерешительно протягивая руку к стакану.

— Совсем не дрянь. Попробуй. Пахнет персиками, а на вкус как ситро. Только еще вкуснее.

Карик оглянулся по сторонам. Если бы в эту минуту вошел профессор, у него с Кариком, пожалуй, произошел бы очень неприятный разговор. Но в кабинете была только Валя, поэтому Карик торопливо отпил несколько глотков и поставил стакан на прежнее место.

— А ведь правда вкусно! — сказал он. — Только больше не пей, а то Иван Гермогенович заметит. Давай лучше посидим на окне. Наверное, скоро придет Иван Гермогенович и мы начнем делать опыты.

— Хорошо, — вздохнула Валя и посмотрела с сожалением на стакан с такой вкусной жидкостью.

Ребята забрались на диван, который стоял около стола, а с дивана перебрались на подоконник.

Свесив головы вниз, они лежали, болтая ногами и рассматривая сверху далекий двор.

Внизу бродил кот Анюта. Он был такой маленький, как будто игрушечный.

— У-ух, как высоко! — сказала Валя и плюнула вниз. — Ты бы прыгнул?

— Прыгнул, — ответил Карик, — с парашютом прыгнул бы.

— А без парашюта?

— Без парашюта? Нет, без парашюта с такой высоты не прыгают.

Мимо окон проносились ласточки, хватая на лету мошек. Сизые голуби садились на балконы и подоконники.

— Стрекоза! — закричала вдруг Валя. — Смотри, смотри!

Прямо на ребят мчалась, может быть, спасаясь от ласточек, голубая стрекоза. Увидев ребят, она застыла неподвижно в воздухе, потом ринулась в сторону и с такой силой ударилась в стекло открытого окна, что упала на подоконник замертво.

— Моя! — крикнул Карик.

— Нет, моя! — закричала Валя. — Я первая увидела ее.

Стрекоза лежала на подоконнике между Кариком и Валей, беспомощно перебирая крошечными лапками.

Карик протянул руку к стрекозе, и вдруг ему показалось, что он теряет трусики; он торопливо нагнулся, но не успел их подхватить — трусики скользнули вниз, а вслед за ними упали с ног и сандалии.

Карик хотел спрыгнуть с подоконника на диван, стоявший у окна, но диван вдруг быстро помчался вниз, точно лифт с верхнего этажа.

Ничего не понимая, он растерянно посмотрел по сторонам и тут увидел, что вся комната как-то странно растягивается и вверх и вниз.

— Что это? — испуганно закричал Карик.

Стены, пол и потолок раздвигались, как мехи огромной гармошки.

Люстра мчалась вместе с потолком вверх. Пол стремительно уходил вниз.

Прошло не более минуты, а комнату уже нельзя было узнать.

Высоко над головой покачивался гигантский стеклянный стратостат, обвешанный сверкающими на солнце прозрачными сосульками.

Это была люстра.

Глубоко внизу раскинулось необозримое желтое поле, расчерченное ровными квадратами. На квадратах валялись четырехугольные бревна с обожженными концами. Рядом с ними лежала длинная белая труба, на которой огромными буквами было написано:

Один конец ее был опален и покрыт густой шапкой серого пепла.

В стороне, точно кожаные горы, стояли черные кресла, а белый халат профессора покрывал их, как вечный снег покрывает горные вершины.

Там, где стояли книжные шкафы, теперь поднимались небоскребы из стекла и коричневых балок. Сквозь стекла можно было видеть большие, как пятиэтажные дома, книги.

— Карик, что это? — спокойно спросила Валя, рассматривая с любопытством чудесное превращение комнаты.

Тут только Карик заметил Валю. Она стояла возле него без сандалий и без трусиков.

— Смотри, Карик, смешно как! — засмеялась она. — Это опыты начались? Да?

Но не успел Карик ответить, как рядом что-то зашумело, застучало. Густые тучи пыли поднялись над подоконником. Валя вцепилась Карику в плечо. В ту же минуту дунул ветер. Пыль взлетела вверх и медленно рассеялась.

— Ай! — крикнула Валя.

На том месте, где только что лежала крошечная стрекоза, шевелилось толстое, длинное, как бревно, коленчатое тело с огромным крюком на конце.

Покрытое бирюзово-голубыми пятнами, коричневое тело судорожно сжималось. Суставы двигались, то наползая друг на друга, то выгибаясь в сторону. Четыре огромных прозрачных крыла, покрытых густой паутиной сверкающих жилок, дрожали в воздухе. Чудовищная голова билась о подоконник.

— Кари-ик! — прошептала Валя. — Кто это?

— Ш-ш-ш!

Осторожно ступая, Карик пошел по подоконнику, который теперь был похож на деревянную автостраду, но, сделав несколько шагов, испуганно остановился.

Он стоял на краю пропасти.

Ему показалось, что он смотрит вниз с высоты Исаакиевского собора.

И тогда Карик понял, что случилось. Он повернулся к Вале, взял ее за руку и, заикаясь от ужаса, сказал:

— Это… Это, наверное, была вода для кроликов… Понимаешь?.. Опыт профессора удался… Только уменьшились не кролики, а мы с тобой.

Валя ничего не поняла.

— А это что такое? — спросила она, указывая на чудовище, которое неподвижно лежало на подоконнике.

— Это?.. Стрекоза!

— Такая громадная?

— Совсем не громадная, — уныло сказал Карик, — она такая же, как была. Зато мы с тобой стали крошечными… Вроде блохи…

— Вот интересно-то! — обрадовалась Валя.

— Дура! — рассердился Карик. — Ничего интересного нет… Посадят нас теперь в банку и станут рассматривать через микроскоп.

— А по-моему, — уверенно сказала Валя, — рассматривать не будут. Иван Гермогенович придет и сделает нас опять большими.

— Да-а, большими! Он даже не заметит нас!

— А мы закричим!

— Не услышит!

— Не услышит? Почему? Разве он глухой?

— Он-то не глухой, а голоса теперь у нас, наверное, как у комаров.

— Ну да? — недоверчиво улыбнулась Валя и что было силы крикнула: — Эге-ей! Мы зде-е-есь!

Она взглянула на Карика и спросила:

— Ну что? Плохо слышно?

— Для нас — хорошо, а для Ивана Гермогеновича — плохо.

— А что же теперь будет с нами?

— Ничего особенного. Смахнут тряпкой с подоконника, растопчут ногами — вот и все…

— Кто смахнет?

— Да сам же Иван Гермогенович.

— Смахнет тряпкой?

— Ну да! Станет пыль вытирать и смахнет! С пылью!

— А мы… А мы… А мы… Слушай, Карик, я уже придумала… Знаешь что, мы сядем на стрекозу. Иван Гермогенович увидит дохлую стрекозу и обязательно положит ее к себе на стол, а мы тогда заберемся под микроскоп, и он увидит нас… Ну конечно, увидит! И сделает опять большими… Залезай скорее на стрекозу.

Валя схватила Карика за руку.

— Садись!

Помогая друг другу, ребята проворно вскарабкались на стрекозу, но лишь только они уселись, как стрекоза зашевелилась, застучала громыхающими крыльями, тяжело заворочалась и запыхтела, как машина.

Ребята почувствовали, как под ними начало выгибаться сильное мускулистое тело.

— Ой, она живая. Слезай скорей! — взвизгнула Валя.

— Ничего, ничего. Держись крепче. Ребята крепко обхватили руками и ногами туловище стрекозы, но она изгибалась всем телом, пытаясь освободиться от неприятной ноши. Карик и Валя качались, подскакивая, точно на пружинах.

— Сбросит! Ой, сбросит! — визжала Валя.

— Подожди! — крикнул Карик. — Я ей… Вот, стой-ка!

Он дополз до головы стрекозы, перегнулся и изо всей силы ударил ее несколько раз кулаком по глазам.

Стрекоза вздрогнула, изогнулась и замерла.

— Кажется, опять сдохла, — сказала Валя.

— Посмотрим.

Карик слез со стрекозы, обошел ее вокруг, потом схватил двумя руками прозрачное, как слюда, крыло и попробовал приподнять ее.

Стрекоза не шевелилась.

— Сдохла, — уверенно сказал Карик, вскарабкиваясь на стрекозу.

Некоторое время ребята сидели молча, посматривая то и дело на дверь, но скоро им стало скучно, и они принялись рассматривать стрекозу. Карик забрался на крыло и попробовал оторвать его от туловища. Но крыло держалось очень крепко. Тогда Карик прыгнул на голову стрекозы и постучал пятками по ее глазам.

— У-ух, глазища-то какие! Видишь?

— Ага.

Робко протянув руку, Валя осторожно дотронулась до холодных, точно вылитых из хрусталя, глаз.

— Страшные!

У стрекозы в самом деле были удивительные глаза — огромные, выпуклые, вроде стеклянных фонарей. Покрытые тысячами ровных граней, они светились изнутри голубовато-зелеными огнями. И эти странные глаза глядели сразу и на Карика, и на Валю, и на двор, и на небо, и на потолок комнаты, и на пол. Казалось, в каждом глазу светились тысячи отдельных зеленоватых глаз и все они смотрели внимательно и зорко. А перед этими огромными глазами, на самом краю головы, сидели еще три маленьких коричневых глаза, и они тоже очень зорко следили за ребятами.

— Знаешь, — сказала Валя, — все-таки она живая, она смотрит, Карик, видишь?

— Ну и что же?

— Надо убить ее еще раз. Вдруг она оживет?.. Ты знаешь, чем питаются стрекозы?

— Кажется, травой или соком цветов, — неопределенно сказал Карик. — Хорошо не помню. А что?

— Боюсь, как бы она не съела нас, если оживет. Кто знает, что она привыкла есть? Давай лучше убьем ее еще один раз.

Валя спустила было ноги на пол, пытаясь слезть со стрекозы, но в это время в квартире как будто грохнул взрыв. Потом раздался мерный, тяжелый топот.

— Что это? — замерла Валя.

— Это… Ур-ра! Это Иван Гермогенович идет! — радостно закричал Карик.

Валя поспешила занять прежнее место.

Дверь хлопнула. В окно ударила волна воздуха.

В кабинет вошел человек-гора с бородой, похожей на стог белого хлопка.

Тут Карик и Валя закричали что было силы:

— Иван Гермогенович!

Человек-гора открыл широко глаза. Ладонь величиной с обеденный стол взлетела вверх и остановилась у скрученного раковиной уха, из которого торчали в стороны седые пучки волос, толстые, как рисовальные карандаши.

Он посмотрел по сторонам, прислушался, пожал недоумевающе плечами.

— Иван Гермогенович! Ива-ан Ге-ермо-о-ге-ено-вич! — крикнули вместе Карик и Валя.

Человек-гора шумно вздохнул. В комнате все загудело. Ребята чуть было не слетели вместе со стрекозой вниз, на каменный двор.

— К на-ам! Сюда-а!

Человек-гора шагнул к столу.

— Ур-ра! — закричал Карик. — Он слышит!

— Мы здесь! Зде-есь! — надрывалась Валя.

Человек-гора остановился.

— К на-ам! Сюда! Мы здесь! — кричали ребята.

Человек-гора подошел к окну.

Но вдруг стрекоза шевельнулась, затрещала слюдяными крыльями, подняла на подоконнике густое облако пыли и вместе с Кариком и Валей провалилась вниз, в синий воздушный океан.

— Держись! — закричала Валя, хватая Карика за шею.

Стрекоза летела, шумя прозрачными жесткими крыльями. Они гремели, словно листовое железо.

Упругий ветер мчался навстречу, рвал волосы, пронзительно свистел в ушах.

Он бил в лицо, слепил глаза. Дышать было трудно. Крепко вцепившись в стрекозу, охватив ее руками и ногами, ребята сидели ни живы ни мертвы.

— Карик! — крикнула сквозь вой ветра Валя. — Как мне держаться? Меня тащит… Вниз тащит… Ветром!

— Молчи! Упадем! — закричал Карик и чуть не задохнулся от ветра.

Ветер дул с такой силой, что казалось, он оторвет Валю и Карика от стрекозы и сбросит их вниз. Ребята пригнулись к самой спине стрекозы, но и это не помогало.

— Ложись, Валька! — закричал Карик, вытягиваясь во весь рост.

Валя последовала его примеру.

— Ну что? — крикнул Карик. — Лучше стало?

— Немножко!

И в самом деле, теперь напор ветра был не так уже силен. Теперь можно было открыть глаза и даже оглядеться по сторонам.

Не поднимая головы, Валя крикнула:

— А ведь так совсем не страшно!

Сквозь шум ветра Карик услышал только одно слово: “страшно”.

Он слегка повернулся назад и сказал как можно громче и спокойнее:

— Ничего, держись крепче!

Стрекоза мчалась плавно, то взлетая на воздушные горы, то стремительно скатываясь вниз.

— Ой, Карик, — визжала Валя, — она хочет сбросить нас!

Но Карик не слышал Валиных слов.

Он следил внимательно за работой слюдяных стрекозиных крыльев.

Два передних крыла стояли в воздухе почти неподвижно. Их движения были еле заметны. Изредка они выгибались то вверх, то вниз, и тотчас же стрекоза или опускалась ниже, или взлетала еще выше.

Этими крыльями она, как видно, управляла при полете. И они же поддерживали ее в воздухе.

Но зато два задних крыла мелькали, как пропеллеры. Они гудели и выли, быстро загребая воздух, и, отталкиваясь от него, гнали стрекозу вперед.

Но вот задние крылья начали приподниматься вверх и вдруг встали ребром, как паруса. В спину подул ровный ветер. Стрекоза бесшумно, как воздушная яхта, поплыла в воздухе.

— Ой как интересно! — зашептала Валя. — Вот бы такой самолет построить!

Карик искоса взглянул на сестру и недовольно шмыгнул носом. Ее легкомыслие начинало сердить Карика.

— Сиди и молчи! — сказал он, хмуря брови.

Но Валя не могла сидеть молча; да и как можно было молчать.

Мимо, точно встречные поезда, проносились, обдавая ребят ветром, огромные крылатые звери. Они пролетали так быстро, что даже нельзя было понять, кто они такие. Птицы? Пчелы? Стрекозы?

Валя то и дело кричала:

— Кто это? Кто? Ты видел, Карик?

Они чуть было не столкнулись в воздухе с каким-то гигантским, величиною с танк, жуком. Весь разукрашенный золотыми и фиолетовыми красками, он так ослепительно сверкал на солнце, что на него невозможно было смотреть.

Жук летел прямо на стрекозу. Столкновение казалось неизбежным, но вдруг он с такой же быстротой, и даже не поворачиваясь, помчался назад.

— Задний ход! — закричала Валя. — Он может лететь задним ходом. Ты видел?

Внезапно под крыльями что-то зажужжало, завыло. Откуда-то снизу вынырнуло волосатое круглое животное. Поджав под себя мохнатые ноги, оно с гудением мчалось навстречу, бросаясь из стороны в сторону. Зеленоватые крылья животного сияли на солнце, то вспыхивая яркими зелеными и синими огнями, то угасая.

— Кто? — спросила Валя.

— Муха! Только очень большая! Как под микроскопом! — крикнул Карик.

Расстояние между мухой и стрекозой становилось все меньше и меньше. Теперь и Валя узнала муху. Она была такая большая, как на плакатах: “Берегись мух — они распространяют заразу”.

Но не успела Валя подумать о том, какую же заразу несет муха, как та вильнула в сторону и понеслась куда-то вниз.

Стрекоза повернула, точно на стержне, свою огромную голову вправо, влево, вверх, вниз, сверкнула голубовато-зелеными хрусталиками огромных глаз и кинулась вслед за мухой.

— Ай! — закричала Валя, хватая Карика за ногу.

— Держись! — ответил Карик.

Начались крутые повороты, стремительные спуски, подъемы.

Преследуя муху, стрекоза то падала вниз камнем, то описывала петли, то скользила боком и, наконец налетев на муху, протянула к ней огромные, покрытые шипами клещи.

Муха перевернулась и помчалась на спине, ногами вверх. Ноги ее угрожающе вытягивались, стараясь оттолкнуть прочь стрекозиные клещи.

Но это ей не помогло.

Стрекоза нагнала ее, и тотчас мохнатые ноги стрекозы сомкнулись вместе, превратившись в корзинку. Этой корзинкой она подхватила муху, как сачком.

— Ж-жжж! — зажужжала, забилась муха.

На землю, медленно кружась, полетели одно за другим крылья, а через минуту из корзинки вывалилась пустая оболочка мухи.

Карик и Валя молча переглянулись. Так вот она чем питается, стрекоза!

— А ты говоришь — соком цветов! — шепнула Валя.

Ей стало так страшно, что она закрыла глаза. Уж если стрекоза пожирает мух, которые теперь в несколько раз больше Карика и Вали, то их-то она шутя проглотит.

Ребята испуганно прижались друг к другу.

А стрекоза носилась в воздухе, вычерпывая своей корзинкой-сачком все новых и новых крылатых летунов, на ходу пожирая их и отбрасывая прочь пустые оболочки.

Далеко впереди плыли, покачиваясь, огромные цветные крылья с ровными полосами по краям, похожими на траурные повязки. Концы крыльев были покрыты темными бархатными пятнами.

— Кто это? — прошептал Карик.

Крылья подпрыгивали в воздухе, словно красивый летун танцевал, то падая вниз, то взлетая вверх. Под крыльями уже можно было видеть извивающееся тело, похожее на полосатый дирижабль. Длинные усы с набалдашниками на концах беспокойно вздрагивали, как бы готовясь сразиться с хищной стрекозой. Крылатый летун был не меньше стрекозы. И если стрекоза попытается напасть на него, тогда, наверное, начнется страшная битва в воздухе.

— Ой, только бы они не подрались! — прошептала Валя.

Во время схватки двух таких чудовищ вряд ли можно будет удержаться на спине стрекозы.

Подлетев ближе, Карик и Валя увидели на крыльях огромную чешую, покрытую пушистой цветной пылью.

Крылья бестолково кружились в воздухе, трепетали, как паруса на ветру.

Но вот радужное животное заметило стрекозу. Оно засуетилось; мягко захлопало крыльями, потом, сложив их, начало стремительно падать вниз.

Однако уйти от стрекозы ему не удалось.

Стрекоза ринулась за ним, ударила с налету грудью, и когда радужное животное перевернулось в воздухе, она схватила его, свернула ему голову и, оборвав крылья, сожрала в один миг. И снова помчалась, как самолет; могучие крылья ее загудели, и над головой опять запел протяжно ветер.

— Кого это она?

— Бабочку! — крикнул сквозь шум ветра Карик. — Кажется, бабочку!

А скоро стрекоза догнала и проглотила еще одну муху, еще одну бабочку — на этот раз белую с голубыми пятнами, потом комара.

— Ну и обжора! — закричал Карик.

Валя зябко поежилась.

По небу ползли облака. Время от времени они заслоняли солнце, и тогда землю покрывали холодные синие тени.

И тут ребята с удивлением заметили, как странно ведет себя стрекоза, когда облака набегают на солнце.

Лишь только солнце пряталось, стрекоза становилась какой-то вялой и медленной, как планер, скользила вниз.

Но стоило солнцу выглянуть из-за туч, стрекоза оживала. Легкий взмах крыльев — и она стремительно взлетала вверх и снова принималась за охоту.

— Карик! — крикнула Валя. — Ты замечаешь, что с ней делается?

— Да, да! — кивнул головой Карик.

Он замечал еще и кое-что другое.

Попадая в поток солнечных лучей, тело стрекозы раздувалось, становилось крепким и гладким.

Но как только набегала холодная тень от облаков, оно сжималось, морщилось и начинало пружинить, точно сиденье старого кресла.

Казалось, солнце нагревало внутри стрекозы воздух и он распирал ее; но стоило стрекозе попасть в холодную, теневую полосу, ее тело снова сжималось, становилось дряблым, как воздушный шарик, который проткнули иголкой. Так оно и было на самом деле, но этого ребята не знали, а поэтому они не могли понять странного поведения стрекозы.

Охота продолжалась.

Стрекоза пожирала мух, бабочек и комаров без устали.

Если бы ребята решили дать своему живому самолету какое-нибудь имя, то лучше чем “Смерть комарам и мухам”, пожалуй, они не могли бы придумать.

В погоне за белой бабочкой стрекоза сделала резкий поворот. Валя соскользнула со спины крылатого обжоры и непременно упала бы на землю, если бы не успела ухватиться за ноги Карика. Но и сам Карик тоже еле-еле держался на стрекозе.

— Помоги! — закричала Валя.

— Не… не могу-у! — хрипел Карик.

Валя тянула его вниз, как тяжелая гиря. Напрасно он ухватился руками за гладкие, упругие стрекозиные бока. Руки его одеревенели. Пальцы скользили.

С отчаянием погибающего он уперся в крыло стрекозы подбородком, обхватив рукой ее упругое тело. Но забраться обратно было ему не под силу.

— Нет! Не могу больше! — закричал Карик.

Глубоко внизу, точно в бездонной пропасти, плыла под ногами синяя поверхность огромного озера. Зеленые камыши поднимались над водой, теснясь вдоль берегов. Белые чаши водяных лилий стояли, точно впаянные в спокойную синеву озера.

Стрекоза сделала резкий разворот.

В грудь Карика ударил мощный поток воздуха, руки скользнули последний раз по гладким бокам стрекозы.

Он закрыл глаза, и вдруг сердце его екнуло, замерло: под ногами все проваливалось, в ушах засвистел, завыл протяжно ветер.

Ребята полетели вниз.

— И-и-и! — завизжала Валя.

— А-а-а! — закричал Карик.

Они летели, кувыркаясь через голову.

Несколько раз небо и земля поменялись местами.

Небо.

Земля.

Небо.

Земля.

У-ух!

Взметнув фонтаны брызг, ребята врезались в зеркало пруда и камнем пошли ко дну, рассекая воду, плотную, как студень, и прозрачную, как стекло.

Ударившись ногами о дно, они пробкой вылетели обратно на поверхность и отчаянно забили по воде руками и ногами. Оглушенные падением, они кружились на одном месте, ничего не понимая, ничего не соображая.

Первым пришел в себя Карик.

— Надо плыть к берегу! — крикнул он, выплевывая воду.

— А где берег? — спросила Валя, захлебываясь.

Карик мотнул головой в ту сторону, где вдали виднелась высокая зеленая стена леса.

— Ох, доплывем ли? — захныкала Валя.

— Конечно доплывем! — уверенно сказал Карик. — Только не надо торопиться, а как устанешь, скажи мне. Будем отдыхать на спинке. Ну, плыви за мной!

И они поплыли к берегу, поднимая брызги, фыркая и отдуваясь.

Вдруг Валя вскрикнула:

— Смотри! Кто это? Он прямо на нас бежит.

Какое-то странное животное скользило по воде на высоких, полусогнутых ногах.

— Кто?

— Не знаю! — шепнул Карик, втягивая голову в плечи.

— Кусается?

— Не знаю!

Животное скользило, как конькобежец по льду, приближаясь к ребятам с каждой минутой.

— А этот… не такой, как стрекоза? — спросила шепотом Валя.

— Не знаю… Но ты приготовься на всякий случай… Если нападет, ныряй как можно глубже.

Широко расставив длинные ноги, животное мчалось но зеркалу воды, ловко перепрыгивая с разбегу через водяные растения.

Коньки-поплавки оставляли на воде волнистый, еле заметный след.

— Да это же водомерка! — вскрикнул Карик. — Ну да, конечно. Обыкновенная водомерка. Только гораздо больше.

Водомерка-великан приближалась с невероятной быстротой. Бурое тело, покрытое снизу беловатыми волосками, слегка покачивалось на ходу. Большие шарообразные глаза пристально смотрели на ребят. На крутых поворотах водомерка откидывала назад и в стороны задние ноги, тянула их за собой, слегка поворачивая то вправо, то влево. Видимо, они служили ей рулем. Водомерка мчалась прямо на ребят.

— Ай! — крикнула Валя.

Водомерка, мотнув головой, подняла вверх длинный, как копье, и острый, как игла, хобот. Он был покрыт, словно ржавчиной, бурой засохшей кровью. Конец его дрожал, словно расправленная стальная пружина.

— Она убивает этим! — закричала Валя.

Водомерка придвинулась еще ближе. Приподняв над водой передние ноги, она нацелилась копьем на Валю.

Но тут Карик схватил сестру за руку и потянул под воду.

Ребята нырнули. Там, где только что плыли Карик и Валя, остались лишь круги на воде и мелкие пузыри.

Водомерка растерянно повела по сторонам круглыми глазами. Ведь только что добыча была под самым носом и вдруг…

Что это значит?

Водомерка еще раз посмотрела по сторонам и, прижав плотно хобот к белому брюшку, помчалась, скользя по водяной пленке.

Фыркая и отплевываясь, ребята вынырнули из-под воды.

— Где она? — спросила, тяжело дыша, Валя.

— У-уф! Не знаю! — тихо ответил Карик. — Кажется, укатила.

— Куда?

— Давай к берегу, — рассердился Карик. — Плыви, не разговаривай.

Некоторое время ребята плыли молча, боязливо оглядываясь по сторонам.

И вдруг ноги Вали запутались в крепкой и скользкой подводной сетке.

Она рванулась, стараясь освободиться, забила по воде руками, но все ее усилия были напрасны. Подводные сети опутывали ее ноги все крепче и крепче.

— Да что ты крутишься на одном месте? — закричал Карик. — Ты к берегу плыви.

— Я не могу! — захныкала Валя. — Меня держат сети. Никак не выбраться.

Фыркая и выплевывая воду, Карик поплыл к сестре.

— Держись! Не бойся! — крикнул он. — Сейчас я освобожу тебя!

Он нырнул, протянул руки, нащупал сети, но лишь только он начал освобождать Валю, как по рукам его скользнуло что-то живое, упругое, сдавило так, что у него потемнело в глазах.

Перед ним поплыли желтые рябые круги, в ушах запело, зазвенело тоненько-тоненько: “Ти-и-и-ить!”

Еще секунда, и Карик задохнулся бы окончательно, но тут его что-то подбросило вверх — и легкие сразу наполнились воздухом.

Карик тяжело перевел дыхание. Он еще не знал, кто вытащил его из воды, но теперь, когда он уже мог дышать, ему показалось, что он спасен. Раскрыв глаза, он неожиданно увидел рядом с собою мокрое, испуганное лицо Вали. Она широко открывала рот, силясь что-то сказать, но вместо слов изо рта выплевывалась вода.

Карик поднял глаза к небу, но вместо неба он увидел покатые своды пещеры. Стены пещеры и свод светились в полутьме, словно серебряные. Глубоко внизу плескалась черная вода.

Карик и Валя висели между водой и сводом, но как они держались в воздухе, Карик не мог понять. И вдруг он увидел чудовищную лапу. Она-то и держала их над водою. Лапа поднималась из черной воды, и когда Карик увидел в полутьме самого хозяина лапы, он закричал от страха. Из воды торчала жирная блестящая туша.

Потоки черной воды скатывались по круглым бокам, потом над водой начали всплывать одна за другой огромные мохнатые ноги, и наконец Карик увидел гигантского паука. Он покачивался на воде, рассматривая ребят холодными, немигающими глазами. Восемь змеиных глаз злобно стерегли каждое движение Карика и Вали.

— Пусти-и-и! — завизжал Карик.

Валя заплакала.

— Ну, чего пристал? — заплакал и Карик, отбиваясь руками и ногами.

Чудовищная лапа сдавила ребят так, что у них перехватило дыхание. И тотчас же чудовищный паук перевернул их вниз головами и принялся вертеть и кружить с такой быстротой, что Карик и Валя потеряли сознание.

На вершине зеленого холма стоял профессор Енотов. Белые брюки Ивана Гермогеновича были измазаны желтой глиной. Галстук съехал набок. Помятая шляпа сидела на затылке, открывая красный, потный лоб. Из густой бороды профессора торчали сухие веточки.

Одной рукой профессор прижимал к груди небольшой фанерный ящик. В другой у него был длинный тонкий шест. Красный платок, привязанный к шесту, развевался по ветру, как флаг.

— Пожалуй, искать их надо здесь! — бормотал профессор, поглядывая на тихий пруд у подножия холма.

Он поставил ящик на землю, рядом воткнул шест с флагом и сбросив шляпу с головы, принялся рвать обеими руками траву.

Нарвав целую охапку, он тщательно прикрыл травой фанерный ящик, потом подошел к шесту, воткнул его поглубже, подергал, качнул вправо, влево. Шест стоял крепко.

— Отлично! — сказал Иван Гермогенович.

Он засунул руку в карман, вытащил маленькую пузатую бутылку. Серебристые пузырьки, поднимаясь со дна бутылки, сталкивались и лопались.

Иван Гермогенович разделся, бросил одежду на траву, взял в руки бутылочку с золотистой жидкостью.

— Я думаю, этого хватит вполне! — сказал он.

Посмотрев по сторонам, он грустно вздохнул и, запрокинув голову, выпил залпом все, что было в пузырьке.

— Ну вот и прекрасно! — пробормотал профессор и, размахнувшись, бросил пустой пузырек в пруд.

Некоторое время Иван Гермогенович стоял на месте, задумчиво посматривая на широкие круги, которые бежали один за другим но воде, на свои руки, потом шагнул вниз к пруду и… словно растаял.

Там, где только что стоял большой человек, теперь торчал одиноко длинный шест с красным флажком, а внизу, около шеста, валялась помятая одежда, ботинки и полосатые носки.

Что же стало с профессором?

Проглотив жидкость, он стоял, переступая босыми ногами.

И вдруг все вокруг начало изменяться чудесным образом.

Трава с удивительной быстротой потянулась вверх. Каждая травинка росла, набухала, становилась все толще и выше.

Не прошло и минуты, как вокруг Ивана Гермогеновича зашумел густой лес. Блестящие зеленые стволы обступили профессора со всех сторон. Каждое дерево было похоже на гигантский бамбук.

Высоко над вершинами деревьев тихо раскачивались огромные чаши красных, желтых, голубых цветов, осыпая лес золотистой пылью, от которой шел пряный одуряющий запах.

— Ну вот, ну вот, — сказал, потирая руки, Иван Гермогенович, — я так и знал.

В этом удивительном лесу не было мрака и тишины, как в сосновом бору. Не походил этот лес и на березовую рощу, где листва шумит и шелестит не умолкая.

Нет, это был особенный лес.

Он весь светился, зеленый и солнечный. Голые блестящие стволы стояли на холмах, спускались в овраги. В лесу сияли синие озера, тихо журчали ручьи.

Тишину то и дело нарушали странные шорохи. Казалось, где-то совсем рядом осторожно крались за профессором какие-то звери.

Идти было трудно. Тело царапали острые листья. Иван Гермогенович поминутно проваливался в ямы. Солнце так припекало, что профессору казалось, будто он прогуливается в печке. Почва леса была похожа на поле битвы, изрытое артиллерийскими снарядами.

В густых зарослях то тут, то там висели липкие сети, и нужно было очень осторожно обходить эти ловушки.

— Паука работа! — бормотал Иван Гермогенович, пробираясь сквозь заросли.

Изредка он останавливался и долго стоял, рассматривая искусную работу лесного ткача.

Но особенно внимательно профессор вглядывался в бесчисленные узелки, густо рассыпанные по всей паутине.

Ивану Гермогеновичу, конечно, было известно, что ловит насекомых не сеть, а именно эти крошечные, липкие узелки. К ним, точно к свежему столярному клею, прилипают крылья и лапки насекомых, и тогда насекомое становится добычей паука.

Все это было давно известно профессору, но одно дело — знать, другое дело — видеть своими глазами.

Прошел уже целый час, а Иван Гермогенович совсем забыл, где он находится и зачем пришел сюда. Ему казалось, что он сидит у себя в кабинете, склонившись над микроскопом, и перед ним один за другим проходят его старые знакомые.

Но что микроскоп?! Разве через стекла микроскопа увидишь всего паука сразу?

Конечно, нет.

Микроскоп позволяет рассмотреть только глаз паука или кончик его ноги, или коготок, похожий на гребень, или узел паутины. А тут перед профессором сидел весь паук, огромный, как бык, и можно было сразу разглядеть его восемь глаз, две пары челюстей, восемь ног с коготками-гребнями и вздутое мягкое брюхо.

Но больше всего радовало Ивана Гермогеновича то, что паук был живой и охотился.

Под микроскопом — даже под самым совершенным микроскопом — нельзя увидеть, как паук ловит свою добычу. А вот сейчас профессор мог наблюдать это на расстоянии вытянутой руки.

Паук охотился.

Огромный свирепый хищник сидел, притаившись, около расставленных сетей. Прямо к нему тянулась сторожевая нить, а он сидел, как рыбак на берегу, и ждал.

Вот-вот дернется нитка — и тогда паук бросится на свою добычу, вонзит в нее копи с ядом, убьет и высосет из нее кровь.

Профессор смотрел на раскинутую сеть, позабыв все на свете.

И вдруг над его головой что-то прожужжало, точно снаряд, и с воем врезалось в сеть.

Сеть вздрогнула, заплясала.

— Ага! — крикнул Иван Гермогенович — Есть одна!

В сетях билось, извиваясь и барахтаясь, огромное крылатое животное.

Оно было побольше паука, во всяком случае, длиннее его Прозрачные, покрытые жилками крылья выгибались дугой, пытаясь оторваться от липких узелков паутины, но выбраться из сетей было не так-то просто.

— Оса! — решил Иван Гермогенович.

Он подошел поближе к сети и, покашливая, стоял, наблюдая, за борьбой паука и осы.

Паук, опираясь на гребни ног, заскользил по своей паутине, прочесывая ее ногами. Он обежал вокруг осы раз, другой, потом стал подкрадываться к ней сзади.

Оса стреканула острым жалом.

Паук отпрыгнул назад и снова закружился, забегал вокруг осы. Но стоило ему только приблизиться к ней, как оса выгибала свое коленчатое брюхо и угрожающе вытягивала вперед гладкое острое жало.

Паук попробовал напасть на нее сзади, сбоку, но всякий раз его встречало осиное жало.

— Любопытно, очень любопытно! — бормотал профессор, наблюдая за борьбой осы и паука.

Наконец после бесплодных попыток паук вынужден был отказаться от борьбы с опасной добычей.

Описывая широкие круги, он суетливо побежал по своей паутине, сотрясая ее, заставляя осу прыгать, как в люльке.

Оса забилась еще сильнее.

Бегая вокруг нее, паук торопливо обрывал нитку за ниткой. Наконец оса рухнула, увлекая за собой сеть на край глубокого оврага.

Беспомощно барахтаясь и запутываясь все больше и больше, она покатилась вниз по крутому склону; следом за ней посыпались комья земли и камни.

— Ага! Ага! Вот это прекрасно! — обрадовался Иван Гермогенович. — Это мне как раз и нужно. Очень удачно!

Он подбежал к оврагу, посмотрел вниз.

На дне оврага билась и корчилась покрытая сетями огромная оса. Она выгибала полосатое туловище, каталась по земле, стараясь освободиться от паутины, но паутина только плотнее опутывала ее крылья, ноги, голову.

Профессор побежал по краю оврага, озабоченно посматривая под ноги.

И вот наконец он остановился перед большой каменной глыбой с острыми углами.

Поднять ее профессор, пожалуй не взялся бы. Глыба была в несколько раз больше Ивана Гермогеновича. Но, к счастью, она висела над краем оврага.

Нужно было только качнуть ее хорошенько, толкнуть, и она обрушится вниз, прямо на дно.

Профессор уперся ногами в землю и принялся раскачивать глыбу. Работа была нелегкая.

Глыба шевелилась, качалась, как гнилой зуб. Но держалась крепко. Профессор пыхтел, как паровоз.

— Врешь! Врешь! — бормотал он, нажимая на глыбу плечом — Качаешься, — значит, упадешь.

Всего только каких-нибудь полтора часа назад Иван Гермогенович мог бы столкнуть такой камень в яму одним щелчком, но теперь это было уже не так просто.

Профессор раскраснелся, запыхался. Лицо его покрылось потом.

— Отдохнем немного, — сказал, тяжело дыша, Иван Гермогенович и вытер ладонью потное лицо.

Он присел на камень.

Почти над самой его головой сновал паук, сооружая новую сеть. На брюхе паука Иван Гермогенович разглядел четыре вздувшихся, точно бурдюки с вином, бугра.

— Паутинные бородавки! — вспоминал профессор.

Однако теперь было бы смешно называть эти мешки бородавками. Каждый из них был значительно больше головы профессора. Иван Гермогенович без микроскопа видел в паутинных бородавках сотни дырочек, из которых сочились капельки тягучей жидкости. Они вытягивались, как нити, тянулись за пауком и тут же свивались в толстые тросы с блестящими клейкими узлами.

В несколько минут паук закончил починку разорванной сети и тотчас же, накинув на нее сторожевую паутину, забрался с концом паутины в укромный уголок.

— Ну, а я что же? — рассердился Иван Гермогенович.

Вскочив на ноги, он собрал все силы и уперся плечом в глыбу.

— А ну, взя-яли!

Толчок. Еще толчок.

— Эй, ухнем! Эй, ра-аз!

Глыба закачалась, повисла над оврагом как бы в раздумье и вдруг, с гулом и грохотом, обрушилась вниз, поднимая столбы пыли. Когда пыль рассеялась, Иван Гермогенович закричал радостно:

— Ур-ра-а!

Глыба лежала на дне оврага.

Под глыбой извивалась, судорожно перебирая ногами, раздавленная оса.

Ее длинное полосатое брюхо сжималось, растягивалось, как мехи гармоники.

— Отлично! Очень хорошо! — сказал Иван Гермогенович, потирая руки.

Недолго думая, он спустил с обрыва ноги и, цепляясь руками за корни и выступы камней, начал осторожно спускаться на дно. Когда Иван Гермогенович добрался наконец до осы, она уже не шевелилась.

Профессор толкнул ее ногой, потрогал руками — оса не двигалась.

— Ну вот, — сказал Иван Гермогенович и, посвистывая, спокойно принялся за работу.

Целый час он возился, пока ему удалось вытянуть из тела осы длинное, похожее на копье, жало.

— Прекрасное оружие! — сказал Иван Гермогенович, обтирая руками жало-копье.

С таким копьем теперь уже не страшно было бродить в травяных джунглях, разыскивая Карика и Валю.

В случае опасности профессор мог теперь уже не только защищаться, но и сам нападать на тех, кто вздумал бы сожрать его.

Теперь следовало позаботиться и об одежде. Как-никак, а путешествовать по лесу голым профессор не собирался.

Ловко орудуя острым копьем. Иван Гермогенович разрезал паутинные сети, в которых запуталась оса, тщательно очистил их от липких узлов и обмотал вокруг себя. Мягкие, шелковистые веревки плотно обвили его тело.

— Ну вот, — сказал профессор, — когда-то я только изучал пауков, а теперь придется пожить рядом с ними.

Он невольно поежился.

Все-таки пауки не такие уж добрые соседи для человека его размеров. Ведь теперь даже крошечный комарик был для Ивана Гермогеновича таким же опасным, как медведь.

А пауки?

Профессор знал, какое большое семейство пауков живет на свете. И крошечные, не больше булавочной головки, и огромные, как тарелки. И питается кое-кто из пауков не только насекомыми, но и мелкими птичками. По-разному и охотятся пауки. Одни плетут паутину и терпеливо ждут, когда в их сети влетит добыча, но есть пауки-охотники, которые арканят свои жертвы, набрасывая на них паутину, как лассо.

“Как хорошо, — подумал Иван Гермогенович, — что в нашей стране не живет мексиканский паук пододора. Уж с ним-то я не хотел бы встретиться”.

Встреча с пододорой и в самом деле была бы ужасной.

У себя на родине, в Мексике, этот паук не ждет, когда к нему в паутину попадет добыча. Он бродит в листве деревьев, зорко высматривая летающих насекомых, а заметив подходящую добычу, подкрадывается к ней, держа в передних лапах длинную паутину-лассо с клейкими капельками на конце.

Бесшумно подкравшись к жертве, пододора бросает, словно лассо, паутину, арканит добычу, а затем бежит к ней по липкой паутинке и пожирает ее.

— М-да, — пробормотал профессор, — у пододоры мне, пожалуй, не удалось бы отобрать паутину.

Он похлопал ладошками по новому костюму, очень довольный своей серебристой одеждой.

— Конечно, — сказал он, усмехнувшись, — костюм мой не такой уж модный, но в моем положении привередничать не приходится.

Костюм был, конечно, не слишком красив, но зато очень и очень прочен.

“Я в нем, как в панцире!” — подумал Иван Гермогенович с удовольствием.

Вскинув копье на плечо, он бодро двинулся в путь, обходя глубокие ямы, перепрыгивая через рытвины и канавки.

Выбирая дорогу, Иван Гермогенович то и дело останавливался, подолгу стоял на одном месте, прислушиваясь к лесному шуму, а иногда прятался за могучими зелеными стволами, откуда опасливо поглядывал по сторонам.

Эти предосторожности были нелишними. Травяные джунгли кишмя кишели чудовищными животными.

Грохоча, словно листами жести, над головою Ивана Гермогеновича пролетали стрекозы, более похожие теперь на гигантские самолеты, чем на обыкновенных насекомых.

Прыгая через вершины деревьев травяного леса, проносились зеленые, величиной с автобус, кузнечики.

Раздвигая могучими телами чащи джунглей, ползли полосатые гусеницы. Они были так велики и производили такой шум, что профессору казалось, будто мимо него катятся по земле товарные, тяжело груженные поезда.

Изредка быстро-быстро топоча ногами, припадая к земле длинными телами, пробегали сороконожки. Любая из ног этих тварей теперь легко могла бы сплющить профессора, вдавить его в землю.

Сражаться со всеми животными травяных джунглей было бы, конечно, глупо.

Да и не было для этого у Ивана Гермогеновича ни времени, ни охоты.

Пробираясь к пруду, синеющему сквозь просветы между деревьями, профессор шел, переходя от дерева к дереву, временами останавливаясь, чтобы получше разглядеть то дерево, то огромные, словно колокола великанов, цветы. Названия цветов Иван Гермогенович прекрасно знал; и в те дни, когда профессор был обыкновенным человеком, он мог без труда сказать, как называется любой цветок, но сейчас он уже не назвал бы с уверенностью, пожалуй, ни одного цветка.

Все цветы были так огромны, что многие из них профессор просто не мог узнать, и это очень забавляло его.

— Ну, вот этот, например, — вздыхал Иван Гермогенович, посматривая на голубой шар, похожий на гнездо аиста, — как же он называется в нашем мире?

Но кто же мог ответить теперь профессору на его вопросы?

Над вершинами леса тихо качались розовые кувшины, гигантские желтые звезды, красные шары, сиреневые корзинки. Из шаров, точно иглы ежа, торчали во все стороны свекольно-красные трубы.

— Что же это такое? — заинтересовался Иван Гермогенович и, вдруг хлопнув ладонью по лбу, крикнул со смехом: — Клевер! Обыкновенный клевер!

Рядом с цветами клевера раскачивались в воздухе, вздрагивая и приплясывая, лиловые колокола. Они просвечивали на солнце, и земля под ними казалась тоже лиловой.

— Ну, вас-то я знаю! — весело сказал профессор. — О вас даже стихи написаны.

И он запел во весь голос:

Колокольчики мои, Цветики степные…

— Если такой цветок оборвется и упадет на мою голову, я вряд ли останусь живым, — засмеялся Иван Гермогенович.

С любопытством разглядывая незнакомый мир, Иван Гермогенович пробирался сквозь заросли травяных джунглей.

Скоро перед его глазами открылась необъятная водная гладь.

Вода сверкала на солнце, как огромное зеркало.

— Кажется, это должно быть здесь! — в раздумье сказал Иван Гермогенович.

Он вышел на опушку травяного леса.

Путь его пересекала длинная, узкая канава, заполненная до краев коричневой водой.

Иван Гермогенович разбежался, подскочил и легко перепрыгнул через канаву, но в ту же минуту он почувствовал, как земля под его ногами ползет, оседает.

Профессор вскрикнул и, болтая в воздухе ногами, полетел вниз, в темную нору.

Упав на дно, Иван Гермогенович быстро вскочил на ноги, огляделся.

Над головой его синело далекое небо.

Слабый свет освещал черные стены норы, густо оплетенные подземными корнями. Прямо перед собой Иван Гермогенович заметил вход в черный тоннель. Профессор нагнулся.

Из тоннеля в лицо дохнуло сыростью и холодом.

— Н-да, — сказал Иван Гермогенович.

Он отошел от тоннеля и полез по отвесной стене норы, цепляясь руками и ногами за подземные корни.

Он уже почти добрался до самого края, оставалось только протянуть руку, и солнце снова засияло бы над головой, но в ту самую минуту, когда голова профессора высунулась из норы, он увидел перед собой безобразную морду какого-то чудовища.

— Извините! — вежливо сказал профессор и тотчас же, торопливо втянув голову в плечи, юркнул обратно в нору.

Чудовище, шевельнув огромными лапами, повернулось к профессору, и глаза их встретились.

“Жук, — чуть не крикнул Иван Гермогенович, — жук-навозник!”

Жук катил к норе огромную серую грушу, которая не поместилась бы даже в самой большой комнате, если бы вдруг весь мир наш уменьшился так же, как Иван Гермогенович. Подталкивая грушу, жук придвинул ее к краю поры, и не успел профессор вспомнить латинское название жука, как груша закупорила нору и закрыла собою небо.

В норе стало темно. Испуганный профессор быстро вскарабкался по стене и изо всей силы стал толкать грушу плечом и головой. Он старался открыть выход из подземелья, но все было напрасно.

Груша не поддавалась. Он нажал сильнее, но как раз в это время жук-навозник навалился сверху на грушу с такой силой, что она закупорила нору, как пробка бутылку.

Сильный толчок сбросил профессора вниз. На голову посыпалась земля, в грудь больно ударил острый камень.

— Та-ак… — крякнул профессор.

Потирая ушибленную грудь, он попытался подняться и вдруг почувствовал, что в этой темной норе он не один.

Профессор быстро оглянулся. Сзади за его спиной кто-то шевелился, осторожно подкрадываясь к нему.

Иван Гермогенович пошарил вокруг себя руками.

Пальцы его нащупали копье. Он крепко сжал его и, вскочив на ноги, прижался к стене.

“Тцз-а-анк!” — щелкнуло совсем рядом.

Профессор услышал прерывистое дыхание.

Он замахал перед собой копьем и хрипло закричал:

— Кто? Кто там?

Карик открыл глаза и вдруг вспомнил все. Вспомнил, как они с Валей летели на стрекозе. Вспомнил страшный хобот водомерки, сильные лохматые лапы паука.

Вокруг было темно и пахло сыростью. Где-то внизу, под ногами, тихо плескалась вода. Рядом с Кариком кто-то очень-очень тихо дышал.

Карик лежал вытянувшись во весь рост, но никак не мог понять, на чем же он лежит. В голове у него шумело, руки и ноги одеревенели. Он застонал и тотчас же услышал испуганный голос Вали:

— Тише! Он здесь!

Карик повернул голову и стукнулся лбом о Валин висок.

Валя тихо вскрикнула.

Карик попробовал отодвинуться от нее подальше, но не мог: кто-то обмотал его и Валю с ног до головы толстыми веревками и крепко-накрепко привязал друг к другу.

Карик рванулся посильнее, и вдруг от сильного толчка он и Валя начали раскачиваться, как на качелях, из стороны в сторону.

— Тише! — быстро зашептала Валя. — Тише, пожалуйста! Он внизу.

— Паук?

— Ага… Он сейчас возился там… Я слышала…

— Тебе страшно?

— Очень. А тебе?

— Тоже страшно, только ты не плачь. Сначала попробуем как-нибудь освободиться.

Карик раздвинул головой веревочные сети и огляделся. Внизу чернела вода, из которой поднимались темные гладкие стены, а над головой — покатый потолок.

Ребята висели в воздухе посреди норы.

— Понимаешь, — прошептал Карик, — он подвесил нас. Прицепил к потолку.

— Ага, — кивнула Валя, — подвесил, я уже давно это поняла.

— А зачем?

— И я думаю: зачем?

— Ничего не придумала?

— Нет.

Карик с трудом выдернул из паутинных веревок сначала одну руку, потом другую.

— Что ты делаешь, Карик?

— Тише! Молчи!

Стараясь не дышать, Карик окончательно высвободил голову и стал смотреть вниз.

Внизу, как раз под ребятами, суетился паук. Он беспокойно бегал по воде вдоль стен своего жилища, время от времени останавливаясь и как будто к чему-то прислушиваясь.

Сверху, с потолка, отрывались водяные шары-капли и звонко шлепались о поверхность черной воды. К потолку взлетали фонтаны брызг.

До слуха Карика донесся глухой шум. Где-то совсем рядом — кажется, за стеной — не то стучали, не то скребли. Было похоже, что там бродит человек, шарит по стене, отыскивая дверь.

Этот шум определенно беспокоил паука. Он то и дело подскакивал к стене, ждал чего-то, потом, шевеля длинными лапами, пятился в сторону.

— Ты слышал? — тихо сказала Валя. — За стеной шумит кто-то.

— Да, да, — зашептал Карик, — я слышу. Шум становился все сильнее и сильнее. Казалось, в стену били мягкими, но увесистыми кулаками.

— Сюда кто-то лезет! — шепнула Валя.

В ту же минуту стены подводного дома дрогнули так сильно, что ребят подбросило в их паутинной люльке вверх. Люлька ударилась в стену и закачалась, точно маятник.

— Смотри: паук-то, паук! — зашептала Валя.

Паук выскочил на середину норы. Беспокойно перебирая ногами, он уставился всеми глазами на стену своего жилища.

И вдруг стена треснула. В воду посыпались куски, похожие на штукатурку. В проломе стены показались большие мохнатые лапы.

Лапы с силой рванули стену. Подводный дом задрожал, закачался. Люльку с ребятами начало кидать от одной стены к другой.

Стена рухнула.

С шумом и плеском в подводное жилище ворвался толстый паук, похожий как две капли воды на хозяина подводного дома. Он подобрал под себя коленчатые ноги, как бы приготавливаясь к прыжку, и тихо-тихо стал продвигаться вперед.

Хозяин подводного дома взмахнул щупальцами.

Пауки смотрели друг на друга выжидающе.

Потом хозяин поднял щупальца высоко над головою и стремительно бросился на непрошеного гостя.

В темноте началась жестокая битва.

Щупальца свистели в воздухе, шлепали по воде. К потолку взлетали брызги, и скоро стены покрылись дрожащими каплями воды.

Битва пауков сотрясала подводный дом так, что дрожмя дрожали стены, качался купол и вода кипела внизу, словно в котле.

От сильных толчков снова начала раскачиваться люлька, в которой лежали ребята. С каждым новым толчком она взлетала все выше и все выше ударялась то в одну, то в другую стенку.

Перед глазами Карика и Вали мелькали, точно в кино, стены, купол, пауки, вода и снова купол, стены, вода.

Пауки бились молча.

Они оплетали друг друга мощными лапами, раскачивались, как борцы в цирке, потом вдруг отскакивали один от другого, настороженно поглядывая свирепыми глазами друг на друга, и снова, словно по команде, кидались в бой, и тогда опять клокотала и пенилась внизу вода, а стены подводного дома тряслись от могучих толчков так, будто началось землетрясение.

Ребята следили за битвой страшных пауков, не смея дышать.

— Ой, Карик, — вдруг захныкала Валя. — Ой, куда мы попали? Никто теперь не узнает… Ни мама… никто… никто…

— Тише ты! — захрипел Карик. — Болтаешь тут, а надо бежать… освобождаться как-нибудь. Молчи, пожалуйста, кажется, я освобожу сейчас ноги.

От сильных толчков и раскачивания паутинные веревки ослабели. Помогая друг другу освободиться от веревок, ребята, хотя и с большим трудом, все-таки выбрались из веревочной люльки.

Руки и ноги Карика и Вали были свободны, но что же, однако, делать, если пауки нападут на них?

Сражаться с такими чудовищами было не под силу Карику и Вале. Некуда было бежать, негде было и спрятаться.

— Ничего, ничего, Валька! Не бойся! — прошептал Карик дрожащими губами. — Как-нибудь выйдем отсюда. Ты только не плачь, пожалуйста?

— Я совсем не плачу! — всхлипнула потихоньку Валя и незаметно от Карика поспешно провела ладонью по глазам.

Поглядывая на пауков, Карик вылез осторожно из веревочной люльки, протянул руку к толстому канату, который спускался с потолка к люльке, и, держась за канат, встал во весь рост.

Внизу было тихо.

Вытянув шею, Карик смотрел на пауков и что-то бормотал под нос. В эту минуту он был похож на судью ринга, который стоит над боксером, сбитым на землю, и считает:

— Раз, два, три… пять… семь… девять!

Если сбитый на землю боксер не может подняться после того, как судья скажет громко “девять”, — значит, боксер считается побежденным.

А Карик считал все громче и громче.

— Сто один, сто два, сто три, сто четыре… Ура! — вдруг закричал он. — Оба готовы! Смотри, они не шевелятся! Вставай! Я же говорил, не надо плакать. Теперь нам только бы выбраться отсюда поскорее!

Валя поднялась, встала рядом с братом.

— Да, — сказала она, вздохнув, и посмотрела по сторонам, — а как же выбраться? Ты знаешь?

— Ерунда! — уверенно сказал Карик. — Какой-нибудь вход и выход тут должен быть!

— А может быть, и не должен!

— Вот здорово! — усмехнулся Карик. — А как же, по-твоему, нас притащил сюда паук? Надо искать вход и выход! Он должен быть здесь! Смотри получше!

Ребята свесили головы, но Валя не видела ничего, кроме пауков. И это было немудрено, потому что она смотрела только на них, все еще не веря; что они погибли в жаркой схватке.

Безжизненные туши покачивались на темной воде.

Волны загнали пауков к пролому в стене, и они лежали на воде бок о бок, рядом, не обращая друг на друга внимания.

В подводном доме наступила такая тишина, что стали слышны тихие всплески воды и шум капель, падающих на воду с обрызганных стен и купола подводного дома.

— Сдохли! — радостно крикнул Карик.

Он нагнулся, вытянул шею и плюнул сначала на одного паука, потом на другого. Пауки не шевелились.

Ребята посмотрели друг на друга: сдохли или не сдохли?

Карик крикнул:

— Эге-ге-гей!

Пауки плавали, точно кожаные подушки, надутые воздухом.

— Сдохли! — уже уверенно сказал Карик и, смерив глазами расстояние до воды, выпустил из рук веревку. В воздухе мелькнули руки и ноги, и Карик камнем упал в воду.

— Карик! Сумасшедший! — закричала Валя, с тревогой взглянув на взметнувшийся вверх фонтан брызг.

Голова Карика показалась на поверхности воды.

Вынырнув, он осмотрелся по сторонам и поплыл к паукам саженками.

— Карик! — завизжала Валя. — Вернись! Они еще дышат!

Но Карик, не обращая внимания на крики сестры, подплыл к одному пауку и, подняв руку над водой, сильно хлопнул его по брюху. Брюхо загудело, как барабан.

Карик поспешно отплыл прочь, но, взглянув на паука, вернулся обратно и ударил его пяткой по голове. Паук не шевелился. Тогда Карик залез на тушу, как на плот, и встал по весь рост.

— Прыгай! — крикнул Карик, махнув Вале рукой.

— Нет! — мотнула Валя головой. — Тут высоко очень!

— Что ж, ты всегда сидеть там будешь? Все равно придется прыгать! Ну! Прыгай!

Валя тяжело вздохнула.

— Прыгай скорей, а то, может, сюда придут другие пауки, тогда нам еще хуже будет.

Валя закрыла глаза, разжала руки и, взвизгнув, грохнулась вниз. Карика ударил дождь брызг. Волны качнули пауков.

Фыркая и отдуваясь, Валя вынырнула из воды.

— Лезь сюда! — крикнул Карик, барабаня ногами по вздутому брюху паука. — Не бойся! Давай руку!

Бледная и дрожащая Валя подплыла к страшной туше, нащупала руками толстое, мохнатое тело паука, но тотчас же, отдернув руку, испуганно вскрикнула:

— Шеве-е-ели-ится!

— Не ври! Никто не шевелится! — рассердился Карик. — Ну, скорей!

Наконец после долгих уговоров Валя взяла руку, протянутую Кариком, и он вытащил ее на страшный плавучий островок.

Паук не шевелился. Бояться было нечего. Валя присела на корточки и стала выжимать мокрые волосы, а Карик встал во весь рост и принялся внимательно разглядывать мрачную нору паука.

— Надо уходить отсюда, — вздохнула Валя. — Надо поискать дверь.

— А вот она, дверь-то! — Карик протянул руку к черному пролому в стене.

Всплеснув ладонью над головой, он прыгнул в воду и быстро поплыл к пролому в стене.

Валя с беспокойством следила за Кариком, а когда он скрылся в темноте, она закричала:

— Ну что? Что там?

Карик молчал.

Валя взглянула под ноги и побледнела. Ей показалось, что паук начинает шевелиться.

— Ка-ари-ик! — закричала она.

Голос ее прокатился под сводами и замер.

— Ка-а-ри-ик! — крикнула Валя еще громче.

Она уже приготовилась прыгнуть в воду и поплыть за братом, но в эту минуту Карик показался в темном проломе.

— Чего ты кричишь? — сказал он сердито.

Увидев Карика живым и невредимым, Валя успокоилась. Она протянула брату руки и, помогая ему взобраться на паука, спросила:

— Ну, что ты видел? Там есть какая-нибудь дверь?

— Нет. Такая же нора, как наша, — ответил Карик, пожимая плечами.

— А есть там кто-нибудь?

— Никого!

Карик сел, подтянул колени к самому подбородку и, обхватив их руками, задумался.

— И двери нет?

— Нет!

— А что, если нам нырнуть под стену?

— Под стену?

Карик нагнулся. Свесив голову, он стал рассматривать темную воду.

Сквозь толщу воды было видно черное илистое дно пруда. Серебристые паутинные веревки поднимались из черного ила к самым краям подводного колокола, удерживая его, не давая ему всплыть.

— Надо нырнуть под стену! — повторила Валя.

— А это ты видишь?

И Карик показал рукой на растянутые под водой сети, которые оберегали вход и выход в подводную тюрьму.

Нет! Нырять было страшно.

— Должна быть дверь! — сказал Карик. — Ведь мы же как-то вошли сюда.

Валя что-то промычала.

Карик взглянул на сестру и быстро схватил ее за руку.

— Валя, что с тобой?

Она сидела бледная, широко открыв рот.

— Душно, — хрипло сказала она, — мне… не хватает воздуха…

— Сейчас, сейчас! — растерянно забормотал Карик.

Но он не знал, как помочь сестренке, да и у него что-то набухало в груди, распирая до боли ребра.

В голове шумело, сердце билось сильно-сильно, будто Карик поднимался на крутую высокую гору. Сырой, тяжелый воздух входил в легкие, как перегретый пар; он только стеснял дыхание.

Надо было что-то делать.

— Ты не бойся! — сказал Карик, тронув Валину руку. — Как-нибудь выберемся!

И снова, в сотый раз, стал осматривать подводную тюрьму. Голова Карика кружилась.

Он наклонился, зачерпнул пригоршней воды, плеснул на лицо, и вдруг рука его повисла в воздухе. Он увидел на черном илистом дне огромные зеленые яйца, расщепленные с одного конца. Одно яйцо шевельнулось, медленно отделилось от ила и, стукнувшись о край подводного дома, взлетело куда-то вверх. Так же всплыло и исчезло второе яйцо.

Карик протянул руку Вале.

— Водокрас! Видишь? — сказал он дрожащим голосом.

Карик не ошибся: это были почки водокраса — водяного растения. В большом мире он часто видел почки водокраса и теперь узнал их без особого труда. Вместе с другими юными натуралистами он собирал эти почки для школьного уголка юннатов и даже написал однажды об этом удивительном растении заметку для “Пионерской правды”.

Водокрас — бродячее растение — путешествует все лето по прудам и озерам, гонимое ветром от берега к берегу. Корни его, похожие на усики земляники, добывают питание прямо из воды. К концу лета на усиках появляются молодые побеги. Они выходят на поверхность воды и тут распускаются в листья, похожие на сердце, как его рисуют на картинках.

Зимой водокрас вмерзает в лед и погибает. Но еще раньше он успевает разбросать по дну свои удивительный почки.

Всю зиму почки — зеленые яйца — лежат на дне. А лишь только наступают теплые дни, они наполняются газами, всплывают наверх и здесь превращаются в плавающее растение.

Вот эти-то почки водокраса и увидел Карик.

Схватив Валю за руку, он быстро-быстро заговорил:

— Слушай! Эти штуки взлетают, как пробки… Надо нырнуть и схватиться за одну из них. Они сами нас вынесут наверх…

— А паутина? Смотри, сколько веревок под водой.

— Все равно надо попробовать… Ныряй скорей!

Как раз в эту минуту на дне зашевелилось гигантское зеленое яйцо. Раздумывать было некогда. Почка отделилась от черного ила и начала всплывать.

— Ныряй! — крикнул Карик.

Валя собрала все силы. Глубоко вздохнув, она оттолкнулась от паука и исчезла под водой. Карик видел, как, нырнув под стену, Валя ухватилась обеими руками за толстую почку водокраса и вместе с ней взлетела вверх. Следом нырнул и Карик.

Раскрыв под водой глаза, он добрался до зеленой торпеды. Она шевельнулась. Карик обхватил руками и ногами толстые скользкие бока и тотчас же завертелся волчком. Почка водокраса перевернулась несколько раз и вдруг стремительно помчалась вверх, пробирая толщу воды.

Наверное, долго все-таки пришлось ей сверлить воду, потому что Карику уже нечем стало дышать. Еще минута — и у него лопнуло бы от недостатка воздуха сердце, но, к счастью, в это самое мгновение он, как пробка, вылетел на поверхность воды. В лицо ударили горячие лучи солнца. Ослепленный ярким светом, Карик барахтался в воде и дышал. Дышал полной грудью.

Рядом плавала Валя, с жадностью глотая свежий воздух.

— Эй, Валя, — засмеялся Карик, — жива? Дышишь?

— Дышу!

— Главное — не бояться ничего, — радостно сказал Карик, — не падать духом, не хныкать. Уж если мы от такого страшного паука сумели уйти, — значит, и до дома сумеем добраться.

Бедные ребята даже не подозревали, что придется пережить им в этом незнакомом мире и какие опасности встретятся на их пути до возвращения домой.

Подняв голову над водой, ребята смотрели по сторонам. Всюду, куда только хватало глаз, расстилалась синяя водная гладь, и только на западе, где опускалось солнце, чернела зубчатая стена леса. Над лесом клубились облака.

— Надо добираться до земли, — сказал Карик, — а потом и до дома.

— Доплывем, думаешь? — спросила Валя, глядя на далекий берег.

— Доплывем! — уверенно сказал Карик. — Вот на этих штуках обязательно доплывем. Залезай на свой корабль.

Ребята сели верхом на зеленые торпеды.

— Греби ногами!

Они стали болтать в воде ногами, стараясь двинуться в путь, но огромные почки только покачивались, а с места не трогались.

— Стой! — крикнул Карик. — Перебирайся ко мне! Будем грести вдвоем.

Валя перебралась к брату. Почка водокраса погрузилась в воду больше чем наполовину.

— Греби! — сказал Карик.

Ребята дружно ударили по воде руками, как веслами. Почка вздрогнула и медленно поплыла.

Сначала почка вертелась то вправо, то влево, но скоро дело наладилось. Разрезая носом воду, зеленая торпеда поплыла к берегу.

Ребята гнали ее вперед и вперед, усердно работая руками.

Со стороны берега доносился какой-то странный шум. Казалось, кто-то шлепал по воде не то доской, не то веслами; и чем ближе ребята подплывали к берегу, тем явственнее слышался этот шум. И вдруг совсем рядом оглушающе заревело зеленое чудовище.

“Ква-а-а-га-а-га-га!” — разнеслось по воде.

Валя, вздрогнув, чуть не свалилась с почки водокраса.

— Кто это? — прошептала она, переставая грести.

— Лягушка!.. Наверное, лягушка… Обыкновенная лягушка, только побольше пятиэтажного дома. Не бойся.

— Да, — жалобно сказала Валя, — обыкновенная… Нас теперь любая муха может сожрать, не то что пятиэтажная лягушка.

— Ничего, — успокоил Карик сестру. — Лягушка не заметит нас.

Валя замолчала.

Ребята плыли теперь, огибая зеленые, изрезанные бухтами берега.

Из воды поднимались мясистые ярко-зеленые острова; они чуть покачивались, точно плоты на мертвых якорях. Чтобы не налететь на них, нужно было зорко смотреть по сторонам.

— Как ты думаешь, что это такое? — спросила Валя, указывая на один из островков.

— Не знаю, — нерешительно ответил Карик, — наверное, листья какие-нибудь… Наверное, водяные растения.

То справа, то слева выбрасывались из воды круглые животные с гладкой, отполированной, точно кузов легкового автомобиля, спиной. Да и сами они были не меньше автомобиля.

Расправив крылья, животные взлетали и снова падали в воду, поднимая тучи брызг.

В широком протоке между островами ребята увидели коричневое волосатое чудовище на длинных изогнутых ногах. Оно сновало взад и вперед, скользя по воде круглым, толстым брюхом.

На спине толстобрюхого зверя сидело пять таких же зверенышей, но они были еще маленькими и беспомощными. Крепко вцепившись в свою маму, малыши беспокойно поглядывали по сторонам.

Время от времени толстобрюхий волосатый зверь останавливался, вылавливал из воды каких-то животных. Малыши тотчас же соскальзывали со спины на воду, быстро возвращались на спину с кусками добычи и тут же пожирали ее.

— Слушай, — испуганно прошептала Валя. — Это тоже какой-то паук.

Ребята, перестав грести, с ужасом рассматривали огромного водяного зверя. Почка лениво покачивалась на воде.

— А на спине у него — паучата, — сказал Карик. — Подождем лучше немного, пускай они уйдут подальше.

Но тут из-за острова выскочил другой паук, такой же коричневый и волосатый. На спине у него тоже копошились детеныши.

Пауки бросились один на другого.

Это были пауки доломеды — надводные хищники.

Они свирепо столкнулись друг с другом. Паучата кубарем слетели в воду.

Пока большие пауки дрались, их детеныши бестолково бегали по воде, быстро собирались в кучки и снова разбегались в стороны.

Но вот битва кончилась.

Один из пауков начал медленно погружаться в воду. Широкие водяные круги подхватили паучат, качнули их вверх — вниз.

Они запрыгали на волнах, точно неоперившиеся утята.

— Сейчас маленькие передерутся! — тихо сказала Валя.

Но малыши вряд ли могли сражаться. Они суетливо забегали по воде, налетали один на другого, кувыркались, а потом все кинулись к пауку-победителю и, толкаясь, проворно взобрались к нему на спину.

Карик и Валя переглянулись.

— Как ты думаешь, — спросила Валя, — сбросит он чужих паучат со спины или не сбросит?

Но паук доломед и не заметил даже, что пассажиров на спине стало чуть ли не вдвое больше.

Он спокойно стоял на воде, расставив длинные ноги, и ждал, пока все паучата усядутся. А когда все до одного уселись, он как ни в чем не бывало помчался вперед и скоро исчез в лабиринте островов.

Ребята поплыли дальше.

— Интересно… — задумчиво сказала Валя.

— Что интересно?

— А интересно, что они ели, эти паучата?

Карик пожал плечами.

— Какую-нибудь гадость!

Валя вздохнула.

Она вспомнила, что ничего еще не ела со вчерашнего дня, и тихонько сказала:

— А может быть, это совсем не гадость. Сначала, может быть, невкусно, а потом привыкнешь — и ничего. Станет вкусно.

Время было обеденное.

Ребята задумались.

Что-то делают сейчас дома? Бабушка, наверное, накрывает на стол. Мама говорила вчера: “Обед будет очень вкусный. Не опоздайте, смотрите”.

— Как ты думаешь, — спросила Валя, — что у нас сегодня на обед?

— Кажется, окрошка и пирог с луком и яйцами. Валя проглотила слюну.

— А может быть, борщ со свининой, с ветчиной или сосисками. А на второе бифштекс с луком и поджаристой картошкой. Ты что бы съела?

— Я? — Валя подумала немного и сказала: — Я бы сейчас съела корочку хлеба и… немножко сыру.

— А я, — сказал Карик, — я бы бифштекс. Только большой… Как тарелка… И много-много картошки с зеленым салатом, а потом я мог бы еще съесть целый пирог и земляничный торт, а потом…

Валя перестала грести. Она повернулась к Карику и спросила:

— А что же мы будем обедать?

— Обедать сегодня не придется.

— А ужинать?

— И ужинать не придется…

— А завтракать?

— И завтракать не придется.

— А что же придется?

— Ничего, — сказал угрюмо Карик. — Придется об этом не думать.

Валя вздохнула.

— Ну греби! Давай к берегу поскорей! — крикнул Карик. — На берегу найдем что-нибудь.

— Хорошо бы найти землянику. Она теперь в десять раз больше нас. Наверно, такая большая, как копна сена. Знаешь, в одной ягодке можно будет сделать пещеру и жить в ней, а кушать можно стенки пещеры и потолок.

— Не болтай! — нахмурился Карик. — Греби лучше, там увидим.

Валя замолчала.

Под дружными взмахами рук и ног почка мчалась к берегу, вспенивая воду. Сзади, точно водяные усы, тянулся длинный, растекающийся след.

Берег приближался с каждой минутой.

Все выше и выше поднимался из воды лес. Казалось, он сам плыл навстречу ребятам.

— А ну нажми! — покрикивал Карик.

— Даю самый полный ход! — пыхтела Валя.

Почка летела стрелой.

Не прошло и часа, как перед юными путешественниками вырос, заслоняя солнце, высокий тростниковый лес. Густая холодная тень лежала на воде, и вода около леса была прохладная, не такая, как на солнце.

Почка плыла между могучими коленчатыми стволами; они росли прямо из воды. Вершины их уходили к самому небу.

— Тише греби! — скомандовал Карик.

— А что?

— Тут кто-то есть! Слышишь?

Ребята перестали грести.

Карик прижал палец к губам.

Тревожно поглядывая друг на друга, брат и сестра молча прислушивались к нестройному шуму, который доносился до них из леса.

Кривые стволы качались, терлись один о другой, громко скрипели. В темной чаще леса, откуда тянуло холодом и сыростью, кто-то шумно плескался, кто-то пронзительно стрекотал, верещал.

Лес стоял, словно затопленный половодьем. Сквозь просветы блестели синие разводья, а дальше поднимались сплошные густые заросли.

По воде между тростниковыми деревьями носились странные быстроногие животные, а за ними вдогонку мчались другие, еще крупнее и страшнее. Они настигали свою добычу и тут же пожирали ее.

— Да-а-а! — сказал Карик и тихонько свистнул.

Валя поняла его без слов.

Испуганно поглядывая на брата, она спросила шепотом:

— Обратно поедем? Да?

— Куда обратно? — сказал Карик, помолчав минуту. — Надо пристать к берегу, где нет страшилищ. Поищем другой берег.

Они выбрались из зарослей на чистую воду и погнали почку вдоль тростникового леса, то и дело оглядываясь, стараясь держаться от него подальше.

— Знаешь, — сказала Валя, — я предлагаю назвать этот берег — “Джунгли кошмарных ужасов”.

— Ну и глупо! — сказал Карик.

— Почему глупо? — удивилась Валя. — Все путешественники дают названия. Я сама читала у Жюля Верна.

Карик ничего не ответил. Посматривая на тростниковый лес, мимо которого они плыли, он насвистывал невеселую песенку.

— Или, — сказала Валя, — можно назвать — “Лес кровавых тайн”.

— Ладно, — буркнул Карик, — греби знай.

Тростниковый лес понемногу редел и скоро совсем кончился. Справа потянулся пустынный берег, засыпанный желтыми, сверкающими на солнце камнями.

Было так жарко, что все живое попряталось, отсиживаясь под листьями, под камнями. Ребята плыли теперь, не встречая ни одной живой твари. Путь был свободен.

Карик повеселел.

— Вот эти берега, — сказал он, показывая рукой на каменные завалы, — я назвал бы “Мыс добрых надежд”.

— Почему мыс? Я не вижу никакого мыса.

— Это неважно, — ответил Карик, направляя почку к берегу, — может быть, пока мы путешествуем, мыс какой-нибудь появится.

— А я…

— А я причаливаю! — закричал Карик, брызгая водой в лицо Вали. — Р-р-раз!

Ребята в последний раз взмахнули руками, и зеленая торпеда врезалась в каменистый берег.

От сильного толчка почка перевернулась. Карик и Валя полетели в воду, но быстро вскочили и, цепляясь руками за выступы желтых скал, вскарабкались на берег.

Камни были горячие от солнца. Валя села на один из них и сейчас же вскочила.

— Что? Кусается? — засмеялся Карик. — Как ты предлагаешь назвать этот камень?

Он приставил растопыренную ладонь козырьком к глазам, оглядел горизонт и сказал:

— А знаешь что?.. Ведь эти камни — песок. Когда мы были большие, он казался нам мелким, а теперь каждая песчинка стала для нас, как камень.

— Ну и что же?

Карик вздохнул и сказал:

— Говорят, в Африке пекут яйца, зарывая их в песок. Боюсь, как бы нам не поджариться на этих камнях.

Он потрогал рукой камень и покачал головой.

— Нет, тут нам нельзя высаживаться! Надо ехать дальше.

Ребята вернулись на зеленую торпеду, и почка снова тронулась в путь.

— Я предлагаю, — сказала Валя, — назвать этот берег…

— “Тайной ужасных камней”, — подхватил Карик и громко захохотал.

Валя обиженно замолчала.

Сдвинув брови, она сидела, усердно подгоняя зеленую торпеду руками и ногами.

Молчал и Карик.

Сколько времени гнали ребята почку водокраса вдоль желтого берега, они и сами не знали, но руки и ноги у них начали уставать.

— Если бы ты знал, как хочется есть! — заговорила Валя, нарушив долгое молчание.

— Знаю, — отозвался Карик, — у меня у самого все кишки слиплись.

— Хорошо бы, — сказала Валя, — поймать кого-нибудь и поджарить на этих камнях…

— Кого, например?..

— Ну, кого-нибудь… Бабочку… Стрекозу…

— Ты думаешь, это будет вкусно?

— Конечно! Если поджарить, обязательно будет вкусно.

— А я, — признался Карик, — я и сырую, кажется, мог бы съесть… Только нам не справиться с ней.

Так, разговаривая, они доплыли до берега, покрытого зарослями травяного леса.

Над лесом поднимался знойный пар летнего дня. То тут, то там стояли узловатые стволы деревьев, похожие на баобабы, которые Карик и Валя видели на картинках.

— Тут, — закричала Валя, — должны быть ягоды! Уж это я знаю. В лесу всегда бывают ягоды. Давай причаливай!

Почка остановилась у пологого берега. Ребята прыгнули на землю и, спотыкаясь, побежали к лесу.

В лесу было душно. От деревьев пахло болотной травой. На их зеленых блестящих стволах не было коры. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь густые заросли, ложились на землю редкими желтыми пятнами. Земля под ногами была влажной и вязкой.

— Ну! — крикнула Валя, углубляясь в чащу леса. — Кто первый найдет обед?

— Ладно, — сказал Карик, — ищи, только не отходи далеко, а то мы еще потеряемся тут.

Перекликаясь и аукаясь, ребята шли по лесу, зорко посматривая по сторонам.

По дороге они останавливались, отводили обеими руками тяжелые листья и смотрели, нет ли под листьями ягод. Они залезали на травяные деревья и там искали ягоды. Но ягод не было.

Вот странный лес! Неужели придется умереть от голода?

Вдруг ребята услышали впереди глухой шум.

Они остановились. Карик поднял руку.

— Ты слышишь?

— Ага, — кивнула головою Валя. — Это вода! Кажется, это речка шумит. Идем! Около речек всегда бывают ягоды. Я знаю!

Валя побежала.

Карик бросился за ней.

— Тише! — закричал он. — Может быть, это не речка вовсе, а какая-нибудь лягушка дышит.

Он взял Валю за руку.

Ребята двинулись в ту сторону, откуда доносился шум, прислушиваясь к каждому подозрительному шороху.

Кучи поваленных стволов, обросших слоем высохшей грязи, преграждали им путь. Сухие листья стояли стеной, а когда ребята попробовали обойти один листик, он упал на них, и они еле выбрались из-под него.

Наконец Карик и Валя подошли к высокому холму. Они взбежали на его вершину и вдруг почувствовали, как в лицо им повеяло холодом.

Впереди шумел поток.

Раздвинув руками заросли, они увидели перед собой речку.

Речка была невелика. Бурля и пенясь, она скакала по камням, неслась, виляя то вправо, то влево, низвергаясь грохочущими водопадами.

— Вижу! — закричала Валя.

Она вырвала свою руку из руки брата, оттолкнула его и помчалась вперед.

— Валька! Стой! Назад!

Но Валя уже скрылась за стволами деревьев.

— Сюда! Сюда!.. — услыхал Карик ее голос. — Скорей! Здесь ягоды! Да какие большие! Скорее, Карик!

Карик побежал на голос сестры.

Валя стояла под высоким деревом и, задрав голову, показывала вверх.

Карик подбежал к ней.

— Ягоды? Да?

— Ага! Здесь! Большие!

Валя хлопнула рукой по изогнутому зеленому дереву.

Карик взглянул вверх.

Высоко над землей висели, прижимаясь к стволу, темные плоды, большие, как бочки. Полные сочной мякоти, они притаились в тени длинных и узких листьев.

— Ну? — сверкнула глазами Валя.

— Что “ну”? Вперед! — крикнул Карик, бросаясь к дереву.

Обхватив ствол руками и ногами, ребята полезли вверх, не спуская глаз с темных плодов, — сначала Карик, а за ним Валя. Ствол слегка покачивался, листья дрожали. Внизу, под обрывом, шумела и пенилась река.

Валя взглянула вниз.

— Ох, если свалимся — беда! — сказала она.

— Лезь! — крикнул Карик сверху. — Не свалимся!

Проворно перебирая руками и ногами, они добрались наконец до заманчивых плодов.

Карик протянул руку, и вдруг в глазах у него потемнело. Руки разжались.

— Ты что? — поспешно спросила Валя и в ту же минуту почувствовала оглушающий шум в ушах. Голова у нее закружилась.

Взмахнув руками и перевернувшись в воздухе, ребята стремительно полетели вниз, в быструю, бурную реку.

Сильное течение подхватило Карика и Валю и, швыряя о камни, понесло вперед, к грохочущему водопаду.

Иван Гермогенович сидел в норе. Когда глаза его привыкли к темноте, он увидел в глубине черной пещеры огромную голову с длинными усами.

— Ну и гусар! Кто же это такой? — пробормотал растерянно Иван Гермогенович.

Голову и переднюю часть туловища прикрывал широкий выпуклый щит. Из-под щита высовывались зубчатые лапы, короткие, но очень широкие. Профессор сразу понял, что бороться с подземным животным ему не под силу. Оно убьет его одним ударом лапы. Но все-таки Иван Гермогенович решил защищаться.

Он прижался спиной к холодной, сырой стене подземелья и выставил вперед осиное жало.

Животное зашевелилось. Большое жесткое тело, словно составленное из широких костяных колец, задвигалось. Со стен пещеры с шумом посыпалась земля.

“А что, если напасть на него сзади?” — подумал Иван Гермогенович.

Но и сзади животное было неуязвимо. Два перепончатых крыла, сложенных вместе, прикрывали туловище крепкой броней.

“Но кто же это? Кто?”

Профессор приподнялся на цыпочки, вытянул шею и вдруг с ужасом увидел две пики с острыми шипами, которые волочились по земле, как два хвоста.

— Подземный сверчок! Медведка! — прошептал Иван Гермогенович.

Медведка шумно ворочалась в подземелье, разгребала лапами землю и подвигалась все ближе и ближе к профессору.

“Питается личинками насекомых, земляными червями, — вспомнил профессор, — значит, сожрет и меня”.

Беспомощно оглядываясь по сторонам, Иван Гермогенович начал осторожно отступать в темный угол пещеры, стараясь держаться как можно дальше от медведки.

“Надо обойти ее!” — подумал профессор, пробираясь вдоль стены в тыл своего врага.

Медведка повернулась. Она повела усами, точно принюхиваясь или прислушиваясь.

Профессор затаил дыхание.

Медведка опустила усы и, неуклюже загребая лапами-лопатами, кинулась прямо на профессора.

Иван Гермогенович помчался назад и встал на старое место.

Нет! Не так-то легко обмануть медведку под землей. Ведь она здесь чувствует себя, как рыба в воде.

Нет! Не убежать! Надо драться!

Иван Гермогенович остановился и, решительно вскинув копье на изготовку, приготовился к бою. Он отступил назад. Локти его коснулись стены, и тут он внезапно почувствовал под локтем пустоту.

Он проворно повернулся. Прямо перед ним зиял вход в широкую темную нору.

Профессор перевел дыхание.

Куда ведет этот тоннель? Кто вырыл его? Не скрывается ли здесь новая опасность?

Но об этом сейчас некогда было думать…

“Спрятаться, уйти, зарыться глубже в землю!” — мелькнуло в голове профессора, и он, не раздумывая, юркнул в нору.

Спотыкаясь и ударяясь больно о камни, Иван Гермогенович стал пробираться в полной темноте, ощупывая дорогу руками.

Тоннель оказался длинным. Он то спускался вниз, то поднимался вверх, то поворачивал вправо, то круто уходил влево и становился все уже и уже.

Приходилось низко нагибаться, а кое-где даже ползти на четвереньках, волоча за собою копье.

Но все это были пустяки. Со всеми этими неудобствами профессор готов был примириться. Он согласен был ползти целый день даже на животе, только бы уйти от проклятого сверчка! Только бы спрятаться куда-нибудь!

Но казалось, уйти от медведки невозможно. Она шла по горячим следам неотступно, и профессор ясно слышал за собой нарастающий шум погони.

Лишь только Иван Гермогенович проскользнул в тоннель, медведка остановилась, пошарила усами по стенам пещеры и замерла, как бы раздумывая: куда же скрылся этот странный и такой проворный червяк?

Усы медведки беспокойно задвигались. Они ощупывали пол, стены, потолок и вскоре обнаружили вход в нору.

Медведка просунула туда голову, тяжело задышала.

Тут он, что ли?

Она постояла немного на месте, постукивая лапами, а потом решительно втиснула свое громоздкое тело в нору и, быстро загребая землю, поползла по тоннелю.

Медведка продвигалась как горячий гвоздь в куске сливочного масла. Она шла, пробивая своим телом рыхлую землю, буравя ее с непостижимой быстротой.

Профессор услышал позади, за своей спиной, прерывистое дыхание, и вдруг на плечи его опустились жесткие усы медведки.

Они ощупывали его, скользили по лицу, по рукам.

Иван Гермогенович вскрикнул. Быстро повернувшись, он ударил копьем по усам и полез дальше.

Неровные стены узкого тоннеля больно царапали бока, плечи, локти.

Тоннель стал таким тесным, что Иван Гермогенович с большим трудом подвигался вперед.

От плесени и сырости дышать было трудно.

Профессор обливался потом. Сердце его стучало. Руки и ноги дрожали.

Чем дальше, тем труднее было пробираться по тесному подземному коридору, но профессор уже не слышал за спиной прерывистого дыхания медведки. Она осталась где-то далеко позади, и теперь Ивану Гермогеновичу казалось, что он ушел от погони.

Упираясь в землю локтями и коленками, профессор полз, напрягая все силы, тяжело дыша, еле сдерживая кашель. И вдруг перед ним выросла стена земли. Дальше хода не было.

Тоннель кончался тупиком.

Иван Гермогенович вздрогнул: “Неужели смерть? Но кто же тогда спасет Карика и Валю?”

Обливаясь потом, он торопливо шарил в темноте, но руки всюду натыкались на плотные земляные стены.

Что же делать?

Он сидел в норе, как в ловушке. Сзади наступает медведка, впереди — глухая стена.

Что можно предпринять в таком безвыходном положении?

Иван Гермогенович почувствовал, как по телу его поползли мурашки. Руки и ноги похолодели. Во рту пересохло.

— Ну нет, — сказал решительно профессор, — мы еще посмотрим, кто кого. Ты — большое, сильное животное, но ведь я человек. Я буду драться с тобой и буду победителем.

Час назад Иван Гермогенович мог бы раздавить пальцем медведку, а теперь нужно собрать все свои силы, да и то он не может сказать с уверенностью, чем кончится бой.

Иван Гермогенович повернулся назад и, прижимаясь к плотной земляной стене тупика, выставил вперед копье.

— Буду бить прямо в нервный узел, под глаз, — громко сказал профессор.

Но тут в голове его мелькнула мысль, от которой он содрогнулся: “А как же я выйду отсюда, если убью медведку? Ведь она закупорит тоннель своей огромной тушей. Как убрать с пути такое громадное чудовище?”

Думать, однако, было некогда.

Все громче и громче нарастал подземный шум. Медведка была совсем близко.

Прошла минута, другая.

— Прочь! Прочь! — закричал Иван Гермогенович, размахивая копьем и стараясь криком напугать медведку.

Земля с гулом рухнула. По стенам тоннеля пронесся шорох Шершавые усы медведки протянулись к профессору, ощупывая в темноте его голову и плечи. Иван Гермогенович рванулся назад и принялся наносить чудовищу по голове бессчетные удары копьем.

— Вот! Вот! Вот! — хрипло кричал профессор.

Медведка не ожидала такого нападения. Пятясь, она поползла назад.

— Ага! Ага! — закричал Иван Гермогенович, смело бросаясь на врага.

Медведка протянула усы. Профессор ударил по ним наотмашь кулаком и, громко ругаясь, погнал животное по тоннелю.

Он, не переставая, бил медведку по голове копьем, стараясь попасть острым концом в нервный узел. Но вдруг медведка втянула голову под щит, и копье застучало по роговой крышке без всякого толку.

Чудовище остановилось. Видно, копье больше не беспокоило его. Профессор понял: битва проиграна.

Шевельнув широкими лапами, медведка перешла в наступление.

Профессору пришлось теперь снова отступать.

Размахивая копьем, он стал медленно отходить в конец тоннеля, пока не почувствовал сзади плотную стену.

“Вот и конец!” — подумал Иван Гермогенович.

Закрыв устало глаза, он втянул голову в плечи и весь сжался в комок.

Вдруг он услышал над головой шум. Потолок норы трещал, как будто его сверлили сверху. На голову Ивана Гермогеновича посыпалась земля.

Потолок лопнул. В норе на одно мгновение мелькнул мутный свет, профессор увидел кусок далекого синего неба, но тотчас же, закрывая щель, сверху спустилось в тоннель что-то вроде огромного стручка.

— Что это? — крикнул профессор, схватив стручок руками.

Стручок вздрогнул и начал быстро подниматься вверх.

Профессор понял только одно: этот стручок пришел оттуда, где было солнце, и он должен выйти к солнцу из-под земли вместе с ним, с этим стручком.

Он еще крепче обхватил стручок руками и ногами и в ту же минуту пробкой вылетел из-под земли.

Солнце ослепило его. Профессор зажмурил глаза.

— Спасен! Спасен! — обрадовался Иван Гермогенович.

Но не успел он разжать руки, как какая-то непонятная сила подбросила его вверх, потом швырнула вниз, потом опять вверх. Профессор взлетал, как мячик, и снова падал на землю.

Надо было скорее избавиться от прыгающего стручка. Профессор разжал руки. Вертясь в воздухе, он полетел на землю и кубарем покатился по камням.

Вскочив на ноги, Иван Гермогенович увидел неподалеку зеленое чудовище, сверкающее на солнце. Оно стояло, расставив длинные ноги, покрытые острыми шипами-шпорами. Могучие голени поднимались углами над гигантским туловищем. Толстый, изогнутый хвост, почти вдвое длиннее самого животного, лежал на земле.

— Ах, вот это кто! — пробормотал профессор, потирая ушибленные бока. — Значит, это ты спас меня? Ну спасибо, дорогой! Спасибо!

Услышав голос профессора, животное повернуло к нему сплюснутую большеротую голову, шевельнуло усами неимоверной длины.

— Из какого же ты семейства, мой спаситель? — вежливо спросил Иван Гермогенович.

Зеленое, точно покрытое блестящим лаком животное пошевелило ногами.

— Ах, вот ты кто! — закричал профессор. — Ты слушаешь меня ногами? Так, так. Понятно. Ты зеленый кузнечик. Ну что ж, спасибо, дорогой! Спасибо, что выручил из беды.

Кузнечик снова шевельнул ногами. Продольные слуховые щели его передних ног повернулись к профессору. Кузнечик, видимо, прислушивался.

Теперь профессору стало понятным все, что произошло с ним.

В это время года самки кузнечиков буравят землю, чтобы спрятать глубоко в почву свои яйца. Весной из этих яиц вылупятся личинки кузнечика. Они вылезут на поверхность земли и примутся уничтожать гусениц, бабочек, мух. На счастье профессора, самка пробуравила землю как раз в том месте, куда загнала его медведка.

Но кузнечик не успел положить яйца. Коснувшись яйцеклада, Иван Гермогенович, конечно, сильно испугал самку, поэтому-то она так поспешно выдернула из-под земли свой хвост-яйцеклад.

— Извини, пожалуйста, — весело сказал Иван Гермогенович, — извини, что помешал тебе.

Кузнечик подпрыгнул. Расправив сверкнувшие на солнце крылья, он исчез в зеленой чаще травяного леса.

— Прощай! Счастливого пути! — крикнул Иван Гермогенович, помахав кузнечику рукой.

Профессор остался один. Он стоял, оглядываясь, поглаживая седую бороду.

— Однако, — забормотал Иван Гермогенович, — куда же ты затащил меня, зеленый скакун? Где же пруд? Как пройти к нему? Направо мне идти или налево?

Вокруг шумел лес. Но только сейчас профессор заметил, как не похож этот лес на травяные джунгли.

Тут не было искривленных бамбукоподобных деревьев. Длинные, слегка изогнутые стволы тянулись вверх, словно гигантские свечи. Профессор, взглянув на кроны, удивленно заморгал. Там, на головокружительной высоте, тихо покачивались огромные белые шапки. Каждое дерево стояло, как длинная жердь, на которую нахлобучили сверху гигантскую белую папаху.

— Какие же это? — прищурился Иван Гермогенович.

Он подошел поближе к стволам и вдруг остановился как вкопанный. Прямо на его глазах белое пушистое облако сорвалось с вершины одного дерева и внезапно исчезло. Оно как будто растаяло в воздухе.

Неожиданно к ногам Ивана Гермогеновича сверху упало тяжелое продолговатое ядро.

Профессор нагнулся. Из головки ядра торчал длинный тонкий хлыст, на нем трепетал пушистый парашют.

— Ах, вот что! — закричал профессор. — Да ведь это же… Но как я сразу не догадался?

Он внимательно оглядел высокие, странные деревья, потом подошел к одному из них и попытался подняться по стволу наверх. Охватив дерево руками и ногами, Иван Гермогенович начал подниматься к вершине.

Ствол дерева был толстый и липкий. Руки и ноги приклеивались к нему, но профессор только порадовался такому неудобству. Ведь если бы дерево было гладким, ему было бы трудно подняться вверх.

С трудом отдирая руки и ноги, тяжело дыша и обливаясь потом, он полз по стволу, как муха по клейкой бумаге, бормоча под нос:

— Так, так! Прекрасно! Мне положительно везет сегодня.

Вначале подъем был трудным, но чем выше поднимался профессор, тем тоньше становился ствол и тем легче было передвигаться. Ветер раскачивал дерево, и вместе с деревом качался Иван Гермогенович, в страхе поглядывая изредка на землю.

Но вот и верхушка дерева: белая пушистая шапка.

Профессор протянул руку, приготавливаясь перебраться со ствола на крону, как вдруг по его руке скользнуло что-то мягкое.

Иван Гермогенович прижался к стволу. Вокруг него неожиданно захлопали крылья, воздух загудел. Перед глазами профессора понеслись, приплясывая, крылатые животные.

Перепуганный профессор втянул голову в плечи.

“Сожрут! Непременно сожрут, разбойники!” — тоскливо подумал он; однако, взглянув на крылатых животных, сразу же успокоился.

— Уф! Какой я все-таки трус! — вздохнул с облегчением Иван Гермогенович.

Расправив длинные, тонкие ноги, животные кружились вокруг дерева, трепеща прозрачными жесткими крыльями. Их длинные хвосты задевали лицо профессора, скользили по всему телу.

— Поденки! Всего только поденки! — пробормотал Иван Гермогенович и, ухватившись руками за мясистые листья кроны, спокойно полез на вершину удивительного дерева.

Поденки только с первого взгляда казались великанами. На самом же деле они были немногим больше профессора. Казались же они гигантскими только потому, что сзади у них развевались хвостовые нити, похожие у одних на вилку, у других — на циркуль.

Хвостовые нити были вдвое длиннее туловища.

“Ишь как пляшут! — подумал профессор. — Неужели скоро станет темнеть?”

И, не обращая больше внимания на крылатых плясунов, Иван Гермогенович вскарабкался на самую крону.

Бояться поденок у него не было причин. У этих насекомых нет даже рта. Их жизнь так коротка, что им вовсе не нужно заботиться о пище. Они появляются на свет, чтобы проплясать в теплом воздухе свой единственный в жизни танец.

В веселом хороводе весь день кружатся поденки, без устали размахивая крылышками, а когда наступают летние сумерки, спускаются на воду, кладут здесь яйца и уже никогда больше не поднимаются вверх. В эти дни трупы поденок рыжими коврами покрывают реки.

Течение несет миллиарды безобидных существ, мчит их вдоль крутых и пологих берегов, но к устью реки не доплывет ни одна поденка. Всех их пожрут по дороге рыбы и птицы.

Незавидна участь поденки. Сплясать и быть съеденной — только за этим они и приходят в наш мир!

Окруженный хороводами поденок, Иван Гермогенович стоял на макушке дерева, чем-то похожей на купол. Вся ее покатая поверхность была сплошь усажена темными блестящими ядрами. От каждого ядра поднимались вверх гибкие стебли с парашютами на концах. Они шумели над головой профессора, как весенний сад.

Время от времени то одно, то другое ядро, вздрогнув и качнувшись, отрывалось от купола и с минуту висело над кроной. Порыв ветра подхватывал парашют, и тогда ядро уплывало по воздуху вместе с пушистым парашютом и стеблем.

Профессор потрогал стебли руками и принялся за работу.

Выбрав десяток самых крупных парашютов, он оторвал их от ядер. В руках у него появился пучок зонтиков с пушистыми облачками на концах. Парашюты так и рвались вверх, приподнимая Ивана Гермогеновича над кроной; и ему пришлось напрягать все силы, чтобы удержаться на месте.

Потом Иван Гермогенович быстро сорвал еще пару парашютов и, резво подпрыгнув, повис в воздухе. Некоторое время он висел, болтая ногами, но лишь только дунул ветер, парашюты весело зашумели над его головой.

Воздушный поток подхватил профессора и понес над лесом.

— Замечательно! Просто замечательно! — засмеялся Иван Гермогенович, раскачиваясь в воздухе, словно маятник. — Вот уж никогда бы не подумал, что мне придется летать на пушинках одуванчика.

Странные деревья с белыми шапками выглядели теперь с поднебесной высоты как самые обыкновенные одуванчики.

Лес казался похожим на простую луговую траву.

Профессор огляделся по сторонам. Вокруг простирались травяные джунгли, песчаные пустыни.

Вдалеке, на высокой горе Иван Гермогенович увидел высоченный столб, на котором развевалось красное полотнище.

— Ага! Мой шест! — прошептал он, довольно улыбаясь.

Еще дальше и правее синела широкая водная гладь.

— А вот и пруд! Прекрасно! Теперь я знаю направление.

Ветер трепал пушистые парашюты. Ныряя в воздухе, Иван Гермогенович летел над лесами и полями, зорко смотря вниз. Но вот встречный воздушный поток подхватил Ивана Гермогеновича и понес его прямо к пруду.

— Эге! Так я и утону, пожалуй! — нахмурился профессор. — Надо опускаться, пока меня не унесло в открытое море.

В эту минуту Иван Гермогенович пролетал над солнечной поляной. Место было удобное для спуска. Он решил приземлиться.

Выпустив из рук один за другим несколько парашютов, профессор прошел бреющим полетом над землей и медленно стал снижаться. И вот трава уже снова превращается в дремучий лес, а узенький ручеек — в широкую и бурную реку.

— Гоп-ля! — вскрикнул профессор, выпуская из рук разом два парашюта.

Его помчало над рекой. Профессор свесил голову, отыскивая удобное место для посадки, и вдруг увидел плывущих по реке Карика и Валю. Волны кидали их на камни, тащили по течению; они переворачивались в воде, как поленья.

— Держи-и-и-тесь! — закричал профессор сверху.

Выпустив из рук последний парашют, он камнем полетел в пенящуюся воду.

Сильное течение валило профессора с ног.

Он падал то на одно, то на другое колено; вода сбивала его, покрывала с головой, но он снова поднимался и, осторожно переступая с одного камня на другой, двигался дальше.

Карик и Валя лежали у него на руках. Глаза их были закрыты, руки беспомощно мотались, ноги волочились по воде.

— Ничего, ничего! — шептал профессор, тяжело дыша. — Все будет хорошо! — И он еще крепче прижимал ребят к себе.

Но вот наконец и берег.

Профессор опустил Карика и Валю на землю, сел на корточки и принялся растирать ребят ладонями.

— Да ну же, ну! Что вы, в самом деле? — бормотал Иван Гермогенович.

Он сгибал им руки, ноги, перевертывал то вверх, то вниз лицом. Но все было напрасно. Ребята лежали неподвижно, закрыв глаза и плотно стиснув побледневшие, подернутые мертвенной синевой губы.

— Ну что мне с вами делать? — нахмурился Иван Гермогенович.

Он потер ладонью лоб и вдруг весь просиял.

Профессор вспомнил старый, теперь уже забытый способ спасения утопающих. Быстро вскочив, он схватил Валю за ноги, приподнял над землей и с силой начал трясти.

Изо рта, из носа Вали хлынула вода. Валя застонала.

— Стонешь! — обрадовался Иван Гермогенович. — Прекрасно! Значит, будешь жить!

Положив девочку на землю, он принялся за Карика.

— Р-раз! Два!

Изо рта Карика вырвались мутные потоки.

— А теперь полежи и ты.

Отплевываясь и кашляя, ребята открыли глаза. Они смотрели, ничего не понимая.

Перед ними стоял Иван Гермогенович. Живой, настоящий Иван Гермогенович. Большой, бородатый, такой, каким они привыкли видеть его каждый день.

От радости ребята не заметили даже, как странно одет профессор. Они видели только его добрые, смеющиеся глаза, его растрепанную седую бороду.

— Иван Гермогенович! — закричала Валя.

Она бросилась к нему и заревела от радости.

— Ну, ну, ну! — смущенно кашлянул профессор и погладил девочку по голове. — Теперь-то плакать зачем?

Валя размазала кулаком по лицу слезы и улыбнулась:

— Это… Это… вода выходит… Сколько ее налилось!..

— Много, — согласился Иван Гермогенович. — Ну, а теперь, друзья мои, скажите мне: кто разрешил вам хозяйничать в моем кабинете?

Ребята опустили головы.

— Ах, молчите! Вы разучились разговаривать?

Ребята вздохнули.

Мокрые, несчастные, они стояли перед профессором, не смея взглянуть на него.

Карик так низко опустил голову, что его подбородок уперся в грудь, покрытую липкой грязью.

И вдруг Валя захохотала:

— Ой, Иван Гермогенович, какой вы смешной в этих… веревках. Зачем вы так обмотались?

— Во-первых, это не веревки, а паутина, а во-вторых, ничего смешного я тут не вижу.

— Но почему они такие толстые? Паутина же совсем не такая.

— Паутина такая же, но вот мы теперь стали другими, потому тебе и кажется, будто это веревки. — Профессор строго посмотрел на Валю и сказал ворчливо: — Ты спрашиваешь, зачем обмотался? Такой костюм защищает меня от солнечных лучей, от царапин и ссадин. В нем я не буду мерзнуть ночью, в нем можно спать на сырой земле, не опасаясь простуды. А кроме того, не привык я ходить раздетым.

— А где вы достали столько вере… паутины?

— Это мой первый охотничий трофей, — с гордостью ответил Иван Гермогенович и рассказал о встрече с пауком, о битве паука с осою. — Вот так я, друзья, приоделся и вооружился копьем — жалом осы.

— А где же ваше копье?

— К сожалению, копье пришлось оставить в подземелье после битвы с медведкой. — И профессор снова начал рассказывать о своих приключениях, о встрече с навозным жуком, с медведкой, с зеленым кузнечиком. Он говорил, не замечая, как ребята уже клюют носом. Они так много пережили за несколько часов жизни в незнакомом мире и так устали, что оба сейчас хотели только спать. — Но все хорошо, что хорошо кончается, — бодро сказал профессор. — Теперь мы вместе направимся домой. Однако и вам придется одеться. Посмотрю, на кого вы сами будете похожи в паутинных костюмах.

— Я не хочу в паутину, — сонно пробормотала Валя. — Я боюсь пауков.

Карик приоткрыл слипающиеся глаза и спросил:

— А паутина не ядовитая? Я читал недавно про ядовитых пауков. От ядовитых пауков можно… эту… паутину… чтобы одеться?

— Глупости, — отмахнулся Иван Гермогенович. — В нашей стране только два ядовитых паука живут. Тарантул и каракурт. Но они живут далеко от нас. На юге. Да и вообще их не так уж много во всем мире. Всего шесть видов. В Северной Америке можно встретить паука “черная вдова”, в Южной Америке — ядовитого мико, на Мадагаскаре — меноведи и в Новой Зеландии — катипо. Вот эти пауки действительно весьма ядовитые. Укусы их смертельны и для животных, и для человека. Правда, ученые знакомы только с тридцатью тысячами видов семейств пауков. Вполне возможно, что есть и другие ядовитые пауки. Среди еще не изученных и не известных науке видов…

Тут Иван Гермогенович услышал дружный храп.

Профессор повернулся к ребятам. Карик и Валя сидели, свесив головы на грудь, и крепко спали, причмокивая во сне губами.

— Не понимаю, — обиженно проворчал Иван Гермогенович, — как можно заснуть в такую минуту, когда можно узнать много интересных сведений о замечательном семействе пауков… Ах, бедняжки, бедняжки, они не подозревают даже, как много потеряли, заснув раньше, чем услышали мои рассказы о пауках.

И в самом деле, разве можно было спать, попав в такой мир, где на каждом шагу сидят, плавают и даже летают пауки?

Профессор собирался рассказать и о том, как пауки путешествуют по воздуху, выпуская из брюшка легкие паутинки. Ребята могли бы узнать о замечательных массовых полетах пауков в Южной Америке, где осенью все небо кажется застланным паутиной. Так много появляется в это время молодых пауков, летающих над землей в поисках постоянного места охоты.

А разве не интересно было бы Карику и Вале послушать рассказ о замечательном пауке нефиле, о самом красивом, самом нарядном пауке, который живет на Мадагаскаре?

О, если бы они знали, какая у этого красавца золотая грудка, какие прелестные огненно-красные ноги в черных чулочках и какая ценная паутина у него. Местные жители изготовляют из серебристой паутины нефил такие тонкие и такие прочные сети, что ими можно ловить и птиц, и рыбу. А женщины Мадагаскара делают из этой же паутины чудесную воздушную ткань, которая по легкости и прочности превосходит даже шелк.

Правда, в нашей стране нет пауков нефил, но у нас есть тысячи других видов пауков, не менее полезных, чем нефилы.

Пусть у наших пауков нет красивой прочной паутины, но зато они охраняют здоровье человека, пожирают миллиарды миллиардов вредных мух.

А что такое муха? Ах, если бы ребята узнали, какая это вредная, опасная тварь! Ведь одна пара мух может расплодиться за одно лето так, что вся земля покроется слоем мух в 14 метров толщины. Муха не только плодовита, она и опасна для человека. На своих щетинках мухи переносят такие болезни, как туберкулез, брюшной тиф, дизентерию, яички многих паразитов, в том числе самых страшных для человека — яички аскарид. Одна из мух — она называется вольфартова муха — откладывает в ранки, в нос, в уши личинки, которые разрушают кровеносные сосуды человека. Муха кохломиа-американка впрыскивает в глаза людей сразу по двести личинок. И эти личинки разъедают глазные мышцы человека, вызывают слепоту. Вместе с соленой рыбой и сыром в кишечник человека проникает серная муха и грызет кишечник, пока человек не умрет.

— Ах, дети, дети, — грустно вздохнул огорченный профессор, — ну как вы можете спокойно спать в этом незнакомом мире, не зная, кто населяет его и какие серьезные опасности вам могут встретиться на пути к дому. Чтобы не погибнуть, вам нужно отлично знать всех жителей этого мира, их нравы и повадки. И не только для того, чтобы добраться живыми до дома, но и чтобы не умереть от голода и холода.

Но профессор не мог долго сердиться.

— Ладно, — сказал он, хмуря густые брови, — дорога нам предстоит долгая, и я еще успею рассказать ребятам все, что им необходимо знать для жизни в этом мире. А теперь, пожалуй, и я подремлю.

Профессор оторвал от незабудки лепесток, прикрыл им спящих ребят, а потом растянулся рядом с ними на земле и заснул богатырским сном.

Иван Гермогенович и ребята спали почти два часа. Первой проснулась Валя.

Протирая кулаком глаза, она сказала сонным голосом:

— Не буду я одеваться в паутину.

Профессор вздрогнул, открыл глаза. Посмотрев по сторонам, он проворно вскочил на ноги.

— Кажется, мы немножко вздремнули, — сказал Иван Гермогенович. — Но это неплохо! Сон освежает человека, дает ему силу и бодрость! Карик, вставай быстро!

Карик потянулся, сладко зевнул.

— Ох, и страшный же сон я видел, — сказал он. — Снилось мне, будто мы все уменьшились и будто… — Но тут он взглянул на странную одежду профессора, на Валю, на пролетающую над головами крылатую зверюгу, большую как корова, и смущенно пробормотал: — Что же нам делать теперь?

— Как это — что? — удивился Иван Гермогенович. — Подниматься и шагать! Ну-с, собирайтесь быстро — и вперед в путь-дорогу!

— А куда?..

— Что — куда? Куда идти? Домой, конечно!

— Домой, домой! — весело закричала Валя. Подпрыгнув, она захлопала в ладоши.

— А далеко от дома, Иван Гермогенович? — спросил Карик. — За час мы дойдем?

— Час? Ну нет.

Профессор покачал головой.

— Нам теперь и за десять часов не дойти… Ведь мы находимся почти в десяти километрах от нашего дома.

— Ой, хорошо как! — запрыгала Валя. — Мы бегом пробежим такое расстояние. За один час добежим.

— Гм… — смущенно кашлянул Иван Гермогенович. — Когда-то, то есть еще сегодня утром, мы, конечно, могли бы пройти десять километров за два часа. Это верно! Но сейчас нам придется идти несколько месяцев.

— Как? — удивился Карик.

— Почему? — широко открыла глаза Валя.

— Да потому, что за час мы пройдем самое большое метр или полтора. Вы забываете, что раньше каждый наш шаг равнялся полуметру, а теперь он равен ничтожной доле сантиметра.

— Как? Разве мы все еще маленькие?

Валя быстро оглянулась.

Вокруг стояли странные деревья с зелеными узловатыми стволами. По берегу реки бродило какое-то крылатое существо поменьше теленка, но много больше барана. В воздухе, как нарочно, над головами промчалось огромное, точно автобус, заросшее черной шерстью животное.

Ребята удивленно переглянулись.

Что же это значит? Профессор настоящий, а вокруг по-прежнему все необыкновенное, ненастоящее.

— А… а как же так? — растерянно замигал ресницами Карик. — Ведь вы же настоящий, большой… Какой вы, настоящий или ненастоящий?

Профессор улыбнулся.

— И настоящий, и ненастоящий, — сказал он. — Но ты подумай сам: ведь я и раньше был выше вас ростом, — значит, и в этом малом мире я имею право быть таким же. Ясно?

— Ясно! — нерешительно ответил Карик.

Но профессор понял по глазам Карика, что ему ничего еще не ясно.

— Представь себе, — сказал Иван Гермогенович, — что жидкость, которую я изобрел, выпил бы ты, я, слон, лошадь, мышь и собака. Все, понятно, уменьшилось бы в сотни тысяч раз, но для нас, людей, слон по-прежнему был бы большим, каким мы привыкли видеть его в зоологическом саду, а мышь, ну что же, мышь так и осталась бы крошечной, только в сотни тысяч раз меньше обыкновенной мыши. Но всех нас, вместе со слоном, лошадью, собакой и мышью, настоящий человек без труда посадил бы к себе на ладонь.

— Понимаю, — кивнул головой Карик.

— А я не поняла… — сказала Валя.

— Что тебе не понятно?

— Я не понимаю, как вы узнали, где мы находимся.

— Расскажу и об этом, но не сейчас, — сказал профессор, похлопав Валю по плечу. — Дорога у нас длинная, идти придется долго, успеем поговорить обо всем в пути. Вы расскажете, что видели и что узнали, а я расскажу, как нашел вас… Сейчас же вот что, друзья мои… По дороге к дому мы, возможно, потеряем друг друга, в таком случае каждый из вас должен сам найти дорогу домой… Идемте за мной… Прежде чем мы двинемся в путь, я должен вам кое-что рассказать.

— Но мы не хотим потеряться! — сказала Валя, хватая Ивана Гермогеновича за руку.

— Очень хорошо. И все-таки… На всякий случай… Мало ли что может случиться.

Профессор подхватил ребят под руки и быстрыми шагами поднялся на пригорок.

Ребята вприпрыжку бежали, чтобы поспеть за ним.

— Видите? — спросил профессор, протягивая руку.

Вдали над густыми зарослями травяных джунглей поднимался в небо, как высоченная труба, огромный столб. Наверху в синем воздухе развевалось огромное красное полотнище.

Столб стоял среди леса, но его можно было видеть так же хорошо, как одинокую сосну в степи.

— Это моя мачта! — сказал Иван Гермогенович. — Я поставил ее вместо маяка.

— Зачем?

— А вот слушай… Где бы мы с вами ни были, мы всегда сможем увидеть наш маяк. Стоит только взобраться на вершину травинки, и…

— Понятно, понятно! — закричали ребята.

— Ну, остальное все очень просто… Внизу, около мачты, я оставил небольшой фанерный ящик. Он плотно закрыт со всех сторон, надежно защищен от дождей и солнца. А для того чтобы мы могли попасть в него, я прорезал сбоку, в одной из стен ящика, небольшую дырочку.

— А зачем попасть?

— Когда мы доберемся до ящика, мы влезем в него и там найдем коробку с белым порошком… Это, друзья мои, увеличительный порошок… Достаточно каждому из нас проглотить пригоршню этого порошка, как мы снова превратимся в больших, настоящих людей. Понятно?

— Ой! — вырвалось невольно у Вали. — А вдруг кто-нибудь унесет ящик?

Профессор смутился. Он и сам уже думал об этом. Но стоило ли говорить сейчас ребятам про свои тревоги?

Погладив бороду, профессор сказал уверенно:

— Ерунда! Ну кому понадобится старый фанерный ящик? Насколько мне известно, здесь, в этих краях, вообще очень редко встречаются люди. И… и вообще, довольно болтать, не будем терять понапрасну время. В дорогу, Друзья мои! Вперед! Ну, выше головы! Руку, Карик! Руку, Валя!

— Куда же мы сейчас?

— Туда! — махнул рукой профессор. — Курс — на фанерный ящик.

Высоко подняв голову, Иван Гермогенович зашагал к лесу. Ребята шли за ним, о чем-то оживленно перешептывались. Профессор услышал:

— Скажи ты!

— Почему я? Скажи сама!

— В чем дело? — спросил Иван Гермогенович, останавливаясь.

— А как же теперь мы будем спать, как обедать, завтракать? — спросила Валя.

Иван Гермогенович пожал плечами.

— Какие пустяки! Мы будем спать, как спали наши предки. На деревьях, в шалашах, в пещерах. И, право, это куда интереснее, чем спать в душной комнате. Считайте, что мы переехали на дачу. Устраивает это вас?

— А что мы будем есть?

— Ну, еды здесь сколько угодно. Можно обедать, ужинать и завтракать хоть по десять раз в день.

— А вот нас, — сказала Валя, — когда мы хотели сегодня съесть одну ягоду, кто-то ударил и сбросил в реку.

— Ударил? — удивился профессор.

— Ну да.

И Валя рассказала, как они пытались сорвать с дерева ягоду, да не долезли и свалились вниз, в бурную речку.

— Вы ели эти ягоды? — с тревогой спросил Иван Гермогенович.

— Нет! Мы не успели!

Профессор с облегчением вздохнул:

— Ну и хорошо сделали. Это были, по всей вероятности, ягоды ядовитой дафны, или, как чаще всего называют это растение, ягоды волчьего лыка.

— Но ведь мы не ели его.

— Неважно. Вы надышались ядовитыми испарениями дафны и поэтому потеряли сознание.

— Знаете, Иван Гермогенович, — решительно сказал Карик. — Мы согласны ночевать на ветке и где угодно, только…

— Только что?

Карик глотнул слюну и сказал:

— Только мы ничего еще не ели со вчерашнего дня. И… и мы совсем не можем идти… Нам бы…

— Ну вот, ну вот, — засуетился профессор. — И как это я не догадался сразу?.. Конечно, мои друзья, конечно… Прежде чем двинуться в путь, мы с вами хорошенько закусим… Хотите молока?

— Настоящее молоко?

— М-м… Не совсем, конечно, настоящее, но все-таки молоко.

— Давайте! — протянул руку Карик.

— Только побольше! — сказала Валя.

— Идемте! — сказал профессор.

Иван Гермогенович пошел вперед, разглядывая травяные деревья и что-то отыскивая глазами. Наконец он остановился под тенью травянистого баобаба, у которого были такие большие листья, что на каждом из них вполне могла бы поместиться футбольная площадка, да еще остались бы места для зрителей.

— Вот! — протянул вверх руку профессор. — Здесь пасутся стада коров.

— Коровы на дереве?

— Ну да… У них тут что-то вроде альпийских пастбищ… Так кто же из вас полезет первым, друзья мои?

— А… а… а эти коровы не кусаются?

— Не кусаются и не бодаются. Ни зубов, ни рогов у них нет.

Карик и Валя разом бросились к дереву. За ними полез Иван Гермогенович.

Хватаясь за мягкие зеленые ветви, они карабкались, помогая друг другу, и скоро добрались до вершины могучего дерева.

Тихо покачивались, сияя на солнце, глянцевитые широкие листья, похожие больше всего на гладкие зеленые лужайки. Путешественники влезли на один из таких гигантских листьев и пошли по нему, ступая босыми ногами по мягкой мясистой поверхности. Но, сделав всего лишь несколько шагов, ребята нерешительно остановились.

— В чем дело? — спросил профессор. Валя протянула дрожащий палец.

— Что это? — показала она на поверхность листа.

— Да, да, что это такое? — спросил Карик, пятясь.

Лист был совсем как живой.

Его глянцевитая поверхность шевелилась, сжималась и растягивалась. Она была усеяна тысячами ртов, которые не то жевали что-то, не то норовили схватить Карика и Валю за босые ноги.

— Ну? Что вас смущает? — удивился профессор.

— Разве это лист? — сказала Валя. — Смотрите, что он делает, так и хочет откусить ноги. Я боюсь таких листьев.

— Какие глупости! Стыдитесь! Да это же самые обыкновенные устьица.

— Устьица?

— Ну конечно. Это же форточки листа, которые проветривают растение. Это его легкие, которыми оно дышит.

— А… они не могут схватить нас за ноги?

— Ясно, нет. Не бойтесь, идите за мной смело!

И профессор зашагал по листу вдоль крепких жил, которыми была прошита зеленая лужайка во всех направлениях. Следом за профессором двинулись ребята.

Первой увидела коров Валя.

— Ой, смотрите! — закричала она. — Разве это коровы? Совсем не похожи. И какие зеленые!

По краям листа-лужайки бродили, перебирая тонкими, длинными ногами, зеленые животные, похожие на исполинские груши. Некоторые из них сидели, опустив на мясистую поверхность листа и глубоко вонзив в него загнутый хобот.

— Ну, вот, — сказал профессор, — знакомьтесь. Травяные коровы. Пусть не смущает вас, что они не похожи на коров. Зато молоко у них великолепное. Не хуже, чем у настоящих коров.

— А как их зовут? — спросила Валя.

— Неужели ты еще не догадалась? Да это же тля. Самое обыкновенное насекомое. Если ты когда-нибудь читала о муравьях, то должна, конечно, знать и тлей.

— Ага, я помню! — сказал Карик. — Муравьи разводят их.

— Вот, вот, ты прав, Карик, — ответил Иван Гермогенович. — Муравьи нередко переносят тлей к себе, кормят их, ухаживают за ними.

— Как в молочном совхозе!

— Да, почти… У муравьев тля в большом почете. Так же, как у людей корова Муравьи доят их, питаются молоком тли и… осторожнее, пожалуйста. Не наступите на молоко.

Профессор остановился перед лужей густой жидкости.

— Я думаю, — сказал Иван Гермогенович, — доить зеленых коров не стоит. Здесь и так текут молочные реки, угощайтесь, друзья мои!

Он лег на живот, припал губами к луже тлиного зеленого молока и, пачкая в нем бороду, сделал несколько глотков.

— Очень вкусно! Прошу! Угощайтесь!

Ребята последовали примеру Ивана Гермогеновича и с жадностью накинулись на сладкое, густое молоко.

— Ну как? — спросил профессор. — Вкусно? Понравилось?

— Лучше настоящего! — сказал Карик, с довольным видом вытирая ладонью рот.

Валя чавкала, не поднимая головы, и только мычала что-то нечленораздельное.

Наконец все насытились.

Ребята отползли от молочной лужи и растянулись на листе, точно на пляже.

Валя лежала, поглаживая живот, Карик раскинул широко руки и ноги.

— Хорошо! — сказал он.

— Если вы уже сыты, идемте! Не будем терять напрасно ни одной минуты!

— Ой нет! — торопливо сказала Валя. — Сначала отдохнем немножечко.

— Хоть полчасика! — поддержал Карик сестру.

Отяжелевшие ноги казались чужими. Руки лежали на мясистом листе, точно налитые свинцом. Двигаться было лень.

— Ну, хорошо! — согласился Иван Гермогенович. — Отдыхать так отдыхать. — И лег рядом с ребятами.

Некоторое время путешественники лежали молча, жмурясь от яркого солнца, переваливаясь с боку на бок.

Над головами шумел ветер. Лист покачивало, словно люльку.

— А хорошо ведь! — пробурчал профессор.

Он начал что-то бормотать, потом положил голову на лист и тихо захрапел, чуть посвистывая носом.

— Заснул, — сказала Валя.

— Пусть спит. И мы отдохнем.

Валя помолчала немного.

— Мама теперь плачет, наверное! — вздохнула она.

— Ясно, плачет! — сказал Карик, хмуря брови.

Валя вздохнула еще тяжелее, словно и сама собиралась заплакать, но в эту минуту в воздухе что-то загудело и с шумом ударилось в лист.

Лист задрожал.

— Кто это? — взвизгнула Валя.

Профессор приоткрыл сонные глаза.

По листу ползла огромная черепаха, чуть-чуть только поменьше танка. Спина черепахи блестела красным лаком. Черные пятна на спине сияли, точно лакированные японские тарелки.

Профессор зевнул, закрыл глаза и безмятежно захрапел.

Ребята с беспокойством поглядывали на красное чудовище, которое легко, совсем не по-черепашьи, бежало прямо на них.

Они прижались друг к другу.

Красная черепаха подбежала к ребятам, взглянула на них сверху, точно с крыши сарая, и грозно шевельнула усами…

Карик и Валя вскочили и с визгом и криком бросились бежать.

Они пронеслись мимо зеленых коров, которые мирно паслись на листе-лужайке, и подбежали к самому краю листа.

Дальше бежать было некуда.

Карик и Валя стояли на самом краю листа.

Внизу под ногами покачивались вершины деревьев; сквозь просветы листьев виднелась далекая земля. Прыгать вниз? Но разве можно прыгать с такой высоты?

Валя крепко вцепилась в руку Карика. Красная черепаха подползла совсем близко. Еще минута — и она набросится на ребят, собьет их, схватит и съест…

— Не бойтесь! Не бойтесь! — вдруг услыхали ребята голос Ивана Гермогеновича. — Это божья коровка. Она не тронет вас. Идите сюда.

— Она не тронет? — шепнула Валя, прячась за спину Карика.

Не спуская глаз с гигантской черепахи, Карик отодвинулся от нее подальше.

— Ну, ну! Смелей! — подбадривал профессор.

Ребята круто повернулись и бросились бежать со всех ног, налетая на зеленых коров.

Еле переводя дыхание, они примчались к профессору и шлепнулись с разбегу на лист, юркнув тотчас же за широкую спину Ивана Гермогеновича.

— Она же безобидная! — сказал профессор. — Напрасно вы ее боитесь!

— Безобидная, но очень страшная! — часто задышала Валя.

— Ой, смотрите, что она делает, эта безобидная! — крикнул Карик.

Божья коровка подобралась к стаду зеленых коров, остановилась и вдруг, точно лев, сшибла ударом лапы одну из них, подмяла под себя и, навалившись на корову всем телом, впилась в нее. В одно мгновение от коровы осталась только зеленая шкурка.

Божья коровка принялась пожирать других. Она подминала их под себя, грызла, как семечки, брезгливо отбрасывая шкурки.

Не успели ребята опомниться, как на листе не осталось ни одной тли.

Сожрав тлей, божья коровка провела огромной лапой по усам и, отряхнув приставшие к ногам шкурки, подошла к самому краю листа.

Тут она приподняла свой панцирь, выпустив из-под него прозрачный кремовый шлейф. С легким треском панцирь разломился на два тяжелых, похожих на корыта, крыла. Жестко шурша, развернулись еще два крыла, тонких, прозрачных. Они закрутились, затрещали, словно пропеллеры. В лицо путешественникам пахнуло ветром. Божья коровка медленно отделилась от листа и поплыла, удаляясь, над лесом.

— Вот так божья коровка! — сказала Валя. — Слопала всех и улетела.

— Ну и прекрасно! — сказал Иван Гермогенович. — Так и нужно. Это очень хорошо.

— Хорошо?

— Конечно… Тлю нужно уничтожать всеми способами. Но, пожалуй, самое лучшее средство борьбы с тлями — божья коровка… В Америке собирают эту коровку мешками и весной выпускают на огороды, где водится тля. Охотники за коровками имеют даже особые карты, на которых помечены места, где скопляются на зимовку эти полезные насекомые. Вот тут-то их и собирают.

— А зачем нужно уничтожать тлей? — спросила Валя. — У них такое вкусное молоко.

— Молоко хорошее, — согласился Иван Гермогенович, — но сама тля очень вредное насекомое, да и, кроме того, она самое плодовитое существо на свете. Если бы этого вредителя не уничтожали божьи коровки, нам, людям, было бы очень трудно бороться с тлями.

— Чем же они вредят?

— Они нападают на листья фруктовых деревьев, на цветы, на листья овощей. Словом, летом почти невозможно встретить такое растение, на котором бы не было тлей.

— И что они делают?

— Тля высасывает из растений соки. Но это еще полбеды. Хуже всего другое. Своим зеленым молоком, которое вам так понравилось, тля залепляет устьица листа, мешает ему дышать и расти. Лист, понятно, погибает. А если гибнут листья, — значит, не жди ни фруктов, ни овощей. Однако довольно болтать. Отдохнули — пора и в путь-дорогу. Пошли, друзья мои!

Но прежде чем слезть с дерева, Иван Гермогенович отыскал на горизонте далекий маяк.

На западе над зарослями травяных джунглей развевался по ветру огромный красный флаг.

— Ага, — пробормотал Иван Гермогенович, спускаясь вниз, — наш путь лежит на запад. Надо держать направление на солнце.

Профессор спрыгнул на землю.

— Пошли! — крикнул он и, шагая через полянку, запел, как ветер в трубе:

Валя поморщилась, заткнула уши пальцами.

Карик махнул рукой: пускай поет. У каждого человека должен быть какой-нибудь недостаток.

Профессор был только человеком.

Путешественники шли лесом.

Высокие деревья без сучьев, без веток стояли точно исполинские радиомачты.

Солнечные лучи, падая сверху, ложились на землю золотыми полосами, и земля была похожа на полосатое желтое одеяло.

Путешественники то карабкались на крутые, почти отвесные горы, то скатывались вниз.

Глубокие овраги сменялись высокими холмами. Лес спускался на самое дно оврагов и поднимался вверх, на хребты высоких гор.

Почва была вся изрыта, исковеркана.

Руки и ноги профессора и ребят покрылись ссадинами и царапинами.

У Вали на лбу синела большая шишка. У Карика распух нос и через всю грудь тянулся красный шрам.

Ребята пыхтели, но от профессора не отставали ни на шаг.

Солнце до боли обжигало плечи и руки. Иван Гермогенович поминутно вытирал ладонями мокрое лицо. Валя стала такая красная, как будто ее обварили кипятком.

— Ну и Африка! — попробовал пошутить Карик. — Еще один такой день — и мы начнем линять. Будем полосатые, как зебры.

Иван Гермогенович и Валя промолчали. Они шли, облизывая языком потрескавшиеся губы, и то и дело посматривали по сторонам, — не блеснет ли где-нибудь пруд или речка.

Но воды не было.

— Пить как хочется, если бы вы знали! — не выдержала наконец Валя.

— Ну, ну, нос не вешать! — подбадривал ребят профессор. — Где-нибудь поблизости должна быть вода.

Скоро Валя совсем выбилась из сил.

— Отдохнем! — говорила она через каждые десять минут.

Путешественники останавливались, присаживались отдохнуть, но сидеть на раскаленной земле было еще хуже, чем идти по ней. Не просидев и минуты, они снова пускались в путь.

— Н-да… — бормотал профессор, — путешествуем, точно в пустыне Каракумы.

Валя шла шатаясь.

— Пить! Пить! — хныкала она.

Карик шагал как во сне, спотыкаясь и наталкиваясь на деревья.

И вдруг в просветах леса мелькнула синяя полоса.

— Вода! — закричала Валя, бросаясь вперед.

Профессор и Карик забыли про усталость. Перегоняя друг друга, они побежали за Валей.

Лес расступился.

Среди зеленых зарослей висели огромные синие цветы, но воды и тут не было.

Валя упала на землю.

— Я не могу больше! — застонала она.

— Сейчас, сейчас! — бормотал профессор.

Он подхватил Валю под руку.

— Надо идти! Идем, Валек!

Холодная, освежающая вода мерещилась ребятам и профессору на каждом шагу; она мелькала то впереди, то справа, то слева.

Обессиленные путешественники, выбиваясь из последних сил, бежали к воде, но всякий раз они находили только синие цветы.

— Пить! Пи-и-ить! — хрипела Валя.

— Пить! — шептал пересохшими губами Карик.

Иван Гермогенович пошатнулся и упал лицом на землю. Ребята свалились рядом.

Они лежали, задыхаясь от жары и жажды. Мимо пробегали чудовища травяных джунглей. Они сновали взад и вперед, словно тут был перекресток шумных проспектов. Но путешественники теперь не обращали на них никакого внимания. Одна гусеница прошла совсем рядом. Она даже наступила на руку Вали, но Валя и не пошевелилась.

— Пи-и-ить! Пи-и-ить! — стонали ребята.

Шатаясь, профессор встал.

Надо было идти. Но куда? В какой стороне можно найти воду?

Иван Гермогенович прислонился к дереву и, опустив бессильно голову на грудь, глядел по сторонам мутным взглядом. И вдруг неожиданно, почти совсем рядом с Иваном Гермогеновичем, зашевелился земляной холм. Камни с шумом покатились к подножию холма, и вершина его развалилась надвое. В воздухе мелькнули длинные усы, из-под земли показалась огромная голова, а затем выползло темное тело с желтой каймой по краям.

— Спасены! — закричал профессор.

Ребята приподняли головы с земли.

— Вставайте! Есть вода! — кричал Иван Гермогенович.

Собрав последние силы, Карик и Валя поднялись.

— Дайте… ка-ка-капельку.

— Через минуту вы получите целую речку. Нас проводит до воды мой хороший знакомый.

Профессор махнул рукой в ту сторону, где стояло, очищаясь от пыли и грязи, чудовище с желтой каймой. Оно было похоже на жука, но этот жук казался таким большим, как тепловоз.

— Кто это? — прошептал Карик.

— Это обыкновенный плавунец! Жук-плавунец! — сказал Иван Гермогенович таким голосом, словно он говорил об одном из своих старых знакомых. — Очень удачная встреча! Он и проводит нас до воды. Только не отставайте!

Старый знакомый Ивана Гермогеновича повел усами так важно, будто понял, что это о нем говорят, и, повернув вправо, уверенно двинулся вперед, подминая под себя травяные деревья.

Все сразу повеселели.

— А зачем же он сидит под землей? Может быть, там есть подземная речка? — спросил Карик.

Иван Гермогенович с увлечением начал рассказывать ребятам о жизни и повадках этого поразительного насекомого, позабыв обо всем на свете и уже не обращая внимания ни на изнурительную жару, ни на скверную дорогу, по которой брели, спотыкаясь и то и дело проваливаясь в ямы, Карик и Валя.

Ребята слушали Ивана Гермогеновича рассеянно и только при словах “вода, водяные, водные” грустно вздыхали и ускоряли шаги.

А профессор, ничего не замечая, рассказывал:

— А размножаются эти изумительные насекомые яйцами, которые они прикрепляют к водным растениям. Через месяц из яиц вылупляется личинка, очень похожая на гусеницу, а своими наклонностями — на тигра. Эти смелые, прожорливые личинки нападают почти на всех водных жителей, даже на рыб, хотя рыбы больше этих личинок в тысячи раз. Когда же личинка вырастает, она выползает из воды на берег, находит удобное, спокойное место и зарывается глубоко под землю. Здесь личинка превращается сначала в куколку, а потом в большого, настоящего жука. Жук выходит из-под земли — вы это уже видели сами — и отправляется разбойничать в свою родную стихию — в воду.

— А как же он знает, где находится вода? — спросила Валя, облизывая пересохшие губы.

— А как знают птицы, где юг, когда улетают осенью на зимовку в теплые края?

Профессор говорил не умолкая, он знал, что дорога становится короче для тех, кто идет беседуя.

— Этот жук, — говорил Иван Гермогенович, — пожалуй, самое замечательное животное на земле. Встретить его можно в любом водоеме. Когда вы его увидите, присмотритесь к нему хорошенько… Запомните, друзья мои, он плывет по воде, как глиссер, ныряет, как утка-нырок, может сидеть на дне пруда дольше водолаза, путешествует под водой не хуже подводной лодки, летает по воздуху, как самолет, и ходит по земле, как человек. Таких животных не часто приходится встречать в нашем мире… Однажды я…

— Вода! — закричала Валя.

Не слушая больше профессора, ребята бросились вперед.

Среди зеленых зарослей стояло неподвижное синее зеркало воды.

Жук подошел к обрыву, бултыхнулся вниз и пропал. По зеркалу воды побежали водяные круги.

— Вода!

— Вода!

У берега озера стояли деревья с крупными голубыми цветами. Темные листья бросали на землю густые, прохладные тени. Карик, не останавливаясь, сбежал с пригорка, подпрыгнул и, вытянув руки, бултыхнулся в воду, как жук.

Он плескался, хватал воду ртом, брызгался, громко смеялся. Усталости как не бывало.

— Скорей! — кричал Карик. — Скорей сюда, пока я не выпил всю воду.

Ковыляя и спотыкаясь, к берегу подбежали Иван Гермогенович и Валя. Они прыгнули в воду, подняв тучи брызг, и сразу начали пить, припадая к воде потрескавшимися от жары губами.

— Ух, хорошо! — подняла голову Валя.

Нос ее был мокрый, по щекам и подбородку стекали капли воды.

Накупавшись вдоволь, путешественники вылезли из воды, обсушились на солнце, а потом забрались в чащу травяного леса и растянулись в прохладной тени под деревьями с голубыми цветами.

Так лежали они, не двигаясь, не разговаривая, рассматривая сквозь просветы цветов и листьев синее небо, лениво прислушиваясь к шуму травяных джунглей.

Внезапно профессор встал, поправил костюм, подошел к дереву и вцепился обеими руками в зеленую ветку.

— Куда вы? — закричали ребята.

— Лежите спокойно. Я сейчас…

Профессор полез на дерево.

Ребята переглянулись.

— Полезем и мы! — сказала Валя.

— Полезем!

Они подбежали к дереву, но не успели схватиться за нижние ветки, как вверху что-то затрещало, будто там рвали крепкое полотно.

— Ловите, ребята!

Карик и Валя подставили руки.

Лениво кружась и покачиваясь, прямо на головы ребят опустилось большое голубоватое покрывало.

— Что это? — закричал Карик.

— Лепесток незабудки! — крикнул сверху профессор.

— А зачем?

— Как это зачем? Сошьем из лепестков костюмы, сделаем зонтики… Не знаю, как у вас, а у меня вся спина пузырями покрылась! От солнечных ожогов.

Профессор сбросил еще несколько лепестков.

Ребята подобрали их, сложили в кучу.

Один лепесток Валя накинула себе на голову. Лепесток был большой, широкий. Скользнув по плечам, он покрыл ее горячую спину, точно резиновый плащ.

— Ну как? — спросил Иван Гермогенович, спрыгнув с дерева на землю.

— Большой очень! — ответила Валя.

Профессор взял лепесток, повернул его в руках, сложил пополам, затем перегнул еще раз и откусил угол зубами.

— Вот ведь крепкий какой! — сказал Иван Гермогенович, бережно развертывая прокушенный лепесток.

Посередине лепестка оказалась неровная, с рваными краями дырка.

— А ну-ка просунь сюда голову! — сказал Иван Гермогенович.

На плечи Вали, обожженные солнцем, легла прохладная, мягкая одежда.

Лепесток закрыл Валю от плеч до колен.

— Ничего! — одобрил Карик. — Вроде плащ-палатки.

— Не плащ-палатка, — сказал профессор, — а простой цветочный плащ! — И протянул Карику такой же лепесток. — Ну-ка, наряжайся и ты. Эти плащи спасут вас днем от солнечных ожогов, а ночью от холода.

Когда ребята принарядились, Иван Гермогенович сказал, поглаживая бороду:

— Прекрасные костюмы! Пожалуй, я тоже приоденусь в незабудочный наряд!

Он смастерил из двух лепестков незабудки отличный плащ и, накинув его на плечи, повернулся перед ребятами:

— Ну как?

— Вам очень идет этот цвет! — сказала Валя. — Вы стали похожим…

— Ни слова больше, — поднял руку профессор. — Для нас сейчас не так уж важно, на кого мы похожи. Была бы только одежда удобной и легкой, защищала бы от палящего солнца. Кстати, почему бы нам не вооружиться зонтиками? Ну-ка, за работу, друзья мои. Пусть каждый найдет палку и закрепит на ней лепесток незабудки.

— Ура! — закричала Валя и побежала искать ручку для зонтика.

Прошло всего лишь несколько минут, и маленькая компания путешественников, одетая в голубые плащи, двинулась в дорогу, как странствующий цирк.

Профессор шел впереди, придерживая одной рукою зонтик с лепестком незабудки над головой, напевая свою любимую песню про отважного капитана.

Следом за профессором шагали Карик и Валя, теперь уже уверенные, что непременно вернутся домой, увидят свою маму, встретятся с друзьями. Никто из них и не подозревал даже, какие еще страшные приключения поджидают их на пути к дому.

Лес остался позади. Путешественники вышли на солнечную поляну.

Высоко над головами проносились с гудением, словно самолеты, огромные крылатые чудовища. Они мчались куда-то по своим делам, сверкая прозрачными крыльями, и хотя Карик и Валя знали, что это не чудовища, а самые обыкновенные насекомые, они то и дело останавливались в испуге.

— А вы напрасно их боитесь! — успокаивал ребят профессор. — Это же только нам они кажутся такими страшными, но не такие уж они опасные для нас. Это же обыкновенные бабочки, стрекозы, жуки, поденки. Одни питаются мухами, другие гусеницами, третьи бабочками, комарами, соком цветов. Многие летающие насекомые вообще ничего не едят. Они появляются на свет только для того, чтобы отложить яички, а затем умирают. У многих нет даже рта. Как видите, здесь так же безопасно, как на улице любого города. Я уверен, что никто из насекомых и не подумает полакомиться нами…

Профессор не договорил.

Он схватил неожиданно Карика и Валю за руки и дернул их изо всей силы к себе. Ребята полетели на землю. Иван Гермогенович растянулся рядом с ними.

— Тс-с-с! — зашипел профессор, прижимаясь к земле.

В ту же минуту над головами путешественников просвистело что-то и с шумом грохнулось в чащу леса.

Путешественники торопливо прикрылись зонтами.

— Кто?

— Кто это?

Профессор осторожно выглянул из-под зонтика.

Неподалеку за темным бугром над вершинами леса сверкала на солнце чья-то блестящая зеленая спина. Она то поднималась, то опускалась, потом животное поползло в сторону, подпрыгнуло и, с треском раскрыв крылья, исчезло.

— Зеленый кузнечик! — сказал профессор, вставая и отряхиваясь.

Карик тихонько подтолкнул Валю в бок.

— А разве кузнечики — людоеды? — спросил он.

— Видишь ли, — пробормотал смущенно Иван Гермогенович, — кузнечик — хищное насекомое, и почем я знаю, что может прийти ему в голову? Осторожность еще никому не вредила, друзья мои.

И путешественники, не торопясь, двинулись дальше.

Они шли, переходя вброд речки, переплывая небольшие пруды, пробираясь сквозь густые заросли джунглей. Иван Гермогенович показывал то на одно, то на другое травяное дерево и рассказывал ребятам интересные истории о разных растениях. И кажется, не было такой травы и такого цветка, которые росли просто так, без всякой пользы и смысла.

Вдруг Валя схватила профессора за руку.

— Смотрите! — крикнула она. — Смотрите… Кто там?

Все остановились перед густыми зарослями.

— Где? Кого ты видишь?

— Вон! Вон они! Подстерегают!

— Ничего не вижу! — нахмурился Иван Гермогенович.

Приложив к глазам ладонь козырьком, он вытягивал шею, поднимался на цыпочки, внимательно всматриваясь в густые заросли.

— И я! И я вижу! — сказал Карик. — Они круглые и шевелятся.

— Да где вы видите? — спросил встревоженный Иван Гермогенович.

Он шагнул вперед и вдруг весело засмеялся:

— Ну, пустяки. Да вы и сами посмеетесь, когда подойдете поближе к этим лесным чудовищам. Идемте.

И, широко шагая, профессор двинулся к логовищу страшных животных. Ребята пошли за ним следом.

Чем ближе подходили они к лесным чудовищам, тем яснее можно было видеть висящие на травяных деревьях бурые шары. Издали они были похожи на футбольные мячи, вблизи же оказалось, что каждый из них не меньше аэростата. Стенки этих бурых аэростатов были сделаны из бревен и кусков земли.

— Угадайте, что это? — спросил Иван Гермогенович, останавливаясь.

— О?! — закричала Валя. — Круглые дома! Смотрите, сколько тут квартирантов. Это лесная гостиница “Приют насекомого”.

— Или лесной ресторан “Тайна круглого дома”, — засмеялся Карик.

По толстым выпуклым стенам ползали желтые шестиногие животные. Они сталкивались у темных выходов, лениво ползли в разные стороны, потом снова сходились, ощупывали друг друга усиками и, смешно ковыляя, скрывались в темных коридорах круглого дома.

— Да ведь это же тли! — закричал Карик. — Но только почему они желтые?

— Очень просто, — ответил Иван Гермогенович. — Этот вид тли приспособился к цвету жилища… На севере все птицы и животные окрашены в белый цвет, под цвет снега, а вот на юге у животных окраска пестрая, похожая на пестрые краски южных лесов и степей. Разве ты не знал об этом?

— Это для того, чтобы лучше прятаться? — спросил Карик.

Профессор кивнул головой.

— И для того, чтобы прятаться, и для того, чтобы лучше подкрадываться к своей жертве. Пятнистая шкура жирафа помогает ему легче спрятаться, а полосатая шкура тигра позволяет ему незаметно подкрадываться к добыче.

Иван Гермогенович подошел к бурому круглому дому, осмотрел его со всех сторон и даже постучал по стенкам ручкой зонтика.

— Прекрасная работа! Замечательная! Добросовестная! — сказал профессор. — Молодцы муравьи!

— Муравьи? Разве это они построили?

— Ну да.

— А почему же тут живут эти тли?

— Да потому что это — молочные фермы муравьев…

Профессор взмахнул голубым зонтиком и сказал:

— Так же, как человек разводит коров, муравьи разводят тлей. И не только разводят, но и оберегают тлей от врагов. А чтобы шестиногих коров не смыло дождем, муравьи строят для них вот эти дома-фермы.

— А как же муравьи уносят отсюда молоко?

— Зачем же им носить? Муравьи сами приходят сюда пить молоко.

Карик весело засмеялся:

— Так это же не ферма, а кафе-буфет.

— Некоторые виды муравьев, — продолжал Иван Гермогенович, — перегоняют тлей на зиму в муравейник и всю зиму питаются свежим молоком.

— Ловко! — свистнул Карик. — А я читал, будто муравьи засыпают зимой и ничего не едят.

— Совершенно верно. Однако не все. В некоторых муравейниках часть муравьев бодрствует. Вот они-то и питаются молоком тлей.

— Это, наверное, белые муравьи питаются зимой! — сказала Валя. — Я тоже читала. Они — в Африке. Называются термиты.

— Ты, Валя, все спутала. Белых муравьев не бывает. И термиты — не муравьи, хотя постройки их очень похожи на муравьиные. Термиты — ближе к тараканам, чем к муравьям.

— Значит, не бывает белых?

— Нет! Но есть черные, рыжие, красные, кровяные, желтые. Есть муравьи-скульпторы, муравьи-рудокопы, каменщики, скотоводы, земледельцы, медовые муравьи, зонтичные, муравьи-одиночки. Да всех и не перечислишь, пожалуй.

Разговаривая о муравьях, путешественники вышли к обрыву. Он круто спускался вниз, в зеленую долину, окруженную невысокими горами.

Легкие облака бежали над горами. Вершины гор были залиты оранжевым светом предвечернего солнца.

— Смотрите! — закричала вдруг Валя. — Египетские пирамиды! Смотрите! Смотрите же!

Посреди долины возвышалась круглая гора.

Она была сложена из темных бревен, пересыпанных землей. Висячие галереи огибали пирамиду, спускаясь спиралями книзу.

— Муравьи! — сказал Иван Гермогенович. — Черные муравьи. Хозяева молочных ферм, мимо которых мы только что прошли сейчас.

Длиннотелые, как гончие собаки, муравьи суетились вокруг муравейника. Они сновали взад и вперед, пробегали, толкаясь, по висячим галереям, сбивали друг друга с ног, вскакивали и снова бежали. Казалось, что они были чем-то испуганы. Они хватали огромные коконы и поспешно тащили их в темные ходы своего жилища. Длинные белые коконы, покачиваясь, плыли над головами черных муравьев.

— Это они таскают яйца! А зачем? — спросила Валя.

Профессор пожал плечами.

— Надо полагать, — сказал Иван Гермогенович, поглядев на небо, — что скоро будет дождь. Обычно перед дождем муравьи прячут коконы, или, как ты называешь их, яйца, и закрывают все входы и выходы… Но не будем терять времени понапрасну: пока муравьи заняты своим делом, попробуем перебраться через долину. Надо и нам, друзья мои, подыскать укромное местечко, где можно спрятаться от дождя.

Путешественники начали спускаться вниз. Но лишь только они сделали несколько шагов, как услышали какой-то неясный нарастающий шум.

Профессор остановился.

— Неужели уже дождь?

Он посмотрел на небо.

Оно потемнело, края его были обложены грозовыми тучами. Травяные джунгли стояли неподвижно, как будто притихли. Но дождя еще не было.

— Что же это все-таки шумит?

Путешественники насторожились.

Ребята с беспокойством смотрели на профессора, который внимательно прислушивался к нарастающему шуму, поглаживая седую бороду.

— Странно… Очень странно! — пробормотал профессор. — Не нравится мне этот шум, друзья мои.

Профессор и ребята спрятались на всякий случай за травяные деревья.

— Как будто сюда бежит кто-то! — сказал Карик, осторожно выглядывая из-за толстого ствола.

Шум приближался. Теперь уже можно было расслышать топот быстрых ног. Казалось, прямо на путешественников мчится перепуганное стадо коров.

Вершины далеких гор задымились.

Их застлало облако пыли.

— Вижу! — крикнула Валя. — Вот! Вот они! Смотрите! Идут! Ой, сколько их!

На волнистых хребтах появились черные точки.

Сначала они рассыпались вдоль хребта, потом на секунду остановились и вдруг покатились по склонам вниз.

Горы сразу потемнели. Несметные полчища каких-то животных лавиной обрушились вниз, и скоро вся долина зашевелилась, как живая. А сзади, из-за гор, все шли и шли новые и новые колонны.

— Красные муравьи! — крикнул Иван Гермогенович.

Профессор не ошибся.

Это были огромные красные муравьи. Крепкие тела их отливали медью. Они были вдвое больше черных. А какой у них был свирепый, воинственный вид!

Не останавливаясь, муравьи-пришельцы кинулись на штурм муравейника черных. Они хватались за перекладины цепкими ногами и скоро живым потоком затопили все галереи.

Навстречу свирепым муравьям выбежали хозяева муравейника.

На галереях завязался ожесточенный бой.

Красные муравьи, как стая голодных собак, рвали мирных скотоводов, убивали их, сбрасывали с галерей.

Они атаковали муравейник со всех концов.

Скотоводы защищались отчаянно. Они гибли сотнями, храбро отстаивая каждый вход в свое жилище. Но силы были неравны.

По трупам изуродованных черных муравьев красные продвигались шаг за шагом вперед и, наконец опрокинув маленьких защитников, с шумом ворвались в муравейник.

Всюду на галереях валялись убитые черные муравьи.

Внизу, у подножия муравейника, маленькие кучки черных муравьев еще храбро сражались с красными. Но бой уже кончился.

Красные муравьи разгромили черных и принялись грабить муравейник.

Победители тащили из тоннелей белые коконы и торопливо спускались по галереям вниз, где собирались беспорядочной толпой. Они были похожи на бандитов, которые, разгромив дом, тащили в узлах награбленное имущество.

— Чего они не поделили? — с недоумением спросил Карик.

— Разве ты не видишь? — шепотом ответил Иван Гермогенович. — Красные муравьи отняли у черных их коконы, их детей. Теперь они отнесут эти коконы к себе в муравейник, и когда из них выйдут муравьи, они превратят их в своих рабов.

— Что-о?

Карик вскочил точно ужаленный.

— Так чего же это вы молчали все время? Эти рабовладельцы грабят, а мы сидим сложа руки?!

Он схватил камень и, размахнувшись, пустил его с силой в толпу бандитов, которые тащили из муравейника белые коконы.

— Бейте их! Валька, чего смотришь? Не видишь, что ли?! Ах, паразиты несчастные!

В красных муравьев полетели комья земли и камни.

Не думая об опасности, ребята выскочили из-за деревьев.

— Пли! — скомандовал Карик.

И два камня со свистом врезались в толпу разбойников.

Перепуганный Иван Гермогенович схватил ребят за руки.

— Стойте! Сумасшедшие! Что вы делаете? Вы хотите, чтобы они бросились на нас?

— Ну и пускай! — нахмурилась Валя. — Пускай бросаются. Мы им покажем, как забирать рабов!

— Нам не справиться с ними! — уговаривал профессор.

— Это мы еще посмотрим: кто кого?! — воинственно ответил Карик, обстреливая красных муравьев камнями.

Ребята так разошлись, что их нельзя уже было унять.

Профессор, махнув рукой, отошел в сторону. Он сел на край обрыва и, свесив ноги, стал считать сшибленных ребятами муравьев.

Вот кто-то из ребят метко угодил одному муравью прямо в голову. Муравей зашатался и медленно, точно раздумывая, начал падать. Тотчас же в грудь его со свистом врезался второй камень. Муравей дернулся и затих. Кокон выпал у него из лап и покатился под горку.

К нему сейчас же подбежал другой бандит. Он уже схватил было его цепкими лапами, но камень, пущенный Валей, ударил муравья по лапе. Муравей завертелся, припадая на один бок, закружился и, прихрамывая, пополз прочь.

— Ага, не нравится! — засмеялась Валя и нагнулась за камнем.

А к брошенному кокону уже бежал третий муравей. Подхватив кокон, он быстро помчался к своей шайке.

— Шалишь! — закричал Карик. — Не отдам!

И он так метко пустил камень, что с одного удара сшиб с ног и этого муравья.

Кокон далеко откатился в сторону.

— Кройте их! — крикнул Карик. — Этих паразитов еще не так надо бить. Эх, если бы сюда привести наш пионерский отряд, мы бы показали этим рабовладельцам… Какие негодяи! Их не трогают, а они лезут… Ну-ка, все разом! Батарея, пли!

В красных муравьев полетели увесистые камни.

— Ура! Они бегут! — радостно закричала Валя.

Она нагнулась, чтобы поднять с земли новый камень, как вдруг прямо перед ней появилась страшная муравьиная морда.

Как пробрался муравей через овраг? Почему его никто не заметил?

Схватив глыбу с земли и высоко приподняв ее, она ударила муравья по голове и закричала:

— На помощь!

Муравей зашатался, но тотчас же двинулся снова на Валю.

— Ну что вы наделали! — схватился за голову профессор. — Их миллионы, а нас только трое.

Да, конечно, ребята поступили неблагоразумно, но теперь уже поздно было сожалеть о случившемся.

Профессор поднял над головой каменную глыбу и скомандовал:

— Я — спереди, вы — сбоку! Бейте по голове! По голове его!

— Урр-р-ра-а-а! — закричали ребята и бесстрашно бросились на муравья.

Профессор обрушил каменную глыбу на голову муравья, Карик и Валя подбили камнями муравьиные ноги.

Муравей вздрогнул, зашатался и упал на бок, беспомощно дрыгая ногами.

— Ура! — закричала Валя. — Победа! Вперед! В атаку!

— Перестаньте! — крикнул Иван Гермогенович. — Какая еще атака! Бежать надо! Спасаться, пока не поздно. Взгляните на овраг!

На помощь муравью-разведчику, подбитому путешественниками, мчались через овраг полчища свирепых муравьев-воинов. Они бежали, ловкие, мускулистые, солнце освещало их красные сияющие бока, они, казалось, были покрыты сверкающей медью.

Профессор побледнел. Он знал, как быстро бегают муравьи. Если бы люди бегали с такой быстротой, они пробегали бы за час тысячу пятьсот километров.

Он схватил за руки Карика и Валю и сказал торопливо:

— Просто от них не убежать. Они быстрее нас в сотни раз. Но у них очень плохое зрение. Надо бежать заячьими петлями, путая следы! За мной!

Путешественники помчались, прыгая через ямы, спотыкаясь о камни.

Ветер засвистел в ушах, запел тоненько: “Не уйти-и-и-и! Не уйти-и-и!”

— Всем направо! — крикнул профессор, круто повернувшись в сторону.

Карик и Валя бросились за ним.

Несколько минут они бежали, не слыша за собою тяжелого топота муравьев-воинов. Казалось, они оторвались от преследователей.

Профессор оглянулся. Он увидел снующих в стороне муравьев, явно потерявших следы, но вскоре они перестроились и снова кинулись по горячим следам профессора и ребят.

Травяные джунгли задрожали от тяжелого гула муравьиных ног.

— А теперь налево! — крикнул Иван Гермогенович и бросился с ребятами влево, задыхаясь от быстрого бега.

Так бежали они, петляя то вправо, то влево. Иван Гермогенович с беспокойством посматривал на ребят — выдержат ли они эту гонку?

“Не уйти! — тоскливо подумал профессор. — Не уйти ни за что!”

Но что же делать? Погибать? И ребятам, и ему?

Нет, немыслимо!

А что, если остановиться и задержать муравьев? Может быть, ребята успеют скрыться, пока он будет драться с муравьями?

Профессор как будто нечаянно споткнулся и остановился.

Увидев это, ребята тоже остановились.

— Бегите! Бегите! — замахал руками Иван Гермогенович.

Карик и Валя побежали, но, пробежав несколько шагов, снова остановились.

— Да бегите же вы, черт возьми! — рассердился профессор. — Бегите! Что вы стоите? Ну что? Что?

— Река! Тут река!

— Где?

Профессор подбежал к ребятам.

Впереди тянулась цепь невысоких холмов.

За холмами синела река.

— Переплывете? — быстро спросил профессор, тяжело переводя дыхание.

Карик и Валя переглянулись и разом ответили:

— Переплывем!

— Конечно, переплывем!

— Тогда — вперед! Мы спасены!

Профессор взбежал на крутой холм.

— Ныряйте! — крикнул он. — Плывите на тот берег! — И, взмахнув руками, бросился с обрыва в реку.

— За мной! — услыхали ребята.

Не раздумывая больше ни одной минуты, Карик и Валя нырнули следом за профессором.

От холодной воды захватило дух. Карик выскочил пробкой на поверхность и быстро осмотрелся.

Впереди, отдуваясь и фыркая, как тюлень, плыл профессор. Лысая голова его сверкала на солнце, словно полированный бильярдный шар.

Загребая торопливо руками, Карик и Валя плыли за профессором.

Но он, кажется, не видел ребят. Он вертел головой, выпрыгивал из воды, осматривался.

— Эге-ге-ге! — кричал Иван Гермогенович. — Где вы?

— Здесь!

— Здесь!

— Не отставайте!

Карик и Валя били руками по воде. Напрягая все силы, они старались догнать Ивана Гермогеновича, но он, как видно, был отличным пловцом. Расстояние между ним и ребятами увеличивалось с каждой минутой. Профессор уже подплывал к другому берегу, а Карик и Валя были еще только на середине.

Валя что-то крикнула. Тогда Иван Гермогенович повернул обратно и, поравнявшись с ребятами, поплыл рядом с ними.

— Ну как? — с беспокойством спрашивал он. — Не устали? Доплывете?

— Доплывем! — еле выдохнула Валя, пуская пузыри.

Карик повернул голову назад; он больше всего боялся, как бы красные муравьи не пустились в погоню вплавь. Карик видел, как они суетились на берегу, подбегали к реке, наклонялись к самой воде, осторожно вытягивая лапы, точно собираясь плыть, но тотчас же пятились назад.

Никто из них не решался войти в воду.

Измученные путешественники добрались до другого берега и, шатаясь от усталости, побрели к полосатым камням.

Ребята сели на камни.

— Вот так война! — сказал профессор, выжимая воду из бороды.

Карик и Валя промолчали.

Они смотрели не отрываясь на тот берег, где взад и вперед бегали красные муравьи.

— А эти не плавают… муравьи? — спросила Валя, вытирая лицо руками.

— Нет! — успокоил девочку Иван Гермогенович.

— А я, — сказал Карик, тяжело переводя дыхание, — а я читал, что они, цепляясь друг за друга, устраивают мосты и так переходят через реки.

— Верно! — кивнул головой Иван Гермогенович. — Однако их не так много, чтобы они могли построить такой мост… А вообще-то…

Профессор озабоченно взглянул на обложенное тяжелыми грозовыми тучами небо и круто повернулся к берегу.

— Нам, друзья мои, грозит другая опасность. Сейчас хлынет такой дождище… Ай-ай-ай… Мы должны укрыться где-нибудь… И как можно скорее.

Валя засмеялась:

— Так ведь мы же все равно мокрые. Чего нам теперь бояться?

— Ты забываешь, — сказал Иван Гермогенович, — что теперь первая же капля дождя сшибет нас с ног, а следующие капли вколотят в землю. Ну-ка, друзья мои, смотрите лучше по сторонам, нет ли тут поблизости надежной крыши, где можно переждать дождик.

Не успели путешественники отойти от реки, как небо потемнело, над вершинами травяных джунглей прошумел холодный ветер, и частый, крупный дождь забарабанил по листьям.

Но это были только первые капли.

— Скорей! — крикнул профессор. — За мной, друзья мои!

Он кубарем покатился вниз по крутому спуску, потом быстро вскочил и побежал дальше.

Ребята помчались за профессором.

Их голубые плащи развевались от ветра. Зонтики трепетали. Тонкие ручки зонтов выгибались дугой.

Вдруг профессор круто свернул в сторону.

— Сюда, ребята! — крикнул он, подбегая к серой высокой скале, которая вздымалась над долиной, точно силосная башня.

Вверху на скале лежала огромная темно-коричневая глыба.

Издали все это было удивительно похоже на исполинский гриб.

Профессор подбежал к подножию этой странной скалы и, запрокинув голову, быстро осмотрел ее.

— Ну, право, это чудесно! — сказал он, потирая руки.

Карик и Валя подбежали к Ивану Гермогеновичу и разом крикнули:

— Что это?

— Что за скала?

— Не узнаете? — спросил профессор. — А ну-ка, взгляните на это чудо получше.

Скала уходила высоко в небо, и чем дальше поднималась, тем она тоньше становилась.

Вверху, на высоте десятиэтажного дома, висела круглая пористая крыша. Она опускалась, точно поля огромной шляпы, намокшей от дождя. Черная тень падала от крыши до середины столба.

— Гриб! — закричала Валя.

— Ну, конечно, гриб! — рассмеялся Иван Гермогенович.

— А интересно, какой гриб? — спросил Карик. — Белый, подберезовик, мухомор, сыроежка?

Иван Гермогенович открыл рот, собираясь ответить, но тут хлынул проливной дождь. Голос профессора потонул в громовом шуме ливня.

Такого дождя ни профессор, ни ребята не видели еще никогда в своей жизни.

В воздухе со свистом и воем проносились тяжелые водяные шары и с грохотом падали на землю. Комья земли взлетали вверх, точно от взрыва снарядов. Не успевала грязь осесть на землю, как сотни новых водяных шаров, грохоча и воя, врезались в почву, взрывая ее, разбрасывая, разбрызгивая.

Потоки воды обрушились на землю. И скоро мутная водяная завеса закрыла от путешественников весь мир.

Воздух внезапно похолодел.

Поеживаясь и поджимая ноги, профессор и ребята стояли, как гуси на льду.

Леденящий ветер поддувал сбоку, обдавая путешественников холодными брызгами.

— Хол-л-лодно! — лязгнул зубами Карик.

— Скверно, друзья мои, — сказал Иван Гермогенович, передернув плечами. — Этак мы совсем окоченеем. Надо найти подветренную сторону гриба. Вот что… Ты, Карик, иди направо, а ты, Валя, налево. Сборный пункт здесь. Взгляните, нет ли тут получше местечка… Ну, марш!

Выбивая зубами барабанную дробь, ребята побежали вокруг гигантского гриба.

Валя обогнула толстый выступ грибной скалы. Ветер дохнул ей в спину и пропал.

За выступом было тихо.

Тут под ногами лежали сухие жерди и бревна. Земля была теплая. Ступая по ней озябшими ногами, Валя почувствовала, как она сразу же стала согреваться.

Это было самое сухое и самое теплое место под грибом, но только немного темноватое. Невысоко над землей толстая кожа гриба лопнула и свешивалась, точно навес над крыльцом, затемняя землю.

Валя забралась под навес.

— Сюда! Ко мне! — закричала она. — Палатку нашла! Здесь палатка! Идите ко мне!

С разных сторон гриба подбежали к Вале профессор и Карик.

Укромный уголок под навесом им сразу понравился.

— Ну, — сказал профессор, — все хорошо, конечно, что хорошо кончается. А ведь, если бы не река, муравьи растерзали бы нас. И поделом! Они занимались своими делами, а вы напали на них, стали бросать в муравьев камни, драться с ними, убивать их. Что же им оставалось делать? Только защищаться.

— Но они же первыми напали на бедных черных муравьев, — сказал Карик. — Они же убивали черных, отнимали у них детей. Разве можно смотреть на такое сложа руки? Я теперь без пощады буду уничтожать муравейники рыжих бандитов.

— Вот это уж я не одобряю! Глупо! Очень глупо! Разоряют муравейники только бездельники и глупцы. Все муравьи в наших лесах — наши друзья. Они защищают леса от вредителей, помогают лесу лучше расти, и потому муравьев надо охранять, а не уничтожать.

Профессор положил руку на плечо Карика.

— Между прочим, — сказал Иван Гермогенович, — итальянцы покупают для своих лесов гнезда муравьев в Австрии. Полные грузовики с муравьями отгружает Австрия для лесов Италии ежегодно. А ты хочешь разорять, уничтожать муравьев.

— Но, может быть, австрийские муравьи полезные?

— Я уже сказал: все муравьи, живущие в наших лесах, полезны. Они ежедневно уничтожают свыше килограмма вредителей.

— Каждый муравей?

— Каждое муравьиное семейство! За лето они съедают два миллиона вредных гусениц, личинок жуков-вредителей и вредных для леса бабочек. Одно семейство! А ведь в каждой муравьиной колонии живет двадцать семейств и больше. Подумайте сами, сколько вредителей истребляет в лесах только одна муравьиная колония.

— А их много… этих лесных вредителей?

— Да немало! Более пятисот разных видов, а среди них попадаются такие, как, например, сосновый шелкопряд. Гусеница этой вредной бабочки способна полностью уничтожить огромный сосновый бор за лето.

— А сколько в муравейнике муравьев? — спросила Валя.

— Примерно три — четыре миллиона. Вообще вполне достаточно, чтобы справиться с нами. Это вы должны знать хотя бы для того, чтобы в будущем не связываться с ними.

— Пока мы сейчас совсем крошечные — конечно, а когда снова станем большими, вряд ли они сумеют победить нас.

— Напрасно ты так думаешь, Карик! Африканские муравьи-кочевники обращают в бегство целые деревни негров. Люди бегут от них, бросая дома, имущество, запасы пищи. А ведь негры — народ храбрый. Они с копьями выходят на бой со львами и слонами. В той же Африке люди нередко отказываются собирать плоды кофейного дерева, если деревья становятся добычей муравьев-портных.

— А что они шьют? — спросила Валя.

— Так называют муравьев Берега Слоновой Кости. О, это очень интересные насекомые. Облюбовав кофейное дерево, муравьи-портные стягивают края кофейных листьев, соединяют их вместе, потом один муравей берет в челюсти муравьиную личинку и прикладывает ее к соединенным краям листа. Личинка выпускает шелковую нить, сшивает плотно края, и через несколько минут сшитые шелком листья превращаются в муравьиную комнату, где они живут и выращивают своих детей. За день муравьи-портные могут превратить все кофейное дерево в гигантский муравейник. И надо вам сказать, эти муравьи так жестоко кусаются, что ни один человек не решается подойти к дереву близко.

— Значит, не все муравьи полезные?

— Полезные только лесные муравьи. Но есть муравьи и вредные. Для человека вредные. В Америке, например, живет огненный муравей, который уничтожает посевы. На Антильских островах муравьи-листорезы стригут плодовые деревья так, что от них остаются только ветки и сучья.

— Они питаются листьями?

— Нет! Они питаются тоже вредителями-насекомыми, но листья заготовляют для разведения в муравейниках грибов. Этими грибами они выкармливают своих личинок. Однако, по сравнению с аргентинским муравьем, листорезы и огненные муравьи — детские шалости. Живут аргентинские муравьи в стенах, как клопы, людей не кусают, но там, где они появились, нельзя ничего ни положить, ни поставить. Муравьи забираются в банки с вареньем, набрасываются на сыры, колбасы, хлеб, на муку, крупу и другие продукты, причем, как бы ни упаковывали продукты, муравьи все равно добираются до них. Они прогрызают и оберточную бумагу, и ткани, и кожу. Живет этот муравей на Лазурном Берегу — так называется местность Франции — и доставляет французам немало неприятностей.

— А их нельзя травить, как клопов?

— Пробовали! Но, — профессор развел руками, — муравья не так-то легко отравить. Дело в том, что у муравьев, как у пчел, погибают только фуражиры-разведчики. А когда муравьи и пчелы видят гибель своих фуражиров, они уже не прикасаются к этой пище.

— Ух, какие хитрые. Умные они, что ли?

— Не скажу, что они умные, но опыт у них есть. Ведь муравьи живут на земле более сорока миллионов лет. На тридцать девять миллионов лет больше, чем человек. А за это время нетрудно научиться чему-нибудь.

— Сорок миллионов лет?! — Валя всплеснула руками. — Это, значит, самые древние насекомые?

— Ну нет! Задолго до появления на земле муравьев на ней уже резвились тараканы и близкие к тараканам насекомые — термиты; примерно триста миллионов лет назад появились первые тараканы и первые термиты.

Карик спросил, недоумевая:

— Но почему же все-таки их называют белыми муравьями?

— Кто называет термитов муравьями, тот просто не знает энтомологии. Нет, нет! Термит не муравей. И даже не родственник муравья. У термитов другие родичи. Термит больше похож на таракана, чем на муравья. Да и питается он иначе. Муравьи едят гусениц, личинки жуков, многих насекомых, нападают на змей, не брезгают мертвыми птицами, лягушками, разводят грибы и тлей. А термит ничего, кроме древесины, не может есть.

— Но почему же термитов называют белыми муравьями?

— Наверное, потому, что у муравьев и термитов колонии строятся почти одинаково. Но только почти. Однако у термитов сооружения более совершенны, чем у муравьев. Термитные постройки превосходят сооружения даже пчел и ос. А по размерам они не имеют равных… В Африке можно встретить термитники до ста метров в окружности. Такие термитники выше человеческого роста и более всего похожи на дома пигмеев, чем на колонии насекомых. Многие колонии термитников издали выглядят, как деревни людей. Иная у термитов и матка. Она по своей величине не меньше сосиски. А яйца откладывает с быстротою пулемета: по сотне яиц в минуту, вот почему…

— Ай! — закричала Валя, схватив испуганно профессора за руку.

Сверху, из-под крыши грибной шляпки, дождем посыпались на землю толстые белые змеи с черными головами. Шлепаясь о землю к ногам путешественников, они крутились, извивались, как бы норовя укусить их за ноги.

Профессор захохотал.

— Не бойтесь, друзья мои, это же безобидные личинки комаров!

— Эти змеи — личинки комаров?

— Ну да! Обыкновенные личинки грибного комарика. — Профессор протянул руку к шляпке гриба. — Смотрите, как они источили гриб… Вам, я думаю, попадался когда-нибудь червивый гриб. Так это — работа грибного комарика. Точнее, его личинок. Нам он не страшен. У личинок сейчас своя забота… Пока земля мокрая, рыхлая, они спешат забраться поглубже в почву, чтобы превратиться там в куколок, из которых выйдут потом грибные комарики.

Ребята успокоились.

Все снова уселись под грибом и крепко прижались друг к другу.

А вокруг бушевал ливень. Травяной лес валился, пригибался к земле под напором потоков воды. По шляпе гриба дождь барабанил с такой силой, что вверху, над головами, как будто перекатывался гром.

Вдруг Карик закричал:

— Смотрите! Еще какой-то появился. Ой, он, кажется, к нам подбирается. Кто это?

Вверху по мясистому зонту лениво ползло голое, жирное животное. Оно было похоже на туго набитый грязный матрац. Спина урода лоснилась, словно смазанная жиром.

— Какой страшный! — взвизгнула Валя и быстро юркнула за спину Ивана Гермогеновича.

— Кто страшный? Что ты, Валя? Это же обыкновенная голая улитка. Или, как ее еще называют, простой слизень.

— Он тоже будет падать?

Профессор улыбнулся:

— Ну нет! Этот не упадет. Не ждите! Нечего делать ему на земле.

— Тоже вредитель?

— Слизень-то? Что ты! Слизень — лучший друг гриба. Правда, он уничтожает гриб, но в то же время дает ему новую жизнь.

— А разве можно быть полезным и вредным сразу?

Профессор погладил бороду и неторопливо ответил:

— Слизень глотает кусочки гриба, в которых находятся споры — грибные семена. Споры эти проходят через желудок слизня, а когда они падают на землю — прорастают. Многие грибы, не будь слизня, встречались бы гораздо реже, чем теперь.

Неожиданно Иван Гермогенович выпрямился, предостерегающе поднял палец вверх. К чему-то прислушиваясь, он посмотрел на ребят и сказал, явно встревоженный:

— Что бы это могло быть? Вы слышите?

Путешественники встали.

Сквозь шум и грохот ливня они услышали какой-то смутный рев. Казалось, где-то совсем недалеко грохочет о скалы море. Шум прибоя, приближаясь с каждой минутой, становился все громче и громче.

— Гром, что ли? — прошептала Валя, прислушиваясь.

И вдруг в воздухе заревело, загудело. Неизвестно откуда хлынула вода, и вокруг забурлили пенящиеся потоки мутного моря.

Иван Гермогенович и ребята стояли на маленьком островке, плотно прижимаясь к стволу гриба.

Опрокидывая все на своем пути, вода с ревом мчалась, ломая травяные деревья, пригибая их к самой земле.

Гриб стоял, точно башня на острове, но вода поднималась все выше и выше, угрожая затопить и остров, и башню.

Она плескалась уже почти у самых ног.

— Где-нибудь тут неподалеку протекает речка, — сказал профессор, — по всей вероятности, она выступила из берегов — и вот…

Он беспомощно развел руками.

— А нас не смоет водой? — с беспокойством спросила Валя.

Профессор ничего не ответил. Хмуря брови, он молча разглядывал свои ноги, шевеля озябшими, синими пальцами.

Вода подступала.

Она поднималась, как тесто, грозила смыть путешественников с островка, умчать в травяные джунгли и потопить там в каком-нибудь глубоком овраге.

Взглянув на растерявшегося профессора, Карик понял, что Иван Гермогенович уже ничего не может придумать для спасения.

— Послушайте, Иван Гермогенович, — решительно сказал Карик, дотрагиваясь до холодной руки профессора, — мне кажется, положение наше не такое уж страшное.

— Что же ты предлагаешь?

— Надо залезть на гриб! — ответил Карик.

— Да, да, — растерянно забормотал профессор, — попробуем залезть на гриб!

Но, взглянув на круглый толстый ствол гриба, который отвесно поднимался вверх, он вздохнул и грустно покачал головой: забраться на него было невозможно.

Беспомощно разглядывая ствол гриба, Карик вдруг увидел свисающую над головой площадку — лопнувшую кожу гриба. Она висела козырьком, словно крыша беседки, и могла, пожалуй, выдержать всех троих.

— Иван Гермогенович, — крикнул Карик, — а что, если нам забраться на эту штуку?

Взглянув вверх, профессор сказал обрадованно:

— Чудесно! Великолепно! Туда вода не так скоро доберется. Это же просто замечательно. Скорей, друзья мои. Залезайте ко мне на плечи, а с плеч — на эту площадку.

Дрожа от холода, Карик и Валя вскарабкались на плечи Ивана Гермогеновича, а потом и на выступ гриба. Вскочив на ноги, ребята нагнулись, протянули руки профессору.

— Влезайте, Иван Гермогенович!

Но втащить профессора на площадку ребятам было, конечно, не под силу. Все-таки он весил вдвое больше, чем Карик и Валя.

Иван Гермогенович добродушно замигал глазами.

— Ничего не выйдет, друзья мои, — сказал он. — Вы уж сидите, а я и тут постою.

Между тем вода поднималась все выше и выше. Она уже затопила островок, на котором стоял гриб, и подбиралась к ногам Ивана Гермогеновича.

Волны бились о ствол гриба, окатывали дрожащего от холода профессора с ног до головы.

Что же делать?

Плыть?

Но куда?

Пока доплывешь до суши, окоченеешь. Да и оставить одних ребят Иван Гермогенович не решался.

Он стоял, лязгая зубами, тоскливо поглядывая на бушующее вокруг озеро.

Вода поднялась уже до колен профессора. Сильное течение валило его с ног.

Прямо на него плыли бревна. Они толкали его, больно ударяли по коленям. Ноги Ивана Гермогеновича покрылись ссадинами.

Вода поднялась уже до пояса.

Он стоял, крепко сжав застывшие от холода губы, стараясь уже ни о чем не думать.

“Кажется, — мелькнуло в голове Ивана Гермогеновича, — ребятам придется одним пробираться домой”.

— Залезайте сюда! — кричали ребята, с беспокойством поглядывая на Ивана Гермогеновича.

— Ничего, ничего! — ответил он, дрожа от холода.

Вытянув шею и приоткрыв рот, Валя чуть не плача глядела на профессора; Карик, хмуря брови, прикусил губу и отвернулся.

Он понимал, что помочь Ивану Гермогеновичу они с Валей не могут, но в то же время трудно было смотреть без слез на добряка профессора, который может погибнуть у них на глазах.

Валя заплакала.

— Ну, вот что, друзья мои, — сказал Иван Гермогенович твердо, — если со мною случится что-нибудь, не забудьте о маяке. Ищите его, идите к нему, спешите добраться до него как можно быстрее. Вернуться домой вы можете только так, как я уже объяснял вам. Иных путей к спасению у вас нет.

Ребята растерянно молчали. Они как будто не слышали слов Ивана Гермогеновича. По щекам у них катились слезы.

“Неужели мы останемся одни в этом страшном мире?” — с ужасом думала Валя.

— Мы же погибнем без Ивана Гермогеновича! — побледнел Карик.

Да так бы оно и случилось, если бы дождь не прекратился так же внезапно, как начался.

И все вокруг тотчас же стихло. Только где-то в лесных джунглях падали с шумом редкие капли, да можно было слышать, как шумят бегущие дождевые реки.

По небу еще мчались грязные, рваные тучи, но уже с каждой минутой край неба становился все чище и чище, а скоро из-за туч брызнул солнечный свет, и все вокруг засияло, засветилось. Земля задымилась теплыми испарениями, и они сгущались в призрачный белый туман.

В мутных потоках плыли, крутясь, бревна и вырванные с корнями травяные деревья.

Профессор стоял, широко расставив ноги, отталкивая окоченевшими руками мокрые, скользкие стволы, которые лезли на него, точно живые.

Вода пошла на убыль.

Огромное дерево, плывшее мимо гриба, вздрогнув на волнах, медленно опустилось на землю.

Иван Гермогенович торопливо встал озябшими ногами на мокрый ствол.

— Кончилось! — радостно крикнул Карик.

— Она уходит! Уходит! — захлопала в ладоши Валя. — Смотрите, больше нет воды. Можно слезать…

Иван Гермогенович зябко повел плечами. Переступив с ноги на ногу, он хрипло закашлял.

— Да, да, слезайте… Надо идти! — сказал он.

Ребята проворно спустились на землю.

— Ой, вы совсем замерзнете! — сказала Валя, обращаясь к профессору. — Давайте побежим. Когда бежишь, всегда становится жарко.

— Хорошо, — кивнул головой Иван Гермогенович, — но сначала посмотрим, в какую сторону нам идти. Ну-ка, Карик, влезь, дружок, на дерево да погляди, где маяк!

— Сейчас, Иван Гермогенович!

Карик подбежал к высокому стволу, покрытому колючками, и, цепляясь за мокрые колючки, быстро полез наверх.

Дерево качнулось.

По листьям, как по водосточным канавкам, хлынули на Карика потоки холодной воды.

Карик вздрогнул, прижался к стволу, но тотчас же встряхнулся, как кошка, и полез дальше.

Вот и вершина травяного дерева.

Она сгибалась под тяжестью Карика, и он тихо покачивался, поворачивая голову то вправо, то влево.

Внизу, насколько хватало глаз, тянулся лес, лес и лес, но теперь он уже был не похож на прежний. Все деревья склонились в одну сторону, как будто подрубленные.

Широкие листья пригибались под тяжестью огромных водяных шаров, точно отлитых из тонкого хрустального стекла. Лучи заходящего солнца отражались на их поверхности багровым светом.

Весь лес горел тысячами огней.

Дрожа от холода, Карик повернулся на дереве и взглянул назад.

Далеко на западе он увидел одинокую мачту. На ее вершине безжизненно висел мокрый флаг.

— Вот он! — крикнул Карик, махнув рукой на запад. — Туда нужно. В ту сторону.

— Видим, видим! — закричала снизу Валя.

Карик спустился на землю.

Путешественники двинулись в путь и скоро углубились в чащу травяных джунглей.

В лесу было тихо.

Изредка с шумом и грохотом падали на землю водяные шары, и снова наступала мертвая тишина.

Не видно было ни одного живого существа. Вокруг все как будто спало мертвым сном, словно в заколдованном сказочном царстве.

— А куда же девались эти?.. Дождем их убило, что ли? — спросила Валя.

— Кто эти?

— Да разные… Дикие звери…

— Насекомые?.. Где-нибудь здесь! — ответил профессор, поеживаясь. — Где-нибудь спрятались.

— Спят?

— Сохнут!

Иван Гермогенович крепко потер озябшие руки и прибавил шагу.

— Все, кто летает, — сказал он на ходу, — и все, кто прыгает в травяных лесах, сидят после дождя и ждут, когда солнце высушит их, а тогда уж они снова забегают, запрыгают и полетят… Так же терпеливо ждут они восхода солнца по утрам, когда сидят в траве, покрытые тяжелой росой.

— Вот хорошо! — засмеялся Карик. — Пусть хоть круглый год сохнут, ничуть не пожалею.

— Мы, значит, теперь одни в лесу? — сказала Валя. — А я — то все боялась: вдруг ляжем спать, а ночью они возьмут да нападут на нас. Ну, теперь я не боюсь ничего.

Ребята повеселели.

Они шли, болтая без умолку, потом затеяли игру. Гоняясь по лесу друг за другом, они громко перекликались, прятались за могучие стволы травяных деревьев.

Карик то и дело убегал далеко вперед, а Валя храбро совала нос в каждую щель, в каждую нору. Она хотела посмотреть, как выглядят после дождя чудовища травяных джунглей.

Профессор следил за Кариком и Валей с нарастающим беспокойством и, наконец, сказал сердито:

— Не думайте, друзья мои, что все насекомые будут теперь сидеть и смирно ждать восхода солнца… Лишь только станет темно, из нор и щелей выползут ночные хищники. А ночные хищники, пожалуй, пострашнее дневных… И вообще я не советую вам соваться в каждую щель.

Ребята переглянулись.

— Мы, — сказала притихшая Валя, — не знали про ночных.

Они взялись за руки и пошли следом за Иваном Гермогеновичем, не отставая ни на шаг, не забегая вперед.

Солнце зашло.

В лесу стало совсем темно и как-то особенно тихо. Черные деревья обступили путешественников стеной. Вверху, над головами, печально шумел ветер. Изредка шлепались на землю, точно каменные глыбы, тяжелые капли дождевой воды.

В темноте идти было трудно.

Профессор и ребята все чаще и чаще налетали на деревья, поминутно спотыкались и падали.

— Подождите, — сказал наконец Иван Гермогенович, останавливаясь. — Так мы, пожалуй, заблудимся, да и вообще нам пора позаботиться о ночлеге. Я думаю, лучше всего идти сейчас по лесу цепью, не теряя, конечно, друг друга из вида.

— Темно же, — прошептала Валя. — Мы можем заблудиться!

— Будем перекликаться.

— А потом?

— А потом нужно внимательно искать какое-нибудь укромное местечко… Кто встретит подходящее место для ночлега, пусть крикнет… Согласны?

— Согласны! — разом ответили Карик и Валя.

Путешественники разошлись в разные стороны. Валя пошла вдоль широкого ручья. Левее от нее побрел Карик, а еще дальше — Иван Гермогенович.

— Смотрите внимательно! — послышался голос профессора.

— Ау-у! — крикнула Валя.

— Ау-у! — отозвался Карик.

Вдруг Вале показалось, что рядом с ней кто-то шевельнулся.

Она побежала, но тотчас же за спиной у нее послышались чьи-то торопливые шаги.

Валя остановилась и спряталась за дерево. Ей стало страшно.

— Ау-у! — закричала Валя.

— Эге-ге-гей! — откликнулись откуда-то из-за деревьев два голоса.

Профессор и Карик были совсем близко. Валя успокоилась и опять двинулась вперед, но тотчас же сзади снова послышались осторожные шаги.

— Кто? Кто это? — крикнула Валя и, не ожидая ответа, побежала в темную лесную чащу.

Она бежала, спотыкаясь, боясь остановиться, не смея оглянуться.

Вдруг в темноте выросла высокая стена. С разбегу Валя чуть было не налетела на нее. Хорошо еще, что она успела вытянуть вперед руки.

Ее ладони уперлись в холодную каменную глыбу.

— Ау-у! — крикнула Валя.

— Ау-у! — тотчас откликнулся Карик.

Тяжело дыша, Валя пошла вперед, держась рукой за глыбу. Земля под ногами хлюпала. Ноги увязали в грязи.

Пройдя несколько шагов, Валя остановилась. Перед ней лежала большая, глубокая лужа.

“Обойду ее с другого конца”, — подумала Валя и, круто повернув, пошла назад.

Она выбралась на сухое место и, ощупывая руками гранитную глыбу, попробовала обойти ее, но, сделав несколько шагов, вдруг почувствовала под руками пустоту.

Валя остановилась. В темноте чернел вход в пещеру.

— Сюда! — закричала она. — Скорей сюда! Я нашла пещеру!

Первым прибежал Карик. Взглянув на каменную глыбу, он сказал сердито:

— Какая пещера? Это же камень.

Валя подтолкнула брата к черному входу, который вел в глубину каменной глыбы:

— Смотри! Вот и вход в пещеру!

— М-да! — важно кивнул головой Карик. — Ничего! Приличная гостиница!

Это было длинное, немного похожее на сигару каменное строение.

Оно лежало между стволами больших узловатых деревьев; казалось, его сюда принес и положил какой-то сказочный великан. Оно почти висело в воздухе. Между ним и землей с трудом можно было просунуть руку.

Карик сложил ладони рупором и закричал:

— Иван Гермо-ге-но-ви-и-ич! Нашли-и-и!

— Ау-у! Иду! Иду-у!

Карик повернулся к Вале. Похлопав ее по плечу, он сказал важно:

— Молодец! Это вроде каменного ангара… Кажется, тут и в самом деле можно ночевать… Ну-ка, попробуем забраться туда.

У самого входа в пещеру лежал поваленный дождем толстый ствол. Карик вскарабкался на него и заглянул в темную широкую дыру.

— Жалко, нет спичек! — сказал он. — Ничего не разглядеть.

Он подтянулся на руках, просунул в пещеру голову и плечи.

— Ну что там? — нетерпеливо дернула его за ногу Валя.

Вдруг Карик, отпрянув назад, кубарем скатился с мокрого ствола.

Одним прыжком он отскочил от пещеры и, схватив Валю за руку, быстро присел за деревом.

— Занято! — зашептал он. — Там сидит кто-то… Огромный… Страшный…

Из темного входа высунулись два длинных щупальца, потом появилась черная круглая голова. Она посмотрела вправо, влево, качнулась и медленно убралась обратно.

— Видела?

— Ага! Усач какой-то! Что это у него — усы? Да?

— Наверно, усы! Тут они все усатые.

— Надо позвать Ивана Гермогеновича! — тихо сказала Валя.

— Ау! — крикнул Карик.

— Ау-у! — услыхали ребята голос Ивана Гермогеновича. — Да где же вы? Куда идти?

— Здесь! Здесь!

— Сюда!

В лесу зашумели листья, потом послышались грузные шаги и хриплый кашель. Из-за деревьев вышел профессор:

— Ну как? Нашли что-нибудь?

— Нашли!

— Почти нашли!

Валя показала рукой на пещеру.

— Это я нашла! — сказала она с гордостью.

Профессор подошел ближе и постучал палочкой по каменной стене.

— Узнаю… Весьма удачно… Просто замечательно… Это как раз то, что нам сейчас нужно… Прекрасная гостиница для таких путешественников, как мы.

Иван Гермогенович встал на поваленный ствол и заглянул в пещеру.

— Стойте, стойте! — закричал испуганно Карик, схватив его за руку.

— Что еще? Что случилось?

— Занята гостиница эта… Там сидит какой-то… Раньше нас забрался.

— Головастый такой… Страшный-престрашный, — шепотом сказала Валя.

— Ничего, ничего, — спокойно ответил профессор, — этого постояльца я хорошо знаю… Старый знакомый… Не пройдет и минуты, как мы освободим помещение.

Профессор перешел вброд лужу и остановился около узкого конца каменной глыбы. Присев на корточки, он пошарил по стене руками.

— Так! Так! — услыхали ребята. — Все в порядке!

Бормоча что-то себе под нос, Иван Гермогенович направился в чащу леса.

— Куда он? — спросила Валя.

— Не знаю.

— Куда вы, Иван Гермогенович? — крикнула Валя.

— Стойте на месте. Я сейчас… Одну минутку! — послышался в темноте голос Ивана Гермогеновича.

Прошла минута, но профессор не возвращался. Ребята слышали его шаги и бормотание, но что он делал в лесу — понять было трудно.

Наконец профессор вернулся.

— Ну вот и я! — крикнул он, волоча за собой по земле длинную жердь.

Подтащив жердь к каменной глыбе, профессор опять пошарил по стене руками и, нащупав круглое отверстие, сунул туда острый конец жерди.

Карик и Валя следили за каждым движением Ивана Гермогеновича, но никто из них не мог понять, что затеял профессор.

— Кажется, — сказала Валя, — будет сражение.

— Ага!

Ребята нагнулись, пошарили по земле руками. Карик поднял увесистую дубину. Валя нашла камень и крепко зажала его в руке. Теперь в любую минуту они могли прийти на помощь профессору.

— Ну-ка, друзья мои, отойдите в сторону, — выпрямился Иван Гермогенович.

Ребята не спеша отошли от пещеры и, держась за руки, стали в стороне.

— А теперь, — засмеялся профессор, — смотрите, как этот большой и страшный будет улепетывать.

Профессор повернул жердь вправо, влево, потом вогнал ее глубоко в узкую щель и принялся ворочать ею, точно кочергой в печке.

Чудовище забеспокоилось.

Темная голова, покрытая шипами, поднялась над входом и, качаясь, свесилась вниз.

— А ну! — крикнул профессор, наваливаясь всем телом на толстый конец жерди.

Страшилище вздрогнуло, будто ужаленное, выбросило вперед три пары ног и, быстро перебирая ногами, вывалилось из пещеры. Потом, волоча по земле изгибающееся, коленчатое тело, поползло к ручью.

Не успели ребята разглядеть его, как странное животное покатилось под откос и с глухим всплеском упало в воду. Быстрое течение подхватило его, и оно тотчас же скрылось в темноте.

— Вот ловко! — засмеялся Карик. — В следующий раз не полезет в чужую гостиницу.

— Ладно, ладно! — добродушно заворчал Иван Гермогенович. — Сейчас не будем разбирать, кто у кого захватил территорию. Он у нас или мы у него. Во всяком случае, судиться с нами он не станет.

— Как? — догадался Карик. — Значит, мы отняли у этого урода его собственную квартиру?

— То-то и есть! — сказал профессор. — Но раскаиваться теперь уже поздно, да и не стоит, пожалуй… А теперь, друзья мои, давайте устраиваться на ночлег. Тащите ветки, листья, сучья. Складывайте все это около входа.

В темноте закипела работа.

Профессор и ребята подтаскивали к домику листья, корни и травяные стволы. Нелегкая это была работа.

Один лист пришлось тащить вдвоем. А какой-то влажный и толстый лепесток цветка они еле дотащили втроем.

Иван Гермогенович, видимо, торопился и, работая не покладая рук, все время поторапливал ребят:

— Ну, ну, скорее, скорее!.. Валя, не лезь в воду! Карик, брось этот лист, все равно не поднимешь… А ну-ка, помогите мне подтащить вот эти ветки!

Иван Гермогенович был доволен. Он боялся, что им придется провести ночь под открытым небом, и вдруг такое неожиданное счастье.

— Ах, друзья мои, — приговаривал Иван Гермогенович, — нам удивительно везет сегодня. Наверное, как говорят англичане, мы родились с серебряной ложкой во рту… Вот погодите, залезем под крышу, тогда сами увидите, какие мы счастливцы…

— А наводнение? — спросил Карик. — Б-р-р… даже страшно вспомнить. Совсем оно не похоже на серебряную ложку.

— Наводнение?.. Да, это, конечно, наши самые черные часы. Однако мы не утонули все-таки… И знаете, друзья мои, оно оказало нам немалую пользу… В сущности, не будь наводнения, я даже не знаю, где бы мы ночевали сегодня и что случилось бы с нами в эту ночь… Ведь это же наводнение выкинуло на берег ручейника с его домиком-чехлом.

— Он даже не защищался! — сказала Валя. — Большой, а такой смирный.

— Кто? Это ручейник-то смирный?

Иван Гермогенович засмеялся.

— Ну, совсем уж не такой тихоня, — сказал он. — Под водой ручейник никому не дает спуску. Этот прожорливый хищник нападает на крошечных раков, на личинки насекомых, а нередко пожирает даже своих родичей.

— Такой разбойник?

— Самый настоящий разбойник… А посмотрите, как выходит он на охоту. О, вооружен ручейник просто замечательно. Ведь он, каналья, закован, точно рыцарь большой дороги, в крепкую, непроницаемую броню. Да что рыцарь! Рыцари надевали только латы, шлемы и кольчугу, а этот господин таскает на себе целую крепость.

— Он, значит, сидит в ней, как в танке? — спросила Валя.

— Не совсем так, — сказал Иван Гермогенович, — потому что танкисты сами едут в танке, а ручейник таскает свой танк на себе.

Валя поглядела на каменную глыбу и покачала головой.

— Такая тяжесть, ой-ой-ой!

— Однако не у всех ручейников такие тяжелые дома, — сказал Иван Гермогенович. — Там, где растут камыши и на дно падают кусочки сухого камыша, ручейники устраивают свое жилище внутри камышинок, а там, где дно песчаное или каменистое, они соединяют вместе камешки, ракушки, песчинки и строят из них свои дома-крепости. Можно, впрочем, встретить домики ручейников, построенные из самых простых листиков, которые падают в воду.

— А почему у него два входа в домик: один большой, а другой маленький?

— Для того, — ответил Иван Гермогенович, — чтобы вода свободно проходила через весь домик.

— А зачем ей проходить?

— Как это зачем? — удивился профессор. — Ведь дом ручейника всегда полон воды. А если она не будет меняться, стены дома покроются плесенью, и крепость этого хищника возьмут штурмом миллионы разных бактерий. Для них стоячая вода — то же самое, что для нас с вами воздух.

— Но как вы ловко придумали прогнать его! — с восхищением сказал Карик.

— О, — скромно ответил Иван Гермогенович, — это не мое изобретение. Помню, в детстве мы, ребята, частенько добывали ручейников таким способом. Бывало, вставишь соломинку в черный ход, а ручейник уже выглядывает из парадного. Шевельнешь слегка — и он уже падает на ладонь.

— Зачем? — с удивлением спросил Карик.

— А мы ловили рыбу на ручейника! — ответил профессор. — Как насадка — это очень ценное существо.

— Рыбу? — переспросил Карик. Он даже подпрыгнул. — И хорошо клюет на него?

Профессор засмеялся:

— Да ты не рыболов ли? Ишь как загорелся весь.

— Ого! — замахал руками Карик. — Рыба… Да я могу хоть целый месяц просидеть с удочкой…

— И как? Удачно ловишь?

— Нет, — честно сознался Карик. — Мне почему-то не везет.

— Вот как! Ну, тогда я скажу тебе: почаще лови на личинку ручейника. Лучшей насадки на крючок, чем эта самая личинка, нет и не было.

— Надо попробовать.

— А как же он теперь, этот ручейник… без чехла? — спросила Валя. — Пропадет?

— Не пропадет! — беспечно сказал Иван Гермогенович. — Пока мы разговариваем, он, наверное, уже полдомика себе построил… Да ты не бойся. Он не погибнет… Вырастет, а потом превратится в летающее насекомое.

— Он? В летающее?

— Ну да, — сказал Иван Гермогенович, волоча по земле тяжелый лепесток. — Превратится в насекомое, очень похожее на ночную бабочку… Впрочем, ручейник — мастер не только летать. Он неплохо бегает и по земле, и по воде. А когда наступает время откладывать яички, он спускается под воду и здесь прикрепляет свою икру-яички к водяным растениям.

Иван Гермогенович окинул взглядом гору веток, листьев, лепестков, которые они натаскали во время разговора, и сказал:

— Ну хватит. А то мы так завалили вход, что нам самим в пещеру не пробраться… Залезайте!

Карик и Валя долго просить себя не заставили. Они перескочили через кучу веток и осторожно вошли в полутемный, низкий коридор.

В самом конце еле-еле заметно светилась узкая щель.

Ребята шли в темноте, ощупывая стены руками. Ноги ступали будто по мягкому, нежному ковру.

Такими же мягкими, шелковистыми были и стены.

Карик поднял руку, пощупал потолок.

— И тут мягко! — удивился он.

Ребята дошли до конца коридора и остановились перед круглой дырой. Холодный ветер дунул по ногам.

— Эту форточку надо закрыть! — сказал Карик. — Мама не велела на сквозняке сидеть.

Карик вернулся, принес мягкий лепесток, скомкал его и крепко забил лепестком отверстие.

— Теперь не дует, — сказала Валя, — но зато стало очень темно. Идем обратно.

Ребята вернулись к входу в пещеру, где копошился среди веток, листьев и лепестков профессор.

— Ну как? Понравился дом? — спросил Иван Гермогенович. — Жить можно?

— Кругом ковры, ковры! — весело сказал Карик. — Очень неплохо живет ручейник.

— Недурно! — согласился Иван Гермогенович. — Между прочим, эти ковры не простые. Если кто-нибудь захочет вытащить ручейника из домика, он уцепится за них крючками, и тогда уж никакая сила его не сдвинет… Однако за дело, друзья мои! Помогите-ка мне заложить вход, а то еще ночью к нам заберется какой-нибудь нежданный, непрошеный гость!

Профессор с помощью ребят навалил у входа кучу корней, на них положил ветки, а на ветки — лепестки. Получилась настоящая баррикада. Только сверху оставалась узкая щель, через которую в дом ручейника проникал синий ночной свет.

— Прекрасно, — сказал профессор. — Теперь уж к нам никто не заберется. Располагайтесь, друзья мои. Отдыхайте.

Ребята выбрали в углу, у самой стены, удобное местечко, растянулись на пушистом коврике и крепко-крепко прижались друг к другу. Профессор лег рядом.

Отважные путешественники притихли, слушая, как за стенами домика шумит ночной печальный ветер и как уныло скрипят травяные деревья.

Сверху с мокрых листьев падали на крышу тяжелые, словно чугунные ядра, капли воды. В домике было тепло и сухо.

Профессор и ребята растянулись на полу. Ковры были мягкие, как пуховики. Но путешественники долго не могли заснуть.

Это была их первая ночь в странном, новом для них мире, где за один только день они так много пережили и встретили так много опасностей. Сквозь щели баррикады просвечивало темное ночное небо, и в небе мерцали огромные звезды.

Валя лежала с открытыми глазами. Она смотрела не отрываясь на голубую звезду, которая висела над входом в пещеру. Звезда была такая большая, как полная луна, но только часто-часто мерцала. Вот так и дома, когда лежишь в кровати и смотришь в окно, перед глазами качается большой, похожий на луну, веселый уличный фонарь.

Валя вспомнила дробное позвякивание трамваев, хриплые, сердитые гудки автомобилей и быстрые светлые полосы, которые бегут по окнам, будто догоняя одна другую. Она закрыла глаза.

На минуту ей показалось, что она лежит у себя дома в теплой кровати и слушает веселый уличный шум.

Дверь в соседнюю комнату приоткрыта, из-под двери виднеется желтая полоска света. В столовой мама убирает посуду. Гремят тарелки и чашки, звенят чайные ложечки. Перемыв посуду, мама смахивает со стола крошки, накрывает стол чистой белой скатертью.

Валя вздохнула. Она вспомнила крошки сыра, которые оставались утром на столе после завтрака, и проглотила слюну.

Ах, если бы вот сюда, вот в эту пещеру, хоть бы одну крошку сыра, такого свежего и вкусного! Этой крошки, конечно, хватило бы на ужин и профессору, и ей, и Карику да и на завтрак осталось бы немного. И Валя вздохнула снова.

А может быть, они навсегда останутся в этом страшном мире?

Вернутся ли они домой? Увидят ли они маму?

— Мама плачет, наверное, — тихонько сказала Валя.

— Плачет, — согласился Карик, — ясно, плачет.

Ребята задумались.

Что-то делает сейчас мама? Может быть, лежит одетая на кровати и при каждом шорохе поднимает голову с подушки и все прислушивается: не идут ли ее ребята?

На столе стоит, покрытый салфеткой, ужин, оставленный для них. В столовой тихо постукивают часы. В темном углу возится кошка. На глаза Вали навернулись слезы. Она потихоньку вытерла их кулаком и крепко зажмурилась.

— Нет! Все-таки плакать не буду!

За стенами домика уныло свистел полночный ветер.

Путешественники лежали, и каждый думал о большом мире, в котором они еще так недавно жили.

— Все ерунда! — с шумом вздохнул наконец профессор. — Не может быть, чтобы мы не вернулись… Вернемся, друзья мои, не унывайте.

Карик и Валя ничего не ответили. Они уже спали крепким, здоровым сном. Тогда Иван Гермогенович сладко зевнул, повернулся на бок и, положив голову вместо подушки на кулак, раскатисто захрапел.

Путешественники спали так крепко, что даже не слышали, как ночью снова хлынул проливной летний дождь.

Над холодной землей густыми волнами перекатывался белый туман. Он точно молоком залил притихший темный лес, заполнил глубокие лога и овраги.

Вершины деревьев то погружались в туман, то появлялись снова.

Утренний холод и сырость ползли в пещеру сквозь щели баррикады, и скоро здесь стало так же прохладно, как под открытым небом.

Ребята беспокойно ворочались во сне, поджимали колени к самому подбородку, но от этого теплее не становилось.

Наконец Карик не выдержал, вскочил, протер сонные глаза, зябко поежился и с недоумением посмотрел на покатые стены. Они были серебристо-белые, точно покрытые инеем. Карик прикоснулся к ним.

— Нет, это не иней. Это ковры. Серебристые ковры. Брр, хо-о-лодно!

На полу на ковре лежала, свернувшись в комочек, Валя. Она подтянула колени к закрытым глазам, а голову прикрыла руками. Во сне она тихонько стонала и всхлипывала.

Карик запрыгал на одном месте, стараясь согреться, потом побежал вдоль стены в конец коридора.

Ему стало как будто немного теплее.

Он повернул обратно и с разбегу перекувырнулся через голову — один раз, другой, третий и вдруг шлепнулся прямо на Валины ноги.

— Что? Что такое? — закричала Валя, вскакивая. — Уже нападают?

Дрожа и ежась, она смотрела на Карика заспанными, испуганными глазами.

— Чего ты? — удивился Карик. — Это же я. Очнись… Ты совсем замерзла… Синяя вся… Ну-ка, давай бороться. Сразу согреешься. Начали!

Он подскочил к Вале и, прыгая вокруг сестры, принялся тормошить ее.

— Отстань! — оттолкнула Карика Валя. Но, падая, он вцепился в сестру, и они покатились по мягкому, пушистому полу.

Валя захныкала:

— Уйди! К тебе не лезут, и ты не лезь.

— Эх ты, улитка-недотрога! Я ж согреть хочу тебя.

— А я спать хочу, — пробурчала Валя и опять улеглась.

— Ну и спи, — рассердился Карик.

За стенами кто-то возился, стучал, кашлял и вдруг громко и весело запел:

Это был голос профессора.

— Вот видишь, — сказал Карик, — все уже встали, поют, а ты валяешься…

Он подбежал к выходу из ковровой пещеры и крикнул:

— Иван Гермогенович, где вы?

— Здесь! Здесь! Вставайте, друзья мои. Завтрак уже готов.

— А что на завтрак?

— Прекрасная яичница.

— Яичница?

О, это было интереснее, чем мерзнуть, а поэтому Валя быстро вскочила на ноги.

— Пошли!

Ребята откинули ветки и сучья, которыми был завален вход в дом ручейника, и выбрались на свежий воздух. Но лишь только Валя ступила на землю, как тотчас же испуганно попятилась назад.

— Что это, Карик? Где мы? — зашептала она, крепко сжимая руку брата.

Ни земли, ни неба, ни леса не было видно.

В воздухе плавали тучи блестящих пузырьков. Пузырьки кружились, сталкивались, медленно опускались вниз и снова взлетали вверх.

Вокруг кружилась пурга светящихся пузырьков.

— Иван Гермогенович! — крикнул Карик. — Что такое? Что это кружится?

— Туман! — услышали ребята голос профессора.

Иван Гермогенович был тут же, где-то поблизости, совсем рядом, но ребята не видели его.

— Разве туман такой бывает? — недоверчиво спросила Валя.

— Да, Валек, это туман. Такой он бывает под микроскопом.

Голос профессора звучал глухо, как будто доносился из глубокой ямы.

Ребята протянули руки, пытаясь поймать пузырьки, но они лопались, растекались холодной водой по пальцам.

— Ну где вы там застряли? — крикнул из гущи тумана Иван Гермогенович. — Бегите скорее!.. Тут есть у меня кое-что поинтереснее тумана.

Карик и Валя, осторожно ступая, двинулись на голос профессора.

— А много яичницы у вас? — крикнула Валя.

— Если поторопишься, может быть, и тебе удастся попробовать ее, — отозвался Иван Гермогенович. — Иди скорее, пока я не съел все сам.

Вдали в тумане заблестел синий огонек.

— Огонь! — крикнул Карик.

Неужели профессор развел костер? Но где же он взял спички?

Валя во весь дух помчалась к огню.

— Костер, костер! У нас костер! — кричала она.

Впереди, разбрасывая тучи пузырьков тумана, плясало пламя костра.

Высокий столб зеленого огня поднимался до самых вершин черного, мокрого леса. У костра на корточках сидел профессор. Толстой палкой он ворошил хворост, корчившийся на огне с веселым потрескиванием.

— Ура! — закричали ребята.

Они подбежали к огню и, взявшись за руки, принялись отплясывать дикий танец.

— Гоп-ля! — кричала, прыгая, Валя.

— Гоп-ля-ля-ля! — кричал раскрасневшийся Карик.

— Тише, тише! — останавливал ребят профессор. — Так вы у меня, пожалуй, всю посуду перебьете. Садитесь-ка лучше да поешьте.

От костра тянуло таким жаром, что невозможно было стоять даже далеко от него. А между тем сучьев в костре было не так-то уж и много. Валя схватила охапку сухого хвороста и хотела подкинуть в костер, но Иван Гермогенович остановил ее:

— Не надо! Яичница уже готова.

— А костер?.. Он же потухнет.

— Нет, он не потухнет… Садитесь, друзья мои, завтракать, — сказал Иван Гермогенович и поставил перед Кариком и Валей прямо на землю огромную белую посудину с неровными краями; она была доверху наполнена дымящейся яичницей.

Не ожидая повторного приглашения, ребята с жадностью набросились на еду. Обжигаясь и дуя изо всех сил на пальцы, они глотали кусок за куском.

Валя раскраснелась. У Карика нос покрылся потом. И только Иван Гермогенович ел не спеша, орудуя, точно ложкой, куском сложенного вдвое лепестка.

Ребята не съели еще и половины яичницы, как почувствовали, что сыты по горло.

— Ну, — сказал профессор, вытирая клочком лепестка бороду, — надеюсь, вы сыты?

— Еще как! — засмеялся Карик. — У меня даже живот перекосился набок.

— И у меня перекосился, — сказала Валя.

— Прекрасно! Замечательно! — улыбнулся профессор. — Я очень рад, что яичница понравилась вам.

— А из чего вы ее состряпали? — спросила Валя.

— Ясно, из чего делают яичницу, — из яиц, — перебил ее Карик. — Это же просто. А вот как костер вы разожгли? Где спички достали? И потом — почему огонь столбом стоит, почему он зеленый и почему костер горит без сучьев?

— Тебе не нравится костер без сучьев? Ну что ж, тогда подбросим в огонь вот эту охапку.

Иван Гермогенович подбросил в костер сучьев и, поправив их палкой, весело подмигнул ребятам.

— Вы думаете, я бездельничаю ночью? Ничего подобного. Я всю ночь ел поджаренную ветчину с зеленым горошком, горячие пироги, бифштексы, борщи, фрукты, торты. Но, к сожалению, все эти кушанья подавали мне во сне… Проснулся голодный как волк. Ну, вскочил и побежал искать чего-нибудь съедобного. Однако отойти далеко от нашей роскошной квартиры побоялся… Видите, какой туман стоит… За два шага ничего не видно. Заблудишься, чего доброго, или свалишься в какую-нибудь пропасть. Что делать? Ждать рассвета?.. Идти на авось?.. Подумал я, подумал и решил развести костер. К счастью, еще вчера вечером я нашел в лесу два кремешка. Они-то и выручили меня… Набрал я сухих веток, сложил их в кучу и принялся работать…

— Как доисторический человек! — прошептала Валя.

— Вот именно, — улыбнулся профессор. — Ну, скажу я вам, это была нелегкая работа, и помучился же я, пока, наконец, мне удалось превратить искру в огонь… Теперь только я понял, что нашим допотопным предкам жилось совсем невесело.

— А почему все-таки огонь зеленый? — спросил Карик.

— Почему? Да потому, что это горит газ. Обыкновенный торфяной газ — метан, который во многих местах выбивается из-под земли… Мне повезло… Я случайно развел костер в таком месте, где под землей скопилось много этого газа… Ну, а яичница сама пришла на костер.

Валя так и ахнула:

— Сама пришла?

Иван Гермогенович посмотрел на Валю, важно погладил бороду и сказал:

— Как только костер разгорелся, рядом со мной кто-то начал шуметь, возиться, и вдруг сильный ветер свалил меня с ног. Вокруг все так загудело, будто я нечаянно выпустил из-под земли ураган. Это была птица. А ураган поднимали ее крылья. Должно быть, огонь спугнул ее с гнезда.

— Она не сгорела?

— Нет, она улетела, — сказал Иван Гермогенович, — а я начал искать ее гнездо. Ведь не зря же она сидела так тихо.

— Нашли?

— Конечно… Из этого гнезда я и добыл яйцо.

— Оно не воронье?

— Нет. По всем признакам, это яйцо малиновки, белое с крапинками. Вы когда-нибудь видели яйца малиновки?.. Они чуть побольше крупной горошины. Но мне пришлось изрядно повозиться с ним. Я катил его перед собой, как бочку, и по дороге, наверно, раз десять отдыхал. Но еще труднее было разбить скорлупу. Целый час, кажется, я долбил ее камнем. Наконец разбил все-таки и чуть было не утонул в белке… Хорошо еще, что успел отскочить в сторону.

Профессор, посмеиваясь, поглядел на ребят:

— Ну, все остальное просто. Белок вылился сам, а желток я поджарил на скорлупе, как на сковородке.

Карик встал, одернул незабудковую рубашку.

— Иван Гермогенович, — сказал он, рассматривая внимательно собственные ноги, — если вы хотите дать каждому из нас по хорошему подзатыльнику — не стесняйтесь, пожалуйста. Мы готовы расплатиться за свое поведение… Нам, конечно, ничего не надо было трогать у вас в кабинете, но понимаете… Так уж получилось! Только знаете что, вы лучше влепите мне два подзатыльника. Один за себя, один за Вальку. Она же маленькая!..

Профессор добродушно махнул рукой:

— Да ну тебя! Придумал тоже… Чепуху какую-то… Вы и так уж наказаны за непослушание, а потому садись и не петушись. Побереги свой затылок, он тебе еще пригодится.

Подкинув в костер охапку сучьев, профессор улыбнулся:

— А в сущности, друзья мои, и здесь, в этом мире, можно неплохо прожить! Вот подождите, привыкнем немного и тогда устроимся поуютнее.

— Как? — с тревогой в голосе спросил Карик. — Разве вы думаете, что мы не вернемся домой и останемся такими, как сейчас?

— Этого я не думаю, — ответил профессор, — однако мы должны быть готовы к самому худшему… Наш маяк может повалить буря; наконец, какой-нибудь любопытный паренек может забрать фанерный ящик домой для исследования… Мало ли что на свете бывает…

— И что же тогда?

— Да ничего особенного, — пожал плечами Иван Гермогенович. — Будем жить травяными робинзонами… Кстати, друзья мои, наше положение куда лучше, чем у настоящего Робинзона. Ему нужно было целое хозяйство завести, а у нас все под рукой. Молоко, яйца, мед, душистый нектар, ягоды, мясо. Лето мы проживем без особых забот. А на зиму насушим черники, земляники, грибов; запасемся медом, вареньем, хлебом…

— Хлебом?

— Ну да. Мы посадим одно только зерно, и нам хватит урожая на всю зиму…

— Но откуда же мы возьмем мясо?

— А будем есть насекомых.

— Насекомых? Разве их едят?

— Представьте себе, — сказал Иван Гермогенович. — Даже в большом мире и там едят насекомых… Вот саранча, например. Ее едят и жареную, и копченую, и сушеную, и соленую, и маринованную.

Профессор, вспомнив что-то, улыбнулся:

— Когда спросили арабского халифа Омар Бен эль Коталя, что он думает о саранче, халиф ответил: “Я желал бы иметь полную корзину этого добра, уж я бы поработал зубами…” В старые времена, когда саранча налетала целыми тучами на арабские земли, в Багдаде падали цены на мясо… Между прочим, из саранчи приготовляют муку и пекут на масле превосходные лепешки.

— Фу, гадость! — с отвращением плюнула Валя.

— Ну вот уж и гадость! — засмеялся Иван Гермогенович. — Просто непривычная для тебя пища — и только… Едим же мы омаров, креветок, крабов и даже раков, которые питаются падалью… Едим да еще похваливаем… А вот арабы смотрят на тех, кто ест крабов и раков, с отвращением… Кроме саранчи, люди едят и других насекомых. В Мексике, например, туземцы собирают яйца полосатого плавунчика клопа, называют они их “готль” и считают самым лакомым блюдом… Неплоха, по мнению знатоков, и цикада. Та самая цикада, которую воспел в своей оде поэт Древней Греции Анакреон.

Иван Гермогенович откашлялся и, подняв руку над головой, прочитал нараспев:

Профессор задумчиво погладил бороду:

— А простые греки-прозаики жарили эту богоподобную цикаду в масле и с аппетитом ели… Даже таким насекомым, как муравьи, и тем случалось попадать в руки поваров. Когда-то во Франции из муравьев делали соус к мясным и рыбным кушаньям… Индейцам, между прочим, очень нравятся зонтичные муравьи. Они жарят их, чуть подсолив, на сковородке, но, бывает, едят и сырыми.

— А жуков едят? — спросила Валя. — Они самые противные, по-моему.

— В Египте, — ответил Иван Гермогенович, — из жука медляка бороздчатого приготовляли особое кушанье. Это кушанье ели женщины, желающие потолстеть.

— Вот это здорово, — сказал Карик. — Теперь я вижу, что у нас дело пойдет на лад… Мы закоптим окорока кузнечиков, наготовим колбасы из бабочек, засолим бочку стрекоз… Прямо целый амбар придется строить. Под потолком повесим окорока и колбасы, а вдоль стен поставим бочки с маринованными тлями.

— А муравьи? — спросила Валя. — Они кисленькие?

— Из муравьев приготовим пикули… Нет, лучше сделаем из них разные приправы к блюдам.

— Замечательно! — поглаживал бороду Иван Гермогенович. — Просто замечательно!.. Как видите, друзья мои, наше будущее прекрасно. Если случится что-нибудь и мы не сумеем попасть домой, то проживем здесь лучше всех робинзонов мира.

— Все это хорошо, — сказала Валя, — но ведь мы замерзнем зимой, и все окорока и маринады пропадут зря.

— Ничего, — успокоил Валю Иван Гермогенович, — мы найдем пещеры с газовым отоплением. Наконец, можно провести по камышовым и по тростниковым трубам этот газ куда угодно.

— Конечно, — сказал Карик. — Торфяной газ даст нам тепло и свет и… Иван Гермогенович, мы ведь сможем построить тут целые фабрики и заводы…

— О нет, мой друг, — улыбнулся Иван Гермогенович. — Но мы могли бы заняться приручением насекомых…

— Ура! — крикнул Карик. — Мы будем на них летать, переплывать озера.

— Мы, — подхватила Валя, — заставим их рыть тоннели, прокладывать каналы и… и вообще — пускай они работают.

— Правильно! — сказал Карик. — На гусеницах можно пахать, жуков поставим на заготовку леса, а на стрекозах будем летать.

— А чтобы нас не съели, — вздохнув, сказала Валя, — хорошо бы придумать такие дома, как у ручейника, чтобы их можно было таскать на себе.

— Тоже выдумала! — махнул рукой Карик. — Я же говорил, что ты улитка. Улитка и есть.

— Но как же нам защищаться? — спросила Валя.

— Иван Гермогенович выдумает порох, — ответил Карик и повернулся к профессору: — Вы можете выдумать порох, Иван Гермогенович?

— Ой, нет… Пороха я, пожалуй, не выдумаю, — засмеялся Иван Гермогенович, — но я надеюсь, что мы и так не пропадем. Без пороху. Я ведь, друзья мои, биолог. Неплохо знаю жизнь окружающего нас мира, а эти знания сильнее всех взрывчатых веществ… А теперь, Карик, подбрось в костер хворосту. Приятно сидеть, когда в огне потрескивают сучья.

Карик принес охапку хворосту, бросил его в зеленый огонь и растянулся на земле, задумчиво поглядывая на костер.

Все замолчали.

Весело трещали сучья и ветки. Дым столбом поднимался в небо.

Путешественники сидели у огня и думали каждый о своем.

Торопиться было некуда. Пока туман не рассеется, двигаться вперед невозможно. Да и куда, в какую сторону идти? Где теперь маяк? Впереди? Сзади?

— Ну, — сказал профессор, — пока нам нечего делать, предлагаю спеть песню.

Ребята испуганно переглянулись.

“Что угодно, только не это”, — можно было прочитать на лицах Карика и Вали. Слушать спокойно, как поет Иван Гермогенович, могли бы только мертвые. На всех живых голос профессора действовал, как удар дубиной по голове.

Жмурясь от дыма и закрывая лицо руками, Карик повернулся боком к дымящемуся костру и поспешно спросил профессора, который готов уже был запеть:

— А скажите, Иван Гермогенович, как вы догадались, что с нами случилось, и как вы нас разыскали?

— Очень просто, — ответил профессор. — Вы же выпили у меня почти полстакана жидкости… И это я, конечно, заметил.

— Но…

— И у меня было “но”, — засмеялся Иван Гермогенович. — Выпить-то вы выпили, а вот куда после этого исчезли?.. Я целый час ползал по полу с лупой в руках, но… ничего… Понимаете? Никаких следов.

— Значит, мы улетели! — сказала Валя.

— Это слишком поспешный вывод, — остановил ее Иван Гермогенович.

— Но мы же в самом деле улетели, — сказала Валя.

— Тем не менее я не имел основания предполагать этого, пока собака уважаемого фотографа Шмидта не разыскала ваши трусики и не бросилась на подоконник… Вот тут-то я и вспомнил, что, когда вошел в кабинет, на подоконнике сидела стрекоза. И я готов был ручаться, что слышал комариные голоса, которые кричали: “Сюда!”

— Да, да… Это мы кричали.

— Сначала я подумал, что ослышался, но потом, сопоставляя одно с другим, я понял: шалунов утащила стрекоза, и, если я хочу спасти их, я должен бежать в Дубки, к пруду, который зовут “Гнилое болото”.

— Но почему вы пошли сюда? — спросил Карик. — Ведь стрекоза могла утащить нас в лес, в поле…

— Нет, этого не могло быть, — снисходительно улыбнулся Иван Гермогенович. — Стрекозы живут около воды. В воду они кладут яйца, в воде родятся, в воде живут и растут стрекозьи личинки. У воды стрекозы обычно и охотятся. Но иногда в погоне за добычей стрекоза улетает от места постоянной охоты.

— И так далеко, — сказала Валя. — Ведь от нас до Дубков больше пятнадцати километров.

— Для стрекозы это не такое уж большое расстояние. Стрекозы за час покрывают расстояние в девяносто километров.

— Ого! Быстрее поезда, значит? Это, наверное, самые быстрые насекомые?

— Кое-кто из насекомых летает еще быстрее. Так, например, овод летит со скоростью сто двадцать два километра в час. Так вот, зная, что стрекоза живет около воды и что в пятнадцати километрах от города находится пруд “Гнилое болото, где можно встретить тысячи стрекоз, я и решил искать вас в окрестностях этого пруда. Есть, правда, в нашей местности еще один пруд, но он расположен в трехстах километрах от города. А уж оттуда вряд ли могла прилететь стрекоза. Все-таки стрекозы охотятся в том районе, где родятся, где живут постоянно. И как видите, я не ошибся.

— А вы не хотите послушать, что с нами случилось? — спросила Валя.

— Ах да… Конечно… Я рад буду услышать паши рассказы, — забормотал Иван Гермогенович. — Ну, ну, рассказывайте. Это должно быть очень интересно.

Он обнял ребят за плечи и протянул пятки к огню. Карик и Валя стали наперебой рассказывать, что с ними было после того, как они выпили чудесную жидкость.

Слушая ребят, профессор понимающе кивал головой и без устали приговаривал:

— Совершенно верно… Все понятно…

— И мне все понятно, — сказал наконец Карик. — Но все-таки я не все понимаю.

— Да? Чего же ты не понял?

— Почему в гнезде у подводного паука сначала можно было дышать легко, а потом мы чуть было не задохнулись?

— Очень просто, — ответил Иван Гермогенович. — Судя по твоему рассказу, я думаю, вы попали в лапы к подводному пауку аргиронету… Аргиронет — это значит серебряная пряжа. Зовут его также паук-серебрянка… Он строит под водой гнездо, похожее на водолазный колокол. В таких колоколах водолазы опускались когда-то под воду. Но этот колокол не больше грецкого ореха. А держится он, не всплывая, только потому, что с боков его удерживает паутина, прикрепленная к подводным растениям…

— Ого! — сказал Карик. — Мы еле пробрались сквозь эту паутину.

— Воздух паук приносит в свой колокол с поверхности пруда. Он поднимается наверх, выставляет наружу брюшко, покрытое очень тонкими волосками. Эти волоски и хватают воздух. Когда пространство между волосками наполнится воздухом, паук натягивает на брюшко паутину и несет воздушный баллон к себе в домик. Кстати, со своим воздухом в чемоданах путешествуют под водой и многие водяные жуки.

— И надолго ему хватает воздуха?

— Увы, — сказал профессор, — много воздуха он захватить не может, а поэтому ему приходится то и дело подниматься на поверхность за свежими порциями. Ну, а когда воздухом паука пришлось дышать и вам, то совсем неудивительно, что вы стали задыхаться. Все-таки на троих одной порции маловато. Вот почему подводный хищник аргиронет и сам действовал вяло… Между прочим, когда вы вернетесь домой, сходите на пруд и посмотрите, как паук серебряная пряжа трудолюбиво поднимается то и дело на поверхность за воздухом. Если наберетесь терпения, вы увидите, как трудится паук, наполняя свое подводное гнездо воздухом.

— А как мы узнаем паука аргиронета? — спросила Валя. — Ведь он же не таким страшным будет, когда мы снова станем большими.

— Пауки-серебрянки, — ответил Иван Гермогенович, — похожи на шарики ртути с черными точками… Всплывают аргиронеты чаще всего около водяных зарослей… Они поднимаются брюшком вверх, головой вниз. Несколько секунд остаются па поверхности, а затем медленно опускаются под воду… С первого взгляда кажется, что эти паучки — самые безобидные существа. А на самом деле аргиронет — свирепый хищник… Он никому не дает спуску ни на дне, ни на поверхности воды.

— Почему же он не сожрал нас, а подвесил к потолку? — спросила Валя.

— Да, да, это и меня интересует, — сказал Карик.

— На ваше счастье, аргиронет был сыт, — ответил Иван Гермогенович. — Поэтому он подвесил вас про черный день… Так же, впрочем, поступают лисы, белки, человек, многие птицы, и в этом нет ничего удивительного… Он сожрал бы вас в тот день, когда холод или сильная жара разогнали бы всю его добычу.

— Ага! Понимаю, — сказала Валя. — Наш паук был сыт, а который рядом с ним жил, у того было плохо с продовольствием, поэтому он залез, чтобы сожрать нас.

— О нет! — сказал Иван Гермогенович. — К нашему пауку явился… Знаете кто?

— Знаю! — закричал Карик. — Его враг.

— Нет! — улыбнулся Иван Гермогенович. — Пришел к нему… жених.

— Жених? Откуда вы знаете? — удивились ребята.

— Эти пауки, — сказал профессор, — всегда строят свои подводные домики рядом: к дому паучихи прикрепляет свой дом паук. Потом этот паук прогрызает стенку и является с визитом…

— Который, — подхватил Карик, — называется дракой.

— Да, иногда рассерженная чем-нибудь невеста бросается на жениха и пожирает его, а иногда, осилив невесту, пожирает ее жених, но чаще всего невеста встречает своего жениха благосклонно, и они начинают жить очень дружно. Однако, — сказал профессор, поднимаясь и отряхиваясь, — нам уже пора в путь-дорогу. Собирайте посуду, продукты питания, укладывайте все в рюкзак и — марш в поход!

— В рюкзак? — удивилась Валя. — В какой рюкзак?

— Не в руках же нам нести посуду и продукты.

Иван Гермогенович пошарил руками в груде камней и вытащил оттуда отличный кожаный мешок.

— Ой! — Валя широко открыла глаза. — Как настоящий! Это где же вы достали?

Профессор улыбнулся:

— Это подарок тихоходки. Пока вы спали, я кое-что отрезал от этого мешка, и, как видите, получился великолепный рюкзак.

— Что за тихоходка?

— Одна из моих старых знакомых!

— Понимаю, — кивнул головой Карик, — на вас напала какая-то тихоходка. Вы убили се и сняли шкуру.

— Ничего подобного, — сказал Иван Гермогенович. — Тихоходка никак не могла напасть на меня. Это же очень крошечное существо, не более миллиметра. Не нападал и я на тихоходку.

— А мешок из шкуры?

— А мешок… Видите ли, друзья мои, тихоходка размножается яйцами, а для того чтобы яйца эти не сожрал кто-нибудь, она снимает с себя шкуру и складывает в нее яйца, как в чемодан.

— А сама помирает? — спросила Валя.

— Нет.

— Как змеи! — сказал Карик. — Они тоже меняют шкуру.

— Да, — кивнул Иван Гермогенович. — Но только змеи бросают старую шкуру, а вот тихоходка приспособила шкуру для защиты потомства от холода, жары и дождя.

— Яйца вы, конечно, выбросили?

— Ну конечно, они, к сожалению, не съедобны.

Профессор открыл тихоходкин мешок, положил в него посуду из яичной скорлупы и остатки яичницы, бережно завернутые в лепесток.

Валя в тревоге металась по склонам горы. Она сбег ла вниз, снова возвращалась на вершину, заглядывала в темный колодец.

— Карик! — кричала она. — Иван Гермогенович!

Ответа не было.

— Ой, где они? — бормотала Валя.

Бедная девочка совсем выбилась из сил. Она села на горячий камень, сжала голову руками и заплакала.

Сквозь слезы, точно сквозь мутные от дождя стекла, она видела, как мимо нее пролетали огромные крылатые животные. Они проносились близко, совсем рядом с Валей. Валя втягивала голову в плечи, пригибалась к земле, со страхом наблюдая за полетом крылатых чудовищ.

А они то взлетали вверх, то снова со свистом падали на землю. Сложив прозрачные, блестящие крылья и выгнув полосатые туловища, они неуклюже ползали по песку, потом, подхватив что-то с земли, снова взмывали вверх.

Одно из чудовищных животных проползло совсем рядом с Валей. Оно даже задело ее крылом. От сильного толчка Валя упала с камня на землю. Полосатое животное быстро повернулось к ней, рассматривая ее блестящими выпуклыми глазами.

Валя замерла.

Животное неторопливо поползло дальше. Но едва только девочка шевельнулась, чудовище мгновенно прыгнуло к ней. Покачивая над ее головой усами, оно остановилось совсем близко.

Валя похолодела от страха. Затаив дыхание, она смотрела на длинные усы широко открытыми от ужаса глазами.

Наступила тишина, прерываемая только ее собственным дыханием. Затем Валя услышала, как чудовище поползло, тяжело передвигая по земле свое тело, удаляясь с каждой минутой.

Валя вскочила. Она вся дрожала. Тело ее покрылось испариной. Взмахнув руками, она с визгом бросилась вниз, к подножию горы. Но тут вокруг ее тела сомкнулись цепкие мохнатые лапы. Острая игла проколола паутинную фуфайку, содрав на спине кожу. Это было очень больно, но Валя не успела вскрикнуть. Над головой ее загудели, затрещали крылья, и девочка очутилась в воздухе.

Крепкие лапы прижимали ее к мохнатому брюху, которое то сжималось, то раздувалось, точно кузнечные мехи. Валя попробовала повернуть голову и посмотреть, что за чудовище держит ее в своих лапах, но лишь только она пошевелилась, лапы сжали ее, точно железные клещи.

Она застонала от боли.

— Помогите! — крикнула Валя.

Свист ветра заглушил ее голос. Она кричала до хрипоты, но крика своего не слышала.

Внизу проплывали зеленые луга и леса, мелькали реки и синие озера, тянулись бесконечные желтые пески.

Все дальше и дальше улетала Валя от колодца, где ее могли бы найти профессор и Карик.

Куда теперь утащит Валю этот страшный крылатый дракон? Что будет делать она одна в дремучих травяных джунглях? Как найдет дорогу домой, да и вернется ли она когда-нибудь обратно в большой, уютный мир?

Валя изловчилась, повернула голову и со злостью вцепилась зубами в упругую сильную лапу.

Лапа была твердая, гладкая, как полированное дерево. Валины зубы только скользнули по ней.

В ту же минуту цепкие клещи сжали бедную девочку еще сильнее. Бороться с чудовищем было бесполезно. Оно могло раздавить ее как муху.

— Умру, — всхлипнула Валя, — умру, и никто не узнает даже, что я умерла.

Ей стало так жалко себя, что она заплакала навзрыд.

Потом и слезы высохли. Глаза стали сухими, будто из них выжали все до единой слезинки. Тогда Валя начала снова брыкаться и кричать:

— Пусти! Чего пристала? Я тебя трогаю, что ли? Пусти! Уйди! Отстань!

Но крылатое чудовище все летело и летело вперед, свистя своими жесткими, гремящими крыльями, которые шумели, как лесопильный завод.

Но вот скользящим полетом оно спустилось вниз, затрепетало в воздухе крыльями и, вытянув вперед лапы, в которых была зажата Валя, сунуло ее, будто в печку, в какую-то темную дыру.

Валя стукнулась головой обо что-то твердое и стремглав покатилась вниз, как по ледяной горке.

“Пропала я!” — мелькнуло в голове Вали.

От страха она закрыла глаза и вдруг почувствовала, что ее снова подхватили какие-то лапы.

— Ой! — закричала Валя, отбиваясь руками и ногами.

Она в ужасе открыла глаза и увидела, что лапы, которые ее держат, вовсе не лапы, а руки старого профессора.

— Иван Гермогенович, это вы? — крикнула Валя.

— Я, Валечка, я! — ласково ответил профессор, опуская ее на покатый пол.

— И я тоже здесь! — услышала Валя голос Карика.

— А где же мы все? — спросила Валя, всхлипывая.

— Ладно, ладно, потом разберемся! — сказал Иван Гермогенович. — Мы все вместе, а пока это самое главное.

Валя растерянно оглянулась по сторонам.

Гладкие стены, поднимаясь в полумраке, уходили крутым наклоном вверх, где сияло голубое небо, пропуская через широкое круглое отверстие бледные солнечные лучи. В полосах света плавала, то поднимаясь, то опускаясь, прозрачная пыль.

Путешественники стояли на дне глубокого колодца, откуда выбраться было просто невозможно. Каменные стены колодца были такими гладкими, словно их отполировали до зеркального блеска. И только небольшие щели в стенах, похожие на узкие ниши, могли бы пригодиться для подъема вверх.

Валя с ужасом рассматривала темные стены колодца, не понимая, как попали сюда профессор и Карик, как очутилась здесь она сама.

— Кто это нас принес? — захныкала Валя. — Зачем? Вы знаете, Иван Гермогенович? Что с нами будет теперь?

— Ладно, ладно, — сказал профессор, озабоченно оглядывая стены колодца. — Не время сейчас болтать. Надо поскорее выбираться отсюда. Иначе мы погибнем. Попробуем все-таки выбраться. За мной!

Профессор сунул руку в щель колодца и медленно стал подниматься по гладкой, отлогой стене.

За ним поползли ребята.

Подъем был трудный. Руки и ноги скользили, точно по льду Профессор почти добрался до края кувшина, но вдруг колени его дрогнули, ладони скользнули, и он с грохотом покатился обратно на дно, увлекая за собой ребят.

— Неудачно, — сказал он, поднимаясь на ноги. — Попробуем еще раз.

И путешественники снова поползли по гладкой стене. И снова скатились вниз.

— Попробуем еще!

Несколько раз пытались они подняться, но все усилия их были напрасны.

— Не вылезти нам отсюда, — грустно сказала Валя.

— Замолчи, — рассердился профессор.

Он смерил глазами расстояние от верха кувшина до пола, оглядел Карика с ног до головы и решительно сказал:

— А ну-ка забирайся ко мне на плечи.

Карик подпрыгнул как мячик, схватил профессора за шею и проворно вскарабкался к нему на плечи.

— Попробуем дотянуться до верха, — сказал Иван Гермогенович.

Карик потихоньку начал выпрямляться. Держась руками за стену, он выпрямил согнутые колени и наконец встал во весь рост.

— Теперь ставь ноги на мои ладони! — сказал профессор, подставляя обе руки.

Карик поставил сначала одну ногу, а потом и другую на ладонь профессора.

— Не упадешь? — спросил профессор.

— Не упаду!

Профессор поднатужился и, кряхтя, начал поднимать Карика вверх, точно тяжелую штангу.

— Есть! — крикнул Карик, хватаясь за неровные края кувшина.

— Прекрасно! Подтянись еще, еще выше!

Карик, извиваясь всем телом, стал подтягиваться на руках, крепко упираясь пятками в ладони профессора.

— Ну, ну, ну! — подбодрял профессор.

Наконец Карик подпрыгнул и ловко сел верхом на край колодца.

— Прекрасно! — сказал Иван Гермогенович. — Принимай теперь Валю.

Подхватив Валю с пола, он передал ее Карику. Потом быстро начал разматывать паутину, в которую был завернут. Размотав свой костюм до половины, он сделал на конце паутинной веревки петлю.

— Ловите! — крикнул Иван Гермогенович, бросая петлю ребятам.

Карик подхватил веревку и накинул петлю на выступ колодца.

— Готово! — весело сказал он.

Иван Гермогенович, дернув паутину, попробовал, крепко ли она держится, потом ухватился за нее обеими руками и медленно пополз вверх, передвигаясь короткими толчками. Тяжело дыша и отдуваясь, он взобрался наконец наверх.

Путешественники взглянули вниз.

Колодец, из которого они выбрались, был прикреплен к гигантскому бревну, покрытому рыжими буграми. От этого бревна во все стороны отходили бревна потоньше, а из них зелеными пучками торчали огромные копья.

В просветах между бревнами виднелась далекая-далекая земля.

— Куда мы попали? — спросила Валя, со страхом озираясь по сторонам.

Профессор улыбнулся:

— Мы находимся на самой обыкновенной сосновой ветке.

— На ветке? — переспросила Валя, недоверчиво покачивая головой.

— Да, на сосновой ветке, которую ты, надеюсь, видела на своем веку тысячи раз. Ветка, конечно, осталась такой же, как была всегда, но зато сама ты стала гораздо меньше. Вот отчего все кажется таким удивительным.

— Ну хорошо. Ветка так ветка, но как мы с нее спустимся на землю? — сказал Карик. — Без парашюта тут ничего не выйдет.

— Обойдемся и без парашюта, — сказал Иван Гермогенович.

Он похлопал рукой по своему костюму и весело подмигнул ребятам:

— А вы еще смеялись над моим нарядом… Нет, дорогие мои, для таких бедных путешественников, как мы с вами, каждая нитка — клад.

И профессор снова принялся разматывать серебристую паутину, в которую был обернут.

— Нам тоже раздеваться? — спросила Валя.

— Ну конечно! Одного моего костюма не хватит.

Карик и Валя взялись за дело. Они сматывали с себя кольца паутины, бережно укладывая их бухтами рядом с собой.

— Торопитесь! Торопитесь, друзья мои! — подгонял ребят Иван Гермогенович. — Зверюга, которая притащила нас сюда, скоро вернется назад, и тогда мы пропали.

— У нас уже все готово! — крикнула Валя.

— Прекрасно! Попробуйте теперь свить толстые веревки.

— А как это делается?

— Очень просто! Вот так! — И профессор показал, как нужно свивать веревки.

Помогая друг другу, путешественники поспешно вили из паутинных нитей веревки, а из веревок — толстый канат.

Наконец все было готово для спуска.

Иван Гермогенович собрал весь канат в кучу, обмотал один его конец вокруг толстого бревна, остальной ворох сбросил пинком ноги вниз.

Тяжелая бухта, скользнув между ветвей, помчалась вниз, разматываясь на лету в длинный узловатый канат.

Конец каната повис над нижней веткой сосны.

— Первой спускается Валя! — распорядился Иван Гермогенович.

— Почему я?

— Не время спорить! — нахмурился профессор.

— Ну ладно, ладно, — поспешно сказала Валя, — я полезу первая, только не сердитесь, пожалуйста!

Она храбро ухватилась за канат и быстро заскользила вниз.

— Счастливого пути, — махнул рукой Иван Гермогенович. — Когда спустишься, придержи конец.

— При-дер-жу-у! — крикнула Валя, скользя по канату.

Профессор и Карик наклонились и молча следили, как спускается их маленький товарищ.

— Не-тру-усь! — закричал Карик.

— И не думаю даже! — донесся снизу слабый голосок Вали.

Она спокойно скользила по канату от узла к узлу и уже добралась до середины его. Но тут внезапно подул ветер. Валю стало раскачивать, точно маятник. Она судорожно вцепилась в узел каната. Подняв голову вверх, она растерянно искала глазами профессора.

— Спускайся! — закричали разом профессор и Карик.

Ветер раскачивал канат все сильнее и сильнее. Валя описывала широкие круги над пропастью.

— Спускайся!

Валя зажмурилась и опять заскользила по канату от узла к узлу. Наконец ее ноги коснулись чего-то твердого. Это была нижняя ветка сосны, которая оказалась еще шире и значительно толще верхних ветвей. Валя могла по ней прогуливаться так же свободно, как люди гуляют по широкому проспекту.

— Долезла! — крикнула Валя, взглянув вверх.

Высоко над ее головой висел гигантский кувшин. На краю его сидели Иван Гермогенович и Карик и что-то кричали.

Валя прислушалась.

— Придержи веревку! — кричал Карик сверху.

Валя схватила веревку за конец. Веревка дрогнула, натянулась. Карик, а за ним профессор быстро спустились вниз и стали рядом с Валей.

— Отсюда до земли не так уж далеко! — сказал Иван Гермогенович, поглядывая вниз. — Посмотрим, в какой стороне наш маяк.

Он поглядел направо, налево и вдруг закричал:

— Вон он!

— Где? Где? — спросили Карик и Валя, вытягивая шеи.

Сквозь заросли сосновых игл путешественники увидели на далеком горизонте шест с красным флагом.

Но как далеко он был теперь! Он казался совсем крохотным — такими бывают флажки на игрушечных пароходах.

Валя, прищурив глаза, посмотрела на маяк, на Карика, на профессора.

— Нам не дойти до него! — сказала она. — За год не дойти. Мы такие маленькие, а он так далеко теперь!

— Н-да, — процедил сквозь зубы профессор, — пожалуй, придется шагать месяца два или даже три.

— Три месяца? Но ведь тогда наступит зима… Придется дом строить, — сказала Валя.

— Гм… возможно… Однако что же мы стоим? Идемте по ветке к стволу сосны.

Профессор осмотрелся еще раз и уверенно пошел вперед.

Следом за ним побрели ребята.

Они карабкались по темно-красным буграм сосновой коры, прыгали через узкие, но глубокие расщелины.

Наконец путешественники дошли до отвесной стены.

Это был ствол. Красно-коричневые глыбы коры громоздились одна над другой; между глыбами проходили глубокие ущелья. В некоторых местах эти ущелья густо заросли серым, седым кустарником.

— Отдохнем, друзья мои, — сказал Иван Гермогенович, присаживаясь. — А потом спустимся по стволу, как муравьи.

Ребята взглянули вниз и невольно попятились.

— Страшно! — сказала Валя.

— И все-таки придется спускаться! — сказал Иван Гермогенович.

Валя прижалась к красной глыбе.

— Ничего, ничего, — сказал профессор, — на Кавказе и на Памире наши альпинисты взбираются на горы еще покруче. И спускаются, конечно, с них. А там разве такие подъемы и спуски? То и дело встречаются ледники, глетчеры. От ветра слезятся глаза. От холода замерзают слезы на щеках. Бррр… Подумать страшно. Ну, а по нашему деревянному Монблану не так уж и опасно спускаться.

— Ну что ж, как-нибудь спустимся! — вздохнула грустно Валя.

— Конечно, спустимся, — отозвался Карик. — Ведь все равно другого пути на землю нет? Значит, нужно спускаться по стволу? Ладно! Спустимся!

Профессор размотал еще часть своего костюма, свил надежную веревку и протянул один ее конец Вале.

— Ты опять пойдешь первой, — сказал он. — Обмотай веревку вокруг пояса и держись за нее крепче. Следующим пойдет Карик. Я буду спускаться последним.

Иван Гермогенович, сделав из веревки петлю, накинул ее на плечи Карика:

— Освободи руки. Та-ак.

Карик поднял руки, опустил петлю до пояса, затянул ее покрепче.

— Ну вот и все, — сказал профессор.

Путешественники двинулись вниз.

Сначала спускали на веревке Валю. Она шарила внизу ногами, нащупывая выступ коры, и кричала:

— Стою! Отпустите немножко веревку!

Веревку ослабляли. Следом за Валей спускался Карик, Иван Гермогенович ждал наверху, широко расставив ноги, придерживая веревку обеими руками. Он следил за каждым движением ребят.

Как только Валя и Карик укреплялись на новой площадке, Иван Гермогенович сбрасывал им веревку и, крепко цепляясь за каждый выступ, осторожно спускался сам.

Так прошли они почти половину опасного пути.

Земля приближалась с каждым шагом. Уже можно было разглядеть узловатые стволы травяного леса.

— А все-таки далеко еще! — сказал Иван Гермогенович. — До земли мы доберемся, пожалуй, не раньше чем через два часа.

Все они сильно устали.

Плечи и колени путешественников были в ссадинах, в синяках, в царапинах. Руки и ноги дрожали.

Пора было отдохнуть.

На одной из широких площадок профессор и ребята остановились.

— Привал! — скомандовал профессор, падая в изнеможении на бугристую площадку.

Ребята опустились рядом с ним.

Иван Гермогенович лежал, тяжело дыша, вытирая ладонью мокрое от пота лицо. Карик и Валя сидели, свесив ноги над пропастью.

Все молчали.

Вдруг Валя вскочила, замахала руками:

— Ай, смотрите! Кто это?

— Что? Что такое? — спросил Иван Гермогенович, приподнимаясь.

И тут профессор увидел огромную голову, покрытую лесом густой щетины. Короткие, но цепкие лапы хватались за края площадки. Наконец животное вскарабкалось на площадку. Выгибая лохматое длинное тело, оно поползло по коре, перебирая многочисленными ногами. За ним появилось другое, такое же лохматое и длинное, затем еще и еще.

— Не бойтесь, — сказал Иван Гермогенович, усаживаясь на выступ коры. — Это гусеницы соснового шелкопряда. Нас они не тронут.

— Ох, все-таки я их боюсь! — прошептала Валя.

— Чего трусишь? — сказал Карик. — Говорят тебе, что они не тронут, — значит, не тронут… Чем они питаются? — спросил он у профессора.

— Зеленой хвоей и мягкими, молодыми побегами сосны, — ответил Иван Гермогенович.

— Ну вот видишь. Это гусеницы-вегетарианки. Можешь даже погладить рукой любую гусеницу.

Но Валя на всякий случай отодвинулась подальше. Профессор, улыбаясь, подошел к Вале, похлопал ее по плечу, сказал:

— Не бойся, не бойся, дружок. Сейчас они уползут дальше. Мы-то им совсем не нужны. Они подбираются к хвое, к молодым побегам сосны. А вот зелени достанется от волосатых вегетарианок. О, я их прекрасно знаю! Когда-то написал даже о них книгу.

— Книгу о гусеницах? — удивилась Валя.

— Что ж тут удивительного? — пожал плечами Иван Гермогенович. — Ведь эти гусеницы — настоящая лесная саранча. Они собираются в бесчисленные стаи и пожирают хвойные леса, как саранча пожирает хлеб. Однажды я видел лес, по которому прошли шелкопряды. Он был начисто обглодан этими обжорами. Десятки километров ехал я, но нигде не видел ни одного зеленого пятнышка, только голые сучья торчали во все стороны.

Тут профессор поглядел вверх и улыбнулся, как будто увидел самого лучшего из своих друзей.

— А вот и микрогастер неморум! — сказал Иван Гермогенович. — Добро пожаловать! Добро пожаловать!

— Где? Кого это вы увидели?

— А вы разве не видите?

В воздушных волнах, прямо над гусеницами шелкопрядов, бесшумно парили огромные животные с узкими телами, с длинными прозрачными крыльями.

— Комары! — закричала Валя.

— Микрогастер неморум! — повторил Иван Гермогенович. — Наездники! Друзья лесов и полей. Смотрите, ребята, что будет дальше. Многие ученые позавидовали бы сейчас! Ррраз! — отсчитывал профессор. — Есть один! Рраз! Другой! Прекрасно! Рраз! Третий! Молодцы! Смотрите! Смотрите!

Крылатые наездники падали сверху на гусениц, точно коршуны на добычу, и усаживались у них на спинах.

— Едут! Едут! — засмеялась Валя. — Настоящие наездники!

Это было похоже на забавное представление в цирке, где собаки катаются на лошадях, а на кошках мчатся перепуганные мыши.

Ребята захлопали в ладоши. Но вдруг Валя опустила руки, поглядела на профессора и растерянно спросила:

— Эти… микры… что ж они делают?

Она увидела, как наездники быстро поднимают вверх брюшко с острой шпагой на конце и со всего размаху вонзают эту шпагу в спины гусениц.

Кольнув гусеницу, они сейчас же взлетали вверх.

— Дерутся! — сказала Валя. — Дерутся, а не катаются!

— И не дерутся и не катаются! — ответил Иван Гермогенович. — Наездники прокалывают своим острым яйцекладом кожу гусеницы и под кожу кладут яички. Через некоторое время из яиц выйдут личинки наездника и примутся уничтожать гусениц… Они, я полагаю, сожрут гусениц раньше, чем из них выйдут бабочки-шелкопряды… Если бы, друзья мои, не было наездников, сосновый шелкопряд пожрал бы все леса, но микрогастер не дает ему расплодиться. Поэтому мы можем назвать микрогастера лучшим сторожем наших лесов.

— А нельзя ли разводить их искусственно? — спросил Карик.

— Микрогастеров?.. Можно! — сказал профессор.

— Так почему же их не разводят?

— Пробуют, но не всегда эти опыты бывают удачны, — ответил Иван Гермогенович. — К сожалению, в личинки этих наездников откладывают свои яйца другие наездники. Правда, совсем крошечные, по эти яйца убивают микрогастера, и он погибает.

— Вот паразиты! А разве нельзя эту мелюзгу уничтожить?

— Можно! У этих крошечных наездников есть тоже свои враги, тоже наездники. Это уже совсем малютки.

— Ну вот, — сказал Карик, — этих-то, значит, и надо разводить!

— Да, это, конечно, разумно, — согласился профессор, — да вот беда: есть еще на свете наездники, которые откладывают свои яйца в личинки этих полезных крошек.

Карик смущенно развел руками:

— Вроде… сказки про белого бычка. Начало есть, а конец потерялся.

— Вот именно, вот именно! — подхватил Иван Гермогенович. — Иной раз кажется, что ты уже нашел конец и все, все узнал о том или ином животном, но стоит только поглубже и посерьезнее вникнуть в суть дела, как убеждаешься, что в твоих руках не конец, а только начало новой, увлекательной главы исследования.

Профессор позабыл, что он сидит на кусочке коры.

Он вскочил и с жаром начал говорить о том, как ученые, точно Колумбы, путешествуют ежедневно в неведомых странах и как открывают они все новые и новые материки.

По коре, точно по широкому проселочному тракту, ползли вверх шелкопряды.

Навстречу им спускались гигантские жуки. Над сосновой дорогой порхали крылатые животные.

Профессора бесцеремонно толкали гусеницы-шелкопряды, деловито ползущие вверх. Его чуть не свалил с ног огромный черный жук, а он все говорил, говорил, говорил…

Как долго простоял бы Иван Гермогенович на кусочке коры, словно на кафедре, неизвестно. Возможно, что беседа затянулась бы до вечера. Но тут неожиданно в нее вмешался какой-то крылатый зверь.

Он камнем упал рядом с профессором и ударом крыла отбросил его в сторону. Потом, приподняв вверх брюхо с длинной острой пикой, зверь коротким, сильным ударом пробил кору около самой головы профессора.

Пика глубоко погрузилась в кору.

Ребята и вскрикнуть не успели, а животное уже выдернуло пику и исчезло так же молниеносно, как появилось. Карик и Валя прижались к красной скале. Бледные от испуга, они тяжело дышали.

— Ну вот, — приподнялся с коры Иван Гермогенович, — я немножко заболтался, кажется! А нам ведь надо до ночи спуститься на землю.

Он поглядел на Карика, на Валю и сказал:

— Ничего опасного! Это самый обыкновенный талесса, или, попросту говоря, тоже наездник.

— Он кладет яички в кору?

— Зачем же в кору? — сказал профессор. — Он положил яички в личинку вредителя сосны.

— В личинку? — оглянулся Карик. — Где же она?

— Под корой!

— Как же вы ее видите?

— Я ее не вижу, но готов ручаться чем угодно, что под нами, под слоем коры, шевелится личинка какого-нибудь жучка-усача.

— Значит, наездник видит сквозь кору?

— Нет. Он тоже не видит личинки, но он ее чувствует… Нам, впрочем, этого не понять. Мы вообще плохо знаем нравы и жизнь насекомых. А многое из жизни этих удивительных созданий и вовсе нам не известно. Мы хорошо не знаем даже, для чего, например, нужны насекомым усики, — сказал Иван Гермогенович.

Он встал, не спеша намотал конец веревки на руку.

— Ну, — сказал Иван Гермогенович, — поднимайтесь, друзья мои! Пойдем дальше.

И снова начался опасный и тяжелый спуск по глыбам коры.

Гремя от времени профессор и ребята, выбрав площадку для отдыха, молча ложились на красные скалы.

Растирая одеревеневшие руки и ноги, они осматривали, целы ли веревки, не перетерлись ли узлы, потом вставали и снова пускались в путь, прыгая, как козы, со скалы на скалу.

На одном из привалов путешественникам пришлось просидеть довольно долго.

Это было уже совсем недалеко от земли.

Профессор и ребята после короткого отдыха приготовились было спускаться, как вдруг над их головами зашумели крылья.

Иван Гермогенович взглянул вверх и побледнел. Быстро схватив ребят за руки, он вместе с ними юркнул в узкое ущелье.

— Сидите смирно! — шепнул профессор.

Мимо пролетело полосатое животное с узкой длинной талией. Его вытянутое тело было покрыто желтыми и черными полосами, как тигровая шкура. Рассекая воздух прозрачными крыльями, животное мчалось, прижимая к брюху что-то извивающееся, похожее на змею.

— Оса, — прошептал профессор, — оса эвмена.

Оса подлетела к кувшину, из которого только что выбрались Иван Гермогенович и ребята, сбросила туда свою добычу и залезла в кувшин.

— Это она перетащила нас? — спросила Валя.

— Она, — кивнул Иван Гермогенович. — Я думаю, друзья мои, что эвмена приняла нас за гусениц. Но посмотрите, что она делает?

Оса эвмена вылезла из кувшина, стремительно ринулась на землю и тотчас же снова взлетела вверх.

Овеяв путешественников ветром, она, как вихрь, пролетела мимо них и, описав круг, опустилась на кувшин. Суетливо ползая вокруг отверстия, эвмена проворно перебирала лапками, деловито постукивая по краям кувшина головою.

Потом она улетела.

Путешественники увидели, что входное отверстие кувшина было плотно замазано чем-то серым. В середине, как пробка, торчал большой острый камень.

— Видите, — сказал Иван Гермогенович, — как оса замуровала свой кувшин. Ну, друзья, если бы мы вовремя не выбрались оттуда, мы пропали бы, умерли от голода.

— А разве нельзя сломать стенку?

— Нет! Эвмена приготовляет из пыли и собственной слюны такой крепкий цемент, что его даже большим людям нелегко сломать.

— Я все-таки не понимаю, — сказал Карик. — Ну, она притащила нас, ну, запихала нас в кувшин… А для чего? Почему она не съела нас?

— Да она и не собиралась нас есть, — ответил Иван Гермогенович. — Эвмена питается соком цветов, а гусениц она таскает для своего потомства, для будущих своих детей… При этом, заметьте, она не убивает свою добычу. Ударом жала она только усыпляет гусениц… Консервирует их… Приготовляет из гусениц живые консервы…

— Почему же она не усыпила нас? — спросила Валя.

— Не знаю! — пожал плечами профессор. — Ничего не понимаю… Может быть, жало не могло проткнуть наши фуфайки из паутины, а может быть, ее яд не подействовал на нас. Не знаю! Да и вообще все это очень удивительно… Право, я не понимаю, как могла она спутать нас с гусеницами… Обычно осы не ошибаются в таких случаях… Для науки это совершенно загадочный случай.

— А кто сделал ей такой кувшин? — спросила Валя.

— Сама же она его и сделала, — ответил Иван Гермогенович. — Из своего цемента. За этими надежными стенами личинка эвмены может расти, не опасаясь, что ее кто-нибудь проглотит или раздавит. Пищи для нее приготовлено как раз столько, сколько нужно… Когда же личинка вылупится из яйца, она спустится по паутинке вниз, упадет на гусениц и начнет пожирать их. И как пожирать! Неделями грызет она свою жертву, но до последнего дня гусеница остается живой, а мясо ее свежим… Потом личинка закукливается, а через некоторое время из кокона вылетает самец или самка осы эвмены… Из нашего кувшина должен был вылететь самец, но теперь…

— Почему вы знаете, что непременно самец?

— Знаю! — ответил Иван Гермогенович. — Оса опустила в этот кувшин нас троих и принесла после еще одну гусеницу. Четыре гусеницы — это запас для будущего самца. Для яйца, из которого должна выйти самка, оса оставляет десять гусениц. И это вполне понятно. Будущая самка осы крупнее самца, а поэтому и пищи для нее нужно оставить побольше.

— Значит, осы умеют считать до десяти? — спросила Валя.

— Не думаю, чтоб они умели считать даже до двух, — ответил, улыбаясь, Иван Гермогенович. — Вспомните-ка, оса ведь залезала в кувшин после того, как мы оттуда выбрались? Не правда ли?

— Ну залезала!

— А залезала затем, чтобы положить яйца. Значит, она видела, что в кувшине не четыре гусеницы, а только одна. И все же она не догадалась принести еще трех гусениц, а так и замуровала кувшин. Личинка, конечно, теперь погибнет.

Профессор вышел из ущелья, поглядел вправо, влево и сказал:

— Она умчалась, и мы можем идти спокойно. До земли было уже недалеко, и скоро путешественники благополучно спустились вниз. Перед ними лежала каменистая пустыня. Слева синел далекий травяной лес. Над лесом, точно соломинка, торчал шест-маяк с крошечным красным флажком.

Путешественники двинулись в путь.

Весь день шли они по пескам, лесам и горам. Пробирались через овраги, переходили вброд ручьи.

К вечеру, усталые и голодные, они остановились на берегу бурливой реки. Перебраться через речку было уже не под силу ребятам.

Валя растянулась на берегу и сказала:

— Не могу больше!

На землю спускались сумерки. Небо потемнело. Багровые облака клубились над лесом. Вверху, над головами, потянулись с криком стаи птиц.

— Ну что ж, — сказал Иван Гермогенович, — придется здесь переночевать.

— На берегу?

— Попробуем найти пещеру или какую-нибудь берлогу.

После недолгих поисков Карик набрел на огромную, как стог сена, коричневую глыбу. Сбоку в ее плотной стене чернела круглая дыра.

Карик заглянул внутрь и закричал:

— Идите ко мне! Я, кажется, нашел какой-то дом.

Профессор подошел ближе, осмотрел глыбу со всех сторон и, подумав, сказал:

— Пустой орех. Брошенная квартира личинки жука орехового долгоносика. Залезайте, ребята. Вполне сносная гостиница.

Становилось уже темно. У ребят от усталости слипались глаза. Ныли ноги. Быстро юркнув в дырочку ореха, Карик и Валя упали на шершавый пол и сразу заснули как убитые.

Между тем профессор бродил, вздыхая, вокруг ореха. Входное отверстие было так узко, что Иван Гермогенович мог просунуть в него только голову. Плечи его уже не пролезали.

— Экая досада! — бормотал профессор.

Сердито ворча, он еще раз заглянул в орех, послушал, как ровно дышат во сне ребята, и побрел искать пристанище для себя.

Недалеко от ореха он нашел в ямке раковину улитки, осмотрел ее. Раковина была пуста. Иван Гермогенович, кряхтя и охая, забрался туда.

Покатый пол раковины был жесткий и холодный, но профессор, утомленный дорогой, даже не заметил этого.

Подложив под голову кулак, он вытянулся во весь рост и тотчас же заснул.

Около полуночи в воздухе что-то загудело. Профессор смутно слышал это сквозь сон. Вероятно, поднимался ветер.

Проснувшись от холода, он открыл глаза.

Небо было подернуто тучами, в тучах ныряла луна. Профессор поежился, поджал под себя ноги и задремал, беспокойно ворочаясь во сне.

А за стенами раковины носился как бешеный холодный порывистый ветер. По земле летели, кружась, пыль, травинки, лепестки.

Орех зашатался под напором ветра и, наконец, сильно дрогнув, качнулся и, подхваченный ветром, стал медленно сползать к реке.

Новый порыв ветра столкнул орех в воду. Он заплясал на волнах и поплыл вниз по течению.

Сквозь сон ребята почувствовали, как их покачивает, точно в люльке.

Прижимаясь друг к другу, они спали, улыбаясь во сне. А река мчала орех, уносила ребят от профессора все дальше и дальше.

Перед рассветом поднялся сильный ветер.

Орех, ныряя в волнах, то взлетал на высокие гребни, то исчезал в белой, кипящей пене. Волны с шумом перекатывались через него, подбрасывали, швыряли во все стороны. Холодные брызги сыпались сверху в широкий люк, падали на Карика и Валю, но ребята только беспокойно ворочались во сне, закрывали лицо и шею руками да отодвигались подальше от люка. Они так измучились и устали, что их не смог бы разбудить даже ледяной душ.

Но вот сильное течение завертело орех, закружило в водовороте. Орех резко качнулся, накренился набок. Карик перекатился через сестру, больно ударился головой о стену.

— Что? Что такое? — вскрикнул Карик.

Он попробовал встать, но орех опять качнуло, и Карик снова покатился по полу. Хватаясь за шершавые стенки ореха, он кое-как приподнялся и закричал:

— Валька, что-то случилось! Вставай! Кто-то тащит наш орех!

Протирая заспанные глаза руками, Валя растерянно посмотрела на Карика.

— Может, зверь какой-нибудь напал на нас? Надо разбудить скорее Ивана Гермогеновича… Иван Гермогенович! — закричала Валя, вскакивая.

Но лишь только она выпрямилась, пол под ее ногами качнулся. Валю отшвырнуло к стене. Она сшибла Карика и вместе с ним покатилась по шершавому полу.

Вокруг было темно, и только сверху, через круглый люк, падал голубоватый ночной свет.

Держась за стенки ореха, Карик подполз к люку, высунул голову. В лицо хлестнула волна.

Ветер со свистом метался над водой, поднимая крутые, пенящиеся валы.

Вокруг бушевали волны. Все кругом кипело, как в котле.

Карик закричал.

— Валя! Скорей! Смотри, что это? Смотри, мы плывем!

Валя с трудом добралась до люка и вцепилась в его края руками.

— Плывем! — испуганно сказала Валя. — Куда-то плывем.

Качало так, будто ребята плыли по настоящему океану.

Валя оглянулась, потом посмотрела на Карика, потом оглянулась снова и побледнела.

— А где же Иван Гермогенович?

— Не знаю, — растерянно ответил Карик. — Где-нибудь рядом!

— Где рядом! Что ты говоришь? — испуганно закричала Валя. — Мы же в орехе. В орехе — понимаешь? А кругом вода.

Сильный толчок отбросил ребят от люка. Пол под ногами завертелся, запрыгал.

Карик и Валя упали.

Ветер с яростным свистом пронесся над рекой. Все кругом завыло, загудело. В люк плеснула волна, ребят окатило с ног до головы холодной водой. Мокрые и дрожащие, они сидели на полу, крепко обнявшись, со страхом посматривая на круглый люк.

Над люком в мутном небе проносились черные облака.

Орех кренился набок, и тогда перед самым люком прыгали пенящиеся валы. Но вот новый крен, и снова мимо люка быстро несутся облака, и в облаках ныряет бледная луна.

При каждом новом толчке ребята разлетались в стороны, но тотчас же Валя торопливо подползала к брату и крепко цеплялась за него. Бедные ребята ничего не могли понять: где Иван Гермогенович, как орех попал в воду и куда их несет река?..

А орех мчался все вперед и вперед, то прыгая по гребням волн, то зарываясь в воду.

Но вот как будто буря стала стихать. Орех уже не бросало и не швыряло, а только покачивало, как люльку.

Ребята встали.

— Кажется, кончилась болтанка! — сказал Карик.

Он подошел к люку, выглянул из него.

Мимо, совсем близко, плыли берега, поросшие лесом. Волны тихо плескались внизу.

И вдруг орех остановился.

Черные глыбы земли поднимались перед самым люком, точно стена. Берег был так близко, что до него можно было дотронуться рукой.

Орех пришвартовался к неизвестной пристани.

— Куда-то все-таки приехали! — тихо сказала Валя.

— Вылезай скорей! — приказал Карик, цепляясь руками за края люка.

Помогая друг другу, Карик и Валя выбрались из ореха и спрыгнули на землю.

Роща давно уже скрылась за холмами. Путешественники бежали теперь по широкой голой долине. Справа и слева от них поднимались, точно желтые стены, крутые песчаные горы.

Изредка по дороге попадались чахлые травяные деревья. Ветки на них были поломаны. Листья засыпаны песком.

— Она жива! — кричал Иван Гермогенович на бегу. — Видишь, она хваталась за кусты. Она боролась. Надо бежать как можно быстрее. Мы еще успеем. Вперед, Карик! Вперед, мой мальчик!

И они помчались еще быстрее.

— Вижу! Вижу! — вдруг закричал Карик. — Смотрите! Вон там, у деревьев. Вот они. Борются.

Чахлые травяные деревья раскачивались, как будто их кто-то сильно тряс.

— Это Валька! Отбивается! — проговорил хрипло Карик. — Скорей, Иван Гермогенович, скорей!

Профессор и Карик понеслись во весь дух. Но, когда они добежали до редких деревьев, здесь уже никого не было.

Деревья были примяты к земле, ветви поломаны. Широкий след уходил куда-то дальше, в чащу травяных джунглей.

Профессор остановился. Карик чуть было не налетел на него с разбегу.

— Стой! — угрюмо сказал Иван Гермогенович.

— А что? — тихо спросил Карик.

Иван Гермогенович слегка подтолкнул его и протянул руку вперед.

Вдали на желтых песках мальчик увидел крылатое длинноногое животное, похожее на осу. Оно волокло по земле огромную гусеницу. Гусеница была большая, толстая, в несколько раз больше осы. Она отчаянно сопротивлялась, но, как видно, не могла вырваться из цепких лап осы. Оса волочила гусеницу, оставляя на земле широкий след.

По этому-то следу и бежали путешественники.

— Песчаная оса-аммофила, — угрюмо буркнул Иван Гермогенович, — тащит к себе в нору озимого червя. Самого страшного вредителя хлебных и свекловичных полей… Ну хорошо. Она тащит добычу для своего потомства, а нам-то какое до этого дело? Мы-то зачем бежим за ней?

Карик растерянно посмотрел на профессора.

— А как же теперь Валя? — спросил он.

— Надо вернуться, — сказал Иван Гермогенович. — Далеко она не могла уйти. Нужно искать ее около бухты. А если не найдем до ночи, зажжем болотный газ. Валя увидит огонь и, конечно, догадается, что мы здесь. А если и не догадается, так все равно она пойдет на огонь.

Но Карик уже плохо верил, что они найдут Валю.

“Пропала! Не найти! Ни за что не найти!” — думал он, шагая за профессором. И все стало ему как-то безразлично. Он хотел заплакать, но глаза были сухие. Карик тяжело вздохнул. И тут только почувствовал, как сильно он устал.

Ноги его дрожали. Он спотыкался на каждом шагу. Во рту пересохло. Язык распух и горел, точно в огне. Сейчас Карик мог бы выпить залпом ведро ледяной воды, но вокруг лежали мертвые, сухие пески.

“Хоть бы ручеек какой-нибудь, хоть бы лужица какая”, — думал Карик, поглядывая по сторонам.

И вдруг у подножия желтого холма он увидел высокий голый ствол. Ствол слегка покачивался на ветру.

Карик подошел поближе.

Внизу под стволом лежали мясистые серо-зеленые листья.

Из листьев торчали, точно ресницы огромного глаза, полусогнутые гибкие хлысты.

С конца каждой ресницы свисали тяжелые серебристые капли.

— Роса! — крикнул Карик, бросаясь к этим странным листьям. — Идите. Я догоню вас. Я только попью росы.

Карик перепрыгнул через канаву.

— Стой! — закричал Иван Гермогенович. — Слышишь? Стой, Карик! Вернись сейчас же!

— Но если я хочу пить, — упрямо сказал Карик.

Иван Гермогенович перескочил канаву и решительно преградил ему дорогу:

— Это не роса. Это нельзя пить!

Он взял Карика за плечо и подвел его к странному растению.

— Смотри! — сказал он.

Подняв с земли камень, Иван Гермогенович размахнулся и бросил его в гущу сверкающих капель.

Лишь только камень коснулся листа, хлысты сомкнулись и плотно прикрыли его.

Камень исчез.

— Что это? — удивился Карик.

— Росянка, — спокойно ответил Иван Гермогенович, — насекомоядное, хищное растение.

— Как? — еще больше удивился Карик. — Разве есть у нас такие растения? Они же только в жарких странах растут. Я даже читал об этом в какой-то книге.

— Правда, — сказал Иван Гермогенович, — в жарких странах такие растения встречаются гораздо чаще, чем у нас, но и здесь их можно встретить немало, особенно там, где земля бедна соками. На такой земле простым, обыкновенным растениям не прожить. А вот растения-хищники и на бедной земле неплохо себя чувствуют. Земля не кормит, так они охотой промышляют. Ловят насекомых и высасывают из них питательные соки. Вот так и живут, так и растут. Ни животное, ни растение, а то и другое вместе. Запомни хорошенько: кроме росянки, охотятся за насекомыми также некоторые виды первоцвета, жирянки, а в прудах нередко встречается хищная пузырчатка, которая ловит даже мелкую рыбешку. Вообще-то их очень много, этих хищников, мой друг. Я мог бы назвать тебе более пятисот видов, но…

— Стойте! — закричал Карик. — Теперь я все понимаю: Валя попала в такое растение…

— Что-о? — остановился Иван Гермогенович и с беспокойством взглянул на Карика.

— Да, да, теперь я припомнил. Она кричала: “Я лезу на дерево”. И значит, она все-таки полезла, а на землю уже не спустилась. Вот почему я не нашел ее в роще.

Они помчались, прыгая по желтым кочкам.

— А как оно ест? — крикнул на бегу Карик, — Сразу или потихоньку?

— Эти растения, — задыхаясь, ответил Иван Гермогенович, — сначала поливают свою добычу соком и держат ее, пока она не размокнет, а потом высасывают из нее кровь и все питательные вещества!

— Но Валька еще не размокла? — спросил Карик.

— Не болтай глупостей!

Профессор, сжав руку Карика, потащил его за собой. Они стремительно миновали заросли и наконец добежали до бухты.

— Здесь! — закричал Карик. — Стойте, это здесь!

Тяжело дыша, они остановились на высоком холме.

Внизу лежала желтая пустыня. Вправо от путешественников зеленела небольшая роща.

— А где эти деревья? — спросил профессор. — Я пока не вижу ни одного насекомоядного растения.

— А все-таки это здесь! — быстро ответил Карик. — Я хорошо помню: Валька пропала вон в той роще.

Карик махнул в ту сторону, где стояли развесистые деревья с желтыми шарами.

— В той роще? — спросил Иван Гермогенович. — Но там мы уже были. Ты уверен, что она полезла именно на эти деревья?

— Ну да. Других же нет в этой роще.

Иван Гермогенович внимательно посмотрел на желтые шары и рассмеялся:

— Ну о чем я только думал? И как я не догадался сразу? Да ведь это же… Ой!..

Он повернулся к Карику и быстро спросил:

— Когда это было? Утром? Ночью?

— Утром. Солнца еще не было.

Профессор взволнованно потер руки.

— Тогда все понятно, — сказал Иван Гермогенович. — Да, да, теперь я все понимаю…

Он с шумом вздохнул, улыбнулся и, схватив Карика за руки, с силой сжал их:

— Валя жива. Она там. Сидит в цветке.

— В цветке?

— Ну да. Валя сидит в цветке энотеры.

— А это не опасно? — спросил Карик.

— Нет, нет, — ответил Иван Гермогенович. — Мы скоро увидим ее живой и здоровой.

— Тогда бежим! — закричал Карик, хватая профессора за руку. — Залезем скорей на энотеру и поможем Вальке выбраться.

Иван Гермогенович покачал головой.

— Видишь ли, — сказал он, как-то особенно покашливая, — сейчас это, пожалуй, бесполезно: мы ведь с тобою не знаем даже, на какую энотеру залезла Валя. Это во-первых. Но допустим, что мы и найдем эту энотеру. Найдем, допустим, даже цветок, в котором Валя сидит. А как мы освободим ее? К сожалению, освободить ее мы все равно не сумеем. У нас просто не хватит силы, чтобы раздвинуть лепестки энотеры. Это во-вторых.

— А в-третьих, Валька там не задохнется? — спросил Карик.

— Не задохнется. Цветок большой, просторный. Подождем до вечера, он сам откроется.

— Вот странный цветок, — сказал недовольно Карик. — Другие цветы открываются по утрам, а этот почему-то вечером.

— Заморский гость. Чужестранец. Прибыл к нам из Америки и живет по старой, американской привычке.

Карик недоверчиво улыбнулся.

— Я не шучу, — серьезно сказал Иван Гермогенович, — энотеру привезли из Виргинии. Лет триста назад ее семена прислали в Европу для ботаника Каспара Богена. И вот за триста лет энотера перешла через Италию, Францию, Германию, Польшу и, наконец, появилась у нас… А в наши дни по песчаным берегам многих рек энотеру-иностранку встречают теперь гораздо чаще, чем другие, местные растения.

— Но вечером она обязательно откроется?

— Безусловно. Каждый вечер цветы энотеры обязательно распускаются и стоят открытыми всю ночь, а рано утром закрываются снова. Недаром ее прозвали “ночная свечка”! Однако, мой друг, что же нам делать? Сидеть и ждать?

— Не обязательно ждать. Можно поесть что-нибудь, — неуверенно предложил Карик. — Тут не найдется хорошего завтрака?

— Ну, пищи тут сколько угодно. Ты что хотел бы?

— Что-нибудь такое же вкусное, как торт пчелы Андреевны.

— Андрены! — поправил Иван Гермогенович. — Но мы найдем что-нибудь и повкуснее. Ты слышишь, как гудят у мыска реки пчелы? Пойдем туда. Там должны быть цветы, а где цветы — там теперь и наша пища.

Профессор не ошибся.

Лишь только они перевалили через холмы, как увидели внизу, в долине, огромные деревья, которые торчали то тут, то там. Вершины деревьев гнулись под тяжестью лиловых цветов.

Иван Гермогенович подошел к одинокому дереву, осыпанному цветами, залез на него и крикнул сверху:

— Стой на месте!

Он забрался в цветок и принялся за какую-то сложную работу.

Карик стоял внизу.

Он видел мелькающую в зеленой листве обожженную солнцем красную спину Ивана Гермогеновича. Профессор работал, широко расставив локти; локти его то поднимались, то опускались, точно поршни машины.

Карик вспомнил маму. Вот так же на кухне она месила тесто.

— Эгей! — крикнул Иван Гермогенович, повертываясь лицом к Карику. — Лови свежие булки!

По листьям забарабанили круглые колобки. Подпрыгивая, они покатились по земле.

Подняв один колобок, Карик откусил от него кусочек.

— Ну как? — спросил сверху профессор. Колобок был душистый и такой же вкусный, как тесто пчелы андрены.

— Это из пыльцы и меда? — спросил Карик.

— Да, это из пыльцы и нектара. Нравится?

— Очень вкусно. Как вы их там делаете?

— А просто насыпаю в нектар пыльцу и начинаю месить, как тесто.

Колобки сыпались на землю, точно осенние яблоки с дерева.

Карик подбирал их, складывал в кучки.

Наконец профессор слез с дерева, сел на землю и, выбрав колобок покрупнее, сразу откусил половину.

— А ведь не плохая у нас, в сущности, жизнь! — дружески подмигнул Иван Гермогенович Карику.

— Да, — согласился Карик, — жить тут можно, но все-таки… — Он вздохнул и замолчал.

— Ну, ну, — сказал Иван Гермогенович, — ничего. Вернемся домой, и все будет хорошо.

Профессор встал:

— Хотя до вечера и далеко еще, но мы не должны уходить от энотеровой рощи. Пойдем-ка туда, сядем и будем ждать Валю. Забирай колобки. Я думаю, они ей понравятся.

— И я так думаю, — кивнул головою Карик. — Она, бедняжка, ведь целый день ничего не ела. Ей теперь все понравится.

— Это хорошо, — задумчиво сказал Иван Гермогенович, — но как мы понесем колобки? Без корзины, пожалуй, не много захватишь… Вот что, Друг мой, ты посиди немного, а я поищу корзинку.

Он посмотрел вправо, влево, подошел к большим бурым кучам, которые виднелись на берегу реки. Наклонившись над одной из них, Иван Гермогенович поковырял ее щепочкой.

— Прекрасно, — сказал он. — Кажется, это как раз то, что нам с тобою нужно.

И профессор принялся разгребать кучу.

— Ну-ка, дружок, прополощи вот эту штуку, — протянул он Карику большой комок грязи.

Карик взял его и, стараясь держать подальше от себя, чтобы не запачкаться, побежал к реке.

Он вошел по колени в воду и спустил находку профессора в реку.

Вода замутилась. Грязь таяла, как кусок масла на раскаленной сковороде. И вдруг что-то белое блеснуло под слоем грязи. Карик стал соскабливать ее и неожиданно нащупал в густой, липкой грязи твердую, хотя и очень тонкую, ручку.

— Кажется, в самом деле корзинка! — удивился он.

А когда сильные струи воды начисто смыли грязь, в руках Карика оказалась корзинка необыкновенной красоты.

Он поднял ее за ручку, поднес к самым глазам и минуту стоял, рассматривая с удивлением узорчатые решетки, которые, казалось, были выточены из слоновой кости.

— Ну как? Хороша корзинка? — услышал Карик за своей спиной голос профессора.

— Прямо как будто из кружев сплетена, — ответил Карик, любуясь. — Кто ж ее такую сделал?

— Об этом после, — сказал профессор, — а сейчас прополощи еще вот эти.

Иван Гермогенович бросил на землю два тяжелых шара грязи и пошел обратно к разрытым кучам. Карик принялся за работу.

Он старательно отмывал грязь с необыкновенных корзиночек и расставлял их на берегу рядышком, а профессор подносил все новые и новые.

Одна корзиночка была удивительнее другой.

Тонкие серебряные стрелы переплетались в узорчатые решетки. На решетках лежали щиты, украшенные звездами, листьями, венками. Можно было подумать, что маленькие корзиночки сделаны руками искусного мастера.

Одна корзиночка напоминала чем-то маленький дворец с ажурными башенками, со стрельчатыми окнами. Серебряные решетки поднимались вокруг дворца, точно стены. На этих стенах красовались цветы, оленьи рога и звезды. А другие и вовсе не были похожи на корзинки. Но Карик не бросал их, а ставил рядом с корзиночками.

Это были вырезанные из серебристой кости блюда, вазы, шлемы, шары, звезды, кубки, короны.

— И все разные! — удивлялся Карик.

— Да, — сказал Иван Гермогенович, — они очень разнообразны. Можно изучать их всю жизнь, и все же ты каждый день будешь открывать все новые и новые формы этих растений.

— Что? — Быстро повернулся к профессору Карик. — Вы сказали, — это растение?

— Да, это одноклеточная водоросль. Диатомея! Вернее, оболочка растения. В этих красивых корзиночках-оболочках живет простая водоросль — диатомея. Вот в этой, — поднял Иван Гермогенович круглую корзиночку, — живет диатомея гелиопельта, в этих треугольных — трицератея, в этой ромбовидной — навикула. То, что ты сейчас держишь в руках, — это только скелеты диатомей. Сами водоросли погибли. Но их твердые оболочки остались. Пройдут еще десятки и сотни лет, а эти удивительные корзиночки не рассыплются от времени.

— Ого, — сказал Карик, — они действительно очень крепкие. Смотрите, никак не сломать.

Профессор усмехнулся:

— Потому что оболочка диатомей построена из кремнезема. А это очень крепкий материал.

— Вы сказали, что это водоросль. Значит, они в воде живут. Так как же они?..

— Ты хочешь спросить, как очутились они на земле? Очевидно, их выбросило на берег наводнением или бурей. А может быть, очень давно здесь было озеро, которое диатомей засыпали сверху донизу.

— Такие маленькие? Как же они могут засыпать озеро?

— Да, они малы, но зато их очень много. Они, как пыль в широком солнечном луче, носятся в толще воды. Миллиарды миллиардов. Их жизнь коротка. Они родятся и, прожив несколько часов, умирают. И день и ночь на дно морей, озер и рек падает, не прекращаясь, дождь мертвецов. Их трупы ложатся на дно. На трупы падают новые трупы. Слой за слоем, все выше поднимаются миллиарды диатомовых трупов. И вот проходят тысячи лет. Диатомеи поднимаются со дна реки островами, отмелями. Река разделяется на рукава, на дельты. Меняется и русло реки. Изменяется ее география. Огромные озера превращаются в болота. Исчезают с географических карт.

На острове недалеко от Ленинграда расположен город Кронштадт. Тридцать километров надо ехать до него по Маркизовой луже. Но через две с половиной тысячи лет из Ленинграда в Кронштадт можно будет пройти не замочив ног. Трупы диатомовых покроют Маркизову лужу плотным, крепким грунтом. Как видишь, эти крошки незаметно для человека меняют и самый вид земли.

Профессор погладил бороду.

— Ну а сейчас, — сказал он, — оболочки диатомей получат новое назначение. Выбирай-ка для своих колобков кошелки.

Карик наполнил две корзиночки колобками и пошел следом за профессором в энотеровую рощу.

Положив корзинки с нектаровыми колобками под деревьями, они легли на землю в прохладной тени.

Поглаживая ладошкой живот, набитый вкусными колобками, Карик повернул голову к Ивану Гермогеновичу.

— А знаете, — сказал он, — без вас мы с Валькой непременно погибли бы. Тут все такое незнакомое. Даже не знаешь, что можно есть, что нельзя. Как хорошо, что вы знаете насекомых.

Профессор улыбнулся:

— О, всех насекомых никто еще не знает. Ученые не знают даже, сколько видов насекомых населяют нашу землю. Может, их два миллиона, а может быть, и десять миллионов. Пока что ученые изучили и описали только около миллиона видов этих удивительных созданий. А вероятно, среди неизвестных насекомых есть немало очень и очень полезных для человека.

— Ну, полезных-то я всех знаю! — сказал Карик. — Это пчелы, которые дают мед, и тутовый шелкопряд, который делает шелковые нити. Ах да, теперь еще знаю, какие полезные муравьи.

— А наездники, которые уничтожают вредителей леса? А стрекозы? А пауки? И как знать, может быть, большие пауки способны выделять паутину еще более ценную для человека, чем шелковые нити тутового шелкопряда. У многих пауков, между прочим, паутинные нити удивительно крепкие. Во всяком случае, крепче даже стальной проволоки, если, конечно, проволока будет не толще паутины.

Профессор засмеялся.

— Иногда неожиданно для себя человек находит полезных насекомых среди таких, какие кажутся всем бесполезными. Помню, на одном гигантском строительстве в рабочих бараках развелись клопы. Кровопийцы эти не давали рабочим спать ночью, да и днем от них не было покоя. Клопов травили разными химическими опрыскивателями, окуривали газами, но избавиться от них никак не могли. И вот один профессор посоветовал собирать и разводить… Кого бы ты думал? Тоже клопов. Хищных клопов-редувиев. Собрали их всего полведра и по нескольку десятков расселили по баракам. И что же? Клопы-редувии — пожиратели домашних клопов — расправились с ними за несколько дней. Одних успели сожрать, другие в панике бросились удирать из бараков.

— А потом они не грызли, не кусали людей, эти… редувии?

— О нет! Для клопа-редувия человек такая же неподходящая пища, как для тебя, допустим, доски, дрова, палки.

— А долго надо учиться, чтобы сделаться… этим… ну, который насекомых знает?

— Специалист по насекомым называется энтомологом. А учиться нужно не меньше, чем учатся врачи, педагоги, инженеры. Только, видишь ли, мой друг, энтомологу приходится учиться и после окончания университета. Ведь эта наука — самая молодая в мире и менее всего изучена.

— А что самое нужное людям я могу сделать, если стану изучать насекомых?

— Для человека любое знание может быть только полезным. Но сейчас особенно важно научиться бороться с вредителями мира насекомых. Они крошечные и как будто безобидные. Однако вредные насекомые ежегодно уничтожают столько продуктов питания, что их хватило бы на несколько лет для питания народам Швеции, Бельгии, Норвегии, Болгарии, Голландии, вместе взятым.

— Но почему же их не уничтожают ядовитыми порошками?

— Не так это просто, мой друг. Вот есть на свете такое насекомое, которое называют аптечным жуком. Он проникает в аптеки и, говорят, пожирает разные лекарства. И даже такие, как стрихнин, белладонна, никотин, опий. Для человека это страшный яд, а вот для аптечного жука — лакомство. Чтобы вывести этого вредителя, аптекари насыпали на полках ядовитый порошок для истребления насекомых. И что бы ты думал? Аптечный жук попробовал порошок, и он ему так понравился, что он стал питаться только этим порошком. Ну и, кроме того, многие порошки и химические жидкости уничтожают вместе с вредными насекомыми и полезных, а также домашних животных, рыбу, птиц. Более разумно, конечно, бороться с вредителями с помощью самих же насекомых, но для этого надо знать и вредных, и полезных насекомых. Э, да ты, я вижу, спишь, энтомолог. И немудрено. Не все ребята твоего возраста способны слушать скучные лекции. Пожалуй, и я вздремну немножко.

Профессор положил под голову руку и тоже заснул.

Иван Гермогенович спал без снов, а Карик видел во сне, будто он построил жуков, гусениц, бабочек и каких-то неизвестных ему насекомых в одну шеренгу и, выйдя перед строем, закричал:

“А ну, которые тут вредные — выходи! Довольно уж вам вредить людям”.

Из шеренги вредителей выпорхнула бабочка с радужными крыльями и потрогала Карика длинными усиками, потом сложила крылья и прищемила его нос.

— Вставай! — закричала бабочка человеческим голосом. — Довольно спать-то!

Карик открыл глаза.

Его теребила за нос Валя.

— Вставай! — сказала она.

Рядом с Кариком сидел на земле Иван Гермогенович и протирал руками заспанные глаза.

В розовом свете вечерней зари перед профессором и Кариком стояла Валя.

Живая, настоящая Валя.

В руках она держала корзиночку-диатомею, внимательно рассматривая ее серебристые узоры. Она то подносила корзиночку к самым глазам, то поднимала высоко над головой и рассматривала ее, прищурив один глаз.

— Глядите, граждане! — засмеялся Карик. — Перед вами продолжение фильма “Девушка с Камчатки”. Пропавшая девочка таинственно появляется на западном побережье.

Иван Гермогенович ничего не сказал. Он только крепко прижал Валю к себе и молча погладил ее по голове.

Валя вывернулась из рук профессора и, вертя перед глазами корзинку-диатомею, спросила:

— Неужели вы сами сделали? Из чего это? И чем она так вкусно пахнет? Ее можно есть?

— Корзиночку нельзя, но булки, которые лежат в корзинке, можно, — сказал профессор.

— Тебе сколько? Две? Три? — спросил Карик, доставая колобки из корзиночки.

— Пять! Мне пять! — быстро ответила Валя.

Иван Гермогенович и Карик засмеялись.

— Вот это проголодалась! — сказал Карик.

— Ничего, ничего! Пусть ест как следует. Да и мы с тобою закусим заодно.

Путешественники сели в тени развесистого дерева. Профессор поставил против Карика и Вали по корзиночке колобков и широким, гостеприимным жестом пригласил ребят к ужину.

Валя, откусив кусочек колобка, сказала:

— Очень вкусно! — и принялась уплетать колобки.

Профессор и Карик посматривали на нее улыбаясь.

Карик подмигнул Ивану Гермогеновичу и с самым невинным видом спросил:

— А это правда, что в Москве жил человек, у которого был аппетит слона?

— Не слышал, — ответил профессор.

— А я слышал. Говорят, он съедал десять тарелок супа.

— И я съела бы! — сказала Валя, запихивая в рот большой кусок колобка.

Карик подтолкнул Ивана Гермогеновича локтем:

— А на второе — пятнадцать отбивных котлет.

— И я могу пятнадцать, — сказала Валя.

— И наконец, после обеда он съедал двадцать компотов! — продолжал Карик.

— А я хоть тридцать!

Карик отодвинул от себя корзинку и вытер пальцы о лепесток.

— А потом этот человек подвязывал салфетку на грудь и говорил: “Ну, кажется, я заморил червячка, теперь, пожалуй, можно приступить и к настоящему обеду!”

— И я…

Валя протянула руку к восьмому колобку, но, дотронувшись до него, подумала немного и, тяжело вздохнув, сказала:

— Нет, я уже больше не хочу.

— Ну а теперь, — Иван Гермогенович похлопал Валю по плечу, — рассказывай, как ты ухитрилась попасть в цветок энотеры.

— А мы с Кариком вас искали… Правда, Карик?

Карик кивнул головой.

— Я ходила-ходила и вдруг захотела есть, а в лесу пахнет, как в кондитерской. Полезу, думаю, на дерево. И полезла. А там ка-ак захлопнется и не пускает. Кричала-кричала, даже уши заболели.

— И плакала, наверное?

— Немножко… А потом заснула, да так, что даже ничего во сне не видела. А потом слышу, кричат: “Валя, Валя!” Я хочу проснуться, но никак не могу!

— Ну, все хорошо, что хорошо кончается, — сказал Иван Гермогенович. — А чтобы нам опять не потерять друг друга, дайте мне слово, что теперь вы больше не отойдете от меня ни на шаг.

— Честное пионерское! — сказал Карик.

— Честное под салютом! — подняла руку Валя.

— Тогда — в поход! — весело сказал профессор. — В поход, друзья мои, в поход!

Путешественники забрали корзинки с колобками и пошли вдоль реки.

К ночи они добрались до больших холмов. Здесь в какой-то норке переночевали, а утром, закусив душистыми колобками, двинулись снова в путь.

Нелегким оказалось путешествие по дорогам незнакомого мира. Они шли будто по чужой планете. Тут все было таким непохожим на тот большой мир, где они родились и выросли, что им казалось часто, будто они спят и видят непонятный, страшный сон. Пробыв в этом мире уже много дней, они так и не могли привыкнуть к нему.

Поглядывая на четырехногих, шестиногих, восьминогих и десятиногих чудовищ, прыгающих вокруг, бегающих, летающих, Валя говорила с тоской:

— Знаешь, Карик, что я хотела бы? Увидеть самую обыкновенную собаку. С хвостом! И чтобы она лаяла. Собаки так чудесно лают, не правда ли? И хорошо бы просто ходить и не бояться, что тебя кто-нибудь съест или утащит. Ходить и слушать, как лают собаки, мяукает кошка, кричит ворона. И чтобы не слышать, как… все эти скрипят, шуршат, трещат, воют крыльями… Ой, Иван Гермогенович, смотрите, кто там ползет? Ух какой страшный!

Иван Гермогенович остановился, внимательно оглядел зеленого незнакомца и сказал спокойно:

— Ну, это мирное существо! Видите, какое оно зеленое. А все зеленые, да будет вам известно, не опасны для нас. Зеленый цвет — это же визитная карточка вегетарианцев. Он как бы говорит: “Не бойтесь! Я питаюсь растительной пищей и вместе с ней впитываю в себя зеленое красящее вещество — хлорофилл…” Зеленые нас не тронут. А вот чудовища, раскрашенные в красные, багровые, розовые цвета, могут при желании и нас попробовать.

Как-то раз, увидев гигантскую гусеницу, покрытую красными пятнами, ребята закричали, прячась за спину Ивана Гермогеновича:

— Смотрите, красное ползет! Хищное какое, смотрите!

Профессор посмотрел на гусеницу:

— Ну, эта гусеница только пугает нас.

— Как пугает?

— Очень просто. Боится, как бы ее кто не съел. Вот она и раскрасилась для устрашения всех. Ползет и как бы кричит своей раскраской: “Не подходи ко мне близко! Я очень опасная хищница! Прочь с дороги — не то я тебя съем!” Между прочим, так поступают не только насекомые, но и рыбы, птицы и пресмыкающиеся. Неядовитая змея полоз в минуты опасности начинает греметь хвостом, словно гремучая змея. А некоторые безногие ящерицы, встречаясь со своими врагами, извиваются по-змеиному и даже пытаются шипеть. “Не подходи! Укушу! Я страшно ядовитая змея!” А кусать-то и нечем. Ящерицы ведь беззубые. Что ж, каждый борется за свою жизнь, как может. Одни применяют защитную окраску, другие пугающую.

И вот что интересно: пугают чаще всего врагов самые беспомощные существа, неспособные защищаться, не умеющие быстро бегать, хорошо летать. Когда видишь на крылышках безобидной бабочки чудовищные глаза, на которые даже смотреть страшно, невольно спрашиваешь бабочку: “Ну зачем тебе такие ужасные глаза?” А для того, оказывается, чтобы бабочка могла пугать птиц, пожирающих бабочек. Ну какая же птица осмелится клюнуть бабочку с такими глазами? А вдруг такое глазастое само нападет на птицу?

Вот и гусеница эта разукрасила себя пугающими красками для спасения собственной жизни. Попробуй тронуть ее, такую страшную. Между прочим, так поступали многие племена индейцев, раскрашивая себя перед битвами черными, красными полосами. Не обращайте на нее внимания, на эту гусеницу. Для нас она не опасна.

Валя нашла в травяных джунглях красивый цветочный горшок.

— Смотрите, — закричала она, — смотрите, что я нашла! Горшок для цветов.

Профессор улыбнулся:

— На горшок похоже. Это верно. Но только это не горшок, а самые обыкновенные яйца бескрылой бабочки-пяденицы.

— Вот так обыкновенные! — Карик даже свистнул от удивления. — Да они же ничем не похожи на яйца.

— Ну, дорогой мой, в мире насекомых многое вообще нельзя сравнивать с жизнью большого мира. Тут все удивительное, все необычное, все необыкновенное. Но самое поразительное — это яйца насекомых. Так, например, у минирующей мухи они похожи на крошечные футбольные мячи с шахматной раскраскою. У репной белянки — на сложенные вместе ребра, у капустного клопа-арлекина — на бочонки с черными обручами. У одних насекомых яйца шарообразные, у других — плоские, у третьих — цилиндрические, а есть изогнутые, как бумеранг, есть длинные, как спички, а есть похожие на шипы. Словом, у разных насекомых и яйца разные по форме. Нет только похожих на куриные. Между прочим, и окрашены они по-разному. Есть яйца черные и зеленые, коричневые и розовые, желтые и красные, оранжевые и полосатые.

— А какие самые лучшие? — спросил Карик. — Какие вкуснее всех?

Иван Гермогенович пожал плечами:

— Ну-у… Таким вопросом наука пока еще не интересовалась. Придется, видно, нам выяснить, какие яйца вкусные, а какие нет. Одно могу сказать: все они, безусловно, питательные. Ведь в каждом яйце находится все необходимое для жизни любого живого существа — цыпленка, жука, утенка, бабочки, пчелы, а потому можете смело пробовать все яйца подряд.

Так шли они несколько дней, ночуя в цветах, в раковинах, в пустых осиных гнездах и даже под камнями, в мрачных, сырых берлогах.

Питались они нектаром, пчелиным медом, яйцами бабочек, зеленым молоком.

В долине Трех рек профессору удалось убить малиновку. Путешественники ели три дня жареную и копченую дичь, и, наверное, им хватило бы мяса еще на две недели, но по дороге на них напали жуки-кожееды, отняли всю провизию и чуть не искалечили Ивана Гермогеновича и Карика.

С каждым днем путешественники подходили все ближе и ближе к озеру, на другой стороне которого стоял шест-маяк.

По расчету профессора, они должны были прийти к озеру на другой день к вечеру, за ночь переплыть его, а там уж совсем недалеко было и до маяка.

— Примерно через два — три дня мы будем дома! — уверял профессор ребят.

Но расчеты Ивана Гермогеновича не оправдались.

Когда путешественники были уже совсем близко от озера, произошло печальное событие.

Это случилось рано утром.

Профессор и ребята только что вышли из пещеры, в которой провели ночь, и двинулись в путь, шагая по холодной утренней росе.

— Ну и стужа! — ежился профессор.

Дрожа от холода и выбивая зубами мелкую дробь, путешественники шагали по холмам и долинам. Казалось, босые ноги ступают по льду, только слегка засыпанному землей. Хотелось остановиться, поджать под себя ноги, как поджимают лапы гуси на льду.

Наконец ребята не выдержали и, чтобы хоть немного согреться, быстро побежали вперед.

— Не убегайте далеко! — крикнул вдогонку профессор.

Но ребята уже мчались к высокой цепи холмов, обгоняя друг друга, перепрыгивая с разбегу широкие рвы и небольшие ручьи.

— Вернитесь! — кричал Иван Гермогенович. — Вернись, Карик! Иди сюда, Валя!

Но Карик только махнул рукой и, взбежав на гребень песчаного холма, скрылся за ним.

Валя остановилась, как бы раздумывая: вернуться ей обратно или бежать за Кариком, но, подумав немного, полезла за братом и тоже скрылась за холмом.

Встревоженный Иван Гермогенович прибавил шагу. И вдруг из-за холма показалась Валя. Она махала руками, звала Ивана Гермогеновича на помощь.

— Скорей, скорей!.. Нападают! — кричала она.

Профессор побежал так быстро, как только мог. Он с разбегу взлетел на холм.

— Где он? Где? — задыхаясь, спросил профессор.

— Вон! Вон он! — показывала Валя пальцем на глубокую воронку.

На дне воронки, зарывшись по горло в песок, ворочалось страшное чудовище. Большая черная голова с длинными, изогнутыми крючками быстро-быстро подбрасывала вверх мелкие камни и песок. На краю воронки стоял испуганный Карик. Он беспомощно закрывал голову руками, выкрикивая что-то непонятное. Песок и камни летели в него с такой силой, что он то и дело падал, поднимался и снова падал. А чудовище швыряло в него не переставая, стараясь ослепить его песком, сбить с ног камнями.

Песчаные стены воронки осыпались, оседали под ногами Карика, и он сползал все ниже и ниже, прямо в логово чудовища, приближаясь к нему с каждой минутой.

— Повернись спиною! Спиною повернись к нему! — кричал Иван Гермогенович.

Но Карик ничего не понимал и, кажется, ничего уже не слышал. Тогда Иван Гермогенович сбежал проворно вниз, схватил Карика на руки и полез из воронки по осыпающейся стене, крепко прижимая его к груди.

Вдогонку профессору и Карику полетел со свистом град камней. Но Иван Гермогенович стиснул крепко зубы и, не выпуская Карика из рук, продолжал карабкаться вверх, втягивая голову в плечи и пригибаясь к самой земле.

Наконец он выбрался из воронки. Осторожно положив Карика на землю, Иван Гермогенович пробормотал растерянно:

— Ну вот ведь какой ты… Ну разве можно так пугать меня?

Карик лежал на земле бледный, с закрытыми глазами. По щеке его тоненькой струйкой ползла кровь. Голова Карика и весь он с головы до ног был покрыт густым слоем пыли и песка.

Валя смотрела на Карика широко открытыми глазами.

— Он живой? — наконец прошептала она, опускаясь около Карика на колени.

— Живой! — хмуро ответил Иван Гермогенович, подкладывая под голову Карика свернутый лепесток незабудки.

— Ой, я боюсь! — прошептала Валя, посматривая в сторону страшной воронки. — А вдруг он вылезет, этот страшный, и опять набросится!

— Не вылезет, если вы сами к нему не полезете, — буркнул Иван Гермогенович, сердито взглянув на Валю. — Не надо совать нос в каждую пасть, если не хотите потерять головы.

Он склонился над Кариком, приложив ухо к его груди, нащупал пульс и зашевелил беззвучно губами. Карик вздохнул.

— Ты меня слышишь? — громко спросил профессор.

Карик приподнялся, посмотрел на профессора мутными глазами. Губы его еле шевелились.

— Он… ушел? — спросил слабым голосом Карик.

— Ушел, ушел! — сказал профессор. — А вот ты-то как? Можешь встать?

— Кажется, могу! — сказал Карик.

Шатаясь, он встал на ноги и сказал, стиснув зубы:

— Пойдемте!

Некоторое время путешественники шли не разговаривая, но профессор не мог долго сердиться. Когда они сели отдохнуть, Иван Гермогенович поглядел на Карика и сказал усмехаясь:

— Герой какой… А? Смотрите-ка! В берлогу льва полез!

— Я нечаянно, — сказал Карик. — Бежал-бежал — и вдруг эта воронка. Ну, я и скатился вниз…

— А ты бы под ноги смотрел да не считал в небе ворон. Ведь еще немного — и ты попал бы на обед к муравьиному льву.

— Как, вы сказали, его зовут? Муравьиный лев? — спросила Валя.

— Именно так его и зовут, — кивнул головою Иван Гермогенович, — но это был не сам муравьиный лев, а только его личинка. Сам-то он не сидит в яме, сам он летает, но еще чаще ползает по деревьям. Я думаю, вы даже встречали его когда-нибудь…

— Какой он? На кого похож?

— Похож на стрекозу немного. Но увалень и лентяй ужасный! Сядет на дерево, опустит четыре длинных крыла, да так и висит целый день, точно его булавкой прикололи. А эта забияка, которая сидит в яме и швыряется камнями, — его личинка. Она охотится тут. Видели, какую хитрую ловушку поставила для ротозеев?

— Для муравьев?

— Не только для муравьев. Она и другим насекомым не дает спуску. И что самое обидное, — улыбнулся Иван Гермогенович, — тебя хотело съесть животное, у которого даже и рта вовсе нет.

— Ну да… А чем же оно меня стало бы есть? Ногами?

— Да вроде того! — сказал профессор. — Видишь ли, дружок, у муравьиного льва нет ротового отверстия, но зато у него на голове есть два огромных крючка, которыми он присасывается к жертве и вытягивает из нее кровь. Еще две — три минуты — и ты бы познакомился с этими крючками.

Профессор поднялся с земли и сказал:

— Ну ладно, пойдемте!

Валя побежала за профессором, а Карик поплелся сзади, стараясь не отставать от Вали.

Временами резкая боль заставляла его подпрыгивать и останавливаться. Ему казалось, что он наступает на длинные, острые иглы.

И все же он шел. Морщился, гримасничал, кусал губы, но шел, не отставая ни на шаг.

Иван Гермогенович поминутно оглядывался, украдкой наблюдая за Кариком. Когда же Карик спотыкался, профессор останавливался и с тревогой спрашивал:

— Ну что там у тебя?.. Может быть, ты обопрешься на меня?

— Нет, нет, ничего, — торопливо отвечал Карик, — это так… Наступил на острый камень.

Наконец Карик начал отставать.

Он теперь уже не шел, а подпрыгивал на одной ноге, волоча по земле другую.

Иван Гермогенович остановился:

— Ну ты, я вижу, совсем раскис.

— Нет, нет! — запротестовал Карик. — Я хоть сто километров еще пройду.

Он выпрямился и быстро пошел вперед, но… сделав несколько шагов, упал и, обхватив больную ногу, застонал. Тогда профессор, не говоря ни слова, взвалил Карика себе на плечи.

— Да я пойду. Пустите! Я сам! — отбивался Карик.

— Сиди уж! — прикрикнул профессор. — Дойду!.. Подумаешь, скороход какой…

Прижимая к себе Карика, Иван Гермогенович шел, хмуро поглядывая под ноги. Рядом с ним шагала с виноватым видом Валя.

Карик положил голову на плечо профессора и начал дремать, а скоро глаза его закрылись, и он заснул.

Когда же открыл глаза, он увидел, что лежит на берегу большого озера. Профессор стоял на камне и, приложив ладонь козырьком к глазам, смотрел на другой берег, где одиноко торчал далекий шест-маяк.

Карик услышал, как Валя спросила что-то, но что именно, он не разобрал.

Карик приподнял с земли голову, прислушался.

Теперь уже говорил Иван Гермогенович:

— Построим корабль и поплывем. Но сначала поищем удобную квартиру. Ведь нам придется пожить недельку, а может быть, и две недели, на берегу.

— А зачем?

— Как это зачем? Разве ты не видишь, как расхворался наш Карик?

— Не надо!.. — сказал Карик, приподнимаясь на локтях.

— Что не надо?

— Не надо жить на берегу. Я смогу доползти до корабля и даже грести буду.

— Чепуха! — махнул рукой профессор. — А вдруг поднимется буря? Ты же камнем пойдешь ко дну.

Иван Гермогенович нагнулся над Кариком, осторожно потрогал его распухшее колено.

— Гляди, как посинело! И болит, наверное?

— Болит, — поморщился Карик, — и жжет все, будто горячим утюгом по колену гладят.

Профессор задумался и вдруг, хлопнув себя по лбу, побежал к озеру.

— Ух какая распухшая! — дотронулась Валя кончиком пальца до больной ноги Карика.

— Да, тебя бы так обстреляли, и ты бы распухла! — сказал Карик, поглаживая больное колено.

— А ты не ступай на эту ногу, тогда скорей пройдет! Хочешь, я костыль найду?

В это время вернулся профессор. Он держал перед собой на вытянутых руках небольшой листик, с которого струилась на песок вода.

— А ну-ка, повернись, — сказал Иван Гермогенович Карику, — дай-ка твою ногу.

И, положив мокрый, холодный листик на горячее, опухшее колено, он ловко обернул им больную ногу Карика:

— Ну как?

— Хорошо, — сказал Карик. — Вроде компресса. Сразу стало полегче!

— Прекрасно! Лежи смирно, а мы пойдем с Валей поищем место для ночлега.

К счастью для путешественников, на этот раз им не пришлось долго искать убежище. Весь берег озера был изрыт глубокими пещерами.

Профессор и Валя заглянули в одну, в другую и наконец выбрали сухую песчаную пещеру с низкими сводами, с узким входом.

— Давайте останемся в этой! — предложила Валя.

Профессор согласился.

Он вернулся на берег, поднял Карика и на руках перенес его в пещеру.

— Лежи! — сказал Иван Гермогенович, укладывая Карика около стены. — Удобно тебе?

Карик ничего не ответил. Он уже спал тяжелым сном больного.

Иван Гермогенович и Валя сели у входа и при слабом вечернем свете поужинали остатками медового теста.

— А теперь спать! — сказал профессор.

Завалив вход в пещеру камнями, путешественники растянулись на сухом песке и скоро заснули.

Под утро Иван Гермогенович увидел во сне муравьиного льва. Лев крепко держал Карика изогнутыми крючками и в упор смотрел на него выпуклыми большими глазами.

Карик бил по голове чудовище руками и ногами и тихо стонал.

Профессор открыл глаза.

“Ну и приснится же!” — подумал он.

Однако стоны не прекращались. Значит, это не сон?

— Карик, ты что? — окликнул его профессор.

Карик не отвечал.

В пещере было темно.

Профессор встал и, держась рукой за стенку, пошел к выходу.

Нащупав в темноте баррикаду из камней, которая загораживала вход в пещеру, он снял сразу два больших камня и осторожно, чтобы не напугать шумом ребят, положил их на землю.

В пещере стало светлее.

Серый предутренний свет падал на песчаный пол, на спящих ребят.

Посреди пещеры лежала, свернувшись калачиком, Валя. Около стены спал, раскинув широко руки, Карик. Он был весь красный. На лбу у него проступил пот. Карик вздрагивал и стонал во сне.

Профессор подошел к нему, наклонился и тихонько дотронулся до распухшего колена, завернутого в листик.

Не просыпаясь, Карик поджал ногу и громко застонал.

— Карик, ты пить не хочешь? — спросил профессор.

Карик приоткрыл глаза. Ничего не соображая, он долго смотрел на Ивана Гермогеновича, потом молча отвернулся от него к стене.

— Тебе принести воды?

— Н-нет! — сквозь зубы сказал Карик.

— А хочешь, я компресс переменю? — спросил Иван Гермогенович.

— Да… компресс, пожалуйста!

Профессор принес свежий мокрый лепесток, положил его на распухшее колено:

— Ну как, получше стало?

— Получше! — вздохнул Карик.

— Ну вот и хорошо! Спи тогда. А я пойду поищу что-нибудь поесть. Если Валя проснется, ты не выпускай ее из пещеры. Я скоро вернусь.

Карик молча кивнул головой.

Иван Гермогенович завалил камнями вход в пещеру и, оглядываясь поминутно, чтобы хорошенько запомнить место, где остались ребята, отправился искать завтрак.

Недалеко от пещеры стояла гора, покрытая густым кустарником.

Иван Гермогенович подошел к подножию горы, внимательно осмотрел ее, потрогал мягкие, пушистые ветви зеленых кустов:

— Кажется, это мох! Да, да, самый настоящий мох. Ну что ж, посмотрим, нет ли тут чего-нибудь съестного.

Иван Гермогенович смело полез в густые заросли мха. Но, сделав несколько шагов, он неожиданно провалился по пояс, однако, падая, успел схватиться за ветви.

Болтая ногами над черной ямой, он заглянул вниз и в полумраке увидел земляные своды, гладко утоптанный пол. Слабый свет проникал сверху сквозь густые заросли, скупо освещая темное подземелье.

В глубине подземелья вдоль стен стояли ровными рядами белые бочки.

— Кажется, шмелиный склад! — пробормотал Иван Гермогенович.

Он смерил глазами расстояние до земляного пола и, выпустив из рук ветви, прыгнул вниз.

Земля под ногами была сухая, теплая.

С любопытством оглядывая подземелье, профессор подошел к бочкам. Все они были плотно прикрыты белыми круглыми крышками. Он приподнял крышку одной из бочек, наклонился над ней, понюхал:

— Ну, так и есть!

Бочка была наполнена до краев душистым медом. Рядом с ней стояли такие же бочки, и все они были доверху налиты медом.

Все это было похоже на кладовую, в которой хранятся запасы на черный день.

Это была кладовая шмелей.

Матка-шмель кладет в гнездо яичко и рядом с ним оставляет комочек меда с цветочной пыльцой. Из яичка выходит личинка, съедает комочек меда и пыльцы и закукливается в коконе, похожем на бочоночек. Через некоторое время молодой шмель открывает на верхнем конце бочонка крышечку и улетает. Но коконы не пропадают даром. Летом шмели наполняют их медом и в холодную дождливую погоду, когда нельзя вылетать из гнезда, питаются им.

Иван Гермогенович не спеша позавтракал, потом выбрал бочку покрепче и принялся вытаскивать ее из кладовой.

Это была нелегкая работа. Бочка, точно живая, вырывалась из рук, толкала профессора, валила его с ног, но все же Иван Гермогенович вытащил ее наверх.

Колени его дрожали. Руки одеревенели. Сердце билось так сильно, что стучало даже в висках.

“А вот как докатить бочку до пещеры?” — размышлял Иван Гермогенович.

Положить ее на бок и катить по земле, как обычно катают простые бочки, профессор побоялся. Верхняя крышка могла открыться, и тогда весь мед вылился бы на землю.

— Ну что ж… будем как-нибудь иначе.

Иван Гермогенович ухватился за край бочки руками и сильно тряхнул ее. Бочка качнулась.

— Ага! Пошла! — обрадовался профессор.

Он накренил бочку и, держа ее за края, принялся толкать, повертывая с боку на бок, словно пытался просверлить бочкой землю.

Медленно, шаг за шагом, подталкивая ее руками и нажимая на бочку всем телом, Иван Гермогенович наконец подкатил ее к пещере.

Профессора встретила заспанная Валя. Она потягивалась и зевала, но, увидев бочку, всплеснула руками.

— Это большой торт? Да? — радостно закричала она.

— Ну, хотя и не торт, однако и это, думаю, понравится тебе!

— Ой, что же это?

— Мед!

— Целая бочка?

— Да не одна, Валек! Я нашел целый склад с такими бочками! Нам, пожалуй, и за год не съесть половины сладкого клада.

— Вот хорошо-то! — обрадовалась Валя.

Она вцепилась руками в края бочки и принялась помогать Ивану Гермогеновичу с таким усердием, что не прошло минуты, как дружными усилиями бочка с медом была втащена в пещеру и поставлена в угол.

— Ну, вот и отлично, — сказал Иван Гермогенович, вытирая потную шею ладонями. — Теперь ты можешь позавтракать медом. А я пойду поищу постель для Карика! Но смотри, не вздумай уходить из пещеры. Тут бродят такие страшные чудовища, что ты и крикнуть не успеешь, как они сожрут тебя.

Профессор ушел, а Валя, проводив его до выхода из пещеры, тотчас же вернулась обратно, подошла к бочке и принялась хозяйничать. Она откинула без особого труда крышку бочки, понюхала мед и, облизнувшись, запустила руки прямо в бочку.

— Ух как много! — прошептала Валя.

Она ела так усердно, что скоро все лицо, грудь и руки до самых локтей покрылись, словно клеем, янтарно-желтым медом. Вся она стала такой липкой, что прилипала к бочке, к стенам пещеры, да и к ней самой липли песчинки, кусочки листьев и сухих лепестков.

Растопырив липкие пальцы, Валя бродила по пещере, обрастая, как снежный ком, всякой сухою всячиной: старой паутиной, сухими волокнами растений, пыльцой цветов и еще какой-то дрянью, похожей на хлопья пыли.

— Пойду помоюсь! — вздохнула Валя.

Она осторожно высунула голову из пещеры, посмотрела по сторонам: нет ли поблизости страшных животных, — а потом, припадая к земле, помчалась прямо к озеру и тут плескалась в воде, пожалуй, не меньше часу. Изредка, когда над головою с ревом и свистом жестких крыльев проносились шестиногие глазастые страшилища, Валя поспешно ныряла под воду, но потом, вдруг вспомнив паука-аргиронета, завизжала от страха и, выскочив из воды, помчалась обратно к пещере.

Перед самым входом в пещеру она налетела на Ивана Гермогеновича, чуть было не сбив его с ног.

— Ты это куда же бегала? — строго спросил Иван Гермогенович. — Ты хочешь попасть в лапы эвмены?

— Я… Я ходила мыться!

Профессор покачал головою:

— Я вижу, ты не очень хочешь вернуться домой… Ведь если ты и Карик будете уходить от меня и знакомиться сами с чудовищами этого мира, я боюсь, ваша мама никогда не увидит вас.

— А я перепачкалась медом! — сказала Валя, опуская голову.

— Тем более, — сказал Иван Гермогенович. — Ведь тебя могли бы утащить муха, пчела, оса — да мало ли тут охотников до девочек, вымазанных медом… Так вот, чтобы больше этого не повторялось! Ты слышишь, что я говорю?

— Да! — сказала Валя.

— А теперь помоги мне устроить для Карика постель.

И тут Валя увидела у стены пещеры огромный ворох пушистого волоса.

— Как настоящий матрац. — Валя потрогала волос. — Это вы принесли? А где взяли?

— Подарок непарного шелкопряда! — улыбнулся Иван Гермогенович.

— Подарок? — недоверчиво переспросила Валя.

— Ну да! Ведь завтра мне исполняется ровно шестьдесят лет. Так почему бы непарному шелкопряду не подарить мне что-нибудь ко дню рождения?

— И… и он подарил?

— Ах, он такой недогадливый, — улыбнулся Иван Гермогенович, — и такой неблагодарный! Я изучал шелкопряда два года, написал о нем три статьи и думаю, что имею полное право на этот матрац.

— Шелкопряд спит на матраце?

— Сам? О нет! Сам он вообще не спит, а без устали летает, но вот свое потомство непарный шелкопряд заботливо прикрывает пушком. Под такими плотными пушистыми одеялами не страшны ни дождь, ни холод яичкам, из которых выклюнутся новые шелкопряды… Ну-с, а теперь давай-ка устроим пуховую постель для Карика!

— Я сама постелю! — сказала Валя.

Она сложила ворох мягкого волоса в самом сухом углу пещеры, взбила руками, как взбивают пуховики, потом бросила в изголовье большую охапку волоса и отошла в сторону.

— Так, кажется, хорошо! — сказала Валя, любуясь своей работой.

— Прекрасно! Великолепно! — одобрил Иван Гермогенович.

Он поднял спящего Карика и на руках перенес его на пуховую, мягкую постель. Валя прикрыла Карика, как одеялом, поблекшим лепестком желтого цветка.

— Ну, теперь ему, кажется, будет удобно. Посмотри за ним, а я уйду на полчасика, — сказал Иван Гермогенович, — есть тут у меня кое-какие дела… Если Карик проснется, накорми его!

— Ладно, — сказала Валя, — идите, у меня тоже есть кое-какие дела.

Когда профессор ушел, Валя приготовила еще две постели, притащила два новых голубых одеяла из лепестков колокольчика, подмела кусочком лепестка пол, потом вкатила в пещеру четыре больших камня и положила на них плоский камень, а сверху разостлала, как скатерть, белый лепесток ромашки.

Получился замечательный стол.

Вокруг стола Валя поставила камни поменьше, обложила их остатками волоса и накрыла желтыми лепестками.

— Это будут кресла! — сказала Валя.

Окончив работу, она обошла пещеру и осталась очень довольна: в пещере стало совсем уютно.

— Теперь тут можно целый месяц ждать, пока выздоровеет Карик.

Она на цыпочках подошла к постели брата, нагнулась над ним, заботливо поправила одеяло.

— Спи! Спи! — шепотом сказала она.

Скоро вернулся профессор. Тяжело отдуваясь, он вкатил в пещеру вторую бочку с медом и поставил ее около стены.

— Смотрите, что я тут наделала! — похвасталась Валя.

— А что? — испуганно спросил Иван Гермогенович, но, оглядев пещеру, одобрительно закивал головой: — Браво, браво! Молодец! Да ты настоящая хозяйка! — похвалил он Валю. — Кстати, и я могу украсить кое-чем наше жилище. Сейчас тут, около самой пещеры, я нашел довольно интересную вещичку.

Приложив палец к губам, Иван Гермогенович поспешно вышел и через десять минут вернулся с листиком в руках.

На листике, как на подносе, лежали горкой продолговатые яйца.

— Что это? — спросила Валя. — Их едят?

— Нет, — ответил Иван Гермогенович, — их не едят, но они пригодятся нам, да еще как пригодятся-то!

— А для чего пригодятся?

— Поживешь — увидишь!

Иван Гермогенович поставил поднос с яйцами на бочку и сказал:

— Значит, так: наш больной, очевидно, пролежит несколько дней. Чтобы не терять напрасно времени, мы перекатим с тобой все бочки с медом в пещеру, а потом… Ну, а потом, вероятно, нам придется построить броненосец.

— Какой броненосец?

— Да уж какой выйдет, такой и построим! И как только Карик выздоровеет, отправимся в дальнее плавание. Ведь наш маяк находится на другом берегу, — значит, нам придется плыть к нему на корабле.

Закусив медом, Иван Гермогенович и Валя принялись перекатывать бочки с медом из шмелиного склада в пещеру. Всякий раз, когда они возвращались, профессор подходил к Карику, прислушивался к его неровному дыханию, щупал пульс.

Карик спал как убитый.

Когда весь угол пещеры был заставлен бочками с медом, профессор сказал:

— Ну, а теперь пошли строить корабль.

— Вот интересно-то! — обрадовалась Валя.

— Не знаю, будет ли это интересно, — сказал Иван Гермогенович, — но готов ручаться головой, что потрудиться придется изрядно.

Завалив вход в пещеру камнями, чтобы к Карику не забрались хищные насекомые, профессор и Валя пошли на озеро.

— А из чего мы построим корабль? — спросила Валя, шагая рядом с профессором.

— Да найдем что-нибудь! Разве мало валяется на берегу сухих листьев? Вот из листьев мы и построим. Сегодня утром я видел за холмами настоящий лес. Не травяные джунгли, а зеленую дубовую рощу. Думаю, ветры и сюда приносят сухие дубовые листья.

Профессор и Валя побрели по берегу, внимательно присматриваясь ко всему, что встречали на своем пути. Вдруг Валя закричала:

— Нашла! Нашла! Уже нашла!

— Где? Что нашла?

— А вот! — И Валя приподняла двумя руками край желтого огромного листа, который лежал почти у самого озера. Это был добротный, крепкий лист с глубоко вырезанными краями. Толстые жилы расходились во все стороны.

Профессор обошел лист, осмотрел его со всех сторон, приподнял край и, заглянув под него, сказал:

— Да, это лист дуба, но, к сожалению, из него нам не построить корабль.

— Почему?

— Галлы на листе! Видишь? Весь лист осыпан галлами!

— Галлы? А что это такое?

Профессор приподнял край дубового листа повыше.

Валя присела и посмотрела под лист. Вся его нижняя сторона была покрыта темными шарами. Эти шары были точно припаяны к листу. Валя потрогала их руками. Они были твердые, как камень.

— Такой лист нам с места не сдвинуть! — сказал Иван Гермогенович.

— Что же это за штуки? — спросила Валя.

— А это гнезда насекомых! — ответил Иван Гермогенович. — Видишь ли, дружок, многие насекомые откладывают свои яйца прямо на листья. Но листьям это совсем не нравится, и они изо всех сил защищаются от непрошеных гостей. Клеточки листа собираются вокруг яичка, стараясь вытолкнуть его вон, как выталкивают белые шарики крови занозу, которая попадает в палец. При этом на пальце образуется нарыв, а на листьях появляются опухоли — вот эти самые галлы. Называют их чаще всего чернильными орешками, хотя далеко не все такие орешки чернильные.

— А какие насекомые откладывают яйца на лист? — спросила Валя.

Профессор пожал плечами.

— Разные, — сказал он. — Свои яички откладывают в листья шестьдесят видов бабочек, сто тринадцать видов жуков, четыреста восемьдесят шесть видов мух и двести девяносто видов других насекомых.

— Значит, надо искать другой лист?

— Значит, надо искать другой! — сказал профессор.

Уже смеркалось, когда Иван Гермогенович и Валя отыскали наконец удобный для плавания сухой дубовый лист. Но он лежал так далеко от берега, что столкнуть его в воду профессору и Вале было не под силу.

— Не дотащить! — покачала головой Валя.

Иван Гермогенович задумался.

Поглаживая бороду, он стоял на листе, молча рассматривая его.

— А что, если?.. Ну да, конечно! — пробормотал профессор и вдруг засмеялся.

— Вы что? — удивилась Валя.

— А вот что, — сказал Иван Гермогенович. — Идем домой. Завтра мы впряжем в эту работу лошадей.

— Лошадей?! — еще больше удивилась Валя.

Профессор ничего не ответил. Бормоча что-то под нос, он быстро зашагал в сторону пещеры. Валя вприпрыжку побежала за ним.

— Ну, Иван Гермогенович, ну, миленький, скажите, — какие лошади? Откуда вы их возьмете?

— Не скажу!

— Скажите! — приставала Валя.

— Не будь любопытной, увидишь завтра сама.

— Ну, Иван Гермогенович, — заныла снова Валя и вдруг замолчала.

Впереди блеснул огонь. Валя схватила профессора за руку и остановилась.

— Горит! Смотрите! Наша пещера горит!

Огонь просвечивал между камнями, которыми был завален вход в пещеру.

— Пожар! В нашей пещере пожар! — испуганно сказала Валя. — Бежим скорее, Карик сгорит!

— Ничего! Это не страшно! Не сгорит твой братец!

Но Валя, не слушая профессора, опрометью побежала к пещере.

— Карик! — кричала она на бегу. — Ты горишь? Ты горишь, Карик!

— Нет, это не я! — услышала Валя спокойный голос Карика.

Валя поспешно отвалила камень. Вскочив в пещеру, она остановилась как вкопанная.

— Что это?

Угол, где на подносе лежали горкой яйца, принесенные Иваном Гермогеновичем, был освещен мерцающим голубым светом, как будто это горели фонарики новогодней елки. Но только эти яйца горели еще светлее. При таком освещении без труда можно было бы читать, писать и рисовать.

— Ну как? — спросил Иван Гермогенович, опуская руку на плечо Вали.

— Вот красиво-то! — восхищенно сказала Валя. — Это ж они… яйца эти светятся.

— Да, — улыбнулся Иван Гермогенович, — яйца светляка.

— Ага, знаю! — кивнула Валя головой. — Это такой червяк. Червячок-светлячок!

— Да! Его зовут так, однако на самом деле это не червяк, а жук. В этом легко убедиться, если посмотреть, чем питается он и как живет. Обыкновенные черви живут под землей и едят землю, а этот жук живет в сырой траве и питается улитками.

— Да, да! Я вспомнила. Эти жуки светятся в траве.

— Совершенно верно. Светятся они сами, светятся их личинки, светятся их яйца… Красиво, не правда ли?

— Очень красиво! — сказал Карик из своего угла. — Это хорошо, что вы нашли их.

— Ну, а как мы себя чувствуем? Лучше? Хуже? — Иван Гермогенович подошел к больному, — Ты поесть не хочешь?

— Уже! — сказал Карик. — Уже поел! Пока вас не было, я тут все осмотрел, нашел мед и закусил как следует.

— Напрасно ты встаешь, — нахмурился Иван Гермогенович, — рано тебе вставать! Рано, дорогой мой! Смотри разболеешься еще больше.

— А знаете, — сказал Карик, — когда я проснулся, смотрю: стол стоит, кресла, горит огонь. Ну, я и подумал, что я уже дома, что настало утро и надо вставать.

— Тебе нравится наша новая квартира? — спросила Валя.

— Очень! — сказал Карик. — И особенно нравятся лампочки светляка. Какой у них сильный свет!

— Ну, это еще что! — сказал профессор. — Вот если бы сюда принести парочку ночных пирофор, такой ли еще был бы свет!

— А это что за штука… пи… пирофоры ваши?

— Такие жуки! Живут они в Гвиане, в Бразилии и Мексике. И вот когда какому-нибудь бразильцу или мексиканцу понадобится ночью идти по лесу, он ловит ночных пирофор, привязывает их к шляпе. Свет, который излучают эти жуки-фонари, такой яркий, что можно идти даже в самых темных тропических зарослях, не сбиваясь с дороги. А мексиканские дамы прячут пирофоры в прическе, рядом с бриллиантами, а иногда делают из них пылающие ожерелья или обертывают их вокруг талии, словно огненный пояс. После бала местные модницы купают насекомых, устраивают для них ванну, а потом кладут в стеклянную вазу, и тогда всю ночь пирофора освещает спальню мексиканки нежным, приятным светом. Светятся также многие другие насекомые. Светляк лампири из семейства мягкокожих жуков имеет светящиеся круглые глаза, и там, где он живет, лес словно осыпан голубыми звездами, а каждое дерево похоже на новогоднюю елку с крошечными свечечками. Иванов жук, светящиеся бактерии на гнилых пнях, гниющие на берегу рыбы излучают голубой и зеленый свет, но есть насекомые, которые светятся желтым, красным и оранжевым светом, а вот личинки уругвайского жука излучают одновременно и красный и зеленый свет. Эту личинку так и называют “железнодорожный поезд”. Почему, как вы думаете?

— Наверное, потому, что поезда ходят всегда с красными и желтыми фонарями. А эти… которые светятся… они только ночью светят?

— Да! Только ночью. И только для того, чтобы могли находить в темноте друг друга.

— А как вы думаете…

— Я думаю, что нам пора спать, — сказал профессор, — мы же не светящиеся ночные насекомые. И никаких больше вопросов. Спать! Спать! Сейчас же ложитесь, и чтоб через минуту видеть приятные сны.

Утром Карик и Валя еще спали, а профессор уже поднялся и, стараясь не разбудить ребят, потихоньку вышел из пещеры.

Вернулся он часа через два, волоча за собою ворох паутинных веревок, и принялся свивать из них толстые канаты. Закончив работу, закричал бодро:

— Подъем! Вставай, Валя. Пора на работу!

Позавтракав медом, Иван Гермогенович взвалил канаты на плечи.

— Ты готова, Валя?

Валя вытерла рот лепестком.

— А какая будет сегодня работа? — спросила она, поднимаясь.

— О, сегодня работы хватит. Будем ловить лошадь, дрессировать ее, учить ходить в упряжке.

— Ой, можно мне с вами? — поднялся Карик.

— Лежи и выздоравливай. Завтра возьмем и тебя.

Профессор шел, сгибаясь под тяжестью канатов.

Валя бежала вприпрыжку. Подбежав первой к дубовому листу, она спросила:

— А где же лошадь?

— Будет и лошадь! — сказал профессор и, сбросив на землю канаты, пошел к большим серым камням. Остановившись перед огромным серым камнем, он встал на четвереньки и стал внимательно рассматривать черный лаз под камнем. Потом встал, бросил туда пригоршню песку.

— А ну-ка, сивка-бурка, вылезай! — крикнул Иван Гермогенович. — Тут одна девочка желает познакомиться с тобой.

Под камнем кто-то начал возиться.

— Славный жеребец! — сказал Иван Гермогенович, вставая. — Если он только не будет брыкаться, мы быстро спустим корабль на воду!

— Кто там сидит? Под камнем? — шепотом спросила Валя.

— Дикая лошадь! — пошутил профессор. — Конь о шести ногах! Ну-ка, помоги, Валек!

Иван Гермогенович подтащил канат из паутины к черенку листа, замотал его вокруг черенка и, с силой дернув на себя, крепко затянул петлю.

— Прекрасно! — пробормотал он.

Волоча другой конец каната по земле, профессор отошел с ним в сторону от листа, и, когда канат вытянулся, Иван Гермогенович скрутил на его конце вторую петлю. Потом притащил четыре коротеньких чурбачка и поставил их торчком на землю, как ставят “письмо”, когда играют в городки.

Слегка пристукнув камнем чурбачки, Иван Гермогенович загнал их неглубоко в землю, затем, толкая тихонько ногою то один, то другой чурбачок, установил их так, что они падали при самых легких толчках.

— Прекрасно! — сказал профессор.

Валя с любопытством наблюдала за ним, но ничего не могла понять.

— Вам помочь? — спросила она наконец.

— Ничего, ничего! Я сам!

Иван Гермогенович поднял петлю каната и, подтащив ее к чурбачкам, осторожно положил сверху. Петля повисла над землей, опираясь на качающиеся чурбачки.

— Ну, хомут готов, — сказал Иван Гермогенович, — а теперь пойдем за лошадью. Ты когда-нибудь запрягала лошадей? — шутливо спросил профессор.

— Нет, — созналась Валя, — лошадей я никогда не запрягала!

— Чудесно! Мне тоже не приходилось. Но это не беда.

Иван Гермогенович, подняв длинную жердь, протянул ее Вале:

— На! Держи!

Потом нашел жердь подлиннее и, положив ее на плечо, скомандовал:

— За мной!

Широко шагая, он повел Валю к большому серому камню.

Около камня Иван Гермогенович остановился, стукнул концом жерди о землю и, выставив ногу вперед, сказал:

— Теперь слушай внимательно. Вот здесь, под этим камнем, прячется от дневного света личинка жужелицы. А жужелица — это хищный жук, который питается насекомыми. Сама личинка, как и ее родитель, также питается насекомыми. Днем она смирно сидит под камнями, а ночью отправляется на охоту. Сила у нее необыкновенная! Прямо тигрица, да и только!

— Я боюсь! — прошептала Валя, глядя на профессора испуганными, широко открытыми глазами.

— Напрасно! — ответил Иван Гермогенович. — Да и некогда нам труса праздновать… Итак, мы должны будем выгнать личинку жужелицы из-под камня и надеть на нее хомут. А там она уже сама потащит корабль к берегу озера. Я думаю, мы легко с ней справимся. Только не надо трусить.

— А вдруг она укусит?

— Конечно, укусит, если будем зевать!

— А как же мы ее погоним?

— А вот так: сначала выгоним из-под камня, а потом ты станешь с той стороны, а я с этой. Как только она подползет, ты не давай ей ползти вправо, а я не дам ползти влево. Будем загонять ее прямо в хомут. Ну, приготовились? Отойди подальше!

Валя отбежала в сторону. Иван Гермогенович сунул жердь под камень и принялся ворочать ею, точно кочергой в печке.

— Ага! Идет! Идет!

Профессор отскочил.

Прямо на Валю ползло, вытягивая из-под камня длинное тело, огромное чудовище. Валя ударила его жердью по спине. Чудовище вздрогнуло, повернуло голову к профессору. Иван Гермогенович стукнул его жердью по голове с такой силой, что оно попятилось было назад, но тотчас же, торопливо перебирая шестью ногами, поползло прямо к дубовому листу. Однако на полдороге остановилось снова.

Иван Гермогенович подскочил к жужелице и так ударил ее сзади, что она, вздрогнув, закрутилась на месте.

— Валя, подгоняй, подгоняй ее!

Валя ткнула жужелицу жердью в бок:

— Но, но! Пошла! Пошла!

Так, шаг за шагом, они двигались к дубовому листу, подгоняя личинку жердями.

Наконец голова жужелицы поравнялась с петлей. Профессор сбил жердью чурбачки. Петля упала на голову жужелицы. Иван Гермогенович бросил жердь, схватил руками канат и с силой дернул его. Петля затянулась. Тогда профессор подобрал жердь и подбежал к голове жужелицы.

— Поехали! — закричал Иван Гермогенович.

Лист дрогнул. Поднимая тучи пыли, он медленно потащился к берегу.

Жужелица металась из стороны в сторону, но всякий раз она натыкалась на острые жерди. Путешественники не позволяли ей свернуть ни вправо, ни влево.

Наконец она смирилась и потащила тяжелый лист к озеру.

Она ползла, поглядывая с удивлением на Ивана Гермогеновича и Валю большими глазами, не понимая, чего от нее хотят эти странные двуногие насекомые с такими длинными жердями в лапах.

— Ну и сивка-бурка! Молодец! — кричала в восторге Валя.

— Не сивка-бурка, а карабус канцелятус, — строго сказал Иван Гермогенович. — Карабус — фамилия, канцелятус — имя!

Личинка-жужелица подтащила дубовый лист к самой воде, но тут она точно взбесилась. Она помчалась сначала вдоль берега, потом круто повернула и побежала обратно к пещере.

Профессор и Валя с криком бегали за ней, лупили ее жердями по голове, по бокам, по спине.

Как долго продолжалась бы эта война — трудно сказать. Но кончилась она совсем неожиданно. Пробегая мимо огромной скалы, жужелица остановилась и юркнула под скалу.

— Фу-у, — тяжело вздохнул профессор, — ну и карабус! Помучил же он нас.

— А как же нам теперь отцепиться от него, от этого карабуса? — спросила Валя.

— Очень просто! — сказал Иван Гермогенович, отвязывая канат от черешка листа. — Хотя и жалко бросать такой хороший канат, но ничего не поделаешь! Пойдем! На сегодня, пожалуй, хватит. Надо и нам отдохнуть немного.

Оставив лист на берегу, путешественники вернулись домой.

За обедом Валя рассказала Карику, как они запрягали личинку жужелицы и какой она оказалась упрямой.

Карик слушал рассказ с нескрываемой завистью.

— Эх, жалко меня не было! — вздохнул он. — Вдвоем, конечно, не легко возить тяжести на личинке, а втроем мы показали бы ей, как надо правильно ходить в упряжке. Надо бы ее гнать прямо в воду.

— Ничего! — сказал профессор. — Все-таки она подтащила дубовый лист почти к самой воде. Столкнуть его в воду уже не так будет трудно.

Он провел ладонью по усам, вытер на бороде мед и встал:

— Завтра будем собираться в большое плавание. А сейчас попробуем перетащить на берег бочки с медом. Сегодня же нам нужно приготовить для нашего корабля мачты, паруса, канаты.

Иван Гермогенович взвалил на плечи охапку волоса шелкопряда.

— Пойдем, Валек! — сказал он, направляясь к выходу из пещеры.

Весь день профессор и Валя провели на берегу озера. Валя плела веревки из волоса шелкопряда, Иван Гермогенович сначала помогал ей, потом ушел разыскивать мачту для корабля.

Когда он вернулся, на плечах его лежала длинная сухая мачта-травинка.

К вечеру корабль был спущен на воду.

Иван Гермогенович пробил острым камнем в середине листа дыру, вогнал в эту дыру мачту, а потом облепил пол вокруг мачты толстым слоем глины и сказал:

— Завтра солнце обожжет глину, и наша мачта будет пришита к кораблю крепко-накрепко.

Профессор осмотрел корабль, немного подумал, потом взял из рук Вали длинную веревку и прошел к узкому концу листа. Здесь он нагнулся, накинул петлю на черешок и с силой натянул веревку. Лист дрогнул, конец его, зашлепав по воде, немного приподнялся вверх. Теперь дубовый лист был совсем похож на корабль. Он покачивался, высоко приподняв нос над водой.

— Вроде гуся шею выгнул, — засмеялась Валя. — Вот если бы еще парус поставить!

— Будет и парус, — уверенно сказал Иван Гермогенович, — из лепестка какого-нибудь сделаем!.. Только сейчас, пожалуй, не стоит его ставить. Это уж потом. В день отъезда. А то еще высохнет на солнце, скукожится, превратится в лохмотья.

Иван Гермогенович крепко забил в берег толстый кол и так же крепко привязал к нему волосяной веревкой корабль.

— Ну, — потирая довольно руки, сказал Иван Гермогенович, — на таком замечательном корабле нетрудно будет совершить даже большое кругосветное путешествие!

Тем временем Валя забралась по веревке на нос корабля и осколком ракушки что-то начертила там.

— Что там еще? — спросил Иван Гермогенович.

— Мы позабыли назвать наш корабль, — сказала Валя, — но теперь у него будет неплохое название! Вот смотрите!

Валя спрыгнула вниз. Иван Гермогенович подошел поближе и приложил ладонь козырьком к глазам.

— Гм… Что ж… Неплохо! — одобрил он.

На носу корабля было выцарапано крупными буквами одно только слово:

“КАРАБУС”.

На другой день путешественники начали шить дорожную одежду из лепестков, а когда одежда была готова, Иван Гермогенович и Валя принялись перекатывать на “Карабус” бочки с медом. В хозяйственных хлопотах прошел весь день.

Опухоль на ноге Карика почти пропала, и он уже пытался ходить и даже несколько раз пробовал помогать профессору и Вале катать бочки с медом. Но Иван Гермогенович не позволял ему подниматься с постели, и каждый раз, когда Карик вставал, профессор сердито кричал:

— Ты опять встал? Ох, кажется, я привяжу тебя к постели веревками, если ты будешь поминутно вскакивать!

Так было и в этот день, который принес так много хлопот путешественникам. Утром, когда Иван Гермогенович и Валя стали выкатывать бочки, Карик вскочил с постели и бросился помогать им, но Иван Гермогенович закричал на него и заставил лечь в постель. Это было, конечно, очень неприятно, однако Карик не стал спорить. Он покорно лег на постель, повернулся лицом к стене и притворился спящим, а сам украдкой поглядывал на Ивана Гермогеновича и Валю.

“Ладно, ладно, — думал Карик, — вы еще увидите, как я могу работать. Вот уйдете только, а я тут, без вас, один сделаю не меньше, чем вы вдвоем. Вы убедитесь в этом сегодня же”.

Лишь только Иван Гермогенович и Валя отошли от пещеры и покатили на берег первую бочку, Карик вскочил, схватил первую попавшуюся бочку и начал толкать ее к выходу.

Он почти уже выкатил ее из пещеры, но тут случилось несчастье: под ногами Карика подвернулся круглый камень. Карик взмахнул руками и упал на бочку. От сильного толчка бочка накренилась. Он ухватился за края бочки, но, потеряв равновесие, растянулся на земле, а бочка перекатилась через порог пещеры и, подпрыгнув как-то странно, остановилась. Крышка откинулась. Густая медовая кашица поползла по земле.

Карик встал. Отряхиваясь от пыли, он растерянно смотрел на опрокинутую бочку. “Вот так помог!”

Медовая лужа расползлась по земле, точно жидкое тесто. Карик отодвинулся в сторону, оглянулся, а затем, махнув безнадежно рукой, запрыгал на одной ноге к пещере.

…Было уже совсем темно, когда вернулись профессор и Валя. Карик еще издали услышал их голоса. Он поспешно зарылся в волосяной матрац и притворился спящим.

— Ой, что это? — испуганно крикнула Валя, останавливаясь у самого входа в пещеру.

Карик заткнул уши и крепко-крепко зажмурил глаза.

— Ой, не могу идти! — крикнула Валя. — Мои ноги прилипли к земле!

Иван Гермогенович бросился к ней на помощь, но, как только он подбежал к Вале, и его ноги завязли в липкой медовой кашице.

— Что такое? — удивился профессор.

Увязая по щиколотки, он с трудом добрался до Вали и протянул ей руку:

— Давай!

Валя подала руку. Иван Гермогенович шагнул назад и потащил Валю к себе. Валя качнулась, и… ноги ее еще крепче завязли в той медовой каше.

— Стойте! — закричала она. — Я совсем прилипла! Я как муха в варенье.

— Ничего, ничего! — бормотал профессор, отдуваясь.

Кое-как выдернув Валю из медовой каши, он зашагал к пещере. Мед под ногами хлюпал, чавкал, вздыхал, как живой. Кашица приставала к ногам, точно тяжелая, липкая грязь.

Наконец профессор выбрался из лужи. Опустив Валю на землю перед входом в пещеру, он с помощью толстой палки очистил от меда свои ноги и помог почиститься Вале.

— Эй, Карик! — крикнул профессор, заглядывая в пещеру. — Что такое здесь было?

Карик еще глубже зарылся в свой матрац.

Профессор и Валя молча переглянулись.

— Ну, ясно, — сказал Иван Гермогенович, входя в пещеру, — это уж, конечно, Карик постарался!.. И ведь не спит! Слышит все! Только стыдно ему смотреть на нас. Эй, Карик!

Карик осторожно повернул голову и приоткрыл один глаз. И тут он увидел, что прямо на него смотрит Валя. Карик поспешно зажмурил глаза и очень громко захрапел.

— Спит! — засмеялась Валя.

Профессор покачал головой, но ничего не сказал.

Путешественники легли спать.

Незадолго до рассвета Карик услышал сквозь сон очень странный шум. Он поднялся с матраца, подошел к выходу.

Сквозь щели между камнями Карик увидел площадку, залитую нежным светом раннего летнего утра.

На площадке ползали огромные крылатые животные.

Карик узнал их. Это были мухи. Они суетились около лужи меда, толкались, с жужжанием взлетали вверх и снова опускались на мед.

С каждой минутой мух становилось все больше и больше.

Сильный шум разбудил профессора и Валю. Иван Гермогенович что-то сказал, но ребята не расслышали ни одного слова. Мухи жужжали и гудели так, словно рядом гремели мощные моторы. Тащить теперь на корабль оставшиеся бочки с медом было, конечно, нельзя. Мухи могли сбить путешественников с ног и даже убить их. Они толклись у самого входа, нахально заглядывали в пещеру, пытаясь просунуть сквозь щели свои длинные хоботы. Они ползали по камням, которыми был завален вход, и под тяжестью мух камни шатались.

Путешественники со страхом смотрели на свою баррикаду. Вот-вот обвалится она, в пещеру ворвутся полчища мух — и тогда… они погибли. Но к вечеру мухи исчезли.

— Ушли! — обрадовалась Валя.

— Ничего не ушли, — уныло сказал Карик. — Завтра они вернутся обратно и опять полезут в пещеру. Я-то их знаю! Они чуют бочки с медом!.. А сейчас они спать улетели.

— Давайте завалим получше вход! — предложила Валя.

— Чепуха, — сказал профессор. — Сидеть еще день и дрожать? Благодарю покорно!

— Так что же нам делать?

— Наступать! — сказал профессор. — Наступать, а не обороняться.

Он поднял с пола корзиночку-диатомею, взял яйцо светляка и, подняв его над головой, точно факел, выбежал из пещеры.

— Куда вы, Иван Гермогенович? — закричали ребята.

— Сейчас, сейчас! Я их угощу, негодных!

Голубой огонек замелькал в темноте и пропал.

— Куда это он?

— Не знаю! Что-то, кажется, придумал.

Поздно ночью профессор вернулся в пещеру очень довольный и веселый. Он поставил корзиночку на пол и, отдуваясь, сказал:

— Вот! Бомбы принес! Завтра откроем по мухам артиллерийский огонь.

Ребята бросились к корзиночке.

— Бомбы? Вот здорово!

Карик осторожно запустил руку в корзиночку и достал оттуда серый комочек. Лицо его вытянулось.

— Ну и бомбы! Какие-то ерундовые комочки. Просто засохшая грязь. Разве бомбы такие бывают?

Профессор засмеялся.

— Не нравятся? — спросил он. — Напрасно! Вот посмотришь, как они завтра будут действовать. Не хуже пироксилиновых шашек.

Иван Гермогенович вытряхнул комочки из корзины, разделил их на две кучки и, придвинув маленькую кучку Вале, сказал:

— Возьми-ка, Валя, вот это и пойдем!

Нагруженные бомбами, профессор и Валя вышли из пещеры.

— Разбрасывай бомбы перед пещерой! — услышал Карик голос Ивана Гермогеновича.

“Хлоп! Хлоп!”

Ребята вскочили с примятых, разворошенных постелей. Протирая глаза, они испуганно осмотрелись.

— Карик, что это?

— Не знаю.

— Может быть, это наши батареи палят?

В пещере по-прежнему мерцал голубой свет. Темные своды висели низко над головой. В углу, вдоль стен, рядами стояли толстые белые бочки.

“Хлоп! Хлоп! Хлоп!” — трещали за стеной взрывы.

Иван Гермогенович поднялся со своего волосяного матраца, широко зевнул и, протирая заспанные глаза кулаками, пробормотал:

— Ага!.. Действуют… Работает моя артиллерия…

Иван Гермогенович, а следом за ним и ребята подошли к баррикаде, загораживавшей выход из пещеры.

Сквозь щели между камнями просвечивал утренний свет. Площадка перед пещерой ослепительно сверкала на солнце желтым песком. Лужи пролитого меда блестели, как жидкое золото. В стороне валялась опрокинутая набок белая бочка.

Путешественники зажмурились от яркого света.

— Хороший будет денек! — сказал профессор, рассматривая чистое, точно вымытое, голубое небо.

— Зато мух сколько будет! — вздохнула Валя. — Еще даже больше, чем вчера.

— Это ничего! — успокоил Валю Иван Гермогенович и, весело потирая руки, сказал: — Скоро их станет меньше! Значительно меньше… И вообще теперь они уже не страшны для нас!

— Почему?

— А разве ты не слышишь, как хлопают мои бомбы? — с удивлением спросил Иван Гермогенович.

— Слышу, — сказала Валя, — но мухи, кажется, совсем не боятся ваших бомб. Я вижу, как бомбы рвутся среди мух, а мухам хоть бы что.

— Погоди немножко! — спокойно погладил бороду Иван Гермогенович. — Не торопись! Мухи от моих бомб не сразу погибают. После того как в муху попадет осколок, она еще ползает часиков пять — шесть и только потом начнет очень интересно умирать… О, на это стоит посмотреть!

— А эти мухи уже раненные?

— Несомненно! — с уверенностью ответил Иван Гермогенович. — Ведь перепалка идет, если я не ошибаюсь, с самого рассвета.

Валя вытащила из баррикады камень и, прильнув к образовавшейся амбразуре, стала разглядывать площадку.

По камням бродили огромные мохнатые мухи. Они подходили к медовой луже, погружали хоботки в мед, толкали друг друга. Одна из них, толстая, с белым брюхом, села на опрокинутую бочку. Бочка качнулась.

Муха испуганно взлетела и закружилась, рассматривая бочку сверху огромными выпуклыми глазами. Потом осторожно опустилась и села рядом с бочкой.

И вдруг она зашаталась, словно пьяная. Ноги ее подогнулись. Она упала на землю, повозила по песку отяжелевшей головой и замерла. Но ее растопыренные крылья все еще слегка шевелились.

— Есть одна! — закричал Карик.

— Это еще не все! — сказал Иван Гермогенович. — Подождите, то ли еще с ней будет.

Через некоторое время профессор и ребята опять подошли к баррикаде.

На площадке перед пещерой валялось уже несколько мух. Одни из них были еще живы и шевелились, другие лежали, растопырив крылья, уткнувшись головой в песок. Они были покрыты чем-то белым, точно инеем, а у мухи, которая лежала возле бочки, вырос из брюха длинный, тонкий хлыст с круглой шляпой на конце.

— Что это у нее? — спросила Валя. — Смотрите, на гриб похоже!

— Да это и есть грибок эмпуза.

Вдруг шляпка грибка отвалилась и упала на землю.

— Новая эмпуза созрела! — сказал Иван Гермогенович.

— Какое смешное слово — эмпуза! — фыркнула Валя.

— Разве смешное? А вот мне оно никогда не казалось смешным… С эмпузой я давно вожусь. Это мой старый знакомый. Грибок-паразит… Один из полезнейших для человека грибков… Он убивает мух… Вот эта новая эмпуза, которая упала сейчас на землю, разорвется, как только к ней подойдет поближе муха, и осыплет ее осколками-семенами; семена прорастут, убьют муху и выбросят на погибель другим мухам новую бомбу-грибок.

— А если мухи не подойдут?

— Тогда эмпуза не разорвется!

— Ну, а если не муха подойдет, а пчела, — разорвется эмпуза или нет?

— Нет, не разорвется.

— Значит, в пчел они не стреляют, эти эмпузы?

— Эти нет. Но у пчелы есть тоже свой грибок-паразит. Он попадает в соты и портит их. Ну, конечно, такие грибки не полезны, а даже очень-очень вредны.

“Хлоп!” — треснуло что-то на площадке.

Профессор высунул голову и сказал:

— Еще пяток мух готов! Скоро и они протянут ноги.

И действительно, вскоре вся площадка покрылась мушиными трупами.

Путь к озеру был свободен.

После обеда Иван Гермогенович решил сходить на берег посмотреть славный “Карабус”. На месте ли он? Не сорвало ли его ветром? Не повалило ли набок?

Иван Гермогенович собрал ворох паутинных веревок, взвалил веревки на плечи и, сунув за пояс острый камень, направился к выходу.

— Ну, Валя, пошли! Ты, надеюсь, поможешь мне?

— Конечно, помогу, если только…

— Если только — что?..

— Если на площадке нет ни одной мухи…

— Нет и не будет! — ответил Иван Гермогенович.

— А новые? Не прилетят?

— Ни в коем случае. А если даже и прилетят, то погибнут тотчас же. Ведь наша площадка теперь заминирована эмпузой.

Успокоенная Валя двинулась к выходу.

— А я? — вскочил с матраца Карик.

— А ты лежи! Поправляйся! Мы и сегодня без тебя справимся.

— Без меня? — возмутился Карик. — Да знаете ли вы, что такое грот-мачта? А что такое бизань? А кливер? А шкоты? А брамсели?

— Ну, ну, — усмехнулся профессор, — смотрите, какой волк морской!

— И не волк, и не морской, а в кораблях кое-что понимаю! — с гордостью ответил Карик, который слышал все эти морские названия от одного знакомого моряка.

Профессор махнул рукой:

— Ну, если так, идем! Ничего не поделаешь. Только осторожней, не повреди больную ногу.

Путешественники вышли из пещеры.

— Настоящее мамаево побоище! — сказал Иван Гермогенович, пробираясь между мертвыми мухами.

Валя старательно обходила трупы, искоса поглядывая на них. Хотя мухи были мертвые, но… все-таки уж лучше держаться от них подальше.

— Стойте! — закричал вдруг Карик.

Профессор и Валя быстро оглянулись.

Карик стоял около большой мухи, которая лежала, широко раскинув крылья.

— Что ты, Карик?

— Смотрите, — ответил Карик, приподнимая обеими руками прозрачное крыло мухи. — Парус! Понимаете?

— Понимаю! Конечно, понимаю! — обрадовался Иван Гермогенович.

Он подошел к мухе и, пошевелив ее гремящее крыло, сказал:

— Прекрасный выйдет парус! Воспользуемся!

Вытащив из-за пояса острый камень, профессор взобрался на муху и сильным ударом отсек крыло.

Крыло упало к ногам Карика.

— Одного мало, — сказал Карик, поднимая и рассматривая его. — Этого хватит только на кливер. А нам ведь нужны паруса и для грот-мачты.

— Что ж, можно и для грот-мачты, — сказал профессор.

И принялся ловко отсекать острым камнем гремящие крылья и сбрасывать вниз. Ребята складывали их в кучу. Наконец Карик сказал:

— Пожалуй, хватит!

Они уложили крылья стопкой одно на другое, как укладывают листовое железо.

Профессор привязал к самому нижнему крылу веревку и, перекинув ее через плечо, потянул за собой тяжелый груз к берегу.

— Вот видите, — говорил весело Карик, придерживая крылья руками, — уж я — то знаю, какие паруса нужны. Я как только увидел эти крылья, так сразу понял, что с ними надо делать!

— Ладно, ладно! — посмеивался Иван Гермогенович. — Расхвастался! Придерживай-ка получше крылья, не то мы растеряем половину по дороге.

С большим трудом путешественники дотащили тяжелую кладь до берега.

В тихой гавани покачивался на приколе славный “Карабус”.

Его изогнутый нос отражался в тихой, спокойной синей воде. Низкие борта лежали почти на одном уровне с поверхностью озера. Вокруг высокой мачты стояли белые бочки с медом.

— Настоящий корабль, — сказал Карик, — только парусов не хватает.

— А вот сейчас и паруса будут! — отозвался Иван Гермогенович.

Перетащив мушиные крылья на корабль, путешественники приступили к его оснастке.

Карик взобрался на мачту.

— А ну-ка, давайте сюда крылья и веревки! — крикнул он сверху.

Работа закипела.

Профессор подавал Карику крылья, а Карик привязывал их к мачте одно над другим, и скоро грот-мачта покрылась прозрачными парусами-крыльями.

В крыльях зашумел ветер. Паруса “Карабуса” задрожали. И вдруг кол, на который была накинута веревка, затрещал и переломился.

— Ой! — крикнула Валя.

Иван Гермогенович, не говоря ни слова, прыгнул в воду.

— Что случилось? — спросил сверху Карик.

Но ему никто не ответил. Просунув голову между крыльями, он увидел профессора, который стоял по пояс в воде и, побагровев от натуги, подтягивал корабль к берегу.

— Отвязалась? — спросил Карик.

— Да нет! Это оса перегрызла кол!

От удивления Карик даже сполз с мачты на палубу.

— Оса? — спросил он. — Что же она, дура, что ли, чтобы палки есть?

— Вовсе нет, — сказал Иван Гермогенович, наматывая пойманную веревку на толстый пень. — Палок оса не ест, но они нужны ей для приготовления бумаги, а бумага нужна осам для постройки гнезда.

Валя широко открыла глаза:

— Осы умеют делать бумагу?

— Да… Они, кстати, и человека научили делать бумагу из древесины, — ответил Иван Гермогенович и прочел ребятам целую лекцию об осах, о древесине, о старинных, давно забытых открытиях. — Было время, — рассказывал Иван Гермогенович, — когда бумагу приготовляли из одних только тряпок. Но шведский ученый Яков-Христиан Шефер, который жил в восемнадцатом веке, исследуя жизнь насекомых, научился у них делать бумагу из древесины. Рассматривая однажды гнездо осы, он заметил, что оно сделано из материала, который похож на бристольский картон. Он проследил за работой ос. И тут Христиан Шефер обнаружил, что осы жуют кусочки древесины и приготовляют из нее отличную бумагу.

Но в то время на открытие Шефера никто не обратил внимания.

Прошло еще пятьдесят лет. Другой ученый, Келлер, напомнил людям про открытие Шефера, и напомнил как раз кстати. В бумаге в то время уже сильно нуждались, а тряпок не хватало… Попробовали делать бумагу, как делают ее осы, из древесины… Сначала ничего не выходило, но потом дело наладилось. С тех пор почти вся бумага изготовляется исключительно из древесины.

— А зачем же осы делают бумагу? — спросила Валя. — Разве оса эвмена из бумаги сделала кувшин, в котором мы сидели?

— Ну, так то была оса эвмена. А ведь кроме осы эвмены есть еще двадцать тысяч видов других ос. И все они по-разному строят свои гнезда. И по форме разные и по размерам. Оса амазонская полибия, например, строит гнезда величиной с человеческий рост. Эти огромные гнезда висят на деревьях, словно корзины с ручками. А вот оса ординер имеет гнездо величиной с куриное яйцо. Есть осы, которые строят свои гнезда наподобие трубчатых камер. Осы полисты строят свои гнезда прямо под открытым небом, без “крыши”. Есть осы, строящие гнезда на деревьях, а есть немало и подземных ос.

— Ну, хорошо, — сказал Карик, — они делают бумагу. Но не такую же хорошую, какую делают люди?

— Напрасно так думаешь. Многие осы приготовляют бумагу лучше человека. Бумага осы не боится ни снега, ни дождей, не рвется от ветра. Вот если станешь энтомологом — попробуй разгадать секрет приготовления бумаги осами. Такая бумага будет очень полезной людям. А ты о чем задумалась, Валя?

— Я думаю, как бы поскорее уйти отсюда. Если они уже грызут наш причал, значит, они где-то недалеко от нас. Я боюсь их. Пойдемте домой!

— Ну что ж, — сказал Иван Гермогенович, — домой так домой. Пошли!

И путешественники вернулись в свою пещеру.

Утром чуть свет они перекатили на корабль последние бочки с медом, перенесли волосяные матрацы, захватили и яйца светляков.

Одно яйцо как сигнальный фонарь Карик прикрепил к верхушке мачты.

Суетился он, пожалуй, больше всех. И немудрено. Ведь он так долго болел и так мало приложил сил для спуска и оснастки корабля, что ему теперь необходимо было работать больше Вали и профессора.

Бегая по кораблю, Карик командовал, как, казалось ему, должен командовать настоящий капитан:

— Эй, на юте! Подобрать шкоты!

Валя смотрела на него широко открытыми глазами.

— А что такое “на юте”? — спрашивала она.

— Ну-у-у… Ясно что! Где ты стоишь сейчас — это и есть ют!.. На корме, значит… Эй, юнга Валентина, шкоты подбери!

— А что такое “шкоты”?

— Не знаешь, что такое шкоты? Шкоты — это веревки.

— А нельзя ли, — спросил Иван Гермогенович, — веревки называть веревками, а корму кормой?

Карик горько усмехнулся:

— Можно, конечно, но тогда нас надо называть не моряками, а плавучим детским садиком.

— А мы уже моряки?

— А кто же? Пассажиры? Нам же вести корабль приходится. А если мы моряки, нам и разговаривать надо на морском языке.

Перетаскивая груз на “Карабус”, отважные мореплаватели обливались потом, но как только корабль был нагружен, все уселись на палубе, осматривая размещенное на корабле снаряжение.

— Кажется, все перенесли! — сказал профессор. — И продукты, и матрацы, и снасти.

— Жалко, что не попался нам ручейник, — сказала Валя. — У него мягкая шелковая паутина. Такие матрацы были бы лучше волосяных.

— Неженка! — сказал Карик. — Настоящие моряки даже на голых досках должны спать. Море неженок не любит.

— Но я, — сказал профессор, — не собираюсь быть моряком. Да и Валя, думаю, не мечтает о море. Поэтому ты можешь спать на волосяном матраце, а мы с Валей поищем что-нибудь помягче.

— Тут есть ручейники? — спросила Валя.

— Ну, свои домики выстилают мягким пушистым шелком не только ручейники. Тонким шелковистым веществом выстилают свои гнезда трубки и звонцы, или, как их еще называют, комары-дергуны. Немало и других насекомых могут одолжить нам мягкую подстилку. Я могу сходить поискать.

— Да нет! Доплывем и на волосяных матрацах! — сказала Валя. — Я боюсь остаться без вас. А вдруг опять кто-нибудь утащит нас или вас.

— Правильно! — закричал Карик. — Уж если ехать — так ехать.

— Ладно! Поехали! — сказал профессор. — Командуй!

Карик подбежал к парусам, взял в руки шкоты.

— Отдать концы! — закричал он громовым голосом. — Марсовые, по местам! Поднять сигналы!

Профессор выбрал причальную веревку, аккуратно сложив ее на корме.

“Карабус” был готов к дальнему плаванию.

“А хорошо бы, — подумал Карик, — пальнуть из пушки перед тем, как покинуть гавань…”

Но, к сожалению, пушки не было.

Карик прошел по кораблю, переваливаясь с боку на бок, как заправский моряк, оглядел свою команду и тихо плюнул за борт.

Минута была торжественная.

Карик поднял руку вверх.

— Внимание!

Команда следила за своим капитаном, не спуская с него глаз.

— Зюйд-вест! Полный вперед, тысяча чертей и одна ведьма!

— Есть, капитан! — гаркнул Иван Гермогенович, весело подмигнув Вале.

Ветер заполоскал паруса.

“Карабус” дрогнул, качнулся, точно раздумывая, плыть ему или остаться в гавани, и тихо отошел от берега.

— Полный вперед! — крикнул бравый капитан.

…Дул ветер. По воде бежали белые барашки. Корабль качало, подбрасывало на волнах. Теплые брызги летели в лицо мореплавателям. Славный корабль мчался, черпая бортами воду.

Вокруг “Карабуса” шныряли огромные водяные чудовища. Они обгоняли корабль, выпрыгивали из воды, резвились, точно дельфины. Одно животное, похожее на кролика с рогами оленя, но совершенно прозрачное, долго плыло рядом, не отставая от корабля путешественников. У этого причудливого спутника “Карабуса” можно было разглядеть сквозь прозрачную оболочку все его внутренности.

— Кто это? — спросила Валя.

— Самая обыкновенная водяная блоха, — ответил профессор.

Валя стукнула ее по голове палкой. Блоха исчезла.

Мимо, обгоняя корабль, промчалось что-то, очень похожее на подводную лодку. Животное плыло под водой, а на поверхности был виден только пенящийся след. Это животное чуть было не налетело на “Карабус”, но в самую последнюю минуту круто свернуло вправо и быстро исчезло под водой.

— Кто это? — прошептала испуганная Валя.

— А это, — ответил спокойно Иван Гермогенович, — самая обыкновенная улитка-прудовик.

— Водяная улитка?

— Угу!

— Как же она передвигается?

— Вот этот вопрос, — сказал улыбнувшись Иван Гермогенович, — был самым трудным для всех ученых, однако и он разрешен блестяще. Водяная улитка-прудовик путешествует, как это ни странно, вниз головой. Вытянув свою единственную ногу, она выделяет на поверхность воды слизь, прикрепляется этой слизью к пленке воды и скользит по ней, как по плоту.

— Но она же, в таком случае, не видит.

— Прекрасно видит. Ведь ее глаза находятся на ноге.

— Вот это здорово! — удивился Карик.

— Н-да! — промычал Иван Гермогенович, — Что ж тут удивительного? Мы уже встречали хищных животных, у которых нет рта, и животных, которые слушают ногами. Если вы увидите когда-нибудь самого обыкновенного сверчка, обратите внимание на колени его передних ног. Белый диск на ногах сверчка — это ухо, которым он слушает. Такие же уши вы найдете у кузнечиков и термитов. Но если можно слушать ногами, то почему ноги не могут видеть? Водяная улитка глядит на мир ногами и видит все преотлично. Впрочем, в этом удивительном мире можно встретить еще более странные существа. И это не чудовища из сказок Андерсена и Гримма. Все они живут рядом с нами, в самой замечательной сказке, которая называется “жизнь”. О, я мог бы рассказать вам такие чудесные истории об этих животных, которые занимательнее, чудеснее любой сказки. Однако я так часто читаю лекции о жизни насекомых, что боюсь, как бы вы не подумали, будто я разыскал вас не для того, чтобы вместе с вами вернуться домой, а для того лишь, чтобы читать вам лекции. — Профессор откашлялся. — А не спеть ли нам, друзья, песню юнги? Про веселый ветер! Про моря и голубые просторы!

И он запел хрипло:

А ну-ка песню нам пропой, веселый ветер!

— Смотрите, смотрите! — торопливо закричала Валя, прижимая к ушам ладошки, потому что Иван Гермогенович пел все песни на один мотив, да и не пел даже, а выл таким голосом, каким, наверное, и ногами петь было бы неприлично. — Смотрите, плывет что-то полосатое. Видите? На самом дне? Под “Карабусом”?

Профессор взглянул через борт. “Карабус” мчался над полосатыми глыбами. Они лежали на дне водоема, словно затонувшие корабли.

— О! — сказал он и небрежно махнул рукой. — Эти не плывут и вообще не плавают. Это — обыкновенные ракушки. Бывшая пища человека. Когда-то, очень давно, ракушки были для людей тем же самым, чем сейчас является для нас хлеб. Но теперь мы смотрим на этот бывший хлеб с брезгливостью.

— Не думаю, — сказал Карик, — что ракушки вкуснее хлеба.

— Ты прав, — согласился Иван Гермогенович, — но все-таки жаль, что такое огромное количество пищи пропадает напрасно. Ведь эти ракушки можно было бы собирать миллионами центнеров.

— Но для чего же, если их не едят?

— В Германии, например, их собирают, варят в больших котлах и…

— Неужели едят?

— Нет!.. Ими кормят свиней… От такой пищи свиньи быстро жиреют и мясо у них становится исключительно нежным и вкусным.

На некоторое время разговор смолкал, но лишь только ребята слышали угрожающее покашливание, а это значило, что профессор собирается запеть, они торопливо задавали ему какой-нибудь вопрос.

Так прошло несколько часов.

“Карабус” мчался на всех парусах. Но вот солнце поднялось высоко и ветер стих.

Теперь корабль лениво тащился по мертвой зыби, еле-еле покачиваясь. Паруса обвисли. Капитан приуныл.

Путешественники сели у борта, свесили в прохладную воду ноги.

В колеблющейся воде резвились водяные животные. Они сновали среди зеленых подводных лесов, которые поднимались с темного дна, лениво покачиваясь из стороны в сторону.

Подводные леса, над которыми плыл “Карабус”, остались позади. Теперь сквозь толщу воды можно было видеть холмистое, серое дно.

По склонам подводных холмов ползали, извиваясь и сплетаясь друг с другом, огромные красные змеи. Их было так много, что в некоторых местах они покрывали дно словно красным живым ковром.

— Смотрите, сколько тут водяных змей! — закричала Валя.

Профессор добродушно усмехнулся:

— Да какие же это змеи? Самые обыкновенные кулициды хирономус… А попросту, по-русски, личинки комара-дергуна… Любимая пища мелкой рыбешки.

— Но как их много!

— А это хорошо, что много. Чем больше таких личинок в прудах, озерах и реках, тем больше в них рыбы. Ведь это единственный для многих рыб корм. Не будь в воде личинок дергуна — не было бы у нас плотвы, окуней, ершей, язей, лещей, голавлей.

— Смешное какое название — дергуны. Почему их так зовут?

— Да потому, что они неустанно сучат, дергают ногами, словно стараются стряхнуть что-то с ног.

— А я и не знала, что комаров называют дергунами.

— Нет, — сказал Иван Гермогенович, — так называют только один вид комаров. У других комаров — другие названия.

— Как? — удивился Карик. — Разве комары бывают разные? Я думал, все комары на один лад.

— О нет, их сотни видов. В одном только нашем районе есть комары-дергуны, комары-толкунчики, бородатые комарики, комары-долгоносики, малярийные комары, комары перистоусые, комары земноводные, комары обыкновенные. У нас есть даже снежный комарик.

— Белый?

— Нет! Снежным он называется потому, что живет на снегу.

— Разве и зимой комары живут?

— Жизнь не прекращается ни летом, ни зимой, — ответил Иван Гермогенович. — Летом ползают, прыгают и летают одни насекомые, зимой — другие. Например, у нас на снегу можно встретить снеговых блох, снежных червей, снежных паучков, ледничников, бескрылых комариков и еще много-много других живых существ.

— А комары все кусаются? — спросила Валя, боязливо поглядывая на личинку дергуна.

— Личинка не кусается, да и взрослый дергун не трогает ни человека, ни других животных. А вообще-то что такое, в сущности, укус нашего комарика? Так! Чепуха! Пустяки! — Иван Гермогенович погладил бороду и улыбаясь сказал: — Вот на острове Барбадосе комары кусают, так это действительно, я вам скажу, кусают!

— А что? Очень больно? — прошептала Валя.

— Чувствительно… Там, между прочим, был такой случай. В городе Веракруце какая-то женщина заснула летаргическим сном. Ее родственники решили, что она умерла, потому что лицо у нее было восковое, а сама она холодная как лед. Ну, ее, понятно, положили в гроб, а гроб вынесли на веранду.

— Ну и что же?

— И вот, лишь только наступила ночь, как на веранду налетели тучи барбадосских комаров. Они густо облепили мнимоумершую и принялись ее так жалить, что она проснулась, схватила с перепугу крышку гроба да так, с крышкой в руках, и выбежала на улицу.

— И уже больше не умирала? — спросил Карик.

— Да, после этого она жила до самой смерти.

Вдруг Валя вскочила и закричала:

— Ой, смотрите, какая барбадоска плывет! Уй-юй-юй!

Под водой в стороне от корабля мчалось длинное серое животное с огромной головой. Все оно было точно сшито из кусков. Широкий хвост, похожий на три петушиных пера, извивался с поразительной быстротой.

Животное время от времени останавливалось, вытягивалось, как струна, и вдруг быстро-быстро надувалось. Надувшись до отказа, оно отбрасывало назад упругую струю воды. Этой струей оно отталкивалось, двигаясь вперед, как ракета.

— Личинка стрекозы! — сказал профессор.

— Вот бы нам ее, — сказал Карик, — вместо мотора.

Профессор засмеялся:

— Ну, с таким мотором нам, пожалуй, не справиться. Личинка стрекозы, друзья мои, очень опасная зверюга. Она нападает даже на мелкую рыбку и пожирает ее. А ведь любая рыбешка по сравнению с нами — целый кит.

— А вот и ее мама-стрекоза! — сказала Валя. — Смотрите, куда это она лезет?

Прижав к спине крылья, большеголовая, глазастая стрекоза уцепилась за ствол подводного дерева и стала спускаться на дно вниз головой.

— Чего это она? — удивился Карик. — Топиться вздумала, что ли?

Валя поглядела на стрекозу, подумала немного и нерешительно сказала:

— Наверное, она пришла свою личинку навестить. Соскучилась, вот и пришла. Очень даже просто!

Профессор засмеялся.

— А еще проще и вернее вот что, — сказал он. — Стрекоза опускается под воду, чтобы отложить яички.

— Ух, страшная какая! — сказала Валя.

— Что ты, она очень красивая! — возразил Иван Гермогенович. — Недаром немцы дали ей поэтическое имя — вассерюнгфер — водяная дева, а французы называют стрекозу демуазель, что по-русски значит “девица”.

В это время по озеру побежали волны. Паруса зашумели. За кормой заплескалась вода.

— Команда, по местам! — закричал Карик.

— Есть, капитан! — ответил Иван Гермогенович.

И корабль снова помчался по волнам.

Карик забрался на мачту.

“Карабус” плыл, лавируя между зелеными плоскими островами; это были мясистые листья кувшинок и белых лилий.

Наконец “Карабус” вышел на чистую воду.

Карик приложил ладонь к глазам.

Вдали, за синевой озера, сверкающей под солнцем, он увидел туманный берег. Берег почти сливался с водой.

Облака лежали над голубой полоской земли как белые ватные горы.

Когда Карик присмотрелся, он заметил на горизонте крошечную, тонкую, как булавка, черточку. Наверху трепетало что-то очень похожее на красную пушинку.

— Вон он, маяк! Держите, Иван Гермогенович, вправо. Так, так! Еще правей! Натяните правые шкоты, тысяча чертей! Еще! Еще! Стоп! Так держать!

— Есть так держать! — гаркнул профессор.

Прямым курсом “Карабус” помчался к берегу. И вдруг все кругом зазвенело, запело. Пела вода, пело небо.

Карик испуганно оглянулся и торопливо спустился с мачты на палубу.

Профессор стоял, задумчиво прищурив глаза, и, склонив голову набок, слушал удивительную музыку.

Казалось, тысячи скрипок и флейт играли несложную, но очень приятную песенку.

Профессор вздохнул:

— Удивительно нежная музыка, не правда ли? Можно подумать, будто поют сказочные морские сирены, а между тем это поет ансамбль водяных хищников.

— Кто они?

— Свирепые хищники! Клопы-кориксы. Обжоры и разбойники. Но до чего же талантливы, шельмецы. Какая удивительная музыкальность!

— Как же они поют? Разве у клопов есть голос?

— Поют они ногами, — сказал Иван Гермогенович, блаженно улыбаясь, слушая хор хищников с закрытыми глазами. — Клопы-кориксы, клопы-гребляки, клопы-гладыши потирают передними ногами свои хоботки, словно щетинками по зубчикам музыкального ящика, а трение порождает музыку. Кстати, среди насекомых певцов и музыкантов немало. Но самое музыкальное насекомое — это, конечно, цикада. У нее и самый сложный музыкальный орган.

— Вот смешно как, — засмеялась Валя. — И поют ногами, и слушают ногами.

— Не все ногами слушают. Комары, муравьи и бабочки слушают усиками… И слушают по-разному и поют по-разному. Сверчки, например, любители хорового пения, но многие насекомые выступают как солисты.

— Интересно, почему они поют? Потому, что весело, или потому, что скучно? — спросила Валя.

— Видишь ли, одни насекомые поют, как бы аукаясь. Все их песни — это перекличка. “Ау, я здесь! — поет один. — А ты где?” — “Я тут, я тут!” — отвечают другие. “Держитесь все вместе!” — поют они уже хором. Другие насекомые, как, например, цикады и кузнечики, пугают своим пением врагов. “Я очень страшный! — поют они, — Не подходи ко мне, если дорожишь своей жизнью!”

Между тем “Карабус” мчался на всех мушиных парусах, и с каждой минутой отлогий берег становился все ближе и ближе.

Скоро можно было уже видеть песчаные отмели, прибрежные камни и травяной лес.

— Где будем швартоваться? — спросил деловито Карик.

— Да где хочешь, — ответил Иван Гермогенович, поглядывая на берег, — немножко ближе, немножко дальше — это не так и важно сейчас, ведь нам все равно придется пешком тащиться.

Валя вздохнула:

— Неужели опять пешком? Ох, и надоело мне!

— Ничего, Валя, потерпи, — сказал Иван Гермогенович, — когда-нибудь, надеюсь, наше путешествие все-таки кончится. Мне и самому хотелось бы поскорее домой попасть. Меня же студенты в университете ждут!

Профессор вдруг захохотал:

— Вот если бы мои студенты увидели меня на этом кораблике из дубового листа, под парусами из мушиных крыльев, что бы они сказали?! Ведь меня сейчас любой из них мог бы в жилетный карман посадить, за пояс заткнуть! Ха-ха-ха!

…Был полуденный час.

Царапая днищем о камни, “Карабус” тихо подошел к берегу и остановился, лениво покачиваясь на легкой зыби.

Путешественники вышли на берег.

За ближним лесом торчала черная мачта-маяк.

Казалось, она находится совсем рядом, стоит только пройти через этот лесок — и вот она.

Карик оглянулся. Посмотрев грустно на славный “Карабус”, он помахал на прощанье рукой и тяжело вздохнул:

— Прощай, “Карабус”! Не забывай своего капитана!

— А я думала, мы до самого маяка доедем! — сказала Валя.

— Напрасно думала! — пожал плечами профессор.

— Тогда зачем же мы нагрузили на корабль столько продуктов?

— Как это зачем? — возмутился Карик. — А если бы началась буря? А если бы нас выбросило на какой-нибудь необитаемый водяной лист? Что бы ты стала есть?

— Верно, — сказал Иван Гермогенович, — надо быть предусмотрительным, когда отправляешься в путь. Лучше потом выбросить лишнее, чем умереть с голоду.

Через два — три часа профессор и ребята расположились на опушке леса и плотно позавтракали.

Иван Гермогенович встал, вытер лепестком усы, бороду, руки и сказал:

— Ну, а сейчас мы с ва…

Профессор не договорил. Отбросив прочь лепесток, он проворно, как мальчик, взбежал на ближайший пригорок.

— Так, — сказал он, глядя вверх, — очень хорошо! Прекрасно! Просто замечательно!

Ребята тоже подняли головы.

Над лесом мчались на широких, точно стеклянных, крыльях какие-то тяжелые мохнатые чудовища.

Не их ли разглядывал Иван Гермогенович?

— Осы! — сказал Карик.

— Не осы, а шмели! — поправил профессор.

Темные, с золотом, шмели кружились над густыми зарослями травяного леса, кружились и опускались на странные деревья, у которых вместо кроны были огромные лилово-красные шапки. Шмели садились на эти шапки, копошились в них, а потом, взмыв вверх, летели в сторону маяка и там исчезали, — должно быть, садились на землю.

Профессор схватил ребят за руки и, пристально посмотрев на них, сказал:

— Вот что, друзья мои, мне пришел в голову очень смелый план… Дальше мы полетим на шмелях.

Ребята испуганно попятились.

— На шмелях?.. Я… я не хочу на шмелях! — сказала Валя. — Я боюсь.

Профессор обнял Валю за плечи:

— Не бойся, голубчик! Это совсем безопасно. Ведь летают же личинки жука-майки на пчелах, и пчелы их не трогают.

— Может быть, лучше на пчелах полететь? — спросил Карик.

Профессор покачал головой:

— Нет, на пчелах нельзя! Пчелы утащат к себе в улей, и там нам конец будет. А шмели понесут нас прямо к маяку. Наверное, у них там гнезда. Видите, куда они летят? Значит, нам больше подходит шмель, а не пчела.

— Нет, я все-таки боюсь! — замотала головой Валя. — Я…

— Да ты постой, — перебил ее Иван Гермогенович, — я расскажу тебе подробно, как путешествуют на пчелах личинки жука-майки, и, надеюсь, после этого ты перестанешь бояться.

Профессор сел на пригорок, усадил ребят рядом с собой и начал:

— Очень прошу вас, друзья мои, не смешивать жука-майку с майским жуком. Это далеко не одно и то же. У жука-майки есть одна удивительная особенность… Почти как правило, у всех насекомых бывает три превращения: из яйца выходит личинка, потом личинка становится куколкой и наконец куколка превращается в совершенное насекомое. Ну, а вот у жука-майки целых четыре превращения: яйцо, личинка-триунгулина, потом просто личинка, куколка и наконец взрослый жук-майка. Запомните: триунгулина. Так вот, эта триунгулина питается только пчелиным медом… А как найти ей соты?.. Кто покажет ей дорогу к пчелам? Кто отнесет ее в улей?

— Ее мама! — сказала Валя.

— Ну, на маму не приходится надеяться, — усмехнулся Иван Гермогенович. — Когда личинка вылезет из яйца, ее мамы часто уж и на свете нет… Чтобы попасть в пчелиное гнездо на полное иждивение, триунгулина должна забраться на цветок и, притаившись, ждать пчелы. Лишь только пчела опустится на цветок, триунгулина хватает ее лапками за мохнатую шубу и держится до тех пор, пока пчела не перенесет ее к себе… Поняла, Валя? А теперь ты подумай: какая-нибудь глупая триунгулина и та не боится воздушных полетов; так неужели же ты испугаешься?

— Так то триунгулина, — вздохнула Валя, — она же глупая!

— Да брось ты трусить, Валя, — сказал Карик. — Если мы не полетим на шмелях, нам придется идти пешком, может быть, целых три недели, а может быть, и месяц. Да еще неизвестно, что с нами случится. В пути мы можем встретить тысячи опасностей. Какой-нибудь жук слопает нас, или гусеница раздавит, или бабочка смахнет в пропасть. Уж лучше на шмелях! И… и вообще пионеры не должны трусить.

— Ладно, поехали на шмелях! — сказала Валя дрожащим голосом. — На какой цветок нужно лезть?

— Вот на этот! На красный огромный шар, который качается наверху. Это красный клевер. Любимый цветок шмеля.

По высокому стволу Иван Гермогенович и ребята вскарабкались на лилово-красную шапку клевера и спрятались между его трубочками, которые таили в себе капли чистого, светлого меда.

— А скоро шмель прилетит? — шепотом спросила Валя.

— Почем я знаю? — также шепотом ответил Карик.

— Тише вы! — зашипел профессор.

Так просидели они больше часа.

Наконец над их головами загудели крылья. Широкая тень заслонила небо, как будто на солнце набежала туча.

Валя прижалась к брату. Сердце ее стучало, руки и ноги тряслись. Она хотела что-то сказать, но губы не слушались.

— Приготовьтесь! — чуть слышно сказал профессор.

Валя украдкой стиснула Карику руку.

Все сильнее и сильнее шумели могучие крылья. Взъерошенный, лохматый шмель, кружась, спускался к цветку. Вот он уже вытягивает лапы и собирается сесть.

Но что было дальше, Карик и Валя не поняли. Огромное волосатое тело опустилось на них, точно тяжелая медвежья шуба.

Ребята услыхали глухой голос профессора:

— Хватайтесь крепче!

Они вцепились руками в шерсть и в ту же минуту вихрем взлетели вверх.

От ветра у путешественников перехватило дыхание, земля качнулась и пропала.

— Держитесь крепче! — крикнул профессор.

Ребята едва расслышали его голос. Ровное густое гудение шмелиных крыльев и пронзительный свист ветра заглушали все.

Сначала шмель летел высоко над землей. Но потом ему, как видно, стало тяжело, а может быть, — и больно. Три пары рук вцепились в его мохнатую шерсть, три пары ног колотили его по брюху и груди при каждом резком повороте.

Шмель стал метаться из стороны в сторону, должно быть, для того, чтобы сбросить непрошеных пассажиров.

Он летел, спускаясь все ниже и ниже, отряхивался на лету, но избавиться от тяжелой ноши не мог.

У Вали кружилась голова, сердце так и екало.

Профессор со страхом поглядывал на нее. Только бы удержалась, бедняжка, только бы не разжала рук!

И вдруг шмель еще сильнее затрещал крыльями.

В ушах у путешественников завизжал ветер.

Шмель стрелой помчался вниз.

“Эх, жалко будет, если мы сядем раньше времени, — мелькнуло в голове у Карика. — Уж хоть бы дотащил он нас до середины пути!”

Земля приближалась с каждой минутой.

Профессор и ребята поджали ноги, чтобы не стукнуться обо что-нибудь твердое при посадке.

Все ближе и ближе верхушки травяных джунглей.

И вот — сильные толчки, один, другой, третий…

Еще толчок, и путешественников выбросило из меховых кабин, швырнуло на землю.

Кувыркаясь через головы, ребята и профессор покатились по какому-то синему мягкому полю, покрытому такими же мягкими холмами и буграми.

Наконец перекувырнувшись в последний раз, профессор ухватился руками за край огромного гладкого камня.

Иван Гермогенович встал на ноги. Придерживаясь за края камня рукой, он пошел вокруг него, кряхтя и слегка прихрамывая.

— Странно! — бормотал Иван Гермогенович, ощупывая плоский и гладкий камень, похожий на мельничный жернов, — что же это такое? А вон еще точно такой же круглый камень. А вот и третий, и четвертый…

Профессор с трудом вскарабкался на один из камней и взглянул вокруг себя. Перед ним лежала странная земля. Она была похожа на шахматную доску. Ровные синие шоссе пересекали ее из края в край Он наклонился над странным круглым камнем, добросовестно осмотрел его гладкую черную блестящую поверхность, и вдруг смелая догадка пронеслась в его голове.

— Пуговица! — хлопнул ладонью по лбу профессор. — На пуговице стою… А шахматная земля и синие дороги — это же… Ребята! — закричал он Карику и Вале, которые сидели на клетчатом бугорке, потирая ушибленные бока и колени. — Ребята, мы же почти дома. Это мой пиджак.

Обрадованные ребята вскочили.

— А ящик?.. Где ящик с увеличительным порошком? — нетерпеливо крикнула Валя.

Профессор, стоя на пуговице, внимательно разглядывал окрестности пиджака. Он искал шест с красным платком. Но шеста нигде не было.

— Странно… Очень странно, — пожал плечами Иван Гермогенович.

Он осмотрелся еще раз и вдруг увидел гигантский столб, который лежал на земле. Другой конец его уходил далеко на запад. Лесные джунгли расступились, и прямая просека терялась где-то в голубеющей дали, сливаясь с далеким горизонтом.

— Упал! Упал, разбойник! И не более как десять минут назад.

— Кто упал? — разом спросили ребята.

— Наш маяк!.. Но это не беда. Мы уже на месте. Ящик должен быть здесь… В этой стороне, где лежит маяк. За мной, друзья мои!

И профессор бодро побежал по лацканам пиджака, перепрыгивая через петли, спотыкаясь о нитки. За ним бежали вприпрыжку Карик и Валя.

На краю пиджака все остановились. Впереди шумели травяные джунгли.

— Вот он! — крикнул Иван Гермогенович, протягивая руку к густым зарослям.

Сквозь просветы джунглей они увидели высокое желтое здание.

— Ур-ра! — радостно закричали ребята и, взявшись за руки, бросились к ящику.

Пыхтя и отдуваясь, подбежал к ящику и профессор.

— Ну вот, ну вот, — возбужденно потирал руки Иван Гермогенович, — наконец-то кончились наши мытарства! И как хорошо, что мы не испугались шмеля! Это просто замечательно! Ведь пешком мы не смогли бы добраться до ящика так скоро! Маяк-то, как сами видите, упал за несколько минут до нашего приземления!.. Да! Быть смелым — это то же самое, что быть счастливым!

Профессор провел рукой по лысине и сказал чрезвычайно взволнованно:

— Итак, друзья мои, через минуту мы снова станем большими, настоящими людьми. Здесь, у стен этого ящика, кончается наше тяжелое, опасное путешествие. Мы стоим на пороге большого мира. Но прежде чем покинуть этот малый мир, я хочу сказать вам несколько слов… Вы многое увидели за эти дни, но, если правду сказать, вы заглянули только в один из крошечных уголков малого мира. Вы прочитали только несколько строчек из толстой книги, которая называется “Природа”. И эти строчки, я бы сказал, еще далеко не самые интересные. В книге природы есть и другие страницы, от которых просто невозможно оторваться.

Вы увидели пока лишь крошечный кусочек соседнего с нами мира… Он мал, он незаметен, этот мир. Мы часто не обращаем на него внимания. Мы плохо знаем его. А между тем это очень важная часть большого мира, в котором живем мы с вами. Его жизнь крепко связана с нашей жизнью… Во всяком случае, гораздо крепче, чем об этом думают многие.

В этом малом мире есть и друзья наши, есть и враги.

И тех, и других нам нужно знать.

— Ну, теперь-то мы уже знаем кое-что! — сказал важно Карик.

Профессор усмехнулся:

— Что ж, кое-что вы действительно узнали. Но совсем немного. А тот, кто знает немного, ничего не знает. Вот вы оба видели муху и дома, и здесь. И думаете, наверное, что вы ее знаете. Да что тут знать? Как будто ничего особенного муха не представляет собою. А между тем эти самые мухи убили несколько сот лет назад в Европе двадцать четыре миллиона людей, то есть четвертую часть всего населения старой Европы.

— Мухи? Не может быть! Как же это они?

— Очень просто! Разносили на щетинках по странам Европы “черную смерть”, и люди…

— Какую “черную смерть”?

— Так называли когда-то бубонную чуму… Ничтожные, крошечные мухи могут убить людей больше, чем убивают во время войны пушки, танки и самолеты… Вот ты, — Иван Гермогенович положил руку на плечо Карика, — говоришь, что хочешь работать так, чтобы быть полезным людям. Конечно, любой труд человека приносит людям пользу. Одни строят города, другие воздвигают плотины, делают машины, выращивают хлеб, разводят домашних животных, водят корабли, добывают руду, лечат людей, сочиняют для них песни, пишут книги. А вот энтомологи охраняют богатства человека, его здоровье, а потому труд энтомолога так же полезен, как труд других людей. Мы с вами уже знаем, что насекомые переносят возбудителей таких болезней, как желтая лихорадка, малярия, чума, слоновая болезнь, все виды тифа, сонную болезнь и другие тяжелые заболевания. А когда мы знаем, кто виновник заболеваний, — нам легче бороться с ними. Когда-то в нашей стране миллионы людей болели малярией и никто не знал, что эту болезнь разносит комар анофелес. А когда ученые узнали об этом, они нашли и способ борьбы с этим зловредным комаром.

— А почему нельзя уничтожить всех насекомых? — спросила Валя.

— Ну хотя бы потому, что среди насекомых немало и полезных. Вы знаете о пауках, муравьях, о наездниках, о тутовых шелкопрядах, которые не менее полезны человеку, чем пчелы. Но вам неизвестно ничего о других полезных насекомых, а их очень и очень много.

Некоторые насекомые дают человеку мед, воск, красители, другие идут в пищу. Так, например, на рынках Западной Африки бойко торгуют личинками пальмового долгоносика. Это африканский деликатес. Африканские мальчишки и девчонки объедаются крылатыми термитами, которые считаются одним из замечательных лакомств. В пустынях Синая люди и сейчас собирают, как манну небесную, сушеных червецов.

— Про саранчу вы говорили! — напомнила Валя.

— Едят и саранчу, — кивнул профессор. — Она собирается в самые крупные стаи. Более десяти миллиардов этих насекомых опускаются на поля, сады и плантации, и когда они поднимаются вверх — земля и деревья становятся оголенными. Все колосья, листья, плоды саранча пожирает полностью. Весит такая стая тридцать — сорок миллионов тонн. Разоренные крестьяне говорят: “Ты, саранча, съела все, что я посадил и посеял. И мне не остается ничего другого, как съесть тебя!” И они сушат, коптят саранчу, солят, чтобы не умереть от голода… Насекомых не только едят. Южноамериканские индейцы лечат раны муравьем эцитоном. Некоторые племена пустыни Калахари извлекают из жука диамфидия яд для стрел. Многие насекомые помогли инженерам открыть секреты воздухоплавания. Я говорю только о тех насекомых, которых знает наука. А знают ученые, как я уже говорил, меньше четвертой части огромной рати насекомых. В этом мире так много еще не открытого, что любой энтомолог может быть Колумбом-первооткрывателем и может принести людям огромную пользу. Вот вам один только пример. Двести лет назад один мексиканец переехал в Австралию и обзавелся небольшим участком земли, где стал разводить овец. На память о своей родине переселенец прихватил с собою мексиканский кактус опунцию. И что же? Уже в конце прошлого века этот кактус так разросся, что вытеснил все растения на площади в двадцать миллионов гектаров. Там, где когда-то росла пшеница, торчали только безобразные мясистые колючки. Пробовали от него избавиться всеми способами, но безуспешно. И только в тысяча девятьсот двадцать пятом году ученый-энтомолог вернул крестьянам поля и пастбища, освободив их от кактуса. И знаете как? С помощью бабочки огневки. Гусеницы этой бабочки полностью уничтожили кактус, а закончив свою полезную работу, все погибли сами.

— Они могли питаться только кактусом?

— Вот именно! Кактусы были съедены, есть было больше нечего, и они умерли от голода. Но добрая память о них осталась в Австралии. За свою работу гусенице огневке благодарные австралийцы воздвигли памятник. И это пока единственный в мире памятник полезному насекомому.

— А я бы поставил памятник человеку, а не гусенице! — сказал Карик. — Все-таки гусеница ничего не открыла. Это же ее открыли.

Профессор улыбнулся:

— Что ж, ты прав, конечно. Гусеницу, как ты говоришь, действительно открыли ученые, но ведь трудилась-то она. Стало быть, и гусеница заслужила благодарность.

— Давайте увеличиваться! — закричала Валя.

— И в самом деле, — спохватился Иван Гермогенович. — Не будем терять напрасно времени.

Он подошел к фанерному ящику, заглянул в круглое окошечко, вырезанное в боковой стенке, и расправил бороду руками.

— Итак, друзья мои, наше удивительное путешествие закончено. Но оно было удивительным не потому, что нам пришлось прожить долго в непривычном для нас малом мире, а потому, что мы мужественно шагали через все препятствия, не падали духом, не хныкали, а боролись и потому победили. Я надеюсь, вы поняли теперь, какой величайшей силой человека являются его знания и почему люди земли стали хозяевами нашей планеты. Но пора уже и увеличиваться!

— Ой, а вдруг кто-нибудь взял и унес увеличительный порошок?

— Кто же мог взять? Зачем? Не говори глупости!

Иван Гермогенович снова заглянул в круглое окошко ящика.

— Все в порядке! — сказал он, потирая возбужденно руки. — Коробка с увеличительным порошком стоит на месте, и мы можем увеличиваться! Залезайте в ящик!

Карик, а за ним и Валя бросились к ящику.

Иван Гермогенович подсадил сначала Валю, потом Карика и уже полез было за ними сам, как вдруг на стенку ящика села бабочка с блестящими крылышками, словно отлитыми из металла.

Это была очень крошечная бабочка, всего в несколько раз больше профессора.

Взглянув на нее, Иван Гермогенович опустил руки и, задыхаясь от волнения, прошептал восторженно:

— Боже мой, да это же оливковая экофора!

Затаив дыхание, он приближался к фанерной стенке, не спуская с бабочки взгляда охотника, который увидел редкостного зверя.

А экофора, не обращая внимания на такую мелочь, как профессор, сложила крылышки и не спеша стала подниматься по стене вверх.

Сердце Ивана Гермогеновича на мгновение остановилось, затем так забилось, так застучало, словно хотело выскочить вон.

— Стой! — закричал профессор. Высоко подпрыгнув, он вцепился в бабочку.

Бабочка рванулась, стараясь освободиться от объятий профессора, но он крепко держал ее. После минутной борьбы они оба рухнули на землю.

Упираясь ногами в грудь профессора, экофора билась под ним, стараясь освободиться, но Иван Гермогенович, подмяв экофору под себя, не выпускал ее, хотя это было делом не легким. Бабочка взмахнула крыльями, приподняв профессора в воздух, но он ударил ее по голове, и она снова оказалась под ним.

— Ну нет уж, нет, — бормотал профессор, напрягая все силы, — не отпущу я тебя. Ни за что не отпущу! Умру, но не выпущу из рук!

В эту минуту он позабыл обо всем на свете. И немудрено. В руках его билась оливковая экофора — редкая в наших краях, удивительная бабочка-моль, самый крошечный представитель семейства чешуекрылых.

Как появилась на стене фанерного ящика эта бабочка — жительница теплых стран, об этом профессор сейчас не думал. В его богатой коллекции отряд бабочек семейства молей представляли застывшие навечно на булавках под стеклом ковровая моль, меховая моль, волосяная, зерновая, вишневая, боярышниковая, лопушниковая и полевая моль, но в этой коллекции не было оливковой моли — экофоры. И теперь она будет! Только бы не упустить ее, и тогда коллекция молей у профессора будет полной.

— Да погоди же ты, — уговаривал Иван Гермогенович экофору, которая таскала его по земле, била крылышками, брыкала ногами, всячески пытаясь освободиться. — Ай какая ты! Да перестань же, перестань! Как не стыдно брыкаться. Все равно же я тебя не выпущу!

Пока Иван Гермогенович боролся с оливковой экофорой, Карик и Валя пробрались в правый угол ящика, где стояла коробочка с увеличительным порошком.

Постепенно глаза их привыкли к полумраку. Они разглядели пустую комнату с голыми стенами. Сквозь круглое окошко падал на пол косой солнечный луч. Золотая пыль кружилась в солнечном свете, и луч казался живой дорогой.

— А здесь очень весело. Правда, Карик? — сказала Валя, оглядываясь.

Карик, не отвечая, шагнул в угол, где стояла огромная, как сундук, белая коробка, накрытая толстым листом пергамента.

— Вот она! — сказал Карик.

Он взобрался на край коробки, побарабанил босыми пятками по стенкам и протянул Вале руку.

— Лезь сюда! Давай!

Валя вскарабкалась наверх и села рядом с Кариком.

Карик поднатужился и сдвинул с коробки пергаментную крышку.

— Ешь! Увеличивайся! — сказал он, склоняясь над коробкой.

— А разве мы не будем ждать Ивана Гермогеновича?

— Нет… И знаешь что? Давай увеличимся раньше его. Подумай, как это будет интересно. Мы уже большие, а он еще маленький.

— Ладно! Согласна! — сказала Валя.

Проворно сунув руку под пергамент, она достала полную пригоршню блестящего, как бертолетовая соль, порошка.

Она поднесла ладонь ко рту, открыла рот и вдруг, опустив руки, повернулась к Карику:

— А сколько его надо съесть, чтобы увеличиться?

— Ешь больше!

— Ну, а если мы вырастем очень большие… Не очень-то ведь приятно быть девочкой с каланчу ростом.

— Ничего, ешь! — спокойно ответил Карик. — Если перерастешь лишнее, — уменьшительной жидкости выпьешь и подравняешься. Вот и все. Смотри, как я ем. Вот так.

И Карик высыпал в рот целую пригоршню порошка:

— Готово!

Валя проглотила порошок и сказала, морщась:

— Уменьшительная жидкость вкуснее…

— Нет, и порошок тоже ничего… Кисленький.

Карик спрыгнул на пол и дернул Валю за ногу:

— Теперь бежим скорей отсюда.

— Почему? — спросила Валя.

— Да потому, что сейчас нам тесно здесь станет.

— Почему тесно?

— Почему, почему? — рассердился Карик. — Да потому, что мы будем превращаться в больших людей… Пон… Ой! — вскрикнул Карик, прикусив язык.

Голова его стукнулась о потолок. Раздался громкий треск, ящик развалился. Яркий дневной свет ослепил Карика. Он зажмурился, протер глаза и снова открыл их. Перед ним стояла Валя…

Она ничуть не изменилась. Зато все вокруг стало совсем другим: зеленые джунгли превратились в самую обыкновенную траву. На траве лежал тонкий шест с красной, выцветшей на солнце тряпкой; комары опять стали комарами.

— Как хорошо! — сказала Валя. — Подумай только, уж теперь-то комара не надо бояться… Вот хлопну ладонью — его и нет.

— Погоди, — перебил ее Карик озабоченно, — а где же коробка с порошком?

Они посмотрели под ноги.

На траве валялись обломки фанерного ящика. Среди этих обломков лежала перевернутая коробочка, а рядом с ней — крошечный пергаментный листик. Ветер разносил по траве легкую белую пыль.

— Это же увеличительный порошок! — испуганно закричал Карик, бросаясь ловить пыль.

Но было поздно.

— Что же теперь будет? — с тревогою спросила Валя. — Значит, Иван Гермогенович останется теперь навсегда маленьким? А может быть, мы его уже раздавили?

— А ты не суетись! — прикрикнул на нее Карик. — Чего доброго, ты и в самом деле раздавишь.

Валя застыла на месте, а Карик, присев на корточки, принялся прочесывать растопыренными пальцами, точно гребнями, прохладную траву. Но все было напрасно.

— Карик, — сказала Валя, — он же здесь где-то, и, наверное, слышит нас. Пусть он сам выходит.

— Да, да, — согласился Карик.

Он нашел среди обломков ящика маленькую, гладкую дощечку, смахнул с нее соринки и, положив на ровное место, сказал негромко, но внятно:

— Иван Гермогенович. Вы слышите нас? Выходите на эту площадку. Вот на эту, — постучал Карик пальцем по дощечке. — Не бойтесь. Мы не пошевельнемся.

Прошло несколько минут. Ребята сидели неподвижно на корточках и, склонив головы, смотрели на дощечку.

И вдруг на желтой фанере появилась какая-то мошка.

— Он! — задышала Валя.

— Постой, — прошептал Карик. — Не сопи, как паровоз. Ты же сдунешь его с дощечки.

Сдерживая дыхание, Карик еще ниже наклонился над дощечкой.

Прищурив один глаз, он стал пристально рассматривать крошечное существо, которое бегало взад и вперед по краю дощечки.

— Он! Наш Иван Гермогенович! — сказал Карик, прикрывая ладонью рот.

— Смотри, смотри, — зашептала Валя. — Видишь — ручками шевелит… малюсенький какой! Неужели и мы такие были?

— Еще меньше даже, — ответил Карик. — Не разговаривай. Сиди и молчи.

Валя даже перестала дышать. И в наступившей тишине они услышали тоненький-тоненький писк — слабее комариного.

— Говорит что-то! — прошептал Карик, наклоняясь.

— Что говорит?

— Не понять!

Профессор соскочил с дощечки на землю и пропал в траве.

— Ушел!

— А куда?

— Значит, надо. Сиди и жди.

Через несколько минут он появился снова. На этот раз не один.

— Смотри, смотри, — сказала Валя, — на него кто-то напал.

Ребята нагнулись над дощечкой, но, как ни смотрели, не могли понять: то ли это сам Иван Гермогенович тащит за собой темную бабочку, то ли бабочка вцепилась в профессора и не пускает его на дощечку. Бабочка билась, махала крыльями, валила профессора с ног.

— Поможем ему, — сказала Валя, — а то эта дрянь съест Ивана Гермогеновича.

Профессор барахтался у края фанеры, что-то пищал.

— Слышишь, Карик?.. Это он кричит: помогите, помогите!

Валя протянула руку к бабочке.

— Подожди! — остановил Карик сестру. — Он опять что-то говорит.

Но Валя уже схватила бабочку и с размаху отбросила ее прочь, потом подняла дощечку с профессором к самым глазам.

— Он, кажется, недоволен чем-то! — сказала Валя. — Наверное, бабочка здорово помяла его.

Профессор поднимал руки к небу, бегая по дощечке, и пищал. Он хватался руками за голову, топал крошечными ножками.

— Не бойтесь, — сказала Валя, — она вас не тронет.

Но и это не успокоило профессора. Он еще сильнее замахал руками и даже, кажется, несколько раз плюнул. По всему было видно, что Иван Гермогенович рассержен не на шутку.

— Ну, хорошо, хорошо, — успокаивала профессора Валя, — я сейчас найду ее и раздавлю. Я ей покажу.

Услышав эти слова, Иван Гермогенович схватился за голову и вдруг так резко начал подпрыгивать на дощечке, так пищать, что Карик сразу понял: ученый хочет сказать что-то важное.

— Сейчас раздавлю! — крикнула Валя.

— Да ты не кричи! — шепотом сказал Карик. — Ты оглушишь его. Он ведь маленький. Дай-ка мне его сюда.

Карик бережно стряхнул профессора с дощечки к себе на ладонь и поднес его к уху.

— Экофора, — услышал он слабый голос Ивана Гермогеновича. — Единственная экофора… Такой экземпляр!..

— Про экофору какую-то говорит! — шепнул Карик.

— Это, наверное, порошок так называется, — тихо ответила Валя. — А порошка-то и нет…

Карик посмотрел на ладонь и сказал раздельно:

— Иван Гермогенович, что делать? Ветер унес весь порошок… Мы не виноваты…

И опять поднес ладонь к уху.

— Это ничего, — пропищал чуть слышный голосок Ивана Гермогеновича, — у меня в лаборатории есть еще несколько граммов такого порошка… Несите меня домой… Только отыщите сначала экофору… Она тут… В траве…

— А что такое экофора? — спросил Карик.

— Экофора, — пропищал Иван Гермогенович, — бабочка из семейства молей… Водится только на юге… В наших местах такие бабочки чрезвычайно редки, а Валя отняла ее у меня… Пусть непременно найдет.

— Ну, Валька, — сказал Карик, — ищи экофору. Сама выбросила эту редкость, сама и найди.

Валя наклонилась, пошарила и подняла за крылышки маленькую полумертвую бабочку.

— Эта? — спросил Карик, показывая бабочку профессору.

— Эта! Эта! — обрадовался Иван Гермогенович. — Захватите ее домой, но только, пожалуйста, осторожнее… Не сомните крылышек.

— А нам в какую же сторону идти? — спросил Карик.

— Идите прямо к пруду, никуда не сворачивая, а там за прудом вы и сами увидите дорогу в город. Одна тут дорога в город!

Карик сорвал широкий лист подорожника, ловко свернул его фунтиком и бережно посадил на дно этого фунтика великого ученого — Ивана Гермогеновича Енотова.

— Ну, а теперь бежим домой, — сказал он Вале. — Только смотри не потеряй драгоценную экофору.

— Постой… Как же мы пойдем по городу голыми?

— Подумаешь! — презрительно фыркнул Карик.

— Нет, нет! — сказала Валя. — Это нехорошо.

— Что значит нехорошо? — удивился Карик.

— Да у меня все кости торчат наружу. Смотри, какая я худая. Надо мной смеяться будут.

— Ничего, добежим.

— Нет, нет, — замотала головой Валя. — Надо одеться.

Валя подняла с земли скомканную рубашку профессора и накинула ее на себя.

— Ну и чучело! Посмотри, на кого ты похожа. Рубашка доходила Вале до самых пяток. Рукава свисали до колен. Но все-таки это была одежда. Валя, засучив рукава, подобрала рубашку, точно шлейф.

— А ты как? — спросила она у Карика, не обращая внимания на его смех. — Надень и ты что-нибудь.

Карику пришлось влезть в брюки профессора.

Он натянул их до самого горла.

— Очень прилично! — одобрила Валя. Утопая в штанах, Карик сделал несколько шагов, споткнулся и упал. Хорошо, что он успел вовремя поднять руку, в которой держал профессора, а то бы потерял его или раздавил.

— Подверни брюки! — посоветовала Валя, помогая брату подняться и справиться со штанами.

Наконец сборы были окончены. Карик взял сестру за руку, и оба, точно сговорившись, запели дружно:

За прудом, точно стрела, лежала асфальтовая дорога. Она вела прямо в город.

Был уже вечер, когда Карик и Валя вошли в темные улицы города.

В окнах домов светились желтые огоньки. Улицы были пустынны. Где-то далеко впереди кричали ребята. Должно быть, они играли в казаков и разбойников.

Над темной зеленью сада имени Коминтерна стояли, как голубое зарево, отсветы электрического света. Там гремела музыка, скрипели качели; люди в саду шумели, смеялись; весело позванивали колокольчики, призывно гудела труба.

— Гулянье в саду, — сказал, прислушиваясь, Карик, — значит, сегодня выходной день.

— А мы когда пропали? — спросила Валя.

— Давно уже.

— Недели две пропадали! — вздохнула Валя — А почему-то кажется, что несколько лет.

Сад был недалеко от дома.

— Побежим давай! — предложила Валя.

Но лишь только они пробежали несколько шагов, как из-под ворот большого дома выскочила лохматая кривоногая собачонка с оборванным ухом.

Задыхаясь от лая, она набросилась на Карика и Валю, норовя схватить их за пятки.

Карик запустил в нее камнем. Собачонка взвизгнула и, поджав хвост, юркнула под ворота.

— Эй! — крикнул кто-то за воротами. — Это кто же нашего Тузика избивает?

На улицу выбежала толпа мальчишек.

Карик и Валя остановились.

Поддерживая одной рукой сползающие штаны и высоко поднимая над головой другую руку, в которой был зажат лист подорожника с профессором, Карик сказал:

— А пускай ваш Тузик не бросается на людей.

Ребята подошли, плотно окружив Карика и Валю. Мальчишка в жилетке сунул руки в карманы по самые локти, лихо сплюнул и осмотрел Валю и Карика с ног до головы.

— Что за люди? — насмешливо спросил он. — Откуда такие взялись на нашей улице?

— Мы — путешественники! — робко сказала Валя.

Мальчишки захохотали.

— Она с мамкой на рынок путешествует! — крикнул один.

— Что ты, что ты! Это же дочь того самого тюленя, который дрейфовал на одной льдине с зимовщиками.

— Ничего подобного! Она под стол пешком путешествует.

Карик нахмурился.

— Ну-ка, вы, — сказал он, выставляя одну ногу вперед, — пропустите нас, а не то…

— А что будет?

— Увидишь тогда!

Мальчишки начали дергать Валю за длинную рубашку, а Карика за широкие профессорские штаны.

— Перестаньте, пожалуйста! — захныкала Валя. — Нам поскорее домой нужно. Мы давно уже не были дома.

— А вы откуда? — спросил мальчишка в жилетке.

— А вам не все равно? — сказал Карик.

— Ясно, не все равно. У нас на огороде два чучела пропали: одно — в рубахе, другое — в штанах.

Мальчишки засмеялись.

— Эй, ребята, — крикнул один из них, — тащи их на огород, пускай ворон пугают!

— А ну-ка суньтесь! — храбро сказал Карик.

Он поднял руку с профессором высоко над головой, вытаращил глаза и страшным голосом закричал:

— Микрога-а-а-стер немо-о-о-ру-ум!

Мальчишки переглянулись.

— Триунгу-ули-и-ина-а! — взвизгнула Валя.

— Кар-р-рабус! — заскрипел зубами Карик.

— Ой, сумасшедшие! — испуганно крикнул какой-то мальчишка, и ребята кинулись врассыпную.

В темноте замелькали белые пятна рубашек, справа и слева захлопали калитки. Улица мгновенно опустела.

— Вот видишь, — сказал Карик, тяжело отдуваясь, — все-таки биология нам пригодилась… А теперь бежим скорее, чтобы никого больше не встретить… Должно быть, и в самом деле мы похожи на чучел.

Карик и Валя помчались так, что в ушах у них засвистел ветер. Дома, переулки, углы, сады — все это мелькало мимо, словно в кино.

Но вот и знакомые зеленые ворота.

Ребята с разбегу влетели во двор.

— Ивана Гермогеновича не потерял? — спросила, запыхиваясь, Валя.

Карик осторожно отогнул кончик листика:

— Здесь! Сидит!

Во дворе было пусто. Ребята подняли головы и долго смотрели на освещенные окна во втором этаже.

Сквозь занавески было видно, как кто-то — бабушка или мама — переходит от стола к буфету.

— Ужин собирают! — прошептала Валя.

— Ну, мы-то к ужину не опоздаем! — сказал Карик. — Пошли!

— Ой, Карик, страшно!.. Мама будет ругаться!..

— Вот тоже! Что ж, мама страшнее осы эвмены?

Ребята сорвались с места, толкаясь и перегоняя друг друга, они взбежали по лестнице и остановились у дверей квартиры тридцать девять. Карик торопливо нажал белую кнопку. За дверью затрещал звонок.

После полуминутной тишины, которая показалась ребятам вечностью, послышались торопливые шаги. Загремела дверная цепь. Дверь широко распахнулась. На пороге стояла мама.

— Вы?! — вскрикнула она и заплакала. — Воробушки вы мои! Ну дайте, дайте мне обнять вас!

Она принялась тискать ребят и прижимать их к себе.

— Мама, стой! Подожди! — кричала Валя, вырываясь. — Ты раздавишь Ивана Гермогеновича.

— Валечка, да что с тобой? — сказала мама и заплакала еще сильнее.

— Постой, мама, не плачь! — сказал Карик серьезно. — Дай нам сначала маленькую чистую рюмочку.

— Рюмочку?

— Ну да! — кивнул головою Карик. — Мы посадим в рюмочку Ивана Гермогеновича, а то я боюсь, как бы нам не потерять его.

Мама всплеснула руками:

— Оба! Оба помешались! Да что же это такое?

Натыкаясь на стулья и опрокидывая их, мама подбежала к телефону, сорвала трубку и крикнула плачущим голосом: “Скорую помощь”! Немедленно! Скорей! Что? Чей адрес? Ах, наш адрес?”

— Постой, мама, — сказал Карик, отбирая у мамы телефонную трубку, — ему нужна только рюмочка, а ты вызываешь целую карету “Скорой помощи”… К чему это? Ведь он заблудится в карете и будет бродить в ней целый год… Дай лучше рюмочку.

Мама испуганно попятилась. Она вспомнила, что с сумасшедшими лучше всего соглашаться, не раздражать их. Поэтому, не говоря больше ни слова, она достала из буфета чистую рюмку и, обливаясь слезами, протянула ее Карику.

Затаив дыхание, она ждала, что же будет делать Карик. А он, развернув помятый листик подорожника, положил рюмку набок и сказал:

— Переходите в хрустальный дворец, Иван Гермогенович!

И вдруг мама увидела, как по зеленому листику засеменила ножками какая-то букашка и бойко-бойко побежала внутрь рюмочки. Карик осторожно перевернул рюмку, поставил ее ножкой на стол.

— Удобно вам тут? — спросил он и наклонил ухо к самым краям рюмки.

В рюмке что-то пискнуло.

— Хорошо! — сказал Карик. — Я накрою дворец чистым носовым платком, а вместо матраца брошу вам кусочек ватки. Отдыхайте пока.

— Теперь я понимаю, — улыбнулась сквозь слезы мама, — это какая-то новая игра. Но что это за козявка, которую вы посадили в рюмочку?

— Козявка? — обиделся Карик. — Хорошенькое дело!.. Разве можно называть так ученого человека?

— Понимаю! — засмеялась мама. — Она у вас называется ученым.

— Не у нас, а во всей мировой науке… И не она, а он.

— Ну-ка покажите. Дайте взглянуть, что тут у вас?

Мама нагнулась над рюмкой. Она ожидала увидеть какое-нибудь дрессированное насекомое.

— Че… че… человечек! — крикнула она не своим голосом.

— Ну нет, это совсем не человечек, — сказал Карик. — Это профессор, Иван Гермогенович. Он изобрел жидкость, которая превратила его в маленького. Мы тоже были такими, даже еще меньше. Потом мы съели увеличительный порошок и стали большими. А для Ивана Гермогеновича порошка не хватило. Но он есть у него в кабинете. Мы его отнесем сейчас и увеличим.

Мама с удивлением слушала ребят и наконец поняла, что ребята не сошли с ума.

— Ребята, — сказала она, — но ведь квартира Ивана Гермогеновича запечатана милицией. Нам придется подождать до утра. Скажите об этом Ивану Гермогеновичу.

Карик раздельно и тихо повторил все профессору.

— Ничего, Карик, — весело пискнул Иван Гермогенович, — я здесь великолепно устроился… Подождем до утра!

Карик поднял голову и сказал маме:

— Подождем до утра.

В рюмке снова пискнуло. Карик послушал и сказал:

— Садись, мама. Иван Гермогенович просит, чтобы мы рассказали тебе все, все…

Мама послушно села.

Карик кашлянул и неторопливо начал рассказывать о необыкновенных приключениях трех отважных путешественников на земле и под землей, на воде и под водой, между небом и землей, в воздухе, в лесах, в горах, в пещерах и в ущельях. И снова все трое в этом рассказе совершили свои подвиги: они снова храбро сражались, плыли на кораблях, летали по воздуху, спускались в глубокие, темные норы. Слушая Карика, мама качала головой, иногда всхлипывала, иногда смеялась, но чаще всего прислушивалась, широко открыв глаза, не смея ни дышать, ни шевелиться.

— Бедные вы мои! — сказала мама, вытирая слезы. — Сколько вам, бедняжкам, пришлось пережить! Вот бабушка-то поахает, когда вернется и услышит про ваши похождения!

— А знаешь, мама, — сказал Карик, — я думаю, бабушке не надо рассказывать о наших приключениях.

— Ты прав, — сказала мама, немного подумав. — Бабушка женщина слабая. Слушать такие рассказы для нее, пожалуй, вредно. Я скажу ей, что вы были у дяди, у Петра Андреевича… А чем угощать вас сейчас? Что вы будете есть?

— Ой, мама! — сказала Валя. — Теперь мы все, все едим.

Мама засуетилась. В столовой загремела посуда. На кухне загудели газовые рожки.

Пока ребята мылись и одевались, мама накрыла стол, и на столе появилась шкворчащая на сковороде ветчина с яйцами, холодная курица, салат, сыр и горы мягкого душистого хлеба.

Когда все было готово, все сели за стол.

— Прошу за стол, Иван Гермогенович! — сказал Карик и торжественно поставил рюмку с профессором между своей тарелкой и Валиной.

Карик отщипнул крошку сыра и бросил ее в рюмку.

— Угощайтесь, Иван Гермогенович! — сказал он.

В рюмке пискнуло.

— Просит хлеба, — сказала Валя, опуская на дно рюмки крошку хлеба.

За столом стало очень весело. Профессор тоже не терял времени даром. Он ел сыр…

Скоро в доме все заснули.

В своих чистеньких постелях ровно дышали Карик и Валя. Свернувшись на комочке ваты, спал в рюмке профессор. В первый раз за последние дни их сон был мирным и спокойным.

Им больше ничего не угрожало.

На другой день Иван Гермогенович как ни в чем не бывало сидел за столом у себя в кабинете.

Десять корреспондентов фотографировали профессора, записывая в блокноты его удивительные похождения. А вскоре в одном журнале была напечатана обо всем этом замечательная статья с большим портретом Ивана Гермогеновича Енотова.

Кто-то пустил слух, будто профессор Енотов научился превращать слона в муху, а потом все перепутали и стали говорить: “Он делает из мухи слона”.

Впрочем, может быть, и есть такой профессор, который делает из мухи слона, но про него я ничего не знаю и говорить не буду, потому что не люблю писать о том, чего никогда не видел собственными глазами.