Перевод с нидерландского — Сергей ВАСИЛЕВСКИЙ

Возможно, здесь http://openmemory.narod.ru/prose-bomans.html

уже переведены и другие рассказы

Анита Доббелманс только что появилась на свет в большой, пурпурно-красной розе. Она коснулась лапкой гладких лепестков и воскликнула: «Как хорошо, что я здесь! Как же здесь красиво! Как прекрасно!»

– Дитя, ты не должна так кричать, — сказала Мамаша Доббелманс. — И не должна так жужжать.

Читателям нужно хорошо понять, кто такая Мамаша Доббелманс. Если они думают, что она — обычный майский жук, то они глубоко ошибаются. Отец Мамаши Доббелманс был членом Совета, а её муж — секретарь Союза Майских Жуков…

Всё это я рассказал для того, чтобы вы поняли, кто такая Мамаша Доббелманс, и почему она настоятельно желала, чтобы здесь не было никаких криков. Но это знаем мы с вами, а юная Анита, которая только что появилась на свет в большой, пурпурно-красной розе, всего этого ещё не знала.

– Почему я не должна кричать? — спросила она. — И почему я не должна жужжать?

– Потому, что Доббелмансы не кричат, — ответила ее мать, — и Доббелмансы не жужжат. И это главное, чем мы отличаемся от соседей. Смотри, вон летит твой отец.

И действительно, Папаша Доббелманс уже шёл на посадку. Вот он зазвенел, как тройка с бубенцами, и с тяжёлым вздохом сел на край цветка.

– Ну и полёт был! Встречайте своего кормильца! Так, а это ещё что такое?

– Это твой ребёнок, Ян, — ответила Мамаша Доббелманс, заливаясь слезами. — Я хочу сказать, что ты слишком многому придаешь большее значение, чем событиям в своём доме!

– Ну, ну, — ответил Папаша Доббелманс, вытирая пот со лба и смущенно оглядываясь по сторонам, — я совсем забыл. У нас же каждый месяц появляется по ребенку! Не плачь, Иоганна, ты ведь знаешь, я не могу это видеть. Гм, какая прелестная девочка. Как тебя зовут?

– Анита Доббелманс! — ответила Анита гордо.

– Итак, — подытожил Папаша Доббелманс, — добро пожаловать в нашу семью. Не выпить ли нам чаю?

И они сели пить чай. Если бы случайный прохожий увидел их, сидящих в красной цветочной чашечке, каждый на одной из трех тычинок, если бы прохожий видел, как они покачиваются на ветру и тихонько стряхивают росу со своего драгоценного сервиза, он бы воскликнул: «Вот здесь живет по-настоящему счастливая семья!» Но на самом деле никакой счастливой семьи здесь не было.

Папаша Доббелманс думал о розе, в которой жила семья Нейтелман. В их розе было четыре тычинки. «Четыре, — думал Господин Доббелманс горько, глотая чай, — четыре. А у нас — всего три. Лучше бы я и вовсе не рождался!»

Мамаша Доббелманс также была несчастлива. Она думала о сервизе, из которого пьют чай Нейтелманишки. Однажды, в день рождения Мамаши Доббелманс, Мамаша Нейтелман выставила свою чашечку на подоконник против света, и солнце просвечивало сквозь стенку чашечки — такой тонкой она была.

– У них никогда не будет ничего подобного, — сказала Мамаша Нейтелман громко.

«Ну за что им такое счастье? — думала Мамаша Доббелманс, когда отхлебывала кофе или добавляла в него сахару. — Почему не нам? Лучше бы я умерла».

Так думали они, и не замечали, как солнце светит сквозь стены их собственного домика, и как комнатка, в которой они были так несчастливы, казалась изящной, как стеклянная. Маленькая Анита тоже была несчастлива, но она и сама не знала почему. Необъяснимое желание поднималось в ее груди, ей хотелось жужжать и кричать. Но ведь Доббелмансы не жужжат и Доббелмансы не кричат!

Вечер быстро опустился вокруг красного цветка, цветок закрылся и в нём включили лампу. Маленькая Анита забралась отцу на колено и играла с его Рыцарскими Орденами.

– Папа, что это такое? — спросила она.

Отец довольно улыбнулся.

– Ха, — сказал он, — это спрашивали все пятеро до тебя. Это Рыцарские Ордена, девочка.

– Как красиво они звенят, — сказала маленькая Анита, ударяя по Орденам своей лапкой.

Папаша Доббелманс с улыбкой посмотрел на жену и сказал: «Она еще не ничего понимает».

Анита Доббелманс ещё совсем маленькая, и ей нужно знать всё на свете.

– Папа, а где Солнце?

– Село.

– И когда оно вернется назад?

– Утром.

– И что мы тогда будем делать?

– Наносить визиты.

– А потом?

– Есть.

– А потом?

– Спать.

– А потом?

– Потом ты станешь взрослой девушкой и выйдешь замуж.

– А за кого я выйду замуж?

– Папа и мама присмотрели тебе Яна Ринкелаара.

– Но я не хочу выходить замуж за Яна Ринкелаара! — вскричала маленькая Анита взволнованно. — Я хочу выйти замуж за прелестного милого мальчика с золотыми крыльями… или с красными. И мы будем целый день жужжать и прыгать под Солнцем, и кричать мы тоже будем, и…

– Анита Доббелманс должна быть разумнее! — сказала Мамаша Доббелманс, нахмурив брови, — и не должна забивать себе голову разным вздором! Анита Доббелманс должна поддерживать свою репутацию, и прыжки под солнцем ещё никогда этому не способствовали. Неужели ты думаешь, что дедушка стал членом Совета, прыгая под солнцем? И что достоинства Яна Ринкелаара, которого присмотрел тебе папа, заключаются только в золотых крыльях?

– А в чём же заключаются его достоинства? — спросила Анита, начиная понимать, что в жизни нужно держать носик по ветру.

– Он. Занимает. Пост. В. Правительстве, — ответила Мамаша Доббелманс медленно.

– Ах, как же мне это безразлично! — вскричала маленькая Анита, трепеща крыльями, — я хочу баловаться, я хочу летать, я хочу…

Но тут её взяли на руки и отнесли в кровать, и она проплакала всю ночь напролёт. На следующий день семья наносила визиты, и потом все легли спать. А на третий день Анита превратилась в толстую, гладкую майскую жучиху, которая вышла замуж за Яна Ринкелаара…

Они сняли пустующий одуванчик с центральным отоплением и прекрасным видом на луг. На следующее утро у Аниты Доббелманс родилась девочка, Анита Ринкелаар, которой больше всего на свете хотелось кричать и жужжать. Но, естественно, Ринкелаары не кричат и Ринкелаары не жужжат — и здесь вся история начинается с самого начала.

Жил да был один студент, который не верил ни в духов, ни в привидений. «Вздор, — говорил он, — я никогда не встречал ничего подобного, а значит, и нет такого вовсе». Так рассуждал этот чудак, и мы с вами скоро увидим, как он ошибался.

Студент жил на живописной улице, которая называлась Троицкая улица. Дома на одной стороне улицы были очень красивыми и солидными, на другой стороне — грязными и разваливающимися. И в них жила большая часть людей.

На бедной стороне улицы жил один мальчик, который целыми днями лежал в постели и кашлял. Он всегда махал студенту рукой, но студент никогда не отвечал ему — он всё время просиживал за учёбой. Только под вечер, когда студент подходил к окну выкурить трубочку, он видел прямо перед собой душные, переполненные комнаты на другой стороне улицы. И ему в голову приходили разные мысли. Зачастую это были приятные мысли, но иной раз они были не такими уж и приятными. Тогда студент раскуривал новую трубочку и окутывался клубами голубого дыма.

Однажды вечером студент поздно вернулся домой и нашёл на столе продолговатый чёрный ящичек с белым крестиком на крышке. «Замечательно!» — сказал студент. Он открыл ящичек и увидел записку. И вот что в ней было:

Дорогой студент!

Сегодня ночью, в половине первого, я приду тебя проведать. Ничего не бойся. Кстати, как тебе этот ящичек?

С наилучшими пожеланиями —

Хорошая Идея

«Хорошая идея, — повторил студент. — Странно». Он позвал портье, который жил прямо под ним, к себе наверх и спросил: «Скажи-ка, портье, никто не заходил в мою комнату?»

– Никого не было, господин! — ответил портье.

– А ты знаешь кого-нибудь, кого звали бы «Хорошая Идея»?

– Нет, насколько мне известно, господин! — сказал портье. — И сегодня сюда вообще никто не заходил, честное слово!

Студент расхохотался. «Иди-ка обратно к себе, милейший! — сказал он. — Всё это вздор и ерунда». Он надел свои домашние туфли и уткнулся в учёную книгу. И только когда часы пробили полночь, студент встал и поднял вверх оконную раму. На улице никого не было видно. Луна светила прямо напротив дома на другой стороне и в небе сияли тысячи звёзд.

«Какая чудесная ночь, — пробормотал студент, — но как мало людей это замечают. Как получилось так, что я это вижу? Разве я лучше, чем остальные? Нет. Но у меня есть для этого время, а другим людям приходится бегать и суетиться целый день напролёт, и к вечеру они так устают, что не в силах даже бросить взгляд на бескрайнее Божье небо. Всё в мире устроено неправильно!»

И тут пробило половина первого. Прямо над крышей прозвучал тяжёлый удар. Но студент не обратил на это внимание и продолжал разговаривать с собой дальше:

«Каждый пытается придумать, как сделать мир лучше. Но мир не становится лучше. Вот было бы хорошо, если бы те деньги, которые у меня есть в избытке и которые я не в состоянии потратить, я отдал бы семье с другой стороны улицы. Наверное, это бы пошло на пользу тому бледному пареньку. И если бы мой сосед также поступил по отношению к тем, кто живёт напротив него, и так по всей улице — тогда наша Троицкая станет счастливой улицей. И если так будет на всех улицах по всему миру, то целый мир станет лучше. Где-то же это должно начаться. Так пускай это начнётся прямо здесь!»

– Очень хорошо! — сказал голос за спиной студента в комнате. Студент обернулся и увидел, что кто-то сидит в его кресле. Посетитель был почти полностью прозрачным, но, тем не менее, одет, как совершенно обычный пожилой мужчина. У него были седые волосы, но выглядел он молодо, и на его лице не было ни единой морщинки. На голове красовалась маленькая круглая шапочка.

– Эй, кто ты такой? — спросил студент.

– Я — Идея, — ответил человечек, — и, в принципе, довольно неплохая. Здесь также есть идеи и другого сорта, но их здесь хватает всегда.

– Как долго ты здесь? — спросил студент.

– Всего пару минут. Только что я сидел в твоей голове — и уже сижу здесь.

– Я что, тебя как-то вызвал? — сердито спросил студент. — Как ты сюда пришёл?

– Я пришёл, как пришёл, — сказал человечек. — И с этим уж ничего не поделаешь.

– Ну, тогда уйду я, — сказал студент. — Это частная комната, где я хотел бы жить тихо и в одиночестве.

– В такие комнаты я прихожу особенно охотно, — сказал человечек. — Я останусь максимум на четверть часа. Впрочем, мы редко задерживаемся дольше. Ты живёшь очень мило. Но ведь этого мало — как ты думаешь?

– Знаешь что, — вскричал студент, — а мне ведь больше ничего и не нужно. И в привидений и волшебников я тоже не верю!

– Мне сейчас остаться или уйти?

– Уходи, — сказал студент, — ты нарушил мой покой. Я хочу остаться один и жить, как раньше. Мне это очень нравилось, и я хочу, чтобы так всё и продолжалось.

Но человечка уже не было. Студент разделся и лег в постель. И когда на следующий день он проснулся, он отправился к своему другу и рассказал ему всё, как было. «Вот здорово! — сказал друг, — напиши об этом! Каждый должен прочитать эту историю!» И студент написал о своём приключении.

Вышло так, что рассказ попал на глаза людям, и люди сказали, что студент — большой учёный. И тогда студент написал ещё больше и, в конце концов, вышла целая книга. В ней было написано, что каждый должен сам заботиться о себе, и что когда-нибудь мир останется без них. Люди с богатой стороны улицы очень гордились им. Они приходили к нему в комнату и благодарили его за его книгу. «Это должно войти в поговорку, — говорили люди, — и теперь это наверняка войдёт в поговорку».

В один прекрасный день студент закончил своё обучение и устроил праздник. Солнечные лучи отскакивали от хрустальной короны и падали сквозь окна на дом напротив, бросая на стёкла золотое сияние. Но рамы были опущены, и гардины оставались плотно задёрнутыми. Только перед дверью стояла телега, на ней лежал маленький чёрный гроб, на крышке которого был нарисован белый крестик. Какая-то женщина стояла рядом и плакала, уткнувшись головой в крышку.

– Куда ты смотришь? — спросили студента его друзья. — Там есть что-то интересное?

Но студент отвернулся и промолчал.

Много лет назад жил да был в большом лесу старый Собиратель Ежевики. Его отец и мать были уже полвека как похоронены у подножия бука, но Собиратель Ежевики об этом давным-давно забыл; он и не знал, что, собственно, означает этот покосившийся крест, но на всякий случай относился к нему с должным почтением и, если ночью приходилось идти мимо, обходил десятой дорогой.

В этом лесу больше никто не жил, поэтому Собиратель Ежевики думал, что он один в целом мире. Но эта мысль не причиняла его весёлости никакого вреда. Он без остановки распевал во всё горло самые весёлые песни, и прекращал только ночью, потому что приходилось спать — но уж это уважительное оправдание. Но потом, потом никто не смог бы вообразить себе более весёлого человека. «Смотри, — говорил он себе обычно по утрам, — какие серебристые жемчужины на цветах! Для кого лежат все эти бриллианты на траве, как не для меня? Как же я богат!» И когда он шёл через лес, он вздыхал: «Какие высокие своды, какие широкие порталы, какие прекрасные залы! И всё это — для одного человека!»

Днём он лежал на спине, глядя на облака, которые превращались для него в невероятные фигуры. «Смотри, — говорил он тогда, — медведь! А там — зимний пейзаж! У кого ещё есть такой потолок? От этого даже как-то неудобно!» Но вечер у Собирателя Ежевики был самым весёлым временем суток. По вечерам он усаживался под лавровым деревом перед своим домиком и напряжённо ждал. И вдруг, когда солнце в последний раз бросало над облаками свои пурпурные стрелы, далеко в лесу начинал ликующе петь высокий тонкий голос, так восхитительно чисто и так бесконечно печально, что слезы сами выступали на глазах у Собирателя Ежевики. «Прекрасно, великолепно! — кричал он, когда наступала тишина, — спасибо, спасибо тебе, неизвестный певец! Какая музыка! Какое звучание! Как жаль, что я один в целом мире!»

Но всё-таки он был не один. Однажды вечером какой-то первооткрыватель, шагавший через лес, толкнул маленькую шаткую дверь и, улыбаясь, оказался перед Собирателем Ежевики. «Друг, — сказал он, — немного еды и поспать, и это всё. Как же я голоден и как же я хочу спать! Ты понимаешь меня?». Но бледный, как смерть, Собиратель Ежевики сидел на своём стуле и молчал. «Давай же, — повторил путешественник, — смотри, вот есть слиток золота. Он-то точно развяжет твой язык». Наконец Собирателя Ежевики поднялся. «Существо, — сказал он, — мне не нужно твоё золото. Я молчал не поэтому. Можно я тебя ощупаю?». «Да на здоровье», — сказал путешественник, который был весёлым человеком. И Собиратель Ежевики ощупал путешественника, ущипнул его за нос, покрутил его голову во все стороны, внимательно заглянул в рот и, в конце концов, закричал: «Такой же, как и я! Такой же, как и я! Точнёхонько!» — и обнял путешественника.

«Ты что, сумасшедший? — засмеялся путешественник, освобождаясь из объятий, — ты что, никогда людей не видел?» — «Никогда в жизни! — закричал Собиратель Ежевики, хлопая в ладоши, — никогда в жизни! Точно такие же ноги!» — и он бросился танцевать вокруг стола. «Эй, — сказал путешественник, — я голоден. Успокойся немного».

И он уселся за стол, достал из своего ранца тарелку и, многозначительно хлопнув ею об стол, поставил её перед собой. «Ну, — сказал он, — хотелось бы что-нибудь в ней увидеть». «Да, да! — кричал Собиратель Ежевики, — такой же, как и я! Совершенно такой же!» И он протанцевал в сторону продуктового шкафа, достал хлеб, колбасу и печенье, оставшееся с утра, и трижды протанцевал с этим всем вокруг стола. Только после этого он уселся за стол, глубоко вдохнул и сказал: «Угощайся». Путешественник ел молча. Каждый кусок, который он проглатывал, Собиратель Ежевики провожал восхищённым криком: «В точности, как я!» Сначала это несколько мешало путешественнику, но он был голоден и поэтому ел улыбаясь, но молча и быстро. Наконец он поднял голову от тарелки, и его взгляд упал на золотой слиток, лежащий перед ним на краю стола.

«Друг, — спросил он, — почему ты не захотел принять от меня этот слиток?» — «Мне это не нужно, — просто ответил Собиратель Ежевики, — у меня есть бриллианты». — «Бриллианты, — переспросил путешественник, — у тебя есть бриллианты? Сколько?» — «Я точно этого не знаю, — ответил Собиратель Ежевики задумчиво, — пара полян, усыпанных от края до края». — «Повтори-ка это ещё раз». — «Пара полян, усыпанных от края до края», — повторил Собиратель Ежевики. На этот раз сидящим на стуле и бледным, как смерть, оказался путешественник.

«Друг, — сказал он наконец, — да ты богач!» — «Я тебе об этом и говорю, — ответил Собиратель Ежевики, — но я рассказал не всё. У меня есть ещё много чего». — «Рассказывай, рассказывай, товарищ!» — «Да, — смущённо повторил Собиратель Ежевики, — есть ещё много чего. Вон там, например, лежат зеркала». — «Зеркала?» — переспросил путешественник взволнованно. «Да, — продолжил Собиратель Ежевики тем же самым беззаботным тоном, — пара тысяч, но я их никогда не считал. Некоторые из них такие большие, что тебе может понадобиться целый день, чтобы обойти вокруг. Вот так». — «Целый день, чтобы вокруг… — Друг, да где же лежат все эти сокровища?» — «В моём доме».

«Да это должен быть настоящий дворец!» — запнулся путешественник. — «Это и есть дворец, — с улыбкой ответил Собиратель Ежевики. — Я его целиком ещё даже не весь осмотрел, настолько он огромен. В нём есть такие залы, в которых невозможно увидеть конец; тысячи стройных колон поддерживают своды. Как же приятно видеть всё это! А ещё то тут, то там можно встретить более широкие порталы, в которых свод не зелёный, а голубой с белыми пятнами».

«То есть, украшенные мозаикой?» — задохнулся путешественник. «Я не понимаю, о чём ты говоришь», — ответил Собиратель Ежевики. Путешественник изъяснялся слишком сложно. «О, нет! — закричал Собиратель Ежевики со смехом, поняв, о чём идёт речь. — Ты говоришь о детских игрушках! Мне бы рано или поздно надоело смотреть на одно и то же. Нет, в моих мозаиках фигуры движутся, они медленно и величественно плывут мимо, да, они превращаются в удивительные фигуры: в ледяных медведей, зимние пейзажи и бородатых гномов. И даже цвета меняются: то попадаются тёмно-синие, иногда — светло-серые, иногда — окрашено в оба цвета сразу. На это очень здорово смотреть: это никогда не надоедает».

«Это невероятно! — закричал путешественник, — невероятно! И это всё — для одного человека! Но, но ты, наверное, очень одиноко чувствуешь себя среди всех этих залов, галерей и зеркал?»

«О, нет! — ответил Собиратель Ежевики, — у меня есть достаточно музыки, она звучит со всех сторон и целыми днями напролёт». — «Музыка, — закричал путешественник, — музыка? Ну, Собиратель Ежевики, ты открыл мне глаза на многое». — «Да нет, ничего особенного, — уверил Собиратель Ежевики, — целыми днями напролёт и всегда новые песни. А по вечерам поёт одинокий певец, и тогда я слушаю только его. Ты должен это услышать завтра вечером. Останешься здесь ночевать?»

«Нет, — ответил путешественник, натягивая свой плащ, — я немедленно отправляюсь в путь. Ведь я — первооткрыватель, и ты и всё это — моё самое великое открытие. Я иду рассказать всем об этом».

«Да, ты должен это сделать, — сказал Собиратель Ежевики, — меня так долго тяготило то, что я пользуюсь в одиночку всем этим великолепием. Но останься хоть на одну ночь! Я завтра с утра тебе всё покажу, и ты сможешь ещё лучше рассказать обо всём».

«Нет, — сказал путешественник, — время — деньги. Я немедленно отправляюсь в путь. Спасибо тебе за печенье, пока!» Он захлопнул за собой дверь и исчез в ночи. Собиратель Ежевики поспешил за ним наружу, но не увидел ничего. «Как жаль, — пробормотал он, — если время — деньги. Он бы смог собрать столько жемчужин, сколько человек сможет унести. Путешественник, путешественник! Вернись назад!» Но путешественник его уже не слышал, он мчался, как ветер, перепрыгнул все встреченные канавы и живые изгороди, переплыл две реки, пробрался сквозь тёмный лес и, наконец, оказался в городе.

«Бургомистр! — сказал, он, — я видел нечто очень важное!» — «Ну, — сказал бургомистр, — это замечательно. Иди скорее в ратушу, расскажи об этом». И путешественник отправился выступать в ратушу. «Люди, — закричал он, — а не желаете ли жемчуга?» — «Естественно!» — закричали люди в ответ. «А никому не нужны зеркала, такие огромные, как наша торговая площадь?» — «Естественно! — вопили люди, — тащи их сюда!» — «А никто не хочет жить во дворце с зелёными залами и потолками с движущимися мозаиками?» — «Хотим больше всего на свете! — орали люди, — где это всё?» — «Идите-ка за мной! — вскричал первооткрыватель, — идите за мной, никуда не сворачивая! Хватит тратить время на чепуху!»

И они пробрались сквозь тёмный лес, переплыли две реки, перепрыгнули все канавы и живые изгороди и оказались у дома Собирателя Ежевики. «Собиратель Ежевики! — вскричал путешественник, — мы все здесь!» — «Здорово! — прокричал в ответ Собиратель Ежевики, — после тебя даже трава не успела подняться, скажу я тебе. Господи всемогущий, сколько же ты привёл с собой людей! Не меньше, чем пара тысяч! С чего начнём?» — «Мы пойдём собирать жемчуг, — сказал бургомистр, выступив вперёд, — и мы останемся жить во дворце, где потолки с движущимися мозаиками и залы из зелёных изумрудов. И ещё мы будем слушать музыку и зеркала нам тоже пригодятся». — «Да, это прекрасно, — сказал Собиратель Ежевики, обнимая его, — я так рад, что вы это оценили! Что вы осознали, как это прекрасно! Проходите, пожалуйста! Я не готовил так много на завтрак, но у меня есть хлеб и прохладная вода».

«Нам не нужен завтрак, — ответил бургомистр медленно, — нам нужен жемчуг». — «Вы получите его, — сказал Собиратель Ежевики, — столько, сколько сможете унести. Подождите до утра!» — «Разве это нельзя сделать вечером? — спросил бургомистр озабоченно. — Время — деньги!» — «Нет, — покачал головой Собиратель Ежевики. — Ещё слишком темно. В темноте жемчуг не виден. Но завтра с утра вы увидите всё и сразу! Идёмте спать, у нас всё равно есть время». — «Хорошо, ответил бургомистр, — люди, ложимся спать! Раз всё равно есть время».

На следующее утро под алым небом лежали мерцающие и переливающиеся поляны; на каждой травинке, даже на самом маленькой, висели мельчайшие серебристые алмазы, и когда взошло солнце, они превратились в топазы, изумруды и голубые сапфиры, светящиеся чище, чем любые земные сокровища. И между всем этим стояли люди и разговаривали о жемчуге, который они наконец-то пойдут и найдут, целые поляны, усыпанные от края до края. Наконец проснулся Собиратель Ежевики, и люди пристально смотрели на маленькую дверь.

Наконец-то дверь открылась; Собиратель Ежевики вышел наружу и молча осмотрел поляны; его глаза были полны слёз. «Вам повезло», — сказал он еле слышно. «Что ты сказал?» — пробормотал бургомистр. «Я сказал: вам повезло, — повторил Собиратель Ежевики, улыбаясь, — сегодня лежит столько жемчуга, как никогда». — «Я не вижу никакого жемчуга», — ответил бургомистр. «Вы не видите жемчуг?» — спросил Собиратель Ежевики удивлённо. «Мы не видим никакого жемчуга, — закричали люди, — мы вообще ни черта не видим!»

Собиратель Ежевики хлопнул в ладоши. «Да вы что, слепые? — выкрикнул он, — посмотрите вокруг! Вы что, ничего не видите?» — «Это роса», — сердито ответил бургомистр. «Это… я не знал этого, — запнулся Собиратель Ежевики, — я думал…» — «Где дворцовые залы?» — коротко спросил бургомистр. «Там», — прошептал Собиратель Ежевики. «Это — деревья, — ответил бургомистр, — где мозаики?» — «Там», — сказал Собиратель Ежевики. Бургомистр поднял глаза в алеющее небо. «Это небо, — ответил он, — обычное небо. А где зеркала?» Собиратель Ежевики молча указал вдаль. «Это пруды, — сказал бургомистр. — И где музыка?» Собиратель Ежевики поднял вверх указательный палец, и бургомистр прислушался. После чего он поднялся на ноги и сказал с горькой усмешкой: «Да это же соловей, дурачок! Обычный соловей! Нас обманули». — «Нас обманули, — вопили люди, — нас обманули!» — «Но ведь я рассказывал всё в точности, как есть на самом деле, — кричал Собиратель Ежевики, — ведь я же рассказывал всё в точности…» — «Повесьте его! — орали люди, — повесьте-ка его!»

И когда вечером соловей запел свою трепетную песню, некому было его слушать. Потому что Собиратель Ежевики висел на суку прямо под ним — мёртвый.

Наверху, на самой верхушке рождественской ёлки, стоял ангел. Правда, как он там очутился, он не смог бы вспомнить при всём своём желании. У ангела оставались смутные воспоминания о тесном, тёмном месте, откуда какая-то маленькая ручка вдруг вынесла его в море света. Это было прекрасное появление на свет, и с этой секунды чувство счастья не покидало ангела. Правда, пока что это всё длилось всего один вечер, но, как ты прекрасно понимаешь, для Рождественского ангела это была целая вечность.

Бедный, маленький Рождественский ангел! Он не знал, что Рождество длится всего лишь несколько вечеров, и что эти вечера уже почти что миновали. Он стоял, мерцая блёстками, закреплённый на дереве, тихонько покачиваясь из стороны в сторону и посматривая сквозь свои марлевые крылышки на огоньки свечей, которые горели под ним.

И вдруг внизу начали гаснуть свечи. Одна за другой.

Вокруг ангела становилось всё темнее и, в конце концов, он не видел ничего, кроме чёрной ночи. Ангел чихнул, потому что густой дым от погасших свечей попал ему в нос. Сначала он думал, что это розыгрыш, но когда темнота никуда не исчезала, ангел начал размышлять. «Мне нужно было быть более внимательным, пока ещё было светло, — думал он с сожалением, — я же вообще ничего не увидел. Я не помню, кто я. Вообще не помню. Только бы свет вернулся».

И свет вернулся. Но каким совершенно иным был этот свет! Серый, грязный, он нехотя падал сквозь большое квадратное окно, и раньше, чем ангел к нему привык, в комнату вошла служанка; она упаковала Рождественскую ёлку и зашвырнула её на чердак.

Ба-бах!

Ангел лежал на чердаке и смотрел прямо через щёль на дощатый пол. Было ужасно холодно и необычайно неуютно. Вначале ангел опять думал: «Ну-ну, это всё-таки шутка». Но когда он целых три дня и ночи просмотрел в щель на деревянный пол, он начал всерьёз беспокоиться.

И чем дольше вспоминал ангел свет, падавший через квадратное окно, тем чётче он понимал, что это было самое лучшее, что он когда-либо видел. «Я попробую тебе это объяснить, — говорил он в один мартовский день мыши, которая просто пробегала мимо, — сквозь квадратную дыру в небе ослепляющий свет падал на мою голову. Это было лучшее, что мне доводилось пережить. Я даже не могу тебе сказать, насколько по-настоящему счастливым был я. Но я в то время был очень глупым, я ничего не осознавал. Теперь я это понимаю. Но теперь уже слишком поздно. Но у меня есть хотя бы воспоминания». — «Вот так всегда и бывает, — подытожила мышь, запомнив всё, что услышала, — доброго вам дня, мне нужно идти».

Однажды на чердак поднялась служанка и нашла Рождественского ангела в тёмном углу, лежащим на полу. Она подняла ангела и бросила его в угольный ящик. Там ангел и лежал между двумя кусками торфа и грустно рассматривал лежащий прямо напротив него кусок антрацита. Ангел молчал целыми неделями, потому что не считал окружающее его общество подходящей для разговоров компанией.

Но однажды, в один сентябрьский день, ангел больше не смог сдерживаться. «Вы не имеете даже малейшего представления о том, — сказал он, — какой свет есть на потолке. Он почти делает глазам больно, так он сияет. Очень жаль, что я тогда полностью ограничивался своим блаженством, вместо того, чтобы понимать. Но сейчас мне хотя бы есть о чём думать». — «Вот так всегда, — подытожил кусок антрацита, — но мне кажется, что здешнее освещение тоже очень сносно».

Ангел замолчал. С таким искажённым взглядом на вещи спорить было бессмысленно.

В одно прекрасное утро мальчик, живущий в этом доме, играл в угольном ящике. И когда он увидел ангела, он взял его и бросил в мусорный бак. Там было темно, как в гробу. Поначалу ангел воспринял своё новое положение как начало новой шутки но когда три дня подряд не рассеивалась тьма, настолько густая, что невозможно было рассмотреть свою руку, ангел начал размышлять. Он думал и думал, и наконец он не смог больше сдерживаться и закричал: «Здесь хоть кто-нибудь меня слышит?» — «Естественно, — ответил кусок зеркала, — хоть как это ни банально».

И ангел рассказал о том, какой ослепляющий свет был в угольном ящике и о том, как там было восхитительно. «Я был слишком глуп, — закончил он с вздохом, — чтобы это понимать. Но теперь я это понял. Я осознал это». Кусок зеркала промолчал, потому что в своей жизни он видел столько тщеславия, что удивить его уже было нечем.

Утром в четверг, когда ещё было темно, мимо шёл мусорщик. Он поднял крышку и увидел лежащего ангела. В наше время всегда приятно случайно встретить ангела, но мусорщик — это всё-таки человек, отчего радость от встречи была обоюдной. Мусорщик засунул ангела в свой мешок и вечером принёс своей жене. «Вот, — сказал он, — это к Рождеству». И жена мусорщика спрятала ангела в картонную коробку и поставила коробку в шкаф.

«Эй, — закричал ангел, несколько секунд пролежав в тишине, — здесь есть кто-нибудь?»

Но никого не было в коробке со стружкой, где лежал ангел, и у стружки как ты знаешь, характер очень тихий. И всё-таки это было очень хорошо, потому что ангелу, собственно, было нечего рассказывать. И когда он хорошенько подумал о своём прежнем мусорном баке, он понял, что в нём было света не больше, чем в картонной коробке, в которой он сейчас лежал; и там, и там было одинаково темно. И когда, когда он наконец понял, что темнее уже не будет, он оставил прошлое в прошлом и начал думать о будущем.

Вдруг его захватили новые чувства, он чувствовал радость и был полон ожиданий. Все печали и горести покинули его сердце, и он тихо лежал, открыв глаза, и ждал маленькую руку, которая подняла бы его из этой тьмы наверх, к свету.

И явилась рука и подняла ангела на самый верх Рождественской ёлки. Рождественская ёлка была куда ниже, чем в прошлом году, да и свечей горело значительно меньше. Но ангел ничего не сказал по этому поводу. Мерцая блёстками, укреплённый на самом верху, он тихонько покачивался из стороны в сторону и смотрел сквозь свои марлевые крылышки на искрящиеся ёлочные игрушки. «Восхитительно, — думал он, — восхитительно! Но в этот раз я буду более внимательным. Естественно, скоро всё закончится. И поэтому я хочу всё увидеть и всё узнать».

И он широко открытыми глазами пристально смотрел сквозь ветви вниз. И он видел мусорщика, втиснутого в новый костюм, его жену и их ребёнка с голубым бантом в волосах. И глаза ребёнка пристально смотрели прямо на маленький, открытый домик, в котором тоже можно было видеть мужчину, женщину и ребёнка, но намного, намного меньше, чем живые люди, и ещё были бык, и осёл, такие большие, как в зверьки коробке для игрушек.

Вдруг ангел закричал. Потому что там, под крышей домика, он увидел точно такого же ангела, с точно такими же марлевыми крылышками и держащего в руках точно такую же ленту, как и та, которую держал в руках он. И сейчас он впервые смог прочесть слова, которые были на ней написаны: «Славим Господа и желаем мира во всём мире всем добрым людям!»

И чувство глубокого счастья захлестнуло одинокого ангела, стоящего на верхушке ёлки, который так долго ощущал себя таким одиноким и всеми покинутым. «Я несу в своих руках Послание, — подумал он гордо, — и больше со мной ничего не случится. Какие бы несчастья меня не настигли, со мной всегда моё сокровище и никто его не сможет у меня отнять!»

И ангела действительно настигали разные несчастья. На четвёртый год он отломился от ёлки и совершенно логично перешёл в коробку для игрушек, откуда окончательно попал в корзину для лоскутков. И, в конце концов, его ветром занесло в сад на кучу сухих листьев, где он тихонько лежал на спине, глядя на пробегающие облака. Ангел чувствовал, как он день за днём медленно и без боли рассыпается, но крепко держал свою ленту, и в сердце его не было никакой горечи. Потому что он знал, что хотя он и был существом, предназначенным на погибель, он должен хранить Божье Послание до самого конца.

Жил да был один сказочник, и вот пришло ему время умирать. Всю свою жизнь он рассказывал сказки о гномах и сейчас, перед своей смертью, захотелось ему напоследок увидеть гнома, настоящего гнома. Он заглянул в кухонный шкаф, в объедки, оставшиеся после завтрака, под буфет, но нигде не нашёл ни одного гнома. И тогда сказочник заплакал: «Господи Боже! — причитал он, — но ведь они же есть. А я не видел их ни разу! Всю свою жизнь я искренне верил в то, что гномы существуют, но сейчас ты видишь, что ты заставляешь меня думать. Выходит, он был прав, этот бакалейщик, живущий по соседству, который вечно высмеивал меня. И теперь я больше ничего не жду от жизни».

И сказочник залез в кровать, задул свечу и стал ждать смерти.

Но Смерть всё не шла, она сбилась с пути и с ворчанием обошла вокруг дома. «Здесь живёт сказочник?» — спросила она через окно. «Да, Смерть! — ответил сказочник из постели, — входи же! Сделай это быстро! Каждый колос будет срезан, и сейчас пришёл мой черёд. Только осторожнее на пороге, там болтается доска».

«Да ты чудак, — ответила Смерть, наклоняясь над кроватью, — ты ждал меня? Люди обычно пугаются, когда я прихожу. Ты находишь приятным моё присутствие?»

«Конечно, — ответил сказочник с улыбкой, — я нахожу это очень приятным. Смерть, ты представляешь, ни один гном не захотел прийти, поэтому я и рад, что пришла ты. Раз не они, так хоть ты».

«Как, ты, в твоём положении, разговариваешь сейчас о гномах? — спросила Смерть изумлённо, — несомненно, ты настоящий сказочник. Но у тебя было достаточно времени, чтобы получше узнать предмет своих исследований, а сейчас тебе нужно думать о своих грехах и о Вечности. Уверена, тебе есть о чём подумать. Я буду ходить вокруг сада столько времени, сколько тебе потребуется. Позовёшь меня, когда будешь готов».

Сказочник тотчас лёг на спину и, глядя в потолок, принялся внимательно вспоминать свои добрые дела и свои грехи, и поджидающее вечное наказание. Но дело ладилось не очень-то, потому что в голову постоянно лезли мысли о гномах.

«Господи Боже, — сказал сказочник наконец, — я всего лишь бедный сказочник с маленьким умом. Не прогневайся за это единственное желание, которое у меня есть: позволь мне увидеть гнома!» Но гнома не было.

Сказочник ждал и ждал, а потом он голову и посмотрел через окно, выходящее в сад; там, возле розового куста стояла Смерть и кивала ему.

«Приди же, — закричал сказочник, — приди же, Смерть!»

(Прим. переводчика: У голландцев пунктик насчёт того, чтобы на Рождество выпал снег)

Жил да был один человек, который решил хорошенько отметить Рождество. Он вытащил лестницу из сарая и натянул под потолком красные бумажные гирлянды, которые отлично там смотрелись. На лампу он повесил один из тех красных колокольчиков, что в сложенном виде выглядят маленькими, но, будучи разложенными, оказываются ещё лучше, чем ожидалось.

Затем человек накрыл стол. Для этого ему в течение долгих часов пришлось стоять в очередях в трёх магазинах, но дело того стоило. Возле каждой тарелки человек, наконец, зажёг по свечке — из тех, которые продаются по десятку в коробке — и хлопнул в ладоши. Это был сигнал к тому, чтобы входить. Его жена и дети, которые всё это время стояли в кухне и переглядывались со смущёнными улыбками, растерянно вошли в комнату. «Не может быть! — закричали они, — тебе не нужно было этого делать!» Но раз он всё-таки это сделал, они уселись за стол и нежно посмотрели друг на друга.

«И сейчас мы собрались не только полакомиться, — сказал человек, — мы также должны осознавать, что, собственно, это означает». И он прочитал, как Иосиф и Мария обошли все постоялые дворы, но нигде для них не нашлось места. «Однако ребёнок всё-таки родился, — сказал человек. — В хлеву».

И только после этого они начали есть, потому что наконец-то было можно, а все уже успели сильно проголодаться. «Смотрите, — сказал человек, — мы сейчас празднуем Рождество, и этот праздник произошёл от событий, о которых я рассказал». И в этом человек был прав.

Вся семья прослезилась, удивившись жестокости хозяев постоялых дворов, но это ведь было две тысячи лет назад, и сейчас, как ты понимаешь, такого быть просто не может.

Тут постучали в дверь. Человек положил кусок пирога, который он как раз поднёс ко рту, обратно на тарелку. «Как же это всё надоело, — сказал он, — вот каждый раз одно и то же». Он развязал свою салфетку, смахнул с коленей крошки и зашаркал к двери.

На ступенях стоял бородатый мужчина с ясными, светлыми глазами. Он спросил, можно ли ему спрятаться здесь от снежной бури. Собственно, в этом году было Снежное Рождество — как я мог быть таким глупым, чтобы забыть сказать это? Двое мужчин мгновение молча смотрели друг на друга, и тут от двери потянуло сквозняком. «Как раз в Рождество, — сказал хозяин, — вот в другой вечер ну никак нельзя!» И он с силой захлопнул за собой дверь.

Но в комнате его вдруг охватило какое-то странное чувство, и кусок не шёл ему в рот. «Я сейчас выйду, посмотрю, — сказал он, — что-то случилось, но я никак не пойму, что именно». Он снова вышел на крыльцо и начал всматриваться в вихрящийся снег. И он увидел мужчину, который как раз заворачивал за угол, и рядом с ним шла молодая беременная женщина.

Человек помчался на угол и оббежал всю улицу, но никого не увидел. Казалось, что пара просто растворилась в снегу. Потому что в этом году было, как я уже говорил, очень Снежное Рождество. Когда человек вернулся в комнату, его лицо было бледным, и в глазах его стояли слёзы.

«Не говорите ни слова, — сказал он, — на улице дует пронизывающий ветер, и он всё крепчает». И было действительно так, если уж говорить начистоту.

Это было потрясающее Рождество, какого не было уже много-много лет. Всю ночь напролёт валил снег, и даже ребёнок снова родился в хлеву.

(Прим. перев.: На нидерландском воскресенье — "zondag", дословно — "солнечный день").

Жили-были мужчина и женщина, и было у них шестеро детей, каждый из которых родился в свой день недели. Старшего ребёнка звали Понедельник, младшего — Суббота. Остальные, соответственно, получили имена от Вторника до Пятницы.

Не было только воскресного ребёнка, и отец и мать очень хотели, чтобы он у них появился. Конечно, они были очень довольны тем, что у них есть уже шестеро, но ещё больше они огорчались из-за того ребёнка, которого у них не было. Грустные ходили они по дому, и всё время посматривали на низкий стульчик, который уже давно приготовили для седьмого ребёнка. И каждый раз, когда садились есть, ставили на стол пустую колыбель — Бог его знает, зачем!

Об этом прослышала их бабушка. Это была горбатая маленькая старушенция с писклявым голоском и в плиссованой юбке. К тому же её правая нога была немного короче, чем левая. Несмотря на это, бабушка держалась молодцом, потому что её утешала мысль, что хотя бы левая длиннее, чем правая.

Но! — эта старушенция умела колдовать. Раньше она занималась этим целыми днями, но теперь только наколдовывала себе ужин, и даже это её порядком утомляло. «Женщина, уймитесь, — говорил ей доктор, — я настоятельно рекомендую вам совершать только маленькие чудеса». Но, конечно же, ведьма не могла ограничить себя только маленькими чудесами и время от времени срывалась на большие.

Как оказалось, к счастью — иначе Сын Воскресенья никогда бы не появился. Сейчас мы узнаем, как.

В один прекрасный день бабушка заявилась пожить в гостях недельку. Собственно, так происходило каждый год, и этот год также не стал исключением. Колдунья вскарабкалась по лестнице в свою комнату, расположенную под самой крышей, и сразу уткнулась в толстую книгу.

«Так, все отцепитесь от меня и не трогайте меня, — пропищала она. — Бутербродов я набрала. Когда неделя закончится, сама спущусь».

Она не спала, не ела и даже не колдовала целую неделю, а только читала всё время одну и ту же главу. Каждый день один из детей, который родился в этот день, поднимался наверх с чашкой чаю, но колдунья даже не притрагивалась к чаю и только отвечала: «Поставь эту чашку внизу, ко всем остальным». И когда утром в воскресенье взошло солнце, когда стоящими в ряд оказались уже шесть чашек, колдунья наконец-то слезла вниз.

«Конечно, это длилось долго, — пропищала она, — но ведь там такие маленькие буквочки и они просто сливаются друг с другом! Но теперь я знаю всё. Слушай, женщина, что я тебе скажу! Ты должна девять месяцев подряд смотреть на подсолнухи. И если ты сделаешь в точности, как я сказала, у тебя родится ребёнок — стопроцентно!»

После этих слов колдунья взобралась на свою метлу, крутанулась вокруг люстры и вылетела в окно.

Мужчина нашёл этот совет полной ерундой, но так как семена подсолнечника стоили пятак за коробок, он подумал: «Да Бог с ним, попытка — не пытка», и купил коробок семян. Он посадил подсолнечник в саду и в цветочных горшках, стоящих на пианино. Он даже понасыпал в умывальники в спальнях землю и повтыкал туда ростки подсолнечника. И чем больше он об этом думал, тем больше ему это всё нравилось — кстати, ещё и потому, что умываться он терпеть не мог.

Подсолнухи принялись хорошо — сначала на пианино, затем в умывальниках, и в самом конце — в саду. Они поворачивали свои золотые головы вслед за солнцем, женщина смотрела на них целыми днями и чувствовала, как её переполняют ожидания.

И вышло всё так, как предсказала колдунья. Когда однажды утром женщина села за стол, в колыбели лежал ребёнок, и в этот день было как раз воскресенье. С первого взгляда на ребёнка было ясно, что он — Сын Воскресенья, так как волосы его были огненно-рыжими и лицо было покрыто веснушками. И в этот день было так солнечно, в семье царило такое веселье, что мужчина моментально выставил на стол сухарики с засахаренными анисовыми семенами (в Голландии их дают детям при появлении в семье новорожденного — прим. перев.), впервые за девять месяцев вымылся, нарвал огромный букет подсолнухов и отправился поблагодарить колдунью от души.

Колдунья сидела в кресле, очень серьёзная, и внимательно читала книгу.

«Ян, Ян, — пропищала она подавленно, — мы сделали очень большую ошибку. Нам нужно было читать внимательнее!»

Она придвинула ему по столу книгу и ткнула пальцем в последнюю страницу.

Мужчина воскликнул в ужасе, потому что прочитал вот что:

«Тут и книжице конец. Мы ещё раз настойчиво повторяем: люди, люди, будьте внимательны! Этот тип воскресных детей имеет один недостаток: они вырастают до ужасающих размеров. Помните это перед тем, как будете начинать своё колдовство! Всё. Конец. Все права зарезервированы».

Мужчина помчался домой посмотреть, правда ли это. Увы, это оказалось правдой!

Ребёнок уже весил двенадцать фунтов и почти что выпадал из колыбели. Мужчина хотел бы, чтобы всё это было сном, но это было на самом деле. К тому же ребёнок уже стал таким сильным, что вышвырнул свою погремушку на улицу сквозь оконные стёкла. И, судя по всему, он не собирался на этом останавливаться.

Когда ребёнку исполнился год, он стал таким огромным, что за столом мог сидеть только на отцовском стуле, так как остальные под ним разваливались надвое. И когда ему исполнилось два года, никто не отваживался с ним играть — таким сильным он стал. Отец продержался дольше всех, но после двух переломов руки он по воскресеньям уходил гулять на улицу и перед тем, как вернуться домой, заглядывал в окна — безопасен ли путь.

Когда Сыну Воскресенья исполнилось четыре, он брал маму на руки, когда она утром вела его в школу. И ещё через год он катал по улице колесо от телеги и играл в камушки шарами из кегельбана. Однажды он запустил воздушного змея, и солнце померкло в небесах — таким большим был этот змей. Кстати, это был единственный раз, когда люди видели, как Сын Воскресенья заплакал — он очень любил солнце и не хотел терять его из виду ни на миг. Мальчик мог часами, не отрываясь и даже не мигая, смотреть прямо на солнце, и никто ничего не мог с этим поделать.

Сын Воскресенья всё рос и рос. Когда он сидел на уроках, его голова торчала над крышей школы и учительнице младших классов, чтобы спросить домашнее задание, приходилось залазить на приставную лестницу. Ребёнок ел столько, что когда он обедал, на улице стояли две грузовых машины — одна с бутербродами и одна со всем остальным. В цирк он был вынужден вползать на коленях, и когда однажды встал раньше времени, подумав, что представление уже закончилось, шатёр повис на его голове, как паранджа.

Но худшее было ещё впереди. Когда Сыну Воскресенья исполнилось восемнадцать, выяснилось, что ему не подходит ни одна девушка, потому что девушки даже не слышали, что он говорит. Его голова пряталась так высоко в облаках, что девушки слышали только шум где-то высоко вверху, как будто начинается гроза, хотя он пытался просто признаться в любви.

Тогда Сын Воскресенья однозначно понял, что он стал слишком большим для этого мира. Он перешёл вброд море, взобрался на самую высокую гору, и стал ждать, когда над ним будет проходить Солнце. Когда дождался — поднял руки, поднатужился и прыгнул изо всех сил вверх. И, разумеется, попал в самый центр Солнца.

Там росла мягкая зелёная трава, и каждый стебелёк был размером, как десять домов, поставленных друг на друга. В траве росли подсолнухи. Но местные жители называли их не подсолнухами, а масличными цветками — люди там были куда больше, чем у нас, и подсолнухи казались им мелкими цветками. И, конечно, Сын Воскресенья показался им отнюдь не большим, а как раз такого роста, какого должен быть парень его возраста. Вскоре Сын Воскресенья женился на дочери преподавателя (по совместительству — хозяина) воскресной школы, и целую неделю мог ничего не делать. Очень скоро Сын Воскресенья стал руководить этой школой и давать воскресные уроки. Все остальные дни он валялся со своей молодой женой в огромном стоге душистой жёлтой соломы и время от времени думал о своих братьях — от Понедельника до Субботы — которым в жизни повезло меньше, чем ему.

Потом он вскакивал на ноги, хватал на руки свою жену и кричал во всё горло:

Эгей, я — Сын Воскресенья,

Самый любимый во всей неделе,

Единственный, родившийся в Воскресенье,

В самый лучший день недели!

Любимая девушка, самая прекрасная

В мире только для меня!

Жители Солнца нашли эти слова очень лёгкими, но при этом мудрыми, так что вскоре их положили на музыку и выучили наизусть.

И если в ясный день ты сидишь под солнечными лучами, если вокруг тебя совершенная тишина, разве что мухи жужжат, прислушайся хорошенько. Ты услышишь, как вдалеке звучит тихая песенка — похожая на шум, когда зажал ладонями уши и сидишь неподвижно. Это поют Сын Воскресенья и жители Солнца, и если ты можешь петь — пой вместе с ними!

Жил да был один жадный бакалейщик, который в одно прекрасное утро вдруг осознал, что он — Антихрист.

Он зацарапал фамилию «Янсен» на своей двери и приколотил табличку «Антихрист».

«Вот так-то!» — воскликнул бакалейщик и спокойно уселся ждать, что же будет дальше.

Первым, кто проходил мимо, оказался звонарь. Он притормозил, сделал шаг назад, нацепил очки и побледнел; затем помчался к пастору.

– Пастор! — закричал звонарь. — Он здесь!

– Кто? — спросил пастор.

– Антихрист!

Пастор положил свою вилку возле зажаренного угля (был как раз постный день) и встал из-за стола.

– Принеси святую воду, Симон, — сказал он с решительным видом, — и показывай путь.

Так они и шли: впереди — пастор, за ним — звонарь с огромной Пасхальной свечой на плече, а позади всех — служка со святой водой.

– Мы ему покажем, — бормотал пастор, — мы ему спокойно жить не дадим. Ты его видел, Симон?

– Нет, — ответил звонарь. — Я его не видел, но у него на двери написано «Антихрист».

– Какое бесстыдство, — бурчал пастор. — Ага, вижу. «Антихрист», чёрным по белому. Это же дом бедного Янсена? Господи, помоги ему.

– Аминь, — отозвался служка.

– Ну, давай же, вперёд, Симон! — подбодрил пастор.

Но звонарь вспомнил выражение, написанное над дверью церкви, и ответил: «Агнец да последует за пастырем своим».

– Да ладно, мы должны идти вместе, Симон, — снова заговорил пастор, — ибо сказано в Писаниях: «Не пытайся в одиночку противостоять Лукавому». С этими словами пастор взял звонаря под руку и прошествовал в лавку. Там было совершенно темно, так как жадный бакалейщик — как и полагается жадным бакалейщикам — был очень экономным и справедливо рассудил, что нет никакой необходимости расширять окна (в Нидерландах раньше существовал налог на окна — С. В.).