Больше откладывать было нельзя, надсадный звук требовалось устранить прямо сейчас, в другом случае я за себя не ручался. Так что несколько движений пальцем по грязной насечке винта регулировки – и предусмотрительно припасенный инструмент встал на свое место. Теперь чуток повернуть, может быть, это поможет…

Крак! Легкий хруст лопающегося металла, и сразу за ним резкий удар ледяной воды в лицо! Оснастка с грохотом полетела на эмалированный чугун, свободная ладонь как-то зажала отверстие.

– Черт! – закричал я, отряхнувшись, как собака. – Катя, дай полотенце, скорее!!!

– Держи! Ты что вообще сделал?! – Жена бросилась собирать тряпкой разлившуюся по кухне воду, не обращая внимания на мои попытки примотать полотенце так, чтобы направить поток прорвавшейся воды в раковину.

– Подвинься, вытру, а то протечет все на соседей внизу!

Нормального кафеля тут не имелось, перекрытия были деревянные, и пары стаканов пролитой воды могло хватить для того, чтобы образовалось пятно на побелке этажом ниже. Впрочем, плевать, уже не в первый раз. Тут, в смысле в СССР тысяча девятьсот шестьдесят шестого года, к таким вещам относились философски, никто не стал бы, как в моем родном две тысячи десятом году, обвинять в порче стенки в сорок тысяч баксов или в испорченном ремонте за миллион.

Никогда не считал себя «безруким», наоборот, чего только не приходилось делать, пока сколачивал свою фирму по системной интеграции. От сверления дырок в стенах алмазной коронкой от «Hilti» до настройки «Cisco», а уж сколько пришлось работать над созданием крепкого коллектива… Кто мог подумать, что накидная гайка, удерживающая механизм крана в корпусе, рассыплется так, будто сделана из глины, едва я притронусь к ней разводным ключом. Наверняка заводской брак, но какая теперь разница?! Вместо выносящего мозг «кап! кап! кап!» по звонкой поверхности раковины колотил полноценный водопад. Найти в М-граде сантехника в выходной? Это не научная фантастика, чай не столица, тут по субботам пьют, а не работают!

Год уже прошел, как я провалился с автомашиной и ноутбуком в прошлое – на сорок пять лет. Планов было громадье, как же, можно научить предков куче правильных вещей, и вроде поначалу все шло в нужном направлении, но… В итоге получилось не крутое приключение в стиле Джеймса Бонда и не прогрессорство по заветам «Янки из Коннектикута», а по большей части вполне обычная советская жизнь, перемежающаяся борьбой с бытовыми мелочами. Конечно, было бы очень забавно вместо этого гонять по трассам с роковыми женщинами на крутом розовом кадиллаке а-ля Элвис Пресли[1], отстреливаться от агентов иностранных разведок из трех револьверов и пулемета. А при нужде – так и вообще кулаком их по морде, чтоб отлетел супостат на пару метров, по избитой пулями кирпичной стенке сполз на землю, да потом острыми носками лакированных туфель попинать слабо трепыхающееся тело в дорогом костюме-тройке, чуть приподняв шляпу в прощальном жесте. Красота!

Только нет тут ни дорогих кабриолетов, ни шпионов, и вообще, я обращаюсь с оружием вполне на уровне лейтенанта запаса Российской армии образца две тысячи пятого года после двухмесячных сборов, в программу которых включен пяток выстрелов из «макарова». То есть практически никак, удача, если в автомате цевье с прикладом не перепутаю. Ну и с дорогами в СССР тысяча девятьсот шестьдесят шестого года напряженка. Тут надо гонки на полноприводных ЗИЛах проводить, а не на легковых машинах. Зато строгих деловых костюмов и галстуков – как в штатовском боевике про Аль Капоне, да еще на улице чуть не каждый второй мужчина в шляпе.

Хотя… если честно, то мне надо радоваться. Во-первых, с женщиной крупно повезло. Встретилась спортсменка, комсомолка, красавица. Еще и любящая супруга, вдобавок – ортодоксальными привычками в постели не страдает. Во-вторых, вожди страны в лице товарища Шелепина и Председателя КГБ Семичастного не закрыли в психушку мою двадцативосьмилетнюю попаданческую тушку с паспортом на имя Петра Юрьевича Воронова, а сполна обеспечили интересной работой в роли директора НИИ «Интел»[2]. Ну разве накинули пяток лет по документам, так и то исключительно для пользы дела. Тем более что молодая двадцатичетырехлетняя жена директора при социализме выглядит ничуть не менее престижно, чем красотка-секретарша старого биг-босса в две тысячи десятом году.

Не сказать, что условия шикарные, но по меркам Советского Союза мы с Катей устроились очень неплохо. Квартира трехкомнатная в центре М-града, что в сотне километров от Москвы. Работа настоящая, без шуток: всеми средствами добиваться модернизации микроэлектроники СССР, а именно – подталкивать в нужном направлении десяток проектов по внедрению новинок из будущего. Получается, к сожалению, далеко не так блестяще, как хотелось бы. Но все же некоторый прогресс по сравнению с историей оставленного мной мира присутствует. Так что можно сказать однозначно: история изменилась. Но насколько это затронуло мое персональное будущее в прошлой жизни, узнать мне, скорее всего, не удастся никогда.

Платят мне и Кате на уровне здешнего верхнего среднего класса, с премиями на двоих выходит рублей пятьсот в месяц. Хотя бонусы в конверте давать не забывают, иногда очень весомые. Видно, понимают, каково оказаться в прошлом без Интернета. Хотя кроме Интернета тут нет нормального автомобиля, кондиционера, стиралки, видео и посудомойки… Приличные кафешки и рестораны только в Москве, но не ехать же туда ужинать? М-градское «центровое» заведение годится только для того, чтобы справлять свадьбы и похороны. После того как нам в нем гордо подали шпроты в открытой консервной банке на отдельной тарелочке… лучше уж я сам что-нибудь поесть приготовлю.

Но куда более вероятно, что подкидывают нам подачки как «подельникам» – ведь в тайну будущего посвящено всего несколько человек. Сам Председатель Президиума Верховного Совета СССР товарищ Шелепин, его супруга Вера Борисовна, Председатель КГБ Владимир Ефимович Семичастный, опять же с женой, капитан КГБ Анатолий, он же родной брат моей, найденной прямо на месте «провала из будущего», жены Кати. Кроме того, начальник КГБ Свердловской области, бывший начальник Анатолия. А также Предсовмина Косыгин да какая-то шишка из Президиума ЦК, мой однофамилец, Геннадий Иванович Воронов. Еще несколько человек из партийной верхушки, например Устинов, знают о существовании предметов из будущего, но, судя по всему, не в курсе того, какова моя роль в этой истории. В общем, настоящая ОПГ. Мне сложно оценить, как вожди используют новые знания, хотя надеюсь, что теперь в СССР будет по крайней мере не скучно.

Но нельзя надолго отвлекаться от насущных проблем.

– Катя, следи, чтобы все в раковину стекало! – оторвал я жену от наведения порядка на полу. – Попробую что-нибудь сделать.

– Да перекрой вентиль за унитазом, и все, – не осталась в долгу практичная хозяйка. – Еще инженер, нет чтобы догадаться заранее!

– Помню! – ничуть не удивился я. Тут не двадцать первый век, если что, женщина и шведский ключ в руки возьмет, не поморщившись. Но для порядка выругался: – Уроды! Кроме коровников, ничего строить не научились! Мало того что на запорной арматуре сэкономили, еще и с топологией намудрили покруче сионских мудрецов!

– Иди крути быстрее! – дала мне шутливого пинка Катя.

– Сейчас, только фрак надену, – отозвался я уже на бегу.

Однако быстрый happy end явно не в традициях эпохи. Поворачиваться «от руки» приржавевшая конструкция отказалась наотрез. Но стоило мне чуть нажать разводным ключом, как металлическая палочка-рукоятка, выполненная по странной иронии конструкторов сантехники в виде единого целого с осью, обломилась прямо у корпуса крана. Хорошо хоть на этот раз обошлось без обливания лица водой.

– Ши-и-и-т! – огласил квартиру мой протяжный вопль. – Чугуний и тот гнило-о-ой! – Я с силой запустил оставшимся в руках куском в ванну, которая отозвалась гулким «бум!».

– Только попробуй что-нибудь мне разбить! – немедленно откликнулась жена с кухни.

Не умею я нежно обращаться с советской сантехникой. Где они, мои любимые и ненаглядные шаровые китайские краны двадцать первого века?! Без них придется «закрывать» воду ближе к «истоку». Давно я собирался посмотреть, что в подвале, и вот он, повод, век бы не видать. Хорошо хоть замка на двери в «подземелье» нет и не было. Бомжи в М-граде не водятся, дети в грязное и темное место лезть потребности не испытывают. Ну а про террористов тут никто не слышал и, даст Бог, не услышит по крайней мере лет сто.

…Минут через десять, спалив целый коробок спичек, я нашел вентиль. Излишне говорить, что он оказался единственным на весь дом. Едва ли соседи обрадуются перспективе таскать воду до понедельника из колонки за три квартала. Впрочем, до этого не дойдет, всегда есть запасной вариант – переставить кран горячей воды на место холодной, и до понедельника не пользоваться страшным дровяным «бойлером». Но это означает, что придется греть воду для мытья в кастрюлях на газовой плите! Я живо представил, как Катя скажет: «Опять как в деревне!» – и быстро-быстро побежал в сторону магазина.

Вот только череда неприятностей даже не думала прерываться. На дверях единственного в городке хозмага висела издевательская табличка «учет». Ехать в Москву? На электричке до вечера точно не успеть, положенную директору казенную «Волгу» ГАЗ-21 просто так не возьмешь прокатиться, к ней положен шофер-охранник-стукач. Зато… Эврика!!! Уж в родной «Интел» я зайду в любое время дня и ночи. Там после ремонта, проведенного под моим чутким руководством, разных кранов по туалетам стояло больше, чем в половине М-града. Было с чего снять детали, хоть и жалко портить подотчетное имущество, но ничего страшного до обеда понедельника не случится. А там штатный слесарь-сантехник все исправит.

Институт вообще предмет моей тайной и явной гордости. Ничего похожего по масштабу в две тысячи десятом году у меня не было, даже сотрудников тут уже вдвое больше, а будущее штатное расписание распланировано аж на две сотни ставок. За прошедшие полгода из длинного двухэтажного сарая удалось сделать настоящую конфетку. Особенно изнутри, обшивка стен и навесные потолки с использованием пиленых и шлифованных на самосборном конвейере плит известняка удались на славу. Сам товарищ Косыгин приезжал перенимать опыт, заодно и оборудование увез, не посмотрел, что это кустарная одноразовая поделка. Слышал, что его взяли за образец и уже наладили малосерийное производство, а «известняковая технология» вошла во все советские строительные проекты. Так что, случись в этом СССР перестройка, прессованным из эрзаца подвесным потолкам «Armstrong» будет нечего «ловить» – их ниша уже прочно занята естественным, прочным и легким материалом.

Если бы все прогрессорские проекты шли так хорошо. Но, увы… Попробовал предложить компьютерную «мышь» – Глушков ее зарубил, да и вообще, хоть и свел Косыгин меня с академиком для приватного разговора, ничего хорошего не получилось. Как я ни пытался, но великий ученый попросту не понял моих намеков про будущее, а открывать тайну мне не позволили. С другой стороны, я прекрасно знаю, что его проекты ОГАС[3] и интеллектуальной ЭВМ не выдержат проверки временем, просто тихо загнутся где-то в восьмидесятых годах. И как, спрашивается, искать выход из этого тупика?

Ничуть не меньшим фиаско завершилась попытка подключить к ноутбуку АЦПУ[4] – здоровенный шкаф, умеющий печатать сразу строчками и очень быстро. Оказалось, что в тысяча девятьсот шестьдесят шестом году принято управлять при помощи ЭВМ всеми процессами периферийного оборудования. Буквально – начиная от электропривода протяга бумаги и кончая молоточками электромагнитов литер. Сделать это через выведенный из секретного бокса последовательный порт ноутбука нам с Федором, новым начальником отдела технической поддержки НИИ, не удалось. Несмотря на все таланты последнего в прикладной электронике. Хорошо хоть подключили сразу четыре пишущих машинки, или «Консула», как их тут называют. Катя поимела с этого постоянную головную боль при обслуживании беспокойного стучащего хозяйства. Зато уже совсем скоро будет выполнен план по созданию твердых копий всех найденные в архивах ноутбука «ништяков», начиная от текстов программ и заканчивая фантастическими романами. Это не говоря о том, что все доступное видео и графику давно перегнали на кинопленку.

По похожей причине сорвалась попытка передачи данных на ЭВМ БЭСМ-4, которую «случайно» установили неподалеку, к хорошим знакомым с соседней ТЭЦ. Вернее, технически линию связи запустить удалось, никаких особых проблем с модемами на дикую скорость одна целая и две десятых килобита в секунду не было. Вот только БЭСМ-4 никак не успевала обрабатывать получаемые цифры. Оперативная память крохотная, что-то килобайт пятьдесят, если пересчитать из сорокавосьмибитных слов в привычные мне величины. При этом одновременно работать с модемом и писать на магнитную ленту ЭВМ в тысяча девятьсот шестьдесят шестом году не успевает. После долгих мучений мы все же добились внятной обработки потока данных на скорости триста бод[5]. Но это лишь чуть-чуть быстрее, чем печатать, так к чему возиться? Тем более что литеры на «Консулах», в отличии от АЦПУ, у нас стоят перепаянные, на паре машинок есть маленькие русские буквы, и тексты с них можно читать без особого отвращения. Что, я уверен, и делают «первые леди» СССР, в смысле жены Шелепина и Семичастного.

Впрочем, имеются и победы. Пусть небольшие, но бороться за них пришлось всерьез. Самое важное – неуклюжую гору советской микроэлектроники удалось стронуть с места. Хоть чуть-чуть, на шажок, но выход из темного тоннеля безнадежного отставания стал ближе. Если конкретно, то к XXIII съезду КПСС, который тут является ключевым мероприятием как минимум масштаба пятилетки, удалось подготовить подарок – настольные электронные часы с показом цифр на вакуумном люминесцентном индикаторе. Впрочем, копирование «экранчика» часов из провалившейся вместе со мной Toyota RAV4 двухтысячного года выпуска оказалось чуть не самым простым в данном предприятии. Занимавшийся ранее электронными лампами товарищ Авдеев Валентин Николаевич справился с производством индикаторов легко и непринужденно, стоило лишь посмотреть на принцип действия.

Зато с микросхемой управления история вышла куда более сложная. Зеленоградский «Пульсар» пришлось перевести на четырехсменный режим работы, оборудовать там «чистые» помещения по примеру FAБов[6] будущего, которые я видел на картинках в Интернете, и ввести убийственно драконовские дисциплинарные меры. Такие, что работники неоднократно грозили «избить поганого карьериста», то есть меня. Но все это вкупе с самоотверженным трудом ученых и инженеров дало нужный эффект. Точную копию микросхемы часов RAVчика создать не удалось, она оказалась слишком сложной, но функциональный аналог из пары чипов, под тысячу элементов в каждом, был запущен в серию.

После съезда и небольшой доработки их планируют продавать в огромных количествах не только в СССР, но и за рубежом. Для этого на Южном Урале, в Поволжье и около Ленинграда спешно достраиваются сразу три новых, с иголочки, серийных завода. Надеюсь, советское руководство все же прислушалось к моим советам. А именно – развитие массового производства – это единственный способ конкурировать с «проклятыми капиталистами».

Еще одним успехом стала головоломка Рубика, которая, словно в насмешку над историей, умудрилась вернуть себе первоначальное название, но уже как аббревиатуру от «РУсский куБИК». Вера Борисовна Шелепина творчески восприняла мой рассказ о первых леди будущего, главным занятием которых стала благотворительность, и устроила Фонд интеллектуальной помощи при ЦК ВЛКСМ. Который, в свою очередь, оформил целую стопку патентных заявок на кубики размером от 2х2 до 6х6 включительно, пирамидку, шар, многогранники, даже змейку, и заказал ненормально большие объемы производства топовой игрушки 3х3. Впрочем, это полгода назад казалось, что большие. Сейчас производство выросло на два порядка, и все равно «Русский кубик» в СССР страшный дефицит, вся продукция влет уходит за валюту. Так что я потираю руки в предвкушении насыщения рынка – ведь освободившиеся мощности по литью пластика можно будет загрузить комплектующими для компьютеров.

Госпожа Семичастная Антонина Валерьевна преуспела куда меньше. Она взяла на себя «творческое» направление и выпустила грампластинку Ванессы Мэй под именем Валерии Петровой. Однако прекрасно встреченная критиками обработка классики совершенно не пользовалась популярностью среди простых советских людей. Дело было решено поправить «продажей» прав CBS France, и поначалу все шло очень хорошо. Популярность Симоны (такой псевдоним выбрали для Ванессы капиталисты) росла день за днем… Однако какому-то придурку пришло в голову, что «прекрасная Симона» гниет в застенках КГБ, и мне с Анатолием пришлось срочно вытягивать эту историю из тупика при помощи ноутбука и целой кучи липового оборудования студии звукозаписи.

…За размышлениями о прошлом дорога до НИИ и обратно пролетела незаметно. Идея использовать новый кран целиком провалилась с треском. Всего-то разные посадочные размеры, но переходные втулки оказались «закрыты на учет» в магазине точно так же, как и все остальное. Для меня навсегда останется страшной загадкой, как заводы одной страны умудряются делать совершенно несовместимые вещи, даже если они относятся к одному главку одного министерства[7]. Хорошо хоть гайка подошла по размеру, иначе дело дошло бы до крайности в виде деревянного чопика.

Пришлось заняться техническим рукоделием, не в первый раз. Прошлое научило точить надфилем пилы и насаживать молотки на рукоятки. Уничтоженную временем прокладку из каких-то странных ошметков картона[8] изготовил заново из подошвы старого ботинка, кусочек которой обработал на оселке для заточки ножей. Отверстие после недолгих раздумий прожег раскаленным на газовой конфорке гвоздем. Заодно поправил набивной сальник, деталь, о которой мои современники успели прочно забыть. С помощью Кати, ручной дрели и полоски мелкой наждачной бумаги отполировал изрядно побитый коррозией шток крана до состояния «зеркала». За неимением специальных пеньковых волокон, «распушил» и вымазал вазелином кусок шпагата. Лучше бы использовать солидол, но ведь и его нет в хозяйстве, не собрал я еще в чулане собственный «набор начинающего сантехника». Далее все тривиально, всего несколько минут, и с помощью свинченной в родном институте гайки кран встал на свое место.

Едва заметная мелочь, а съела чуть ли не целый день, который можно было провести с куда большей пользой. Зато мой невысокий авторитет у соседей заметно вырос, откуда только что узнали. Не иначе, сказались крестьянские корни, тяга к убогому натуральному хозяйству. Принято в СССР презирать белоручек-интеллектуалов, зато все вокруг страшно гордятся своими микроскопическими бытовыми навыками. Смешные люди, больше и сказать про них нечего…

Бам!!! Звук лопнувшего стекла в ночной тишине прозвучал как выстрел. Дзынь-дзынь-дзынь! Громкой очередью застучали по жести осколки.

– Опять! – прорезал замершую тишину ночи возмущенный женский голос. – Федот, да где же ты?!

Топот тяжелых сапог слева, стрекот каблуков справа! Обложили! Тут осталось только бежать в темноту парка. Туфли неловко путались в высокой траве, под ноги сами подворачивались какие-то ветки и кочки. С хрустом проломился сквозь ветки часто насаженных кустов, которые больно стегали по лицу, норовя выбить глаза. Сзади раздавались крайне неприятные крики: «Стой! Стрелять буду!» Они тут озверели? Где тропинка?

– Куда?! – крикнул я, запутавшись в очередном кусте сирени.

– Скорее, поймают! – отозвался невдалеке Толик. КГБ не дремлет!

Вот наконец забор. Изнутри его преодолеть проще, есть две жерди, к которым прибиты доски. Скорее, на нижнию, и подпрыгнуть! Ура, достал до верха. Теперь аккуратно закинуть ногу, подтянуться, перевалиться… Вот она, кабинетная работа, до чего доводит! Едва выбрался.

Чуть не мешком осыпался в руки Анатолия.

– Ходу, скорее!

Побежали по темной улице, такси ожидало за углом. Впрочем, особой необходимости скрываться уже не было. За ограду дворник роддома явно не полезет. И вызывать милицию из-за разбитого окна не будут даже в тихом тысяча девятьсот шестьдесят шестом. Стекло, конечно, жалко. Хотел чуть звякнуть камешком, но не рассчитал, забыл про советскую трехмиллиметровую экономию. Хорошо, что разбил только внешнее, да и на улице близилась середина лета. И вообще, сами, упыри, виноваты. Развели ГУЛАГ, даже поговорить с женой нельзя толком!

Количество телефонов в советском медучреждении можно пересчитать по пальцам. И все они страшно далеки от палат. Да что там, Кате, как и всем собравшимся там женщинам, доступен всего один способ коммуникации – телефон-автомат «за две копейки» на лестнице между этажами. Хорошо хоть на улице тепло, не надо мерзнуть на ступеньках в очереди. Сплошное изуверство, которое, впрочем, местные мужчины воспринимают как нечто должное и даже не пытаются преодолеть деньгами, подарками или связями.

Справочное больницы, по идее, должно круглосуточно информировать нервничающих отцов по телефону. Последний раз смог дозвониться в девять вечера. Без изменений. С тех пор, похоже, кто-то там решил хорошо выспаться и попросту не положил трубку на рычаг. Так что я всего-то и хотел – тихо поговорить с женой через окно второго этажа, благо номера палат тут были предусмотрительно обозначены самодельными листочками, прилепленными к стеклу. Не подумал, что этажи высокие, мобилок нет, а кричать в одиннадцать вечера как-то не принято.

По дороге домой хохотали вместе с таксистом над моим героическим побегом. Особенно живо представляли дворника, или как там его, наводящего на меня метлу с инфракрасным прицелом. Не иначе, раньше он военные склады караулил. Но если бы догнал, оказался бы я в крайне дурацком положении.

Не знаю, мое ли вторжение помогло, но справочная по телефону заработала. Все равно ничего нового. Вот только сон что-то никак не шел, прямо хоть начинай дневник писать. Каковы достижения за год, прошедший после переноса из две тысячи десятого года в тысяча девятьсот шестьдесят пятый? С одной стороны, кажется – совсем ничего. На улице по-прежнему социализм, только вместо дорогого Леонида Ильича Генеральным секретарем ЦК КПСС стал товарищ Микоян. Мало было грузина, теперь армянина коммунисты выбрали себе на шею. Однако Брежнев по-прежнему Первый секретарь ЦК, Шелепин – Председатель Верховного Совета, говоря проще и по-западному – президент страны, Косыгин – Председатель Совета Министров СССР. Хорошо это или плохо, куда выведет этот путь – не представляю. Достаточно того, что мой «крестный отец», Александр Николаевич Шелепин, котируется в партийной иерархии на второй-третьей позиции и упускать из своих рук рычаги власти, как в истории моего родного мира, отнюдь не собирается.

Прогрессорство – вот оно, лежит на столе. Наручные часы, макет. Действующий. Собрать его оказалось совершенно несложно, после того как товарищ Барник справился с поставленной партией задачей, отладил химию и повторил ЖК индикатор. Хоть и заняло это у него более полугода вместо пары месяцев[9].

Но что дальше? Нет, с часами все понятно. Сами чипы как раз сейчас передаются на серийный завод где-то недалеко от Омска, первый из новой серии, строящийся по моим прикидкам. Впрочем, именно в Омске ничего не строили, отобрали готовые корпуса у могучего танкового лобби, в смысле какого-то бюро транспортного машиностроения[10]. С нового года их успели частично подогнать под требования МЭПа, так что через несколько месяцев обещают выйти на промышленный объем и завалить СССР, СЭВ и весь мир микросхемами.

Вдохновленный успехами «желтой сборки» в моей реальности, Шелепин организовал нечто похожее во Вьетнаме. После корпусов будильников, до которых без особого труда проапгрейдили съездовские часы, там начали осваивать корпусировку микросхем. Никогда не думал, что это настолько трудоемкая и кропотливая операция. Под микроскопом разваривать выводы проводника и ножки корпуса тончайшей проволочкой из высокочистого алюминия, не нарушая при этом строгого температурного режима. Но еще больше времени и ресурсов требовал мониторинг качества изделий. Роботов пока не имелось, поэтому микроскоп, несложное приспособление с контактными площадками, и женские глаза оказались основным средством контроля. И так несколько раз в ходе технологического цикла. Зато транспортная логистика – одно удовольствие. Пара ящиков полуфабрикатов – и готова работа нескольким сотням монтажниц на месяц.

Идея вполне себя оправдала. Советские тетки мгновенно зверели от монотонной работы и начинали тыкать жалом «куда попадет». Никакое увеличение окладов не помогало, они все равно гнали кучу брака, а штрафы мгновенно рождали шквал жалоб во все инстанции и заявления об увольнении. Чего держаться за сложную работу, когда на каждом шагу висят плакаты: «Требуются!» Вьетнамки – совсем другое дело, им выжить надо, это сильно иная мотивация. В то время как у их мужей и братьев как раз смежная задача – занимаются рассеиванием доходной части бюджета по небу в виде ракет «земля – воздух». Так что для нас получился идеальный бизнес.

Хорошо, что успели освоить литье пластиковых DIP-корпусов[11] и штамповку выводов, благодаря артефактам более-менее справились с технологией. Нашли средства закупить в ГДР станки для электроискровой обработки, теперь у МЭПа во Фрязине целый завод по производству пресс-форм, инструмента и точной технологической оснастки.

Приобретать основу и пластификаторы пришлось за валюту во Франции. Не смог химпром СССР справиться с поставленной задачей. Да что там, бесхозяйственность лезла из всех щелей даже на сорок девятом году Советской власти. Первая партия сырья пришла в обычных вагонах. Согласно ГОСТу пробы брали из пары-тройки разных мест. И всем оказалось плевать на то, что верхние мешки грелись на солнышке, а нижние насосались влаги из воздуха. Намешали, естественно, как придется. В результате – дикая усадка и отрыв проволоки от ножек. Зато претензии хрен кому предъявишь: входной контроль на производстве корпусов (два мешка из ста) показал норму. Для сплошной проверки нет ресурсов, не пропускает планово-экономический отдел, ибо ГОСТ и ТУ не велят. Неудивительно, что Шокин начал строить для своего министерства завод пластиков. Странно другое – как при таком махровом отраслевом феодализме Советский Союз дотянул до тысяча девятьсот девяносто второго года.

Для меня это оказалось удобным, денег на утвержденные темы никто не жалел в принципе. Можно было давить ценой хоть самих китайцев, которые, впрочем, пока революционно окультуривались, в смысле увлеченно воевали друг с другом. Стоило почитать «Правду» о боях в Шанхае, вспомнить этот город в две тысячи девятом году и подивиться – откуда только что взялось.

Но чуть делал шаг в сторону от лично контролируемых вождями процессов – все становилось очень грустно. Никто не сомневался в том, что любое реальное изобретение через два-три месяца будет повторено за границей. И никак за этой волной не могла угнаться неэффективная промышленность СССР. Судя по вычитанным между строчек куцым данным, Совет Министров в общем и Косыгин в частности что-то мутили с реальным хозрасчетом. Только время зря теряли на гальванирование зомби социалистической экономики. Но от моих осторожных намеков Шелепин лишь злобно отмахнулся.

Надеяться на патенты? Ха-ха-ха. Во-первых, главные нарушители конвенции, в смысле похитители чужих патентов, – это сами коммунисты. Они почему-то искренне считали, что можно копировать изобретения классовых врагов. Во имя торжества мировой революции, и никак иначе. Своим изобретателям давали бумажки, авторские свидетельства. Может быть, это и неплохо для человека – полсотни-сотня рублей в руки и смутные перспективы прибавки зарплаты после внедрения. Хотя система автоматически порождала вал мелочей, в которые искренне не верил даже сам рационализатор. А также исчезали «момент звезды», сверхцель сказочного обогащения за счет собственного эпохального открытия. Ради которой стоило не спать ночами, откладывать копейки со школьных завтраков, но любой ценой добиваться на засиженной тараканами кухне эффекта какой-нибудь сверхпроводимости.

Впрочем, для реальных «буйных» имелась отдушина, можно было получить «настоящий» патент. Разумеется, если он не связан с основной работой. Что, впрочем, являлось обычной мировой практикой. Только госпошлина окажется в районе десяти тысяч рублей, что запредельно много для советского инженера или ученого. И оформление далеко не бесплатное. Еще попробуй разберись во всех тонкостях. Так что этим путем шли только иностранцы, слышал, что в сумме выходило килобаксов пятнадцать[12] по официальному курсу. Причем надо понимать, что для нормальной защиты современного промышленного продукта одного патента мало, их счет шел на десятки, если не сотни.

Но по большому счету дело не в бумажной волоките. Сложно поверить в соблюдение буржуями прав отечественных изобретателей. Вон патентованный «Русский кубик» – уже стали пиратить вовсю, не слишком скрываясь. Можно было судиться, если бы хватило валюты на команду грамотных юристов. Но ведь судьи тоже люди и прекрасно знают, кто в мире самый больший вор интеллектуальной собственности. Поэтому все с удовольствием потопят в мелочах и придирках, выгораживая «своих». Корысти от этого будет – только десяток посредственных карикатур в «Крокодиле»[13] да статья в «Правде».

Но предположим невероятное, патентное право в СССР будут соблюдать беспрекословно и даже выплачивать за изобретения какие-то деньги. Что это изменит? Раскрученная капиталистическая промышленность сможет с легкостью и смехом делать готовые изделия дешевле советских, а главное, намного качественнее и быстрее. Советский рабочий давно уже не готов работать за миску риса, да и жить в тростниковой хижине не согласится. На малые издержки надежды нет. Так что весь профит от прогрессорства станет не благом, но злом.

Лучшее ПВО – танки на аэродромах противника. В смысле защищать патенты можно только одним способом. А именно собственным массовым и передовым производством. Примерно так вышло с автоматом Калашникова, которым СССР легко завалил весь мир, практически не заметив многочисленных «пиратов».

С микросхемами должно получиться еще лучше. В этом мире еще не привыкли к огромной стоимости разработки и к минимальным затратам на копирование. При социализме практически отсутствует экономика в привычном ее понимании. Венчурные капиталисты – жалкие любители по сравнению с профессиональными авантюристами из ЦК КПСС. Редкий случай, когда это идиотское свойство можно использовать во благо и установить продажную цену в десять рублей при первоначальной себестоимости в сто. Надо только верить крепче, чем в коммунизм, в то, что при миллионном тираже затраты на производство упадут до десяти копеек[14].

По крайней мере, так запланировано с наручными часами и электронным будильником, которыми СССР гарантированно завалит к концу года весь социалистический мир. Да что там, против ЖК индикатора и капиталисты не устоят. Пока они его повторят, пока запустят в серию… Как минимум года два есть. После этого можно или цену вниз дернуть, или новую модель «на двадцать мелодий» выпустить.

Вот только одного этого страшно мало. Не повезло мне со страной попадания. Зато девушки тут красивые. И детки… не, они точно будут самые лучшие…

Антикварные трофейные часы с «боем», купленные за копейки на блошином рынке, показывали второй час ночи. Снял трубку, дозвонился до роддома. Ничего нового. Да сколько уже можно?! Придется дальше размышлять «о тщете всего сущего».

…Выход на конструкторов серии БЭСМ я искал давно. Они вроде бы еще в конце тысяча девятьсот шестьдесят пятого отчитались о завершении разработки «шестерки», знаменитой хотя бы тем, что я про нее не раз читал и слышал в своем двадцать первом веке. Но по апгрейду БЭСМ-4 на ТЭЦ никакого движения. Косыгину с Шелепиным пока явно не до моих прихотей, все никак не угомонятся, власть делят. А для Шокина, оказывается, наладить контакт с иным министерством не так и просто. Спасибо развитому феодализму.

С Калмыковым[15], министром Радиопрома, у Александра Ивановича отношения, говорят, нормальные. Но даже это не помогает. Ну в смысле не может он прямо позвонить директору ИТМиВТ Сергею Алексеевичу Лебедеву и пригласить его на рюмочку чая. И самому подъехать не по статусу. Конечно, меня туда отправить по какому-нибудь конкретному делу можно, но какой из этого прок? Все занятые и важные, кабинеты большие, потолки высокие, лепнина красивая. На кривой козе не подъедешь.

Помог, как всегда, случай. При очередном набеге в родной главк наткнулся в коридоре на вполне обычную картину. Представительный мужик, явный снабженец, «напирал грудью» на зама-силовика, в смысле человека, отвечающего за силовое оборудование. В крик втолковывал:

– Без этих блоков питания у нас проект стоит! Коллектив план не выполняет!

– У всех проблемы, а вашей БЭСМ вообще в плане нет!

При этой магической аббревиатуре я резко тормознул, придал лицу озабоченное выражение и подошел ближе.

– Вот, вот же письмо из ЦК, сам Дмитриев[16] подписал!

– Но у нас вообще нет фондов! – сразу растерялся зам. Неудивительно, письмо из ЦК тут действовует примерно как угрозы нанять киллера в девяностые или завести уголовное дело в нулевые. И он добавил беспомощно: – Мы никак не сможем поставить продукцию в этом квартале.

Надо спасать балбеса, реально ведь раскатают по партийной линии. Показал жестом за спиной: «Отдай его мне».

– Вот, поговорите с товарищем. – Зам обрадованно кивнул в мою сторону. – Может быть, он сможет помочь.

– Петр Юрьевич, – протянул я с улыбкой руку. – Слышал про вашу БЭСМ, да и у нас в НИИ она работает. Очень ждем «шестерку».

– Вот! – расцвел снабженец, автоматически ответив на рукопожатие. – Денис Оганов.

– Знаете, – начал я, – вопрос решить можно, но без главного инженера, пожалуй, не обойтись.

– Это почему? – подозрительно ощетинился снабженец. Глубоко вдохнул и, вздернув выше «орлиный» нос, опять завел свою шарманку: – Как вы не понимаете…

– Может, пока пообедаем? – Я поторопился перебить готовый извергнуть словесную лаву вулкан красноречия. – Все равно Евгения сейчас на месте нет.

– Наверное… – Он на секунду «завис». – Да, поесть не помешает.

Опытный мужик, вон как правильно отреагировал на то, что я назвал главного инженера главка по имени. Зато в «железе» полный дуб, только название прочитал в своих бумагах.

Столовые в СССР четко выстроены по ранжиру. Цены практически одинаковые, но чем ближе к ЦК, тем качество лучше, ассортимент шире. В общем, в главке грязное полотенце в кастрюлю с кофе не выжимают. По крайней мере, на виду у публики… Подумал, взял компот, он тут круглый год на изюме, почти прозрачный и вкусный.

Большинство людей во время еды не умеют конфликтовать. Сытость и расслабление делают свое дело. Наверное, поэтому переговоры за столом так популярны во всем мире со времен питекантропов. Так что я без помех обсказал снабженцу свою несложную идею. Зачем упираться в прописанную в накладной марку, лучше спокойно найти замену. Пусть больше или дороже, какая, в сущности, разница? Главное – оборудование военным сдать, заказ закрыть, премии получить. Главный инженер на то и придуман, чтобы такие вопросы решать. А мое дело маленькое – словечко нужное замолвить в знак признательности перед разработчиками такой прекрасной ЭВМ. Про себя подумал, что никто меня особо слушать не будет, но письмо из ЦК само по себе достаточный повод.

После классического разговора «за жизнь и женщин» приступил к настоящему делу:

– Вот ждем «шестерку», а ее даже не обещают…

– Завал у нас, – легко подтвердил снабженец. – По обязательствам мы должны были запустить серию в конце этого года[17].

– А реально что? – У меня в голове зашевелились нехорошие подозрения.

– Плохо у нас стало… – Денис Оганов зло насадил котлету на вилку и как-то сник. – Знаешь, Петр, начистоту. До конца пятилетки не очень на БЭСМ-6 рассчитывай.

– Да как же так?![18] – не выдержал я и чуть не выронил стакан. – На свое же производство передаете! Не куда-нибудь в Китай!

В ответ мой собеседник лишь расстроенно развел руками. Его можно понять, но что разработчики-то делать все это время собираются?!

– Да это просто саботаж натуральный! Тьфу! – Мой плевок полетел в затертый кафельный пол. Хорошо, далеко от соседей, но смотреть в их сторону я на всякий случай не стал.

– А что ты хочешь?! – В голосе Дениса Оганова послышался акцент. – У нашего главного, Лебедева, дело к пенсии. Он, конечно, мужик мощный, все тянул. Но сейчас болеет постоянно, считай, на серию рукой махнул. Все зазвездились, премий понаполучали. Вдобавок Бурцев ругается с Мельниковым, вместо дела бумаги друг на друга пишут.

– А это кто хоть? – вклинился я.

– Главный конструктор и его заместитель. Да, – махнул рукой снабженец, – у них сейчас одно название. Мельников диссертацию докторскую пишет. Ученый, понимаешь, защищаться скоро будет. А Бурцеву вообще по фигу, его военные заказами завалили[19].

– Черт! – Мне оставалось лишь ругаться. – Все планы рушатся! Ну нельзя же так-то!

– Это еще что. – Собеседник чуть понизил голос. – Мне говорили, что ЭВМ сделали классную, а о программах не подумали. А без них вроде как от машины толку особого нет.

– Как, совсем без операционной системы?!

– Вот, именно про систему управления и говорили! Не обманули, значит. – Денис Оганов отодвинул тарелку и потянулся за трехкопеечной булочкой. – Так они вот эту систему еще и делать не начинали! Лева Королев даже техзадание в нашем бардаке толком согласовать не может[20].

– Да-а-а… – Мне осталось только схватиться за голову. Причем в буквальном смысле слова. Боялся, что разорвет меня, как хомячка от капли никотина.

Еще, наивный попаданец, думал вылезти в ИТМиВТ с предложениями перехода на новую элементную базу. Опасался, что административный ресурс Шелепина не бесконечен, а ЭВМ – намного более «многодельный» продукт по сравнению с микросхемами. Им нужны магнитофоны, АЦПУ, программисты и прочие смежники. К каждому толкача с правами маленького тирана в пенсне не приставишь.

Реальность оказалась намного проще. Не было в СССР опыта серийной работы, тут БЭСМ-4 смогли изготовить только в количестве тридцати штук. Вдобавок имелись большие, нет, огромные проблемы с программным обеспечением. А главное, ученые и инженеры привыкли мыслить мерками пятилеток. Сделать удачную машину, получить награды, продвинуться по научной линии с докторскими и кандидатскими. Потом нехотя десяток-другой лет внедрять продукцию, править плюхи, модернизировать дизайн. Плевать им на народное хозяйство с высокой колокольни. За его спасение памятные значки с профилем Ленина на грудь не вешают[21].

В общем, тогда я в расстроенных чувствах, но вполне благополучно спровадил снабженца Ермакову. В самом деле, для требуемого блока питания нашлась удобоваримая замена, которую и согласовали с кем-то в ИТМиВТ прямо по телефону. Стороны расстались чрезвычайно довольные друг другом.

Но вот у меня вопросов только прибавилось. Закон Мура никто не отменял. Хотя я уже успел убедиться в его расплывчатости и неточности, порядок величин непременно должен сохраняться. Если в тысяча девятьсот девяносто шестом мы «вытянули» кристалл примерно на тысячу элементов, то на тысяча девятьсот семидесятый год, или реалистический момент запуска БЭСМ-6 в серию, можно было смело рассчитывать тысяч на десять – пятнадцать. Это уже не шутки, а уровень Intel 8086![22] И точка запуска в производство вполне годных персональных компьютеров.

Ребята из «Пульсара» что-то постоянно дотачивали в технологии, выход годных чипов постоянно рос. Запустили в производство целую серию логики, чуть не десяток микросхем разного типа. На очереди стояла память, я непоколебимо верил в первый килобит на кремнии к новому, тысяча девятьсот шестьдесят седьмому году. А если повезет – так и во все четыре. Более того, имелись надежды на освоение шести мкм техпроцесса. И вообще, Маслов последнее время заразился оптимизмом и не видел особых теоретических проблем до одного мкм. Надеюсь, он обманет себя и окружающих не более чем в два раза.

После такого оставалось только спросить: куда, простите, пойдут разработчики БЭСМ в частности и ИТМиВТ в общем при подобной реактивной смене поколений? Наотрез не верю, что успеют приспособиться и перестроиться. Так не бывает, это всего лишь люди, а не роботы. Они же все с ламп начинали! Получится живая иллюстрация к старой притче «догонит ли Ахиллес черепаху». В смысле успеют ли они сделать современную ЭВМ при пятилетке, нужной для внедрения в серию, если поколения чипов меняются в два раза быстрее?

Не удержался, выписал матерный вывод на бумажку. Жирно обвел, несколько раз подчеркнул… Откинулся в кресле и опять, прикрыв глаза, задумался. Получается, существующие коллективы компьютеростроителей можно чуть ли не списывать заранее, из них смогут приспособиться единицы. Так что принципы работы компьютеров будущего станут закладывать изготовители процессоров. При этом весь предыдущий опыт будет мало что не помножен на ноль. Вместе с программным обеспечением, которое надо срочно, с кровью и потом, отрывать от конкретных архитектур. М-да… Главное, никому сейчас про это не говорить, еще затопчут, чего доброго.

Есть, кстати, еще одно следствие. Нельзя начинать тяжелые «серии суперЭВМ» на переломе технологий. Это просто вредительство. Даже про унификацию говорить хоть и нужно, но, скорее всего, бесполезно. Они же там все звезды первой величины. Да еще проходят по другому министерству. И вообще, сотрудничать со всякими ИТМиВТ надо очень аккуратно, ученые на виду, известны всему миру. Зачем своими руками приближать перехват технологий будущего заграничными инженерами?

Нам придется двигаться в обратную сторону, к небольшим калькуляторам и промышленным контроллерам. Без которых, кстати, в «Пульсаре» попросту отказываются гарантировать нормальный выход чипов, годных для серийного производства. Они и в почти столичном Зеленограде стреляются от проблем с дисциплиной, редкая неделя проходит, чтобы работу смены не загубил какой-нибудь социально недозрелый пролетарий в грязных носках. А серийный завод запущен в каких-то омских выселках, что там творится, подумать страшно. Каждый день прикидывают, насколько фантастически выгодно убрать человека из «чистой зоны». Все время получается что-то в районе добавки одного процента выхода годных чипов на каждого работника. Это очень, очень много!

Решено! Пусть отрасль работает, по сути, сама на себя, СССР с его наплевательством на экономическую выгоду вполне может себе позволить самый прямой и короткий путь к ключевым технологиям. Даешь «зеленый свет» промышленной автоматике! Ура! Персональные компьютеры никуда не убегут. Калькуляторы и текстовый процессор как-нибудь сделаем в свободное от основных задач время. Большие ЭВМ все же практически бесполезны. Хотя особого вреда от них нет, люди при деле, институты исправно готовят молодых специалистов. Большего и не надо.

…На часах полчетвертого. Очередной дозвон до справочной:

– Девочка. Три восемьсот. Самочувствие в норме.

– Есть!!!

Как дополз до кровати? Не помню.

В огромном кабинете Председателя Совета Министров СССР висела вязкая тишина, изредка прерываемая тихим шелестом переворачиваемых страниц. Несмотря на плавящую асфальт июньскую жару, собранные в складки бежевые французские шторы и шуршащие у окон заморские диковины Daikin[31] исправно поддерживали комфортную температуру. На украшенном государственным гербом подносе сиротливо стояли чашки с остывающим чаем, на блюдце скучали небольшие бутерброды с бужениной. Но прерывать работу премьера, разрушая тишину хрустом еды, – немыслимое кощунство, и Виктор Михайлович Глушков терпеливо дожидался, когда товарищ Косыгин закончит чтение специально подготовленного исследования по эффективности планирования на промышленных предприятиях Советского Союза.

Результат работы оказался неожиданно серьезным, поэтому академика переполняла тщательно скрываемая радость. Он был уверен, что после осознания полученных данных у правительства СССР не останется иного выхода, кроме полномасштабного развертывания «Общегосударственной автоматизированной системы учета и обработки информации», или кратко – ОГАС. Главного дела жизни, из-за которого последнее время пришлось терпеть немало неприятностей…

…Еще недавно казалось, что потеряны все шансы осуществить масштабный проект по автоматизации управления в СССР. Два года назад запрошенные на систему двадцать миллиардов рублей вызвали в Совмине, мягко говоря, резкое неприятие. Виктор Михайлович кожей ощущал несущийся за спиной неприятный шлейф смешков и перешептываний, судя по всему, никто не поверил в реальность ОГАС и в обещанный экономический эффект «на сто миллиардов». Было обидно, но многочисленные попытки доказать собственную правоту проваливались в бесконечное болото комиссий и согласований. Потом из ЦК вообще прямо намекнули на то, что пора прекратить пропаганду идеи и для начала заняться чисткой сараев, в смысле системами нижнего уровня.

Однако осенью прошлого года ситуация изменилась. Сначала последовало неожиданное приглашение от Косыгина «сходить за грибами». Кроме премьера там присутствовал молодой журналист Петр Воронов, который задал целую кучу странных вопросов. Только под конец разговора Глушков понял, что именно их сумбурный спор был настоящей целью Алексея Николаевича. После осторожного наведения справок поводов для раздумий прибавилось. Петр на самом деле оказался не безобидным щелкопером, а директором НИИ «Интел». Непонятного института в шестом главке МЭПа, явно служащего прикрытием для операций Комитета госбезопасности, причем с прямым подчинением лично Председателю Семичастному. Особую пикантность ситуации придавали тесные, возможно, родственные связи молодого «журналиста» с восходящей звездой советского аппарата товарищем Шелепиным. Но дальше ситуация запутывалась окончательно, не принимать же всерьез слова Петра про миллионы ЭВМ?!

Не успела погаснуть обида, появившаяся из-за беззастенчивого использования «в темную», как последовало новое приглашение в Совмин. Невозможно отказаться, если лично премьер говорит: «Ваш организаторский дар и математический талант нужен для проведения широкого исследования эффективности использования производственных мощностей в народном хозяйстве». Хотя Глушкову показалось, что этот проект Косыгин затеял, чувствуя свою вину, только из желания восстановить хорошие отношения с академиком. И особых открытий не предполагалось. Но…

Полученные результаты оказались чрезвычайно интересными. После просчета математической модели на ЭВМ получалось, что при существующей системе планирования на каждом производственном звене надлежит резервировать не менее тридцати процентов мощностей для покрытия непредвиденных потребностей. Это непозволительно, даже дико много и уже само по себе должно быть поводом для использования автоматизированных систем управления.

Но при всем том Госплан смело закладывал в резерв лишь два процента, или в пятнадцать раз меньше математически обоснованного минимума. Удивившись столь значительному расхождению теории с практикой, Глушков запросил министерства: как они распоряжаются госплановским резервом. Благо личный контроль премьера открывал любые двери. Ответ обескураживал своей простой логикой – указанные два процента немедленно догружались дополнительными заданиями для покрытия возможных в плане нестыковок.

Окончательно утратив теоретическое понимание практических чудес и засомневавшись в своих способностях ученого, Глушков организовал массовое обследование производственных мощностей предприятий. Естественно, силами своих сотрудников и на условиях анонимности, дабы начальники разных уровней не искажали истину. И тут оказалось, что попавшие под исследование руководители, все до единого, скрывали от своего начальства не менее пятидесяти возможностей вверенного в управление предприятия. Средние показатели были близки к семидесяти![32]

…Наконец Косыгин перевернул последний листок. Тяжело, по-стариковски вздохнул, снял очки и на секунду замер, прикрыв глаза ладонями.

– Ну Виктор… – поднял глаза на собеседника. – Ты ведь понимаешь, что все это означает? Ну кроме систематического вранья во всех эшелонах?

– Существующее планирование неэффективно, – отчеканил Глушков заранее подготовленную фразу. – Необходимо срочно внедрять ОГАС, с его помощью мы в течение одной пятилетки сможем снизить уровень резервирования до десяти процентов!

– А если подумать? Хорошо подумать?!

– Было проведено моделирование, методика и результаты отражены в отчете…

– Ох, Михалыч, – устало перебил Косыгин академика, уходя от официоза. – Давай без этого… Ты мне прямо скажи, головой ручаешься?

– Если все наши условия будут выполнены… – Глушков отвел глаза в сторону, не выдержав взгляда собеседника, добавил чуть севшим голосом: – Все равно производственники найдут способ обойти инструкции. Крепко их научили!

– Понятно… – протянул епремьер. – Ведь я с тридцать шестого на производстве. Директором фабрики успел поработать, понимаю, что к чему.

Мысли невольно перенеслись в прошлое. Тридцать два сорта ткани делала бывшая Сампсониевская ткацкая фабрика под руководством недавнего кооператора Косыгина. Время было суровое, за срыв плана отвечали головой в самом прямом смысле этого слова. Зато карьеры получались головокружительные. За полтора года Алексей Николаевич прошел путь от мастера небольшой бумаго-прядильной мануфактуры до директора крупного предприятия. И, сказать честно, толком вникнуть в тонкости производства при этом не успел.

Однако когда снабженцы смежников начинали всерьез осаждать кабинет, молодой директор завода старался «войти в положение» и «изыскать возможности». Главный инженер, работавший на своем месте еще с тысяча девятьсот одиннадцатого года, грустно опускал глаза[33] и молча шел что-то собственноручно регулировать в машинах, выжимать из них «еще чуть-чуть для народа». В результате годовой план удалось выполнить к годовщине революции.

– Был и тогда запас! – не удержался Косыгин. И сразу поправился: – Но ведь не такой огромный!

– Нарастили жирок директора, – легко согласился Виктор Михайлович. – И потом, плана по валу… валовой продукции не было. Натуральные показатели нельзя гибко перебрасывать по технологическим цепочкам, их резервировать сложнее.

– Может быть, прижать их хорошенько, а? Как раньше? – осторожно намекнул премьер, с легким прищуром разглядывая ученого. – Ты что об этом думаешь?

– При нем все и началось! – не стал отводить взгляд Глушков. – Если за срыв плана к стенке ставить… Жить все хотят, вот и прячут по сусекам все до болтов, чтобы выкрутиться при любом промахе.

– Так что ты предлагаешь по ОГАС? – как-то подозрительно легко сменил тему Алексей Николаевич. – Опять перейти на натуральные показатели? И сколько их нужно сейчас?

– Несколько миллионов, не меньше. – Глушков машинально облизал пересохшие губы и потянулся к чашке чая. – Но это ведь не в одной точке планирования, можно распределить. Основные уложатся в сотню тысяч[34].

– Эх, раньше все было куда проще…

О, как хорошо помнил Алексей Николаевич путь, который прошла советская экономика за прошлые тридцать лет. Жесткое планирование началось еще при Ленине, с двадцати важнейших продуктов. К началу войны их было уже около пяти тысяч, а к моменту смерти Великого вождя количество подобралось к десяти тысячам, сведенным в тринадцать разделов баланса народного хозяйства[35]. И это только на первом уровне иерархии. А ведь в каждом отраслевом министерстве номенклатура как минимум удесятерялась, сколько разных деталей, к примеру, в одном автомобиле!

Будь тогда на вооружении Госплана ЭВМ хотя бы шестьдесят пятого года, уже не говоря о ноутбуке гостя из будущего, вероятно, все ускоряющийся рост показателей продолжился бы и далее. Ведь номенклатура продукции быстро растет, счет уже идет на миллионы. Производство усложняется буквально на глазах. Да что там, любой современный телевизор – воплощенный кошмар планировщика, требующий в реальности для своего изготовления подпорки из небольшой армии снабженцев и центнеров бумаги на согласования.

Но вычислительные машины еще не вышли за рамки экспериментов, поэтому в пятьдесят третьем Госплан сдался. И перешел, по сути, от натурального планирования к валовому. То есть по сумме стоимостей произведенной номенклатуры. Никита Сергеевич вообще любил простые решения. Поначалу это действительно казалось спасением для захлебывающегося в океане бумаг производства. Но директора предприятий быстро нашли лазейки в системе. При выполнении валовых показателей они безнадежно провалили производство в «единицах изделий», да с таким треском, что Брежнев продавил прекращение публикаций полных стенограмм Пленумов ЦК[36].

– Послушай, Виктор, ты все еще не придумал, как обойтись только экономическими показателями? Ну примерно как сейчас, а лучше еще проще? Нельзя в математике что-нибудь мощное открыть?

– Увы, Алексей Николаевич… Мы же разбирали все подробно еще два года назад.

– Помню, помню, конечно, – махнул рукой Косыгин. – Но нам жизненно необходимо решить вопрос планирования без лишних сложностей. Иначе, боюсь, Байбаков[37] не справится.

– Пока выделение фондов будет согласовываться в Совмине, ЦК КПСС, Госснабе и Госплане, это придется учитывать в планах, причем в натуральном виде. Без вариантов, тут никакая математика не поможет.

– И как только в США без этого обходятся, – проворчал премьер. – Хотя там немногим проще, на биржах цены скачут, попробуй рассчитать все.

– Получается, у них ценовая конкуренция, а у нас административная, – уловил аналогию академик. – Как интересно!

– Ты смотри, аккуратнее! В СССР нет этих буржуазных издержек, только социалистическое соревнование!

– Нет, это же очень интересно, можно применить стандартный метод…

– Виктор! Применяй там у себя хоть что, но болтать не смей!

– Конечно, Алексей Николаевич! – автоматически согласился Глушков, нырнув в глубины математики. – Получается, можно использовать теорию игр!

Похоже, без краткого перерыва тут не обойтись. Косыгин снял трубку телефона, попросил секретаря принести свежего чая и поудобнее устроился в кресле.

Ведь на самом деле выходило, что управлять Советским Союзом экономическими методами бесполезно. Какой смысл крутить руль машины, которая едет по рельсам?! Кроме снопов искр из-под колес, никакого эффекта не будет! Или, если дернуть хорошенько, сразу в кювет!

Административные «биржи» физически не смогут обеспечить гибкость и эффективность. В СССР согласования идут годами, а пришелец из будущего рассказывал, что биржи двадцать первого века глобальны и сделки на них можно легко заключать из любой точки мира. Даже программу показывал для управления активами на реальной бирже, операции там идут быстрее, чем каждую секунду! А чего стоит одна только супербарахолка ebay! В жизни бы не поверил в такое Александр Николаевич, да у Петра больше десятка сохраненных страничек покупок оказались в записях, попробуй поспорить.

Есть еще один аспект в раздутых резервах. Вот, например, что делать советскому директору, если, скажем, в сложном заграничном станке «встанет» уникальное устройство управления? Это же проблема на полгода в самом лучшем случае! Работа для десятков людей, необъятная гора бумаг. Понятно, что любой разумный руководитель позаботится о том, чтобы приобрести заранее запасной комплект наиболее важных узлов и деталей. Но… Обосновать это в коридорах Внешторга – задача весьма нетривиальная. Однако опытные директора давно знают решение – нужно приобретать не один станок, а сразу два или три. Работать они все не будут, но нужное устройство есть с чего снять, а значит, план выполнят.

Нужна ли такая предусмотрительность капиталисту? Разумеется, нет. Несколько дней, максимум пара недель, и любую запчасть привезут хоть из Австралии. Вон на ebay едва ли не пацан может в течение десяти минут найти нужное в любой точке мира[38], тут же купить с мгновенной оплатой электронными деньгами, и через неделю станок опять станет работать. Петр еще пожаловался: живи он не в России, а, к примеру, в Гонконге или Австралии – нужное устройство вообще пришло бы на следующий день. Даже показывал на страничке место под галочку overnight.

Да что там… Имеется факт – никакие ЭВМ в ближайшие полсотни лет не справятся со всеобъемлющим планированием. Кто в этом больше виноват, люди или недостаток вычислительных мощностей, гость из будущего сказать затруднялся. Но в любом случае финал известен – косыгинская реформа в истории Петра безнадежно провалилась. Сможет ли Глушков построить в СССР систему лучше, чем у капиталистов две тысячи десятого года? Премьер еще раз живо представил, как по кабинетам Старой площади, Кремля и Охотного Ряда руководители разных рангов утрясают, доказывают, согласовывают, планируют, утверждают, подписывают кипы бумаг, а потом несут их в вычислительные центры… Ох, не зря Вознесенский[39] в свое время прощупывал дорогу к социалистическим ярмаркам. Какой умный был мужик, по праву стал академиком, хоть и ненадолго…

– Я готов построить математическую модель распределения фондов! – неожиданно «вернулся» в реальность Глушков.

– Что-то мы далеко от темы ушли, – приземлил математика премьер. – Ты про другое подумай, зачем вообще что-то точно планировать, если это все равно как минимум наполовину не выполняется?

– В смысле на производстве резервы все равно догружают под обещания снабженцев?

– Разумеется. Ну или простаивают, что еще хуже.

– Есть вариант прогнозирования по неполным данным, – оживился Глушков. – Причем с хорошей статистической точностью!

– Только это уже не планирование выходит, а… – Косыгин на секунду замялся, припомнив рассказы Петра, и все же решился отойти от привычных догм. – Регулирование!

– В смысле? – поразился Глушков. – Это как в системах автоматики, что ли?

– Примерно! Ну тебе лучше знать, как это будет работать.

– Выходит… – Глушков поднял глаза к далекому потолку и отрешенно посмотрел сквозь великолепный хрусталь люстры времен царя-освободителя[40]. – Не надо особой точности, и контролировать придется всего несколько сотен, максимум тысяч интегральных показателей. Зато высокая скорость выдачи управляющих воздействий… В смысле рекомендаций для руководителей.

Виктор Михайлович снова замер, не донеся чашку до стола.

Эту заминку премьер использовал, чтобы прикинуть, насколько рассмотренный вариант укладывается в коммунистическую идеологию в общем, и в частности – в постановления мартовского и сентябрьского Пленумов шестьдесят пятого года.

Первая задача, а именно – перевод руководства промышленностью обратно на отраслевой принцип, с образованием союзных министерств, была решена удивительно гладко. За какой-то год министерства вернули себе контроль над большинством заводов[41]. Хорошее доказательство правильного и осмысленного характера реформ. Тут очень удачно все сложилось, теперь речь шла о системе, которую можно централизованно регулировать. Если, конечно, Глушков сможет ее создать.

Продвижение хозрасчета как основного принципа социалистического производства вообще являлось косметической надстройкой, которая позволяла заинтересовать работников предприятия не только в самом выполнении плана, но и в эффективности процесса. Дали директорам возможность за счет прибыли формировать фонды развития производства, жилищного строительства и прочий соцкультбыт. Кроме того, через формирование встречных планов предприятиям заметно добавили права по формированию номенклатуры, еще более сократили количество директивных плановых показателей.

Более никаких принципиальных вопросов экономическая реформа тысяча девятьсот шестьдесят пятого года не решала. После разговоров с гостем из будущего Косыгин понимал это совершенно отчетливо. Даже Вознесенский в тысяча девятьсот сорок девятом году, будучи председателем Госплана, сделал более смелое предложение – дать право руководителям предприятий продавать на рынке товаров на три – пять процентов от стоимости произведенной ими продукции. Но желающих повторить его путь в ЦК оказалось мало.

Что до основных положений коммунистической теории… Косыгин за сорок лет успел пережить столько поворотов, что переход от планирования к регулированию казался не слишком значительным изменением. Для объяснения идеологам даже не придется напрягаться, есть готовая формула: «при росте социалистической сознательности управляющих кадров у партии появляется возможность перейти к более эффективным и гибким методам руководства народным хозяйством. Больше подлинной инициативы на местах, товарищи!»

– Есть только одна проблема, – переварил очередную порцию информации академик. – Цены неправильные.

– Это как?! – удивился Алексей Николаевич. – В каком смысле?

– Они математически необоснованные. И сложные в расчете, памяти на ЭВМ много займут.

– Ну ты даешь! – Косыгин рассмеялся мелким стариковским смехом. – Не в бровь, а в глаз!

– Почему? – на этот раз не понял премьера Глушков.

– Сейчас как раз Совмин разрабатывает новые оптовые цены и держит это в большом секрете.

– И каким будет принцип их формирования?

– Еще и принцип тебе вынь да положь! Впрочем…

В СССР из-за отсутствия рынка цены были установлены в незапамятные времена приказом Совмина и ЦК ВКП(б). Когда-то кто-то придумал по стандартному русскому способу «пальцем в небо», потом долго и мучительно правили результаты. Кто-то жаловался и требовал увеличить, другие, наоборот, писали просьбы о снижении. Полностью цены последний раз обновляли в пятьдесят втором году. Более чем за десять лет накопилась целая кипа корректировочных коэффициентов и поправочных таблиц, что резко усложнило народно-хозяйственные расчеты.

Но теперь, в отличие от всех прошлых «реформ», экономисты предлагали внедрить расчет от себестоимости, что должно было достоверно выровнять накопившиеся в экономике дисбалансы. Понятно, что при всей внешней научности метод имел в своей основе умозрительную базу, опирающуюся в конечном итоге на «принятые за негласный эталон» зарубежные цены базовых ресурсов[42]. То есть фактически на пресловутую капиталистическую биржу. Но ничего более совершенного советская наука придумать не смогла, да и по большому счету это было не нужно.

– Будет тебе, Виктор, математический расчет цены от себестоимости продукции с учетом норматива рентабельности.

– Но тогда зачем вообще нужно устанавливать цены?! – немедленно возразил Глушков.

– И правда… – От такого вывода Косыгин на мгновение даже оторопел. – Не, ты не путай! Себестоимость на разных заводах может отличаться. Или даже нормативы по министерствам. Да что там, у нас на многие социально важные продукты установлены полностью искусственные цены.

– А нельзя это упорядочить с помощью более общих коэффициентов? Хотя у вас, вероятно, учтено при расчете много разных тонких политических моментов.

– Теоретически реально… – пришла очередь задуматься Косыгину. – Налог с оборота на предметы роскоши, типа водки, золота и меха, уже установлен[43]. Дотации на хлеб и молоко не прописаны, но это технический вопрос. Думаю, тут скрывать нечего, советский народ поддержит подобную политику Коммунистической партии.

– Математика наука точная… – улыбнулся Глушков. – Но на самом деле для реального регулирования в технике всегда используются усредненные данные.

– Зато в бухгалтерии сколько нужно, столько и будет… – пошутил в ответ Косыгин. – Может быть, ты прав, зачем нам отдельно устанавливать цены[44], если они все равно жестко привязаны к себестоимости плюс-минус пара процентов?!

Собеседники замолчали. В кабинете уже стемнело, но люстру никто не включал. Каждый думал о своем, затронутые за несколько часов вопросы вполне тянули на небольшую революцию в области управления одной шестой частью суши. Или на расстрельную статью, если вспомнить времена всего лишь десятилетней давности.

– Весь чай выпили, – наконец подвел итог Косыгин. – Давай закончим на сегодня. Ты сможешь подготовить свой черновой вариант решения до конца недели?

– Постараюсь, Алексей Николаевич. Только в самом общем виде, серьезно тут надо не один месяц думать. – Глушков с силой потер ладонями лицо и добавил: – Все планы перевернули. Но мне кажется, в лучшую сторону!

– Да! – вдруг вспомнил Алексей Николаевич. – Отчет считай секретным. Думаю, с ним имеет смысл ознакомить только членов ЦК. Так что срочно сдавай все материалы в канцелярию Президиума[45] и делай соответствующие выводы.

После съезда в СССР наступило затишье на несколько месяцев. Ведь готовились загодя, все что могли – запустили в космос, построили, сдали, закончили. Фильмы выпустили в прокат, книги издали, по открытиям отчитались. Значительные достижения записали в подарки съезду. Обычными привычно прикрылись перед обкомами и горкомами. А тут еще и лето наступило… На крымских госдачах было не протолкнуться от поправляющих нервы партаппаратчиков и прочих видных деятелей науки и культуры.

Лучший переговорщик и снабженец страны, Анастас Иванович Микоян никак не мог привыкнуть к новой роли Генерального секретаря ЦК КПСС. Чуть не полсотни лет, проведенные в тени более сильного лидера, невольно наложили на него свой неизгладимый отпечаток[46].

Но положение обязывало. Свою роль арбитра в отношениях Шелепин – Брежнев Анастас Иванович осознавал прекрасно, опыта старому коммунисту было не занимать. Присутствовало и понимание, что влияния «союза противоположностей», как называли за глаза Шелепина – Косыгина – Воронова, вполне может хватить не только для смещения с высокого поста, но и вообще для отправки на пенсию. Если не хуже.

Нужно было лавировать между сложившимися центрами силы в ЦК, сохраняя дистанцию от любого из них. Конечно, идеальным стал бы вариант постепенного усиления собственного влияния и, вполне возможно, обретение реальной власти. Мечта оказалась необыкновенно близкой. Но Анастас Иванович не питал иллюзий, на восьмом десятке[47] сколачивать свою группу поздно. Да и многовато компромата скопилось у «соратников», начиная от чудесного спасения из ситуаций, когда он пребывал в роли «27-го бакинского комиссара»[48] и организовал продажу ценностей из Эрмитажа, до подписей под расстрельными списками времен Иосифа Виссарионовича. Последнее было не слишком страшно при Хрущеве, то поколение партаппаратчиков физически не могло миновать кровавой карусели. Но «комсомольцы» в ней практически не успели принять участие, а документы на этот счет в ведомстве Семичастного имелись во всех смыслах убойные.

Основная цель товарища Брежнева была более-менее понятна любому в ЦК. Официально – вести СССР к новым успехам, свершениям и прочему торжеству коммунизма. Реально – без надрыва работать самому и не мешать другим по мелочам. Цинично, но, что греха таить, очень востребовано на пятидесятом году Советской власти. Люди просто устали от метаний и страха, ЦК ощутимо постарел, средний возраст перевалил за шестьдесят лет. Но отказываться от постов никто не пытался, за каждым тянулся широкий шлейф соратников. Они же первые не поймут, затопчут, как промахнувшегося вожака волчьей стаи. И будут по-своему правы – при невообразимом выходе на пенсию члену Президиума оставят хотя бы дачу и спецснабжение. Но для обычного члена ЦК КПСС надеяться на что-то большее, чем персональная пенсия и квартира, не стоило. Триста рублей в месяц[49], – это неплохо, но… Совсем не то.

С другой стороны, истинные планы Шелепина были совершенно непонятны. Вернее, все казалось очевидным еще в прошлом году. Микоян даже немного сочувствовал «комсомольцам», наблюдая, как опытный Леонид Ильич последовательно вышибает из-под их ног опору за опорой. Неожиданно ситуация перевернулась с ног на голову. Бывшие соперники стали соратниками. Непримиримые враги действовали в одной команде. Главное, сам Железный Шурик изменился до неузнаваемости, стал намного гибче, ближе к людям, целеустремленнее. В нем пробудился настоящий дар предвидения. Куда-то делись политическая наивность и идеализм, а вместе с ними исчез так пугавший советскую номенклатуру сталинизм. По ЦК кто-то даже пустил несмешную шутку, что Шелепин не иначе как увидел призраков, словно Эбенезер Скрудж[50].

Поэтому Анастас Иванович считал необходимым срочно «прояснить позиции» несколько глубже, чем это проходило при общении в коридорах и кабинетах Старой площади. И лучше всего было сделать это с Косыгиным, все же почти четверть века в одной упряжке. В то время как Шелепина Микоян почти не знал и по-прежнему опасался. А Воронов всегда был товарищем ограниченным и излишне прямым. Если что не так – упрется, как осел, нипочем не договориться.

Случай не заставил себя долго ждать. Из-за нового поста Генерального секретаря ЦК КПСС, введенного параллельно с Первым секретарем, вышел небольшой казус с крымскими госдачами. Основную, номер один, построенную в тысяча девятьсот пятьдесят пятом в Нижней Ореанде для Хрущева, Брежнев отдавать не захотел. Надеялся, что Шелепин поссорится с Микояном из-за президентской[51] «двойки» – заметно более удобной, однако не такой статусной. Но не получилось, Александр Николаевич с удовольствием остался в привычной «семерке» Чаира. В свою очередь Анастас Иванович сделал жест взаимной уступки и выразил готовность в любой момент отдыхать в привычной «обычным» секретарям ЦК «семерке», хотя бы и прямо в этом году.

Подгадать свой отпуск ко времени косыгинского было несложно. А любимая Алексеем Николаевичем «пятерка» граничила заборами с «семеркой». В общем, летом тысяча девятьсот шестьдесят шестого года можно было частенько видеть премьера и генсека лежащими рядом на пляже или прогуливающимися по живописным окрестностям[52]. Нельзя сказать, что лидеры СССР часто говорили о политике или экономике, скорее наоборот. Но порой там, где рядовые советские отпускники видели лишь повод перекинуться парой-тройкой слов, вожди походя намечали грядущий курс огромной страны.

…Нелегко отдыхающему миновать набережную Русалки в Мисхоре, получившую свое название благодаря выступающей из моря, сохранившейся еще с дореволюционных времен бронзовой фигуре обнаженной женщины-русалки с ребенком на руках[53]. Анастас Иванович знал – прошедшая война оставила в скульптуре более ста сорока пулевых и осколочных отверстий. Впрочем, с асфальтированной дорожки тротуара открывался вид только на уходящую в бесконечность пашню моря. Сама достопримечательность, как и плотно заваленная загорающими телами узкая полоска галечного пляжа, была надежно прикрыта широкой полосой зеленых кустарников. Настолько плотных, что грязные пятна помета чаек неряшливо лежали прямо поверх переплетения неровно остриженных веток.

Внимание членов Президиума ЦК привлекло недавно построенное кафе «Русалка», которое радовало взгляды и желудки отдыхающих и находилось почти напротив одноименной скульптуры. Монументальное бетонное сооружение с большим, вынесенным далеко вперед открытым балконом второго этажа. От лучей солнца посетителей прикрывала крыша из коричневого брезента, закрепленного на ажурном переплетении металлических балок.

– Анастас, ведь еще в прошлом году этого не было! – удивился Косыгин.

– Точно! – Микоян повел по ветру внушительным носом, ловя аромат готовящейся пищи. – Не вижу, почему бы благородным донам…

– …отказываться от обеда! – закончил со смехом Алексей Николаевич. – Смотрю, ты тоже прочитал Стругацких[54].

– Пойдем есть! – отбросил колебания Анастас Иванович. Обернулся, махнул рукой остановившимся метрах в двадцати позади охранникам в сторону скамейки. – Подождите тут![55]

Миновав три марша сумрачной неприветливой лестницы, члены Президиума уперлись в небольшую, человек на двадцать, очередь, вытянувшуюся вдоль засиженной мухами витрины.

– М-да… – тихо заметил Микоян. – Это, похоже, надолго.

– Пойдем отсюда, быстрее будем дома, – поддержал премьер, разворачиваясь.

Но маневр не удался, зашедшая следом пожилая женщина с мальчиком лет восьми удивленно вскинула глаза на одетого во франтоватый белый пиджак Генерального секретаря:

– Товарищ Микоян!

– Где?! – обернулся стоявший последним молодой мужчина. – И Алексей Николаевич!

– Как, ой, здравствуйте! – по очереди прокатилась волна узнавания.

– Так что ж вы в очереди-то стоите, идите скорее сюда! – громко пробасил пожилой толстяк у кассы. – Товарищи, потеснитесь скорее!

– Проходите! – послушно отозвалась многоголосая очередь.

Отказываться было поздно, единственным, кто явно не обрадовался визиту высоких руководителей, оказался смуглолицый парень на выдаче.

– Товарищи, сейчас я вам сварю пельмени. Всего две минуты! – Он сделал попытку броситься в глубь кухни между белой стеной холодильника и котлами, парящими на промышленной электроплите.

– Постой! – удивился Косыгин. – А это что? – Он показал на алюминиевый лоток, наполовину заполненный уже сваренным продуктом.

– Так я вкуснее сделаю! – постарался оправдаться раздатчик.

– Ну уж нет! – тут не выдержал Микоян. – Давай-ка нам все точно как у товарища! – И он показал на все еще стоящего рядом у кассы пожилого толстяка.

– Посмотрим, как тут кормят людей! – с серьезным видом поддержал генсека Алексей Николаевич. – И пожалуйста, побыстрее, не задерживайте! Вон какую очередь скопили!

– Сейчас, сейчас! – развил бешеную активность раздатчик, наваливая пельмени совком в мерную миску на весах. – Вот, пожалуйста!

– Ну как же так?! Ну взвесь еще раз! – со смехом оттолкнул тарелку Микоян. – Тут не две, а все три порции!

– Кому-то ведь недовесишь потом! – строго добавил Косыгин.

– Исправлю, сию минуту! – Из-под грязно-белого колпака по вискам скользнули дорожки пота. – Вот!

– Спасибо! – с усмешкой принял еду Анастас Иванович.

Под довольный рокот очереди члены Президиума добавили к единственному доступному блюду точки общепита полстакана сметаны да компот. Заплатили по шестьдесят две копейки в кассе и присели за дальний столик. С балкона точки общепита фигура русалки была видна как на ладони.

– Однако кусаются цены, – заметил генсек. – Но место красивое.

– Плохо, что это чуть ли не единственная столовая на весь здешний берег, – подхватил премьер.

– Даже на краю мира, в Джакарте, помнишь, я в шестьдесят четвертом ездил с Никитой, и то… Там разных кафе и ресторанчиков на каждом шагу – сотни. И везде разное готовят. – Микоян задумался, припоминая события трехлетней давности. – Хотя, конечно, дикие они. И антисанитария жуткая.

– Пельмени невкусные, фабричные. – Косыгин разломил кривоватой алюминиевой вилкой выкатившийся из теста кусочек сероватого мяса. – Совсем как в рабочей столовой ЗИЛа, весной там перекусывал по случаю.

– Вроде все по ГОСТу. – Куратор знаменитой «Книги о вкусной и здоровой пище» тоже занялся исследованием содержимого тарелки. – Но на такой природе хочется чего-то большего!

– Не хватает инициативы у местных товарищей. Тут бы шашлычка, да под коньячок!

– Вино есть, – кивнул Микоян в сторону соседнего столика, где небольшая компания доедала обед под явно принесенную с собой бутылку «Лидии». – Вроде не водка[56], но почему-то не продают.

– К такому кафе надо бы частника… – задумчиво заметил Косыгин. – Ты об этом не думал?

– Леша, это серьезно? – От удивления Анастас Иванович даже перестал жевать.

– Совершенно. Ну чего страшного, если бы на этом берегу стояло с десяток частных или кооперативных кафе?

– Ты, наверное, не слышал… – медленно начал Микоян. – Но тогда, в двадцать восьмом, я поддерживал правого уклониста[57] Бухарина и послеленинского премьера Рыкова. Хотя к правой оппозиции не присоединился.

Закончил про себя: «Поэтому еще жив, хотя это все равно удивительно».

– Даже так? – Косыгин не на шутку удивился. Подобным в ЦК не хвастались.

– Сейчас задумываюсь, – Микоян кривовато усмехнулся, – может, надо было хоть закусочные оставить, чтобы унылыми пельменями по всей стране не кормили.

Если уж о частниках заговорил генсек… Неужели прав пришелец из будущего и единственный выход для спасения СССР – отринуть все завоевания Октябрьской революции и скатиться в вульгарный и пошлый капитализм с его частной собственностью? Списать в утиль тридцать лет, в течение которых партия и народ упорно прорубали туннель в глубь пустой породы?

Хотя… Может быть, еще не поздно? Ведь были частники-артельщики при Сталине, и немало. Придушили их в последнюю пару пятилеток, имелась для этого веская причина. Но если подумать…

– Как ты себе это представляешь? Ну в смысле вернуть частника в экономику?

– А что в этом сложного? – немного удивился генсек. – Мелкие предприятия, ну там сферу услуг, отчасти ширпотреб, пусть обслуживают частники, а тяжелую промышленность им все равно не осилить. Да и не отдадим мы ее никому!

– Анастас! Ну ты совсем как… – вовремя поймал себя за язык Косыгин. Чуть не сказал – Горбачев. – Вот смотри, что из этого может получиться…

Ох уж этот ставропольский балбес, ставший Генеральным секретарем в тысяча девятьсот восемьдесят пятом году в истории пришельца. Вот так же решил от широкой души разрешить кооперативы. И никого рядом не оказалось, чтобы вовремя «дать в репу». Вроде все так очевидно… Как этого не видели в ЦК тысяча девятьсот восемьдесят пятого года? Поверить сложно, как деградировала партия за какие-то двадцать лет! Хотя… Вот он, пример такого же генсека, прямо перед глазами!

Петр рассказывал об инфляции, о миллионах на банкнотах, как в Гражданскую; об едва не пошедших в широкий оборот уральских франках Росселя; о фальшивых чеченских авизо, кризисе неплатежей и прочих преступных несуразностях. Он считает это суровой неизбежностью переходного периода и о причинах даже не догадывается. Не было этого в его учебниках! Хорошо хоть кучу разрозненных фактов сумел запомнить.

Однако премьер СССР знал намного больше. Проблема в том, что экономика страны еще с конца двадцатых была поистине социалистической. И различия не ограничивались пресловутой «формой собственности». Основная кровь экономики, а именно – безналичный денежный оборот, не подчиняется единому эмиссионному центру. Деньги при необходимости производятся любым отделением Госбанка[58]. К примеру, при задержке расчетов между предприятиями или при финансировании работы планово-убыточного завода. В общем, это система совсем не денежная в ее обычном понимании, а, скорее, индикатор «донор – реципиент» в рамках государственного планирования. Такого не было нигде в мире.

Более того, социалистическое предприятие в принципе не может стать банкротом, потому что любые его платежи должны быть оплачены банком. Если средства на счету отсутствуют, то банк обязан автоматически выделить кредит и оплатить счет. После этого предприятие заносится в картотеку, а банк ждет, пока на счет предприятия придут деньги. Если долг становится хроническим, то ставится вопрос перед профильным министерством, которое должно на выбор подкинуть предприятию средств из своих фондов, добиться списания долгов, пересмотреть цены или другие отраслевые нормативы, в крайнем случае, объявить предприятие планово-убыточном и выделить ему дотации. Такие вопросы решаются годами на уровне Совета Министров СССР. При этом приостановить работу предприятия из-за нехватки каких-то там «денег» никто не позволит.

Наличные в СССР – не просто материальные купюры, монеты или запись в сберкнижке. Это принципиально иной вид денег. Оборот которых построен почти по мировым канонам, по крайней мере, внешне[59]. Есть единый эмиссионный центр, даже декларируется золотое содержание и валютный курс. Хотя воспользоваться этим обычному человеку весьма затруднительно, но… К каждой банкноте охранника не приставишь, варианты все равно находятся. Не зря Никита Сергеевич ввел высшую меру наказания за валютные спекуляции.

Соответственно, в СССР нельзя закончить товарную цепочку иначе, чем государственной сбытовой организацией, которая является плотиной между наличной и безналичной системами учета. Как только задвижка от этой плотины оказывается в руках частника – наступает коллапс, самой простой и выгодной операцией становится обналичивание. У советской банковской системы попросту нет защиты против этой напасти[60]. Судя по рассказам пришельца из будущего – достаточно одной пятилетки, и катастрофические последствия сметут экономику, как горный сель сносит жалкую лачугу.

После раскрытой перспективы Анастас Иванович минут пять молчал. Даже про компот позабыл. Наконец мысли полностью улеглись в голове нового Генерального секретаря.

– Да-а-а! Знаешь, Алексей, теперь мне многое стало понятнее. Получается, не зря после Сталина, когда страх прошел, артели прижимать стали? Я-то за этим вопросом не следил особо.

– Разумеется! – немедленно подтвердил Косыгин. Он уже многое успел «передумать» за прошедший год. – Но сейчас это ставит нас в весьма сложное положение с реальным хозрасчетом.

– Связаны руки со всякими кафе? – вернул себе хорошее расположение духа Микоян. – Чепуха какая! Социалистические методы в этой сфере далеко не исчерпаны!

– Не спорю! – легко согласился Алексей Николаевич. То, что Микоян не обратил внимания на слово «хозрасчет», даже обрадовало премьера. – Но совсем избавляться от частника не нужно.

– Это как? Ты ж сам только что рассказывал?!

– Пусть занимаются сферой услуг, там, где вообще не нужен безналичный оборот. Особой пользы не будет, но остроту бытовых проблем для трудящихся они снизят.

– Ты точно про быт подметил! – Микоян бросил взгляд на чуть уменьшившуюся, но все еще внушительную очередь. – Страшная вещь, вроде мелочь, а раздражает.

– Пара частников продавала бы рядом… – Алексей Николаевич опять вспомнил рассказы пришельца. – Да хоть печеную картошку с разными начинками.

– Ха. Скажешь тоже, такой дешевый перекус против пельменей! – Анастас Иванович опять бросил взгляд на раздачу. – Может, еще порцию взять?

– Зря ты так пренебрежительно. Многим понравится или не захотят в очереди стоять.

– А желудки не попортят такой никчемной едой? – озаботился Микоян. – Хотя… не все же время таким питаются…

– Вот именно. В бюджет копеечка пойдет, очереди меньше станут, люди будут довольны. Что еще надо?

– Леш, а почему до сих пор это не ввели? – осторожно спросил Микоян. – Ведь и правда, никакого вреда, только польза.

– Ты еще попробуй предложение мимо Суслова провести. Ревизионизм! Отказ от принципов! Хотя… – Косыгин задумался. – Сейчас, пожалуй, и пройдет. Леня упираться не станет, у него со здравым смыслом все в порядке, Саша будет «за», не сомневаюсь.

– Миша против большинства не пойдет, – уверенно заявил Анастас Иванович.

– Если ты поддержишь, я приготовлю записку. Обсудим на Президиуме и проведем на очередном пленуме. Когда он, кстати?

– В начале августа вроде планировали.

– Как раз, за месяц справимся.

– Ладно. Пошли уже, а то охрана беспокоится. Два раза маячили бездельники, только что за рукав не тянут.

– И то верно…

Калькулятор! Текстовый процессор! Скажи еще, «Г-горючая вода… С-сырые дрова разжигать[61]», отец Кабани новоявленный! Ну зачем только я год назад показал Семичастному, как работает система клиент – банк, да обмолвился про шифрованные туннели в Интернете будущего. Еще тогда гражданское и коммерческое значение криптографических систем было мгновенно вывернуто наизнанку. Пришлось кроме прочего терзать свою память и ноутбук на предмет криптографических систем. Впрочем, на общем фоне «выданной информации» это прошло почти незаметно.

Для начала припомнил о системах с открытым ключом, тех самых, которые пользователи двадцать первого века, не слишком задумываясь, используют в туннелях типа https и ssh. Тонкостей я никогда не знал, помнил только, что основная фишка – в использовании односторонних функций, для которых вычислительная сложность прямого и обратного нахождения различается на много порядков. К примеру, перемножить два простых числа легко, а вот найти потом простые делители – гораздо труднее.

Мудрая теория гласила, что открытый ключ можно передавать по любому каналу, затем использовать для проверки электронной подписи и шифрования сообщения. При этом для генерации подписи и расшифровки применялся секретный ключ. Впрочем, на практике при помощи этого загадочного механизма всего лишь генерировали сессионный ключ для обычного симметричного шифрования типа 3DES или AES. Так получалось быстрее и менее напряжно для ресурсов компьютера.

Почему так происходит, осознать полностью мне не удалось, но запомнить принцип пришлось при настройке клиентам интернет-доступа к банковским счетам. Самым удивительным оказалось то, что для сильной математики СССР шестьдесят пятого года мой смешной и неполный рассказ показался необыкновенно важным прорывом[62]. По крайней мере, Председатель КГБ пришел на следующий день страшно довольный и с приличным коньяком.

Пришлось напрягать думательный орган дальше. Много ли можно получить из воспоминания о знакомом «кулхацкере», который, начитавшись про банковские технологии, загнал свой жесткий диск под «логарифмирование по эллиптической кривой» над какими-то полями? Звучало это очень солидно, но кончилось плохо – что-то где-то сбойнуло, и диск стал по-настоящему секретным. В том числе для «кулхацкера», ценные данные которого погибли безвозвратно, желание шифровать тоже. Зато местный специалист от этой короткой фразы так переволновался, что ему, по словам Семичастного, пришлось вызывать «скорую».

Против ожиданий, пригодились даже фильмы «о войне». К примеру, на «ура» пошел сюжет знаменитого блокбастера «Говорящие с ветром», про военных переводчиков из племени навахо, которые могли использовать свой уникальный и никому не известный за пределами племени язык для секретных переговоров[63].

Тогда от меня отстали быстро – по причине полного иссякания моего небогатого багажа знаний, удовлетворившись пачкой выписок из каких-то хелпов и учебников по IOS Cisco. Так что за суетой я успел давно забыть про этот квест. Но криптографы и математики времени не теряли и за год умудрились продвинуться от теории до практического применения алгоритмов на компьютерах. Тут-то и выяснилось, что при достаточной длине ключа с работой справляются только «настоящие» ЭВМ. Те самые, которые занимают залы стометровой площади и обслуживаются тремя десятками специалистов. Красивая теория, призывающая оставить супостата с носом, разбивалась о тривиальную слабость вычислительной техники.

С другой стороны, использование ноутбука в качестве суперкомпьютера для взлома кодов позволило комитетчикам читать часть переписки «заклятых друзей» практически свободно[64]. Надеюсь, регулярная поставка «к завтраку» переводов шифровок здорово укрепила позиции Семичастного среди сотрудников международного отдела ЦК и принесла большую пользу СССР. Вот только оборотной стороной стала повальная паранойя криптографов, которые обоснованно боялись, что противник читает их сообщения с похожей непринужденностью.

В общем, теперь Семичастный с меня только с дохлого слезет, станет нажимать, пока не будет портативной электронной «Энигмы», или как там ее назовут ребята «с горячей головой и чистым сердцем»[65]. Им любой ценой вынь да положь компьютер размером хотя бы с сейф, причем с производительностью БЭСМ-4. Но работать исключительно на военных и особистов мне не хотелось категорически. Им только палец дай, и все, можно забыть мечту об отечественном Интернете к тысяча девятьсот восьмидесятому году. Да и вообще, оголтелый милитаризм для СССР кончится плохо, только этого даже Шелепин понимать совершенно не хочет. Чего уж говорить о мыслях остальных «бывших старшин да майоров».

Пришлось думать и выкручиваться. Набросал записку, вся суть которой сводилась к двум тезисам.

Во-первых, в будущем все военные системы так или иначе станут строиться на вполне гражданских процессорах и элементной базе. За исключением тех редких мест, где штатских аналогов просто не найти. Как аргумент привел историю с крейсером US Navy, на котором в конце двадцатого века поставили систему Windows NT[66] из желания сэкономить гору денег. Испытания были не слишком удачными, но, впрочем, это ничего не изменило. Разве что теперь Пентагон ориентируется на допиленный Unix. Что характерно, о своей, чисто военной операционной системе даже не помышляют.

Во-вторых, промышленные компьютеры нужны СССР еще больше, чем «большие» ЭВМ. Более того, без этих «рабочих лошадок» невозможно дальнейшее совершенствование технологий по линии полупроводников. Это дает для военных хороший полигон, ведь условия работы в советских цехах будут пожестче, чем в бою или на службе в разведке. В конце концов, взвод вооруженных автоматами бойцов НОАК[67] ничуть не опаснее слесаря Василия с ломиком.

На этом фоне логично выставить НИИ «Интел» заказчиком мощного и универсального промышленного устройства. А также разработчиком технического задания, источником дефицитных ресурсов, отвешивателем волшебных пенделей смежникам и вообще всем врагам социалистического прогресса в деле компьютеризации промышленности. Побочная и скрытая от супостата задача – получить параллельную линейку ЭВМ, качественно заточенных под нужды КГБ. Вплоть до возможности установки специальных криптографических модулей.

Против такого обоснования ничего не смог возразить даже Председатель КГБ. Более того, он не постеснялся напрячь свое ведомство и вывалил на меня информацию о наиболее реальных проектах, ведущихся в СССР по нужной тематике. Да что там, преисполненный энтузиазма Семичастный был настолько любезен, что рассказал об основных интригах МЭПа и руководителях разработок. Местами совсем непечатно, но очень даже по существу.

Вот только после ознакомления с полным «списком героев» мне стало грустно…

Собственно, небольшой опыт в применении контроллеров двадцать первого века у меня имелся. К примеру, простеньких устройств удаленного мониторинга теле коммуникационных узлов[68] моя фирмочка установила почти сотню под разные конфигурации оборудования заказчика. При размере в полпачки сигарет и цене около двадцати долларов две тысячи десятого года устройство имело:

* полтора десятка дискретных вводов-выводов (по сути, они контролировали состояние контакта разомкнут-замкнут);

* ввод с аналого-цифровым преобразованием, АЦП;

* обратный, в смысле цифро-аналоговый выход ЦАП;

* возможность подключить датчик температуры по трех– или четырехпроводной схеме;

* интерфейс Ethernet.

Как опции шли дополнительные платки размером с ноготь большого пальца. Например, был востребован модуль хранения «тиков» с импульсного датчика счетчика воды или электричества. А на сильно удаленные объекты ставили дополнительный блок GSM, который давал возможность хотя бы перезагрузить «подвисшее» оборудование узла.

Пришлось сталкиваться и с «чистым» управлением производством, а именно здоровенным агрегатом для расфасовки воздушной кукурузы «Витек». По сути, там все сводилось к уже упомянутому функционалу, только вместо Ethernet использовался RS-485. Тензодатчик весов был заведен на АЦП, с ЦАПов бралось управление электроприводами. Сработкой механизмов и датчиками управляли линии дискретного ввода-вывода. В теории, десяток таких контроллеров должен был управляться одной серьезной ЭВМ, но на ее внедрение у фабрики вечно не хватало средств.

Таким образом можно было собрать относительно сложный комплекс. При этом сами «органы» управления подключались вполне локально, по несколько десятков, а то и единиц на каждый контроллер.

…Но то, что я увидел в аналитике управляющих ЭВМ шестьдесят шестого года, полностью перевернуло мое понимание отрасли.

Собственно, претендентов было всего три.

Во-первых, ВНИИЭМ под руководством А. Г. Иосифьяна. Огромный институт с длинной историей и своим опытным заводом, который трудился в основном на нужды космоса, оборонки и атомщиков. Впечатляющий набор достижений и орденов. Но их «ВНИИЭМ-3» была лишь оттюнингованной версией ЭВМ «М-3»[69], разработанной давно и совсем другим коллективом[70]. Что, к сожалению, делало наше сотрудничество беспредметным, ведь ничего, кроме весьма общего техзадания, НИИ «Интел» предложить не мог.

Однако параметры этого устройства внушали уважение. Язык высокого уровня Cobol, работа в реальном времени (тут использовался термин «натуральный масштаб»), электронные таймеры на четыре тысячи девятьсот шести каналах дискретного ввода-вывода. Время преобразования на пятисотдвенадцатиканальном АЦП, или, как тут говорят, «из непрерывной формы в дискретную» – два килогерца, обратное, через ЦАП – еще быстрее. Длина слова – двадцать четыре бита, скорость работы до семисот пятидесяти тысяч операций сложения в секунду.

Настоящий монстр! По возможностям эта управляющая ЭВМ выглядела на пару порядков мощнее привычного мне по две тысячи десятому году промышленного контроллера! Если, конечно, не обращать внимания на смешную скорость АЦП и габариты, ничем не уступавшие хорошо знакомой БЭСМ-4.

Следующим шел представитель глушковской или украинской школы. Разумеется, не «МИР», на такое он попросту не тянул, да и вообще, сложно было представить себе что-то менее подходящее для промышленности – архитектурно и идеологически.

В противоположность ему «Днепр» оказался вполне пригоден для задач управления. Производительностью он заметно уступал изделию ВНИИЭМ. Всего восемь тысяч операций в секунду, двадцать шесть разрядов. Внешних портов раза в два меньше, зато «железо» компактнее – пятьсот двадцать килограмм.

Однако показываться в Киеве после разговора с академиком Глушковым совсем не хотелось. Да и сама ЭВМ «Днепр» не будила особо теплых чувств, классические шкафчики, всего и разницы – не двухметровые вдоль стенки, а в полтора раза ниже и посередь зала.

Замыкало список ленинградское СКБ-2, директором которого значился Филипп Георгиевич Старос. Их ЭВМ называлась УМ1-НХ, имела производительность лишь пять тысяч операций в секунду и пятнадцать разрядов. Базовое количество каналов ввода-вывода оказалось необыкновенно скромным, то есть примерно соответствовало привычным для меня значениям, хотя и могло быть значительно расширено дополнительными блоками. Но размер… Эта ЭВМ была настольной! Всего-то плотно набитый печатными платами сундук метровой ширины. Совершенно необыкновенное обстоятельство для СССР тысяча девятьсот шестьдесят шестого года!

Большой плюс состоял и в том, что в данный момент эта команда находилась в «подвешенном состоянии». До смерти Королева они принимали участие в космической гонке с проектом бортовой ЭВМ УМ-2С. Но сейчас в этой отрасли шли глобальные перестановки, и никто толком не знал, чем закончится катавасия[71]. Товарищ Устинов имел на Староса виды в плане каких-то морских систем, но в данном случае был готов уступить нам «право первой ночи».

Не обошлось без существенного «подводного камня». Причем почти в буквальном смысле – ЭВМ УМ1-НХ имела военного «братика» – БИУС «Узел» для советских подводных лодок[72]. Нельзя в самой «миролюбивой» стране мира делать хоть что-то нормальное исключительно на гражданские нужды, не иначе Маркс с Лениным запретили. Впрочем, Семичастного это не смутило, видимо, флот и КГБ в данный момент времени были настолько далеки друг от друга, что еще не утратили способности конструктивно сотрудничать.

Однако еще более интересной оказалась личность директора СКБ-2. Он был иммигрантом из США![73] Не знаю, какая причина побудила его покинуть «страну свободы» и сколько раз он об этом пожалел, но в СССР Старос развил бурную деятельность. Говорят, что именно благодаря его лоббированию микроэлектроники перед Хрущевым подмосковный Зеленоград был срочно перепрофилирован с текстильного направления на полупроводниковое. Вот только видеть иностранца на высокой должности захотели не все. Желанное и фактически обещанное место директора «Центра микроэлектроники» прошло мимо, влияние Филиппа Георгиевича стало быстро падать. Для начала его задвинули в замы по науке, а после снятия «защитника и благодетеля» с должности Первого секретаря ЦК КПСС лишили даже этой должности.

Излишне говорить, что мое желание познакомиться с этим незаурядным человеком, а тем более привлечь его к разработке компьютера, возросло до предела. Но не идти же к нему с пустыми руками?

Для начала надо было определиться со сферой использования. В шестьдесят шестом году никому в голову не приходило ставить промышленные ЭВМ на отдельные станки или агрегаты. Наоборот, они контролировали ключевые техпроцессы предприятий. К примеру, мощный прокатный стан или электростанцию с ее многочисленными вентилями, задвижками, датчиками температуры, скорости, давления и другими важными вещами. Небольшое «расследование» показало, что на УМ1-НХ, к примеру, была построена система автоматического контроля и регулирования для второго блока Белоярской АЭС[74]. Всего лишь две ЭВМ, работающие в режиме «горячего» резерва, обслуживали около четырех тысяч каналов ввода-вывода и сто двадцать преобразователей «угол-код», которые были хорошо знакомыми мне АЦП.

С точки зрения две тысячи десятого года такой подход – сплошная концептуальная ошибка. Но местные станочники пока до ЭВМ не доросли[75] и привыкли мыслить не машинными кодами, а образом программного барабана. Совершенно буквально – вращающегося бочонка с торчащими шпеньками, которые и дергают механизмы (в том числе реле и прочие контакты). Убогая, но удивительно живучая конструкция, отдаленных потомков которой можно видеть даже в двадцать первом веке в командоаппаратах некоторых стиральных машин-автоматов. Пик технической мысли шестидесятых – это замена барабана на закольцованную перфоленту. Или установка аналоговых монстров с магнитной лентой, что по большому счету еще хуже, так как уводит управление сложной техникой в сторону от цифровых технологий.

Для идеи совмещения задач КГБ и промышленности такая ситуация, безусловно, была положительной. Будет легко обосновать необходимость реально мощной ЭВМ. А вот для общего развития промышленности… Тяжело в очередной раз осознавать, в какой каменный век занесла меня воля неизвестных чудиков.

Впрочем, самое интересное началось при обсуждении топ-менеджерами НИИ «Интел» концепции будущего суперкомпьютера. Скорее всего, без их помощи получилось бы быстрее и столь же, как выяснилось позже, «качественно». Но Федора и двух Иванов надо было готовить к самостоятельным боям. Не все мне одному мотаться по СССР то с пинками, то с пряниками. Пусть наконец начнут оправдывать зарплату, которую им платит щедрый главк за имитацию бурной деятельности.

После моих легких намеков на толстые обстоятельства остановились на одной сорокадвухвершковой стойке. Снизу «встал» блок питания, над ним оперативная память, для начала на ферритовых кольцах, далее собственно компьютер и на самом верху коммутационное поле для подключения датчиков. Все провода предполагалось вынести вперед, сзади установить вентиляторы.

Сводить «весь завод» на одно устройство посчитали стратегически ошибочным шагом. Лучше ставить компьютер на цех или корпус и соединять потом десяток-другой таких узлов на один центральный пульт. До Ethernet тут еще как до Луны пешком, поэтому вполне справится последовательный RS-232. Благо у меня имелась куча образцов микросхем этого интерфейса.

К моему немалому удивлению, концепция ЭВМ с единой шиной для подключения различных модулей оказалась новой[76]. Но идея всем понравилась, возражений не было. С перечнем необходимых устройств тоже определились быстро. К привычному по две тысячи десятому году набору добавился УИ-8 (Универсальный интерфейс на восемь линий) для пресловутого «Консула» и перфоратора с читалкой ленты. Это понятно, в тысяча девятьсот шестьдесят шестом году подойти с ноутбуком и отконфигурировать контроллер через web-интерфейс или SNMP не получится. Плюс сами модули еще и дополнили светодиодами[77] или цифровыми индикаторами для отображения текущего состояния.

Зато спор о разрядности и архитектуре ЭВМ растянулся на несколько дней. Первоначально я, недолго думая, предложил как образец хорошо знакомые персональные компьютеры начала восьмидесятых годов на процессорах Intel[78]. С их восемью битами на данные и шиной ISA на шестьдесят два контакта или даже что-то более простое, типа четырехбитного Intel 4004.

Однако специалисты НИИ «Интел» отнеслись к этому… Ну надеюсь, как к безобидному чудачеству далекого от реальной жизни директора. И в два счета доказали, что длинные «слова» современных ЭВМ появились совсем не случайно. Оказывается, это давало максимальную производительность при минимальном количестве транзисторов и диодов на частотах в сотни килогерц. Не зря на БЭСМ-4 «слово данных» – сорок пять бит, на ВНИИЭМ-3 – двадцать четыре, на «Днепре» – двадцать шесть, на ереванской «Наири»[79] – тридцать шесть… Да что там, на новой БЭСМ-6 обещают сорок восемь бит.

Так что по их мнению, учитывая мое истерическое требование кратности «степени двойки», ничего, кроме шестидесяти четырех, для новой современной ЭВМ и предлагать не стоит. С трудом удалось вернуть зарвавшийся коллектив на разрядность в тридцать два бита.

Дальше – больше. Обсуждали адресное пространство. Тут было все наоборот, признавалось вполне достаточным шестнадцать бит, что соответствовало памяти в шестьдесят четыре килослова, или, по привычной шкале, двести пятьдесят шесть килобайт.

Добрым словом вспомнил Билла Гейтса с его знаменитым «Шестьсот сорок килобайт памяти должно быть достаточно для каждого компьютера»[80]. Без этого я вполне мог забыть про ограничение, которое проклинало несколько поколений программистов.

Строго говоря, шина адреса в двадцать байт процессора 8086 позволяла адресовать тысяча двадцать четыре килобайта, поэтому я с ходу предложил не мелочиться и отвести на это все те же тридцать два бита для четырех гигабайт. Как раз столько ОЗУ стояло в моем ноутбуке.

С таким объемом я был не понят коллективом, долго спорили, ругались, все равно технически четко обосновать свою позицию не смог никто из присутствующих. В конце концов все же удалось «сторговаться» на двадцать четыре байта, которые позволяли адресовать шестнадцать мегабайт памяти. Зато мне удалось отстоять адресацию до каждого восьмибитного байта, а не тридцатидвухбитного слова. Уж очень этот момент навредил нам зимой в обработке текстов на БЭСМ-4.

В завершение про себя прикинул, сколько ножек должно быть у однокристального процессора. Получалось, что более сотни[81]. Не думаю, что в СССР шестьдесят шестого года смогут изготовить такого монстра. Но пока грузить себя и окружающих этим вопросом не стал – первую ЭВМ делать придется в любом случае на микросхемах логики. А там видно будет, все равно Старос, если согласится участвовать в проекте, техзадание под себя перекорежит так, что родной коллектив не признает.

Неожиданно решилась проблема с памятью. Правда, не обычной оперативной, а совсем наоборот, постоянной. При очередном медитировании над артефактами обнаружил исключительно удачные образчики для копирования[82], а именно микросхемы EEPROM 24C02[83] на двести пятьдесят шесть байт с последовательным интерфейсом, название которого из-за своеобразной аббревиатуры I2C[84] мне удалось запомнить. Но тут не обойтись без длинной предыстории, уходящей корнями в двадцать первый век.

Оптические модули SFP, уже успешно разобранные на полупроводниковые лазеры, в моей истории принято было отличать по брендам фирм – изготовителей коммуникационного оборудования. Каждый продавал свою, абсолютно уникальную линейку подобных устройств. Забавным моментом было то, что производили эти элементы «для всего мира» совсем другие заводы с мало кому известными названиями типа Finisar или Infinion. Но если изготовитель был готов продавать модуль за двадцать долларов, то бренд типа Cisco хотел получить с потребителя все двести долларов. Для этого в «фирменное» оборудование встраивалась простейшая защита, читавшая из SFP его название, которое хранилось в небольшой ППЗУшке-EEPROMке.

Естественно, сообразительные умельцы быстро сориентировались и, руководствуясь знаменитым принципом «зачем платить больше», научились «перешивать» EEPROM в дешевых модулях на любой нужный. Благо для этого не требовалось ничего, кроме паяльника[85], десятка пассивных элементов и обычного COM-порта. Знакомый электронщик собрал годное приспособление по схеме из Интернета минут за двадцать, жалко только, я не захватил его с собой в Н-Петровск. Но сэкономило оно мне в двадцать первом веке не менее десятка килобаксов.

И вот именно таких микросхем у меня оказалось полтора десятка. С запасом хватит для копирования в «Пульсаре». С другой стороны, всего четыре корпуса – уже килобайт, а значит, на небольшую плату влезет неплохая по нынешним временам операционная система. О программируемых калькуляторах и говорить не стоит, для них это должно быть вообще прорывом. Пожалел, что не сообразил раньше. С другой стороны, там и без меня работа продолжала идти в четыре смены. Заказчики начали понимать, какой прорыв перед ними, и стояли в очередь, жестоко рубились за место в схватках под розоватыми коврами ЦК КПСС.

Хорошо, что меня не закинуло в петровско-екатерининские времена – темпа доставляемой на лошадях корреспонденции я бы точно не выдержал. В СССР проще – ради телефонного номера Староса даже не пришлось беспокоить Виктора Ефимовича[97], начальника главка. Секретарша, подкормленная шоколадками по заведенному много поколений назад обычаю, не стала ради такой мелочи беспокоить «главного», за пару минут сама нашла нужный мне прямой контакт.

Еще одна прелесть текущей эпохи – под тихие щелчки неторопливо возвращающегося на свое место диска номеронабирателя вполне можно успеть продумать пару первых фраз. Наконец в трубке раздался голос с хорошо заметным «южным»[98] акцентом:

– Старос у аппарата!

– Добрый день, Филипп Георгиевич. Меня зовут Петр Воронов, директор НИИ «Интел», в шестом главке МЭПа…

– Коллеги, значит. – Через тысячу километров медных линий в трубке явственно нарисовалась снисходительная улыбка. Не иначе определил по голосу мой возраст. – Что вас интересует?

– Недавно я узнал про вашу выдающуюся разработку, компьютер УМ-1НХ.

– Компьютер, гхм, пусть так. Впрочем, наша система не настолько уникальна, как вам кажется. – Несмотря на такое заявление, в голосе Староса послышались нотки удовлетворения. И правильно, легкая лесть еще никому не повредила.

– Ну как, такие небольшие габариты! И по надежности Дмитрий Федорович очень хвалил, наработка на отказ…

– Молодой человек! Лучше скажите, зачем вам нужен УМ?

В его голосе проскользнули нотки, от которых сразу повеяло чем-то таким знакомым, рыночным. Да он же никакой не инженер, настоящий менеджер! С ходу прикидывает, что можно с меня содрать. Тем лучше!

– Филипп Георгиевич, мне бы хотелось приехать к вам, обсудить проект разработки промышленной ЭВМ нового типа. Надеюсь, это будет интересно…

– Это в каком плане? – сразу насторожился Старос.

– Мне, в смысле «Интелу», поручено выступить системным интегратором, то есть работать над внедрением компьютеров на производстве. – От волнения я сбился на сленг будущего. – Большинство предприятий сделать это сами не могут, а разработчика не допрос… нежелательно загружать подобным функционалом.

К моему удивлению, Старос оказался вполне готов к такой подаче материала:

– Внедренцы, значит. Наконец-то Шокин додумался, что без этого ничего не выйдет! – В голосе Филиппа Георгиевича послышалось неприкрытое злорадство. – Нет чтобы сразу сделать единую фирму, типа Bell Laboratories!

– Вообще-то это моя идея, – на всякий случай отмежевался я от министра электронной промышленности, Семичастный предупреждал, что он со Старосом «на ножах».

– Вот как? Дельно, дельно… Только терминология у вас, молодой человек, странная.

– Много журналов иностранных читать пришлось, – постарался выкрутиться я.

– Даже так? – Собеседник неожиданно сменил язык: – What were you reading lately?

– Хм… – Ну ничего себе проверочка. – Three days ago I was going throught a PDP-8 user guide. DEC made too interesting device, with big future.

– And what do you see today as most important part in it?

– It has a tiny amount of RAM and an absence of a universal bus[99].

– Вот как… – Старос перешел обратно на русский. – Может, вы и вживую ее видели?

– Увы. Настолько древ… новых ЭВМ у нас еще не закупали.

И это было правдой, в двадцать первом веке я только и слышал, что были компьютеры DEC[100], и вроде даже получше IBM PC, да все повывелись. Так что знакомиться с этим образчиком доинтеловского мира пришлось в шестьдесят шестом году.

– Что ж, думаю нам…

Уф-ф-ф! Я уже представил окончание «нужно срочно встретиться» и стал прикидывать, когда будет удобнее посетить Ленинград. Но тут Старос неожиданно замолчал, не закончив фразу. Продолжил он через полминуты уже совсем иным тоном:

– Этот ваш Интел… Это вы делали часы для съезда?

– Да. – Я лихорадочно пытался понять причину резкого охлаждения. – А что?

– Значит, про вас говорят «странное шелепинское НИИ»?!

– Скорее всего. Но при чем тут это?

– Извините, молодой человек, думаю, нам не о чем говорить!

– Постойте. – В панике я чуть не выронил трубку. – Филипп Георгиевич, тут какая-то нелепая ошибка!

– Хватит с меня обкомовских проверок! Дайте спокойно работать!

– Но…

В ответ раздавались только короткие гудки. Ну и дела! Удружили советчики-комитетчики! Тут явно какая-то интрига закопана, не хуже морской мины в песке, и я сейчас умудрился пнуть ногой рог взрывателя, приняв его за безобидный камешек. Черт! Мало того что Старос нервно реагирует на Шокина, это у них явно взаимное. Мне ссориться с министром ну совсем не с руки. А тут еще обком с какого-то боку замешан!

После такого знатного облома поневоле пришлось изучать интриги вокруг Староса более внимательно. Не имел ни малейшего желания окунаться в местные придворные тайны, но иначе что-то сделать в СССР нереально, совсем как при средневековом мадридском дворе. Быстро выяснил, что первым секретарем Ленинградского обкома числится Василий Сергеевич Толстиков. Судя по советской прессе и сплетням, хороший мужик, а также друг и соратник Председателя Президиума Верховного Совета СССР. Первое меня в общем-то не волновало, а второе, скорее всего, можно было считать правдой. С другой стороны, СКБ-2 Староса существовало в рамках Ленинградского военно-механического института. Настоящего логова советских ракетчиков, курируемого лично товарищем Устиновым. Который тоже числился в шелепинской команде и даже однажды приезжал с ним в наш НИИ!

Получалось, что люди Шелепина или даже он сам чем-то нехило задели Староса, вот он на мне и сорвался. В любом случае почему Александр Николаевич не предупредил? Может, среди идейных коммунистов приняты подобные подставы? Или он мои записки читать перестал, документы подписывает не глядя? Нет, на дворе тысяча девятьсот шестьдесят шестой, а не две тысячи шестой, чиновники еще не успели потерять остатки страха и совести. Но тогда в чем дело?

Два дня промучился, составлял жалостливое письмо товарищу Шелепину. Обидеть нельзя, но и работать дальше как-то надо. Однако ответа от руководителя не дождался, зато в конце недели позвонил Старос:

– Петр Юрьевич? Вечер добрый.

– О! – не удержался я от восклицания, узнать акцент начальника СКБ-2 труда не составило. – Очень рад вас слышать!

– Вчера мне позвонил товарищ Толстиков и предложил свою помощь… – Филипп Георгиевич был явно доволен. – Спасибо. Весьма неожиданно, надо признаться. Я уже собирался искать место работы подальше от Ленинграда[101].

– Понятно! – и продолжил про себя: «Что ничего не понятно».

– Так что прошу в гости… – Старос на секунду замялся, но извиняться все же не стал, просто продолжил: – Если ваши планы не изменились.

Не иначе Шелепин отвесил кому-то волшебный пендель, совмещенный с перестройкой классового сознания. Секретарь обкома, да еще в колыбели революции, – для СССР величина на уровне вице-премьера России две тысячи десятого года. Даже больше, ведь в советской науке без партийной «крыши» не выжить. До Госплана далеко, ресурсов нет, рынка нет, мелкого заказчика нет. Вокруг один только госзаказ, причем никакого подобия тендера не предусмотрено, хватает мнения руководителя. Если что-то окажется ему против шерсти – можно всю жизнь доказывать, что не верблюд, и помереть горбатым.

Так что по социалистическому образу мышления «ты мне, я тебе» Старос оказался мне должен, нужно поторговаться. К примеру, барским тоном предложить ему приехать в Москву, потом продержать часик в приемной… Тьфу! Нет уж, обойдусь без глупых плясок вокруг административного ресурса.

– Думаю, нам есть о чем поговорить. Как вы смотрите на послезавтра, около полудня?

– Прекрасно! – Мне показалось или на самом деле в трубке послышался облегченный вздох? – Обязательно буду вас ждать!

Александр Николаевич скучал под доклад маршала Малиновского. Если бы можно было спать на заседании Президиума ЦК КПСС – он бы обязательно прикорнул прямо за огромным, затянутым зеленым сукном столом, до сих пор хранившим воспоминания о Сталине. Главный кабинет Советского Союза уже давно не щекотал нервы, и тихие шаги за спиной ассоциировались с помощником или референтом, а никак не с призраком прошлого. Товарищи в расширенном составе уже пятый час мусолили курс внешней политики СССР. В который раз – и все с тем же неутешительным результатом. Одного за другим выдергивали из приемной генералов, главных и не очень конструкторов, завотделами ЦК, сотрудников Министерства иностранных дел. Увы, в хитросплетениях зарубежной дипломатии толком не разбирался никто. Даже Громыко[130] за время работы со Сталиным и Хрущевым научился лишь толково выполнять инструкции вождей и ничего нового предложить не мог или не хотел.

Послезнание, полученное от пришельца из будущего, стало для Шелепина суровым испытанием. Это была жесткая ломка незыблемого, очевидного и понятного, всего багажа опыта, накопленного без малого за полвека жизни. Наверное, похожие чувства должен был испытывать истовый архимандрит, внезапно убедившийся в полном отсутствии Бога. Теперь с этим приходилось не только жить, но и работать. Не столько ради себя, хотя такая подленькая мыслишка не раз заползала в сознание, но, отбросив лишний пафос, ради великой страны, построенной немыслимым напряжением сил всего народа.

Однако советские партаппаратчики подобной «прививки» не имели. Всего чуть больше десятка лет назад великий Сталин и его соратники пребывали в абсолютной и неколебимой уверенности в неизбежности Третьей мировой войны, которая должна была открыть дорогу новым революциям и привести к «неизбежному развалу всей капиталистической системы». Собственно, этому догмату не изменил и Хрущев, несмотря на вынужденное признание доктрины «мирного сосуществования» в тысяча девятьсот пятьдесят шестом году[131]. Даже перед очевидной мощью ядерного оружия он не дрогнул и остался настоящим романтиком, искренне верящим в победу коммунизма во всем мире.

Коммунистическая теория попала в опасную ловушку. С одной стороны, нельзя было отказываться от утверждения, что «водородная бомба в руках Советского Союза – средство сдерживания агрессоров и борьбы за мир». С другой – только новая мировая война давала реальный шанс на победу «единственного верного учения» в Европе. Пытаясь найти выход из логического тупика, Хрущев надеялся получить преимущество при балансировке на грани войны. Но лишь бездарно разбазарил дипломатические возможности, да еще вплотную подвел дело к той стадии, когда ружья начинают стрелять сами по себе.

Еще хуже обстояло дело в армии. Известно, что генералы всегда готовятся к прошлой войне. Так и на этот раз, ставка делалась на массированный бронетанковый кулак, способный проломить дорогу до Ла-Манша сквозь огонь атомных взрывов. Нельзя сказать, что это было неверно в настоящий момент. Просто подобная стратегия становилась невозможной буквально через пятилетку, максимум две, и оставляла за собой горы дорогостоящего, но уже безнадежно устаревшего вооружения.

Мысли вернулись к словам разгорячившегося от доклада маршала:

– …Даже в термоядерной войне необходимо добивать остатки войск противника и закрепляться на занятой территории![132]

– Родион Яковлевич, зачем нам закрепляться в радиоктивной пустыне? – прервал докладчика Шелепин. Невежливо, конечно. Но…«Заколебал, старый дурак!» – про себя обосновал решение Председатель Президиума Верховного Совета СССР.

– Армия легко обойдет очаги поражения…

– Весь десяток тысяч? – ехидно уточнил Шелепин, с интересом рассматривая сильно сдавшего последнее время маршала.

– У нас нет такого количества атомных бомб! – оторопел Малиновский.

Александр Николаевич неожиданно даже для самого себя встал из-за стола и подошел к докладчику. Подхватил красный карандаш, прямо поверх листа закрепленного ватмана, показывающего рост ударной мощи СССР, резко продолжил линию «вправо». Небрежными штрихами обозначил оси и подписал – «Тысяча девятьсот семьдесят пять».

– Сколько боеголовок будет у нас к тысяча девятьсот семьдесят пятому году? – Он обвел глазами Президиум и, не дожидаясь ответа побледневшего маршала, продолжил: – Около двадцати пяти тысяч. Что это значит?!

– Мы наконец-то достигнем паритета с Америкой! – с пафосом заявил Малиновский. Он так и не смог понять, к чему ведет Шелепин.

– Площадь стран НАТО в Европе – полтора миллиона квадратных километров, – с кривоватой усмешкой продолжил Александр Николаевич. – Родион Яковлевич, на каком расстоянии от эпицентра мегатонная боеголовка дает эту, как ее, зону сплошных разрушений?

– Километров шесть-семь[133]… – автоматически ответил маршал. – Но личный состав в боевой технике и бомбоубежищах почти не пострадает уже в трех-четырех километрах!

– Пи-эр-квадрат… Площадь поражения – сто пятьдесят квадратных километров. Вы понимаете?! – Шелепин медленно обвел взглядом Президиум. – Менее чем через десять лет половины наших боеголовок хватит, чтобы в Европе не осталось ничего вообще, кроме пустыни и солдат в танках. Живых мертвецов, которым за пределами бронированной коробки не найти ни еды, ни воды, ни даже годного для дыхания воздуха.

– Территория СССР и США намного больше, – нервно заметил Кириленко[134], качнув редким ежиком волос. – И потом, есть противовоздушная оборона, она перехватит значительную часть вражеских сил.

Шелепин молча написал на закрепленном листе поверх всех диаграмм «35 000:350 = 100». Затем повернулся к столу и продолжил:

– Вот это, – он показал на левую цифру, – количество боеголовок в США. Они недавно в печати сами хвастались. – А это, – он перевел руку правее, – количество городов с населением более пятидесяти тысяч человек[135]. Наших городов! Там люди живут, понимаете?!

По сто боеголовок на каждый город. Конечно, первоначальные цифры были известны каждому из присутствующих. Но вот чтобы в таком неожиданном разрезе… Такое невольно заставляло задуматься. Однако Александр Николаевич и не думал останавливаться.

– Володя, – обратился он к Председателю КГБ, – что ты говорил про особо мощные американские ракетоносители?

– На сегодня в трех позиционных районах на боевом дежурстве шестьдесят Титанов-два[136], – четко доложил Семичастный. – Боеголовка на девять мегатонн, площадь сплошного поражения под тысячу квадратных километров. – Он ощутимо поежился. – Кстати, Пентагон этого особо не скрывает.

– Может, врут? – недоверчиво возразил Мазуров.

– Информацию подтверждают фотографии со спутников. Кроме того, США давно делают подобные авиабомбы, поставить заряд на ракету не слишком сложно.

– Но ведь мы найдем чем ответить! – тихо звякнул медалями Малиновский. – Почти две сотни Р-16[137] на боевом дежурстве, из них треть по шесть мегатонн.

– Десять лет до паритета еще прожить надо! – в свою очередь не сдавался Мазуров. – Уже забыли сорок первый год? Без страха атомного ответа нас давно бы уже раскатали!

– Товарищи! – Шелепин небрежно бросил карандаш в жестяной лоток под стендом и встал за кафедру, оттеснив от нее Малиновского. – Согласитесь, что доводить до абсурда запасы атомного оружия бессмысленно, а планы на середину семидесятых нужно закладывать уже сегодня?

– Насколько я знаю, США опираются сейчас на концепцию «ограниченной ядерной войны», – продолжил аккуратно гнуть свою линию Кириленко. И, заглянув в свои листочки, продолжил: – Они рассматривают стратегии эскалационного контроля или доминирования…

– Эта фигня имеет смысл, пока ракет с гулькин нос, – зло и громко прервал Воронов. – Типа, пока мы вам по городам не врезали, вы наши не бомбите. Лажа это, случайно звезданет не туда, и конец всей доктрине, а следом миру.

Геннадий Иванович хорошо запомнил записки правнука, в которых политики СССР и США представлялись кем-то вроде пацанов в переулке, отчаянно надувающих перед друг другом щеки и угрожающие кричащих: «Щас как дам!» – «А я тебе!» Только у этих драчунов в кармане имелось по бомбе, которой можно разнести весь мир. При этом пришелец из будущего был уверен, что «партия и советский народ всегда выступали за мир во всем мире и разрядку международной напряженности». И искренне не понимал, зачем конфронтация была доведена до такого абсурдного и опасного уровня.

Да что там, ему в голову не могло прийти, что основным рабочим тезисом ЦК КПСС до сих пор являлось сталинское чеканное: «Пока существует империализм, новую мировую войну можно лишь отстрочить, но не предотвратить». Оставалось только радоваться, что до учебников потомков не дошли, к примеру, слова маршала Жукова по поводу программы «открытое небо»[138]: «Нам выгодно принять предложение американцев, нужно разведать их объекты, чтобы нанести удар». Да и сам лидер страны, товарищ Хрущев, не раз пугал с трибуны весь мир стомегатонной термоядерной бомбой: «Пусть это изделие висит над капиталистами как дамоклов меч».

Однако Шелепин не ушел за общий стол, а, привычно оперев руки на трибуну, с пафосом продолжил свою речь:

– Вы готовы «по случайности» уничтожить три четверти людей? Наших граждан, черт возьми?! А если у кого-то нервы не выдержат?! Или произойдет техническая ошибка и ракета «уйдет» в США? Невозможно? А-ха-ха-ха! – искусственно и противно рассмеялся Александр Николаевич. – Будто мало было уже этих ошибок. А тут каждая может вызвать страшный ответный удар!

– У нас такая надежность, что при загрузке ракеты в шахту начальнику караула отдается приказ: при самопроизвольном пуске двигателей первым делом расстреливать ракету из пулемета. – Устинов поправил очки и продолжил: – Вы думаете, зря командиры полков РВСН назначаются напрямую Военным отделом ЦК?

Члены Президиума молчали. Практики с немалым опытом руководства, они прекрасно понимали, как в реальности выполняются приказы и постановления. И какой невообразимый бардак можно обнаружить в самой идеальной военной части.

Шелепин повернулся к Малиновскому:

– Родион Яковлевич, извините. Спасибо, но на сегодня все.

– Вы в Америку войска отправьте! – обидно и подло добавил Полянский[139] вслед поникшему маршалу.

– Дима, ну хватит уже про это! – Устинов примиряюще покачал головой. – Ведь старая история!

– Еще ваш Каманин[140] хорош! Все пороги обил, предлагает вывести ядерное оружие в космос! – парировал Дмитрий Степанович уже в сторону куратора оборонной промышленности СССР. – И не надо мне намеков!

– Да какая разница? Сколько раз можно уничтожить один мир? – прервал начинающуюся перепалку Шелепин, устроившись наконец на своем привычном месте. – И вообще, давайте перерыв на ужин сделаем.

– Пусть сюда несут, только что-то понятно стало. – Микоян окликнул выходящего из зала Малиновского: – Родион, будь другом, скажи там заодно, пусть принесут чаю!

Обычай пить чай на заседаниях новый Генеральный секретарь ввел всего месяц назад. Но он уже крепко прижился, так как напиток неплохо сбивал накал страстей, да и вообще, перекус оказался кстати уже совсем немолодым товарищам.

Впрочем, начавший «заводиться» Устинов даже не стал обращать внимания на суету официантов вокруг стола заседаний, продолжил жестко и категорично:

– Трусы в штатах ощущают угрозу только от наших ракет. Нам США танками не заутюжить. Даже лимонники за своим каналом отсидятся. Надеюсь, все уже поняли, что у нас выбор между капитуляцией и самоубийством? – Он обвел взглядом собравшихся за столом товарищей. Не дождавшись возражений, продолжил: – Их союзники, марионетки НАТО в Европе, только заложники и база для размещения атомного оружия. Они с нами даже разговаривать не смеют, боятся окрика из-за океана! Какая тут дипломатия-фигоматия.

– Увы, угрозой вторжения СССР в Западной Европе пугают постоянно и небезуспешно, – вставил Семичастный, пока Устинов переводил дух. – По нашим данным, до трети жителей Италии и Франции этого опасаются. А в ФРГ почти каждый.

– Дела в Европе запущены в задницу, – продолжил Дмитрий Федорович. – Никита сунулся мордой в тупик, да. И занялся, турист, Ближним Востоком да прочей Азией… Нам еще крупно повезло, что США приняли его суету всерьез и сейчас по уши увязли во Вьетнаме. Но судьба мирового коммунизма все равно решается в Европе!

– Но там действительно тупик! – не удержался Брежнев. – Зато на Ближнем Востоке очень обнадеживающие результаты.

– Это все здорово, но не слишком важно! – Шелепин осторожно отпил небольшой глоток из поставленной официантом чашки. – Пока мы обнимались с Насером[141], франко-немецкий «Союз угля и стали»[142] показал прекрасные перспективы, его не зря в прошлом году слили с ЕЭС и Евроатомом. Практически уверен, что через десять – двадцать лет границы в Европе станут номинальными – без таможенных или административных барьеров для любых товаров.

– Вероятность такого развития весьма велика. – Косыгин поспешил подтвердить своим авторитетом правильность заявления Шелепина, весьма спорного для не посвященных в историю будущего. – Со всем этим надо срочно что-то делать.

Еще бы, «записки попаданца» расписывали этот процесс хоть и не слишком подробно, но весьма красочно. Общее экономическое пространство, полностью открытые границы… Да что говорить, если евро, единую валюту Евросоюза будущего, Алексей Николаевич держал в своих руках? Не без проблем в Европе две тысячи десятого года люди будут жить, но далеко не бедствуя. По крайней мере, из России туда станут уезжать часто и помногу. А вот обратного потока иммигрантов никто не замечал.

Особенно впечатлил Председателя Совета Министров СССР рассказ Петра Воронова про греков будущего. Рабочий день в лучшем случае с девяти до двух, дальше сиеста под навесами кафешек и ресторанов, неспешное потягивание кофе-фраппе. В теории должно было бы быть еще два-три рабочих часа после пяти, но в реальности для большинства «трудящихся» день плавно перетекает в ужин, развлечения, сон. При этом уровень жизни страны вполне на уровне, получше российского. Долги, правда, растут, но это в будущем настолько привычно, что никого особенно не волнует.

Однако глубоко уйти в свои мысли Косыгину не удалось.

– Чепуха! – не выдержал Суслов. – Да в жизни империалисты не договорятся, все равно раздерутся до смерти из-за прибыли.

– Михаил! Именно это я говорил в тысяча девятьсот шестьдесят четвертом, помнишь? – опять перехватил инициативу Шелепин. – Первым возражал, да еще как! Но теперь вынужден констатировать: – Нет, не раздерутся. И хочешь знать почему? – Он обвел взглядом Президиум. – Совершенно правильно Дмитрий сказал только что. Они стремительно теряют самостоятельность! Западная Европа становится сателлитом заокеанских банкиров. НАТО – один из основных инструментов этой политики, нерешенный вопрос ФРГ – останется таковым, потому что это чрезвычайно выгодно США!

– Так и будем с ними договариваться напрямую, как и раньше, – проворчал Брежнев. – Даже у Никиты получалось неплохо с Эйзенхауэром, пока не подорвался со своими бестолковыми авантюрами.

– Возможности договориться с США у нас нет! – отрезал Александр Николаевич. – Они рвутся к мировой гегемонии. Никита страшно ошибался, пытаясь встать с ними на один уровень.

– Саш, я не понял, ты же сам себе противоречишь! – поднял брови «домиком» Брежнев. – И вообще, ты неправ. Не надо принижать роль СССР в мире!

– Ничуть. Америка очень, очень сильна. Но даже они не могут доминировать сами по себе, во всем и всегда. Кишка тонка! Поэтому им нужны союзники. Прежде всего Европа, ведь пройдут десятилетия, пока страны типа Бразилии, Индии или Аргентины смогут играть заметную роль в политике и экономике. Тем более Африка.

– И ты предлагаешь… – опять подыграл опытный Косыгин.

– Сейчас мы своими действиями сбиваем их в кучу, усиливаем лагерь наших врагов. – Шелепин заглянул в свои записки. – Вы думаете, немцы забыли Дрезден? Или французы – расстрел флота в Мерс-эль-Кебир? А японцы – атомные бомбардировки их городов, причем не в военных целях, а для нашего устрашения?!

– Давно пора вбить между империалистами клин! – с воодушевлением подхватил доселе молчавший Машеров. – Саша, неужели ты видишь выход из этого тупика?

– Не совсем. – Александр Николаевич кинул это слово небрежно, почти как решение о награждении какого-нибудь узбекского колхоза орденом Ленина. – Давайте подумаем вместе.

Собственно, к решающему заседанию «комсомольцы» уже давно готовились. Не сказать, что это проходило в глубокой тайне, но, когда из дюжины участников четверо прошли ломку «послезнанием», – это должно было наложить сильный отпечаток на уровень спора. Соперники в Президиуме оказались попросту не готовы к нечестной игре, в которой сторонники Шелепина выступили сплоченной командой.

Однако сбрасывать консерваторов в ЦК со счетов было по-прежнему нельзя. Большинство еще долго останется на стороне сталинской школы. Поэтому столь необходимой оказалась искренняя поддержка остальных членов Президиума.

– Мы давно говорим, что под видом защиты США постепенно, ненавязчиво увеличивают свое влияние… – задумчиво протянул Егорычев. – Но не думал, что это так серьезно.

– Кто на съезде с трибуны распинался про «звериную, хищническую колониальную сущность?» – Воронов в упор посмотрел на Брежнева.

– А еще звучало: «агрессивность и бешеная подготовка к войне»[143]. – Аккуратно и бесстрастно добавил Косыгин.

– Так что делать-то будем? – попытался вернуть товарищей к конструктиву Микоян.

Присутствующие за столом вершители судеб одной шестой части суши притихли. Одно дело критиковать, и совсем другое – предлагать принципиальные идеи, наверняка весьма далекие от привычного курса партии. Ошибка могла стоить слишком много, неизвестно, когда соратники припомнят сказанное. Впрочем, молчание не затянулось.

– А хватит думать-то, – рубанул сплеча давно точивший зубы на военных Полянский. – Наладим нормальные отношения со всеми странами Европы. Прямые, без участия США. И вообще, роль Америки следует последовательно принижать. Вот скажите, почему гордая Бельгия хуже их?!

– Большая задача… – задумчиво протянул Мазуров. – Но это может дать результат.

– Это полностью противоречит нашим прежним принципам! – возмутился Суслов. – Ведь Сталин принципиально имел дело только с первыми политиками мира, именно так он вывел СССР на один уровень с ними!

– Скажи спасибо Никите! – буркнул Косыгин и, отодвинув подальше пустую чашку, продолжил: – Он постарался так, что теперь никто с нами разговаривать не хочет. Нам что теперь, спокойно смотреть, как Джонсон своих должников заглатывать будет?

– Товарищи! – обратил внимание на себя Шелепин. – Думаю, нам придется вернуть времена многополярного мира. Давайте смотреть на вещи реально и не лгать себе, хотя бы за этим столом. Догнать и перегнать США мы не сможем. Но мы просто обязаны оторвать у США союзников в Европе, а лучше во всем мире.

– Многополярный… – Микоян с легким акцентом покатал слово на языке. – А что, мне нравится! Но, Саша, мы не сможем стать в нем лидером!

– Единственным лидером не станем, это факт. – Александр Николаевич откинулся на спинку стула и устало продолжил, глядя поверх голов: – Но сегодня мы обязаны решить иную задачу. А именно не допустить безоговорочного доминирования США. Пусть даже сложатся третий, четвертый, десятый полюс силы. У нас тогда будет хотя бы возможность маневра. Не глухая стена, как сейчас.

– Саша, мне кажется, что ты упускаешь из виду революционные процессы в развивающихся странах, – начал критику Брежнев со своей привычной полуулыбкой. – На Кубе Кастро очень хорошо начал, вьетнамские товарищи дали достойный отпор империалистам. Вот-вот загорится весь Индокитай, еще хорошие перспективы по Конго и Боливии. Даже на Филиппинах близка победа коммунистов.

– Так прекрасно! – развел руками Шелепин. – Мы постараемся им помогать даже больше, чем сейчас! Но ты же понимаешь, что полностью они смогут укрепиться хорошо если только лет через десять. За это время Европа окончательно превратится в неприступную крепость американского империализма.

– Помогать?! – Леонид Ильич даже не стал скрывать недоумение. – Я опять тебя совсем не понимаю.

Вообще говоря, Брежнев не понимал гораздо больше, чем казалось окружающим. Сторонник компромиссов и мирного урегулирования[144], он всегда боялся увидеть в лице Шелепина и Устинова с Вороновым последовательных и опасных сторонников «классового подхода» к внешней политике, способных довести дело до большой войны ради возвышенных идеалов братской помощи какому-нибудь Вьетнаму или Китаю. Даже свою речь на съезде Леонид Ильич сделал чересчур агрессивной в расчете на одобрение молчаливым большинством бывших сталинских выдвиженцев. А в итоге из него делали чуть ли не «ястреба»!

Первый секретарь не понимал, как известные всему ЦК сторонники «твердой руки и жесткой линии» умудрились сменить свои убеждения на прямо противоположные. Сначала он подозревал тактический ход в предсъездовской борьбе. Потом – хитрость, временное отступление в международной политике. Но чем дольше, тем дальше заходили тектонические сдвиги в работе Президиума. Брежнев кожей ощущал тяжелый груз тайны, вязким пологом окутавшей происходящие события, но не мог даже представить ее смысл. В конце концов, Леонид Ильич попросту запутался в выводах и решил «плыть по течению».

Тем временем Александр Николаевич продолжал:

– Может ли упрекнуть нас капиталист, если мы продадим оружие партизанам? Или поменяем его на бананы? – Переждав дружный смех, Шелепин продолжил: – Но тут нам надо быть последовательными и говорить: «Хотите купить? Да пожалуйста, сколько угодно». И так всем желающим. Кстати, бананы свои тоже жестко требовать сполна, а то нас уважать не будут.

– Я уже вплотную занимаюсь возвратом кредитов, – вставил Микоян. – Надо сказать, Никита раздал слишком много, так что все получить будет проблематично.

– Считаю, что нужно требовать выполнения договоров даже ценой разрыва отношений, – подтвердил Косыгин. – У нас полки магазинов пустые, а Насер с феллахами на наши деньги заигрывает. Но даже колхозов при этом не создал!

– А если переметнется к Штатам? – спросил Демичев.

– Будем точно знать, что продажная сволочь, – как всегда, припечатал Воронов. Послезнание не позволяло строить особых иллюзий о перспективах арабского мира. – Или вы собираетесь гниду кормить, пока не сдохнет?

– Это Хо Ши Мина не купить. За Кастро уже не поручусь. А Насер продастся, нет, подрядится в аренду к тому, кто больше даст. – Алексей Николаевич не скрывал раздражения. – В то время как политика неоколониализма уже принесла США огромные, непомерные деньги. Посмотрите, как они начали подчинять силой доллара чужие экономики, дальше будет только хуже.

– Вообще, за каким рожном мы три миллиарда в Египет вбухали? – подлил масла в огонь Егорычев. – Лучше бы из этих ракетных установок еще один пояс ПРО вокруг Москвы отстроили[145].

– Николай, ты не горячись, – чуть осадил своего соратника Шелепин. – Получим мы с них все обратно.

– Но на одной только дипломатической игре нам все равно не удержаться. – Микоян был уже озабочен будущим. Среди присутствующих именно у него имелся самый большой опыт международного общения, и Анастас Иванович не сомневался, что именно ему придется вести переговоры. – Капитализм циничен. Надо понимать, с нами будут разговаривать не на языке ультиматумов и угроз только в том случае, если мы сможем предложить что-то необходимое. Опять, как в тридцатых, погоним лес и целлюлозу эшелонами за границу?

– У нас нет выхода. – Косыгин поднял руку, прося нетерпеливых подождать с возражениями. – Как бы это ни было обидно, но мы стоим перед необходимостью срочного перевооружения промышленности, по сути второй индустриализации. Так что либо мы используем для этого недавно открытые, огромные, можно сказать, несметные месторождения нефти и газа, либо нас постепенно задвинут в угол и раздавят.

– Погодите, а секретность? – внезапно спохватился Семичастный. – Если продадим оружие хоть кому, рано или поздно образцы окажутся в США.

– Да много ли у нас оружия, которое действительно интересно Пентагону? – махнул рукой Устинов. И сам удивился сказанному.

Не раз Дмитрию Федоровичу приходилось сурово карать подчиненных за нарушение строжайшего режима секретности. Поддерживать введение новых, все более драконовских мер маскировки и охраны стратегических объектов. Да что там, год назад за высказывание подобных взглядов на Президиуме недолго было вылететь на ответственную дипломатическую работу куда-нибудь в независимый Камерун. И он сам первый проголосовал бы за подобное решение!

Но теперь над Устиновым висела мысль о скорейшем перевооружении с использованием электроники. Игрушки из будущего завораживали, они сулили возможности создания военной техники, рядом с которой существующее вооружение покажется никчемным хламом. Воображение уже рисовало бортовые ЭВМ самолетов и кораблей весом в пару килограмм, спутниковую систему наблюдения в реальном времени, боевых роботов и прочие чудеса. Поэтому охранять надо будет секреты новых заводов по производству электроники, а не оголовки ракетных шахт, прикрытые стопятидесятитонными плитами. Проекты мобильных пусковых РВСН оказались куда реальнее, чем коммунизм Никиты Сергеевича.

Да и вообще, с подобным оружием можно всерьез думать о стратегической противоракетной и противовоздушной обороне. В космосе и на земле. Даже Александр Николаевич намекал, что создание подобной системы вполне возможно. Стоит лишь надежно защититься от атомной угрозы, и… Победа будет за нами!!! Можно будет снова думать о мировой войне как локомотиве мирового революционного движения! А значит, в который раз подтвердится теория товарища Сталина. Нужно только подождать[146]. Впрочем, об этом можно подумать потом, на Президиуме не стоит упускать обсуждения.

– Еще лучше помогать не вождям, а агентам влияния. – Шелепин ввел очередной термин из лексикона пришельца из будущего. – Посмотрите, сколько вреда приносят бестолковые писаки и маратели холста? Они даже денег не просят от врагов, за идею, гады, стараются. Вот уверен, есть подобные недовольные и на Западе, им копейку подбросишь, а пользы как от ракетного дивизиона.

– Прекрасная идея, кстати. – Тут Председатель КГБ ничуть не лукавил, поддерживая друга. – Вот взять, к примеру, хиппи, пацифистов или хаббардистов. Надо им помочь аккуратно, главное, чтобы у нас эта зараза сильно не разгулялась.

– Да вы в своем уме вообще?! – Суслов чувствовал, что земля буквально уходит из-под ног. – Это категорически противоречит всем нашим принципам! Нельзя ими поступаться!

– Михаил! – Шелепин обернулся к главному идеологу партии. – А при чем тут принципы? Это оружие! И принципы не мешали Сталину делить с Гитлером Польшу или продавать ему сливочное масло.

– И чем это кончилось для него? – огрызнулся Михаил Андреевич. – Повторить хочешь?

– Только что ведь говорили, что с появлением ядерного оружия мир изменился. – Егорычев был преисполнен энтузиазма. – Война по сценарию сорок первого года невозможна. Да и основной противник сейчас за океаном.

– Товарищи, уже девятый час! – напомнил председательствующий Микоян. – Может быть, отложим на завтра?

– Можно я тогда завершу? – обратился к нему Шелепин. – Зафиксировать результат необходимо, зря, что ли, спорили весь день?

Не особо церемонясь, он все же дождался разрешающего кивка, встал, постучал ручкой по краю чашки, привлекая внимание, и произнес:

– Думаю, сегодня мы все в деталях не решим. Поэтому прошу голосовать в общем. Кто за начало новой «большой игры»?[147] Или СССР будет дальше жить изгоем на краю мировой политики? – Оглядев Президиум, Александр Николаевич продолжил тихо, едва слышно: – Еще не поздно это сделать без больших жертв!

Однако последние слова были услышаны, решение «прошло». В последнюю очередь свои руки подняли до крайности недовольные и даже обиженные Суслов и Кириленко. Но эскалировать разногласия до пленума они все же не стали. Полезное правило соглашаться с мнением большинства слишком глубоко впиталось в регламент заседаний Президиума ЦК КПСС[148].

…Спустя месяц мировая пресса начала взахлеб описывать подробности необычайно длительного и плодотворного визита президента Франции де Голля в СССР.

Что должны сделать в серый августовский день солидный директор секретного НИИ и его жена, мать двухмесячной дочери? Разумеется, свинтить с работы на пару часов в кино! Ведь в М-град привезли «Разиню», и вечером в кинотеатр попросту не было возможности пробиться без знакомства. «Аватар», разумеется, на порядок лучше, да и «Властелин Колец» совсем неплох. Но смотреть их уже выше моих сил. Однако я еще не озверел от недостатка контента настолько, чтобы начало тянуть на легкодоступных в прокате «Председателя», «Верьте мне, люди» или прочую «Тишину»[162].

Как там у классиков? Секретарше сказал, что пошел к Федору. Начальнику отдела техобеспечения – кивнул на секретно-полиграфический отдел Кати. А сам тихо-тихо прочь, вслед за женой через вертушку проходной, под все понимающим взглядом деда-вахтера. Наверняка сейчас же настучит дежурному охраны. Впрочем, на это плевать, Анатолий в курсе наших планов.

Вдоль окон вытянувшегося вдоль улицы НИИ «Интел» на всякий случай надо пройти в деловом и целеустремленном стиле. А вот за поворотом… Резко притянул к себе любимую, и пару минут мы запойно целовались.

– Не прижимай так, молоко выдавишь, – наконец оттолкнула она меня. – И пойдем скорее, у меня всего четыре часа.

Впрочем, если торопиться в такой момент – можно опоздать на все лето. Мультика «Паровозик из Ромашково» тут еще нет, но актуальность его позитивно-созерцательной философии от этого не уменьшилась. Так что прогулочным шагом, по-пионерски взявшись за руки, мы направились в центр городка вдоль густо засаженных боярышником газонов, в обход здоровенных луж на асфальте, через которые с задорными криками гоняют дети на велосипедах. Грязные, мокрые, они громко хвастаются друг перед другом брызговиками, мастерски вырезанными из куска линолеума. Другие отчаянно скачут по поребрикам, не разбирая толком, где тротуар, а где дорога. Что им, машины по этим тихим проулкам проезжают раз в час. Тут же, заклинив куском гравия ручку красной водоразборной колонки, дети моют свои средства передвижения, что-то подкачивая и выправляя «восьмерки» на колесах подтяжкой спиц.

До них еще не дотянулась ласковая рука «Дом-2», азарт Counter-Strike, Quake и растлевающее влияние разнообразных pornotubes. Зачем я пытаюсь ускорить прогресс в отдельно взятой стране? Может быть, вообще не нужны миру чудеса электроники? И самое умное – это дать еще одному поколению ребятни пожить вдали от мерцающего экрана монитора? Тяжелый выбор. Однако… Кто, если не эти пацаны, будет создавать грядущее? Ведь сейчас на моих глазах носятся будущие советские Джобсы, Гейтсы и Босаки![163] Или, если перейти к привычным в СССР ценностям, именно они должны будут послать роботов на Марс и Юпитер, а заодно построить базу автоматов на Луне. А еще создать лучшие в мире беспилотники, спроектировать турбины самолетов и рассчитать свойства молекул пластиков…

– Ты куда опять провалился? – Катя с размаху пихнула меня локтем в бок. – Мне тут подсказали адресок магазина в Орликовом переулке. Хорошие импортные костюмы, все со Старой площади там одеваются. Только предупредили, надо сразу продавцу трояк сунуть, а лучше пятерочку, и он вынесет получше, чем в торговом зале висят.

– Надо будет съездить после получки, – машинально ответил я. – Пока все равно денег нет.

– Мне Вера Борисовна намекала, что за «Русский кубик» премия будет, – осторожно решила прощупать почву Катя.

– Не, то тебе на шубу! – Я не смог сдержать улыбки. – Заслужила!

– Спасибо, спасибо! – Теперь уже Катя полезла ко мне с поцелуями. Впрочем, я не возражал.

Таким образом, до центра городка мы добрались только через полчаса. В М-граде у нас стандартная советская планировка, площадь, по центру памятник Ильичу и обелиск павшим воинам. Слева горком, перед ним обычно гордо красуются черными боками обе служебные «Волги», справа – дворец культуры «Трудовые резервы». Напротив – центральный гастроном. На пятачке у его торца по вечерам, говорят, постоянно собирается тусовка сомнительных личностей. Смычка мелких спекулянтов и жуликов.

Вообще, городку по местным понятиям не повезло. Не имелось крупного монопредприятия, которому по карману и новый ДК отгрохать, и праздники проводить на радость пролетариату. Поэтому все культмассовики-затейники ходили за шефской помощью по кругу, кто что даст. Даже в наш НИИ сунулись было за кирпичом, но обломались. Стройматериалы я сейчас накапливал в стратегический резерв, готовился к рывку – строительству собственной столовой хозспособом.

Так что определение «дворец» для местной киношки подходило слабо. Скорее, это был здоровенный сарай, покрытый ядовито-желтой штукатуркой, с фальшивыми белыми колоннами и арками высоких узких окон. Внутри даже места для кассы не нашлось, билеты продавали в забавном боковом пристрое. Немалая очередь толпилась прямо под открытым небом, такой хвост быстрее чем за полчаса не пройдет. И хорошо, если на ближайший сеанс найдутся билеты.

На втором году социализма я более-менее научился бороться с минутами пустого ожидания. Нет ничего проще, чем сходить до ларька «Союзпечати» и купить газету, например «Известия». От «Правды» у меня была стойкая идиосинкразия, на «Советский спорт» не тянуло, а «Труд» вызывал приступ дремоты. Заодно рядом, почти без очереди, ухватил пару стаканчиков жестоко замороженного десятикопеечного мороженого. Уже пристроившись рядом с Катей, прочитал на первом развороте: «Итоги августовского Пленума ЦК КПСС…» Черт, опять! Быстро пролистнул, перевернул на последнюю страницу. Бесполезно. Купленный рупор Верховного Совета СССР годен только в макулатуру. Хуже того, подобное наверняка наблюдается по всем печатным изданиям. Разве что «Спорт» может игнорировать такие важные этапы жизни страны и оставить под тематические материалы хотя бы половину.

Расстроенно мазнул глазами по длинному «слепому» тексту до шапки:

Дальше я читал уже очень внимательно, с трудом продираясь через нагромождения советского канцелярита. Но до текстов выступлений вождей дойти не успел, заскучавшая супруга проявила недюжинную настойчивость и буквально вырвала из моих рук образчик советского полиграфического искусства. Думал, прямо у кассы топтать начнет, но Катя показала себя очень культурной девушкой. Не поленилась дойти до угла, и под тихие смешки очереди торжественно запихала «Известия» в зеленый ящик урны.

Впрочем, и без подробностей все было более-менее понятно.

Во-первых, в СССР вводили двухуровневую банковскую систему. С первого января тысяча девятьсот шестьдесят седьмого года вместо единого Госбанка собирались создать один главный Центробанк и к нему более десятка отраслевых банков поменьше. Типа Стройбанка, Автобанка, Легмашбанка, Желдорбанка, Агробанка… Судя по всему, так сделают для всех основных министерств, к примеру, не забудут про Электронбанк для МЭПа. При этом Банк трудовых сбережений и кредитования населения СССР и Внешэкономбанк оставят как есть.

Все это не просто так. Для правильного хозрасчета с первого июля тысяча девятьсот шестьдесят седьмого года прямое финансирование сохранится только в пределах отраслевых финансовых учреждений, а вот Центробанк будет выделять средства своим нижнеуровневым подразделениям только в виде процентных банковских кредитов с минимальной ставкой в два процента[165], причем под залог товарно-материальных ценностей или продукции. Ну и, естественно, замыкать на себе все межбанковские расчеты.

Честно говоря, не совсем понял, зачем все это было затеяно, явно чувствовалось какое-то движение в сторону конкуренции и капитализма хотя бы на уровне министерств, что не могло не радовать. Но оставалось совершенно непонятным, по каким признакам прямое финансирование можно отличить от кривого. О работе бухгалтерии мне сильно задумываться не приходилось, только подписывал пачками документы. Понятно, что так делать небезопасно для здоровья, но… Осторожные расспросы показали, что среди советских директоров это совершенно обычная практика. Причем даже законодательство это учитывало, и уголовная ответственность главбуха была далеко не игрушечной. Пробовал читать учебники экономики – вроде почти все, как в будущем. И слова похожие, а результат параллельный или вообще ортогональный.

Во-вторых, готовилась корректировка масштаба цен, тарифов и стоимости фондов. Заявленная цель – приведение этого беспокойного хозяйства к новому сбалансированному уровню. Но не так, как при Гайдаре в моем тысяча девятьсот девяносто втором, а с простым пересчетом соотношений при сохранении прежней общей суммы. Обещали, что продукты питания незначительно подорожают, хозтовары и одежда, наоборот, подешевеют. Прикрывались интересами работников сельского хозяйства, которым Советская власть ранее, мягко говоря, недоплачивала. Впрочем, последнее я уже вывел сам, напрямую ничего подобного не писали.

При этом про социальную справедливость тут никто забывать даже и не думал. Наоборот, для защиты особо малообеспеченных минимальный размер заработной платы рабочих и служащих всех отраслей народного хозяйства с первого января тысяча девятьсот шестьдесят седьмого года обещали поднять до шестидесяти рублей в месяц[166]. И по мере осуществления реформы планировали повысить до восьмидесяти.

Однако сколько я ни пытался высмотреть в длинном перечне пунктов признаки рыночного формирования цены – не нашел даже намека. Вроде и реформа, но явно декоративная, дефицитов от нее меньше никак не станет. Так что вообще не понятно, зачем я старался, писал записки Шелепину и всей его озабоченной коммунизмом компании.

В-третьих, очень много писалось о хозрасчете. Как он будет достигаться, куда и какие фонды можно тратить, проценты и прочее. При беглом прочтении понять совершенно ничего не смог, и родилось подозрение, что не поможет даже изучение постановлений с карандашом в руках. Местную перевернутую экономику пришлось бы постигать со школьных учебников и базовых понятий. Может быть, я зря манкировал это дело, надеясь на скорое внедрение рыночных отношений. С другой стороны, и черт бы с ним. На свою работу времени хватило бы.

В конце списка таилось самое интересное. Утверждался новый порядок работы частных предприятий. Как я понял, из законодательной базы и прочих конституций кооперативы и артели выкорчевать тут еще не успели[167]. Так что все подавалось без малейшего потрясения устоев, под соусом упрощения регистрации и введения единой системы патентов. Стоимость последних оказалась весьма немалой, особенно на торговлю и общепит – триста рублей в квартал. Видимо, собирались содрать с людей не менее половины дохода, так что не уверен, что найдется много желающих ввязаться в подобные авантюры.

При этом количество «наброшенных» на частника ограничений поражало воображение. К примеру, не допускалось никаких наемных работников. Если не индивидуал – то пожалте в кооператив или артель, все по-честному, с председателем и пайщиками. Причем сколько людей занято – столько и патентов нужно приобрести. Система должна была действовать даже для колхозов, но лишь со следующей пятилетки, или с тысяча девятьсот семьдесят первого года. Закупать что-то на госпредприятиях для перепродажи попросту запретили. Государственную продукцию по-прежнему надлежало реализовывать только в госторговле и «без признаков спекуляции». В смысле купить материю в магазине, сшить штаны и продать – можно. А вот приобрести штаны, пришить «лейбак» и толкнуть вдвое дороже – нет, вполне сможешь закончить сроком. Не совсем понятно, как тут собирались определять грань в глубине промышленной переработки, но думаю, при самом гуманном суде в мире особо не забалуешь.

Из положительного – уже в новом году колхозы получили право самостоятельно реализовывать произведенную сверх плана продукцию. Однако обычные предприятия, как и совхозы, такой привилегии оказались лишены начисто. И еще для обслуживания этого сектора экономики расщедрились на специальный Кооперативный банк. Более того, все расчеты между субъектами, в смысле кооперативами и ЧП, планировали вести исключительно в безналичном виде через этот банк либо его номерными чеками. Сомнительное удобство, нечего сказать, историю движения каждого рубля при желании можно рассмотреть под микроскопом.

Как итог – опять получился маленький костыль-подпорка. Может, конечно, кафешек на улицах прибавится. И кооперативных продмагов станет не один на весь М-град, а десяток. Вдобавок скорняки, швеи да всякие камне-и древорезы матрешек вылезут из подполья. Не маленькое подспорье, попробуй найди хорошего спеца без рекламы, да еще если они шугаются при каждом громком слове. Однако заметного экономического эффекта от таких «великих реформ» и близко не увидишь.

Видно, я зря так много рассказывал Шелепину с Косыгиным про ужасы шоковой терапии девяностых годов. Они решили подстраховаться и рубить хвост коммунизму еще медленнее, настоящими нанокусочками. По мне, пустая затея – «раньше сядешь, раньше выйдешь». В смысле результат-то все равно один и тот же получится. Разве что хватит сил у предупрежденных вождей СССР от распада спасти и не дать тупо разворовать госсобственность. И стартанет обновленная Россия, или там Советская Федерация, не из глубокой жо… ямы, а с заранее подготовленной позиции. По крайней мере, не хуже Китая. Одно плохо – что такими темпами, как сейчас, они будут как раз до тысяча девятьсот восемьдесят пятого частные предприятия разрешать и свободные экономические зоны вводить. А без капитализма и свободы слова не видать мне Интернета как своих ушей. И это, между прочим, реально начинает пугать.

Но соваться со своими идеями – ищите другого дурака. Пробовал уже, еще прошлой осенью. У Шелепина было настроение хорошее, что-то особо интересное я ему откопал в завалах спама про финансовый кризис две тысячи восьмого года. Вот и рискнул:

– Александр Николаевич, а почему сейчас не дают участков под сады или дачи? В восьмидесятых у моих родителей было соток пятнадцать, домик построили…

– Дурость! Не от большого ума такое разрешили, – попробовал по-быстрому отмахнуться Шелепин. Но, видя мой недоумевающий взгляд, недовольно продолжил: – У тебя Федор сейчас самый ценный специалист? Так вот смотри, что, если ему нарезать десяток соток на каком-нибудь совхозном поле?

– Как что? – удивился я. – Построит домик, будет летом отдыхать, заодно картошку там, помидоры вырастит на зиму. У нас писали, что смена вида деятельности полезна для здоровья.

– Эх! – Шелепин брезгливо скривил губы. – Чему вас только учат в будущем! Ну подумай! – Он постучал по голове пальцами. – В первую очередь Федор пойдет искать доски, кирпич, гвозди всякие. Потом после работы даже на пять минут не задержится, о новой ЭВМ перед сном не задумается…

– Стройматериалов тут в магазине не купить. – В моей голове начала формироваться тень понимания, и она не осталась незамеченной. – Значит…

– Именно! Сопрет у тебя же в НИИ!

Я хотел возразить, но Шелепин продолжил:

– Хотя Федор, конечно, у тебя выпросит, не откажешь в мелочи ценному кадру. А вот техники – точно стащат[168]. Или купят где-нибудь ворованное, что ничуть не лучше. В итоге экономике большой ущерб, у нас на стройки народного хозяйства постоянно ресурсов не хватает!

– Так ведь за границу все равно не утащат. – Мне в голову пришел анекдот брежневских времен. – В смысле так он и продуктов меньше будет покупать, значит, по идее, можно меньше фабрик и хранилищ строить.

Теперь Александр Николаевич смотрел на меня уже с большим интересом. Но отнюдь не в хорошем смысле. Скорее, я оказался малость тупее, чем он ожидал. Начал бояться, что шеф просто отвернется, типа «отстань, дурак», однако Шелепин все же продолжил:

– Знаешь, я постоянно забываю, что ты из другого мира. Думаешь, что Федор будет в саду отдыхать? Ну там чуть лопатой потыкал землю, и опять на веранде с чаем-вареньем можно валяться, новые схемы для тебя придумывать под пение птиц?

– Разумеется! – Я пытался понять, куда клонит Александр Николаевич. – У родителей, ну в смысле в две тысячи десятом году, есть маленькая тепличка, пяток яблонь, смородина. Так поесть вполне хватает, а времени занимает совсем чуть-чуть.

– И сколько помидор собираете? – В голосе Шелепина сквозило неприкрытое ехидство. – А яблок, в мешках?

– Да ведра два-три бывает…

– И сколько семья у вас за зиму съедает? Раз в десять больше, наверное? Да еще не только помидоры с яблоками? Бананы, да? Апельсины, мандарины, лимоны?! Ананасы с рябчиками?

Александр Николаевич уже откровенно смеялся. И похоже, было над чем. Садоводство моих родителей действительно оставалось забавой, практически никак не влиявшей на реальное потребление продуктов. Хотя в шальные девяностые, помню, отец поднял «на лопату» на заброшенном участке каких-то дальних родственников кусок целины в десяток соток, и несколько лет мы туда исправно ездили вкалывать «на картошке». А потом ели урожай весь год, совсем как Катя в Н-Петровске, жареным, вареным и пареным. Хорошо, машина была, и не приходилось все барахло таскать по электричкам. Но как только доход стабилизировался, возня на полях была немедленно прекращена. Уж очень невыгодно получалось в конечном итоге.

– Пойми, Петр, земледелие – это никакой не отдых, а тяжелая работа. Чуда не произойдет – или Федор ничего толкового не вырастит, или он будет у тебя в НИИ отдыхать в перерывах между поездками в свой сад. Кстати! – Шелепин наставительно воздел указательный палец. – У нас на заводах половина рабочих из крестьян только-только вышла, они до земли жадные, да и наголодались в войну.

– Так в чем проблема тогда, раз привычные?

– Тьфу! – раздраженно сплюнул Александр Николаевич. – Хочешь получить к себе троих колхозников вместо одного разработчика электроники? Так это легко устроить!

– Но в будущем многие знаменитые люди кучу времени и сил станут посвящать своим хобби! – Я сделал последнюю попытку возразить. – Цветы выращивают или лошадей разводят.

– С жиру бесятся, – окончательно отрезал Александр Николаевич со злостью. – Ваши капиталисты, или даже квалифицированные специалисты, могут себе позволить такую роскошь. Но сейчас у СССР нет возможности так бессмысленно разбрасываться ресурсами! Нам приходится слишком многим жертвовать ради будущего. Советские специалисты просто обязаны работать с максимальной отдачей и не отвлекаться на картошку с помидорами.

Мне оставалось только согласиться, прикусив губу на следующем вопросе. Тем более что я сам понял, «почему нельзя дать землю только крестьянам». Ведь удержать их после этого в колхозе, совхозе или на заводе можно будет только пулеметами. Близкую и желанную Шелепину идею коммунизма они видели исключительно в гробу и белых тапочках. Причем о производительности труда, вернее, ее полном отсутствии у мелкого земледельца я знал еще из школьных учебников. Себя такой единоличник прокормит, а вот индустриальную страну – никогда.

Кроме того, недавно я сам был в подобной ситуации и вполне понял, о чем упорно не хочет говорить вслух товарищ Шелепин. Работал у меня сотрудник с самого открытия фирмы, друг, можно сказать. Звезд с неба не хватал, но руки и голова на месте, всегда прикроет и поможет. Зарабатывал он более чем неплохо, под сотню килорублей в иной месяц выходило. Ну и прибыли фирме приносил изрядно, разумеется. Но вот завел он себе хобби – аквариумных рыбок разводить. Компрессоры, корма, водоросли, лампы… Даже в офис припер стеклянный ящик с водой, поставил на подоконник себе за спину. А уж что дома устроил, подумать страшно.

Сначала я только посмеивался, а потом смотрю – неинтересно ему работать стало. Вроде и особо придраться не к чему, приходит вовремя, слова умные говорит. А вот выработка упала раза в три, жалобы от клиентов пошли, тут небрежно, там сроки сорвал. Попробовал денег прибавить, расшевелить – ничего не вышло. Сказал, на рыбок хватает, и ладно. С женой развелся, хорошо, детей не успели завести. Как бы ни было обидно, но пришлось с ним прощаться. Но мне-то просто, хоть не сразу, другого сотрудника подобрал в команду, помоложе да пожаднее. А вождям СССР что делать?! Вся страна – их фирма. Вот и закручивают гайки со всех сторон, со словами «ну киска, ну еще чуть-чуть» выжимают полезный продукт из народа, как научились при Сталине да Хрущеве.

Хотя надо признать, шелепинская постановка земельного вопроса меня все же удивила. Привык, что в две тысячи десятом году земли можно купить хоть десяток гектаров и вообще забыть дорогу в магазины. Типа как Стерлигов[169], жить на всем своем. Вот только желающих идти на такие подвиги можно пересчитать по пальцам, и никому до них нет дела. Продукты выгоднее покупать в магазинах, а в свободное от основной работы время – нормально отдыхать. Садоводческие изыски остались только тем, кому это реально нравится, пенсионерам или совсем уж малообеспеченным людям без нормальной специальности.

В общем, охоту выяснять, «почему сделано так, а не иначе», я тогда отбил крепко. Не было у меня настоящего государственного мышления в текущей реальности. И это еще хорошо, что повод оказался не слишком провокационный, а вождь в хорошем настроении. Как там в анекдоте про доброту Ленина: «А ведь мог бы и полоснуть!»…

Тем временем у крошечного, забранного решеткой окошечка билетной кассы, к которому мы подошли, возможность спокойно подумать закончилась. Машинально протянул рубль:

– Два на ближайший.

Тетка посмотрела в какой-то невидимый мне список, при помощи линейки оторвала пару напечатанных на синей бумаге билетов, небрежно вписала ручкой места и время. Кинула в прорезь вместе с сорока копейками сдачи. И добавила многозначительно:

– Журнал уже идет!

Ура! Не великая беда пробраться в темноте до своих мест по ногам зрителей. Так что нам с Катей повезло, явно наткнулись на билетную заначку, которую ушлая тетка до последнего берегла для своих. Наверняка и места будут удачные, в центре зала, да еще на каком-нибудь неожиданно высоком ряду. Тем более о чем никогда не жалел, так это о пропущенной рекламной вставке. Всего отличия от будущего – вместо коммерческой рекламы пихают политическую.

Просмотр «Разини» прошел просто шикарно. Нет, кресла тут, конечно, неудобные, узкие и жесткие, звук отвратительный, пленка вообще рвалась пару раз. Но, черт возьми, ни одного барана с попкорном! И людям, даже детям, в голову не приходит делиться друг с другом циничными впечатлениями по ходу фильма. Наоборот, они реально сопереживают в унисон сюжету! Эмоциональное поле, или как его еще назвать, можно буквально ощущать кожей! Не думал, что такое удовольствие можно получить от старой французской комедии с Бурвилем и Луи де Фюнесом. Да и Катя осталась очень довольна, она не была в кино уже года три. Придется выбираться почаще, чего не сделаешь ради любимой… И в Москву, слишком редко в М-град завозят что-то на самом деле приличное.

Телевизор «Вальс», сделанный на ленинградском Заводе имени Козицкого, починили даже раньше, чем обещали. Всего-то месяца два потребовалось телемастерской, зря только приемщик меня пугал. Так что волей-неволей пришлось приобщаться к советской культуре «голубого экрана». Впрочем, быстро выяснилось, что лучше такое слабое подобие Интернета, чем вообще ничего. Особенно во время супружеской нетрудоспособности Кати.

Тем более тут до телезависимости будущего еще как до Луны пешком. Во-первых, передач попросту мало. По будним дням вещание первого канала начиналось в лучшем случае с одиннадцати, заканчивалось около двадцати двух. Плюс перерыв с тринадцати до восемнадцати часов. Пару дней на неделе утреннего блока не ставили вообще. По выходным телевизионщики явно любили поспать, и экран начинал показывать осмысленную картинку не ранее полудня, а прекращалось это счастье задолго до полуночи. Второй канал с утра работать даже не пробовал. Третий, московский, в М-граде не принимался вообще.

Во-вторых, интересных и универсальных тайм-киллеров еще не придумали. Без содрогания можно было пару раз в неделю смотреть художественные фильмы. Новости проходили исключительно правильно и в тягуче-медленном темпе, как будто были рассчитаны на изучающих русский язык гастарбайтеров. В две тысячи десятом году за две-три минуты выдавали информации больше, чем за весь пятнадцатиминутный блок «Последних известий» шестьдесят пятого года.

Представленные в изобилии концерты меня не интересовали совсем, точно как и странные двадцатиминутные зарисовки сельской, военной или производственной жизни на фоне партийных успехов. Их, судя по всему, впихивали в трансляцию от недостатка контента, а также чтобы хоть как-то закрыть лакуны и состыковать сюжеты.

Еще во времена «отпуска», как мы с Катей называли время, проведенное на даче Шелепина, я понял, что видеомагнитофонов для телевидения в СССР придумать не успели[170]. Разработчики только обещали вот-вот запустить в производство свой «первый блин». Поэтому никакой гибкости в сетке вещания не было, передачи от начала до конца монтировали на кинопленке или пускали вживую прямо с телекамеры. Естественно, первое требовало немалого времени, второе – нешуточной подготовки и ответственности.

Однако после съезда по идеологическому головотяпству был нанесен мощный удар. Не иначе как с подачи Шелепина Гостелерадио получило колоссальную инъекцию разума и материальных ресурсов. Ходили слухи, что Месяцев, недолго думая, за сущие копейки купил в США сразу несколько упакованных студий фирмы Ampex под устаревшее черно-белое вещание[171] и поставил их в Москве, Ленинграде и Свердловске.

Похоже, не зря в записках я рекомендовал покончить с попытками изобрести велосипед в общем и отечественные видеомагнитофоны в частности[172]. В этой отрасли уже поздно пытаться утверждать свои технологии и стандарты. Будущее за цифровой записью, вот над ней и надо работать в полную силу. Кассетно-аналоговое поколение техники можно и нужно безболезненно пропустить. Следует работать на опережение, а не заниматься любимой в СССР дурью – гнаться за давно тронувшимся от перрона поездом.

Результат был буквально «на лицо». В июне зомбоящик в ареале обитания Центрального телевидения неожиданно начал работать с девяти ноль-ноль. А с первого августа – с шести, одновременно с исполнением гимна СССР по радио запускали запись оркестра по телевизору. Представляю, как сильно пришлось напрячься Гостелерадио с содержанием передач. Но Месяцев достойно справился с этой сложнейшей задачей.

Днем, в явном расчете на пенсионеров, в ход пошли театральные постановки, причем всякие «Гамлеты» и «Джульетты» получались на советской сцене удивительно недурно, если не обращать внимания на скудный и повторяющийся реквизит. Утренняя программа с подозрительно знакомым названием «Доброе утро, страна» постепенно превращалась в современное двухчасовое шоу со вставками наивных и простых музыкальных клипов, шуточных реприз, концертных выступлений, новостей, мультфильмов и вполне живых персонажей.

Особую популярность приобрели бытовые сценки – пяток-другой, собранный со всей страны. Для шестьдесят шестого года необычайно почетно и круто сказать: «Привет, страна!» – прямо от дойки коровы, сборки какого-нибудь станка или из-за руля двадцатисемитонного БелАЗ-540. Чуть быстрее выполни план, – и сможешь сам поздравить с экрана родственников и знакомых за отпущенные на это одну-две минуты. Очень действенно и поразительно откровенно – открытые улыбки, комичная непосредственность, легкие шутки и, как ни странно, никаких упоминаний партии Ленина.

Вторую программу облюбовал спорт. Чего только не показывали, даже городки. Для меня неинтересно, но сотрудники ради какого-то турнира умудрились скинуться на телевизор, протащили его в НИИ и смотрели тайком в рабочее время. Еще интереснее получилось с запущенной в кратчайшие сроки третьей программой. Тут явно пошли в дело мои советы про обучающие передачи[173]. Физика, химия, математика, даже астрономия для старшеклассников и студентов заочных вузов шли практически без остановки, с утра до вечера. Жалкий паллиатив Сети будущего, но… Хоть кого-то это вырвет из темноты подъездов, по-быдляцки заплеванных шелухой от семечек.

Проколов и накладок при вещании много, но, судя по всему, это никого особо не заботит. Даже логика хромает на обе ноги, утренняя гимнастика, к примеру, чуть не месяц шла с девятнадцати тридцати[174]. В самый прайм-тайм парочка гимнастов десяток минут махала руками и ногами с унылыми улыбками. Потом перестроились на утро и стали разнообразить свой арсенал всякими скакалками, турниками и обручами. Причем умудрились додуматься сделать это с переключением на знаменитых спортсменов, чтобы желающие могли выбрать что-то по душе.

Но все это не главное. Самое время вспомнить «Жертву телевидения»[175] до сих пор почти неизвестного Высоцкого с его «Глядь – дома и Никсон и Жорж Помпиду!» – на экране начали появляться прямые трансляции важных политических событий. И стартовала эта традиция с августовского визита генерала де Голля.

Прямо с трапа самолета французскую делегацию сопровождали камеры. В новостях шла спрессованная нарезка событий, более того, была запущена передача «Международная панорама», в которой какой-то профессор МГИМО по фамилии Зорин[176], но с очевидно еврейским лицом, давал очень дельные комментарии событий. Тут уж мне пришлось «внезапно» обнаружить заныканный в НИИ телевизор и утащить его на недельку к себе в кабинет. Издержки времени – никаких «отложенных записей», а тем более youtube, еще не придумали, если прозевал трансляцию – придется ждать газет.

Собственно, только сейчас я узнал, что текущий визит французского лидера не первый в истории. Еще в сорок третьем Сталин и де Голль подписали в Кремле договор «О Союзе и военной помощи» сроком на двадцать лет, и вообще, если бы не позиция СССР, то при дележе немецкого пирога про Францию могли вообще забыть. А так – и при капитуляции кто-то от них подпись ставил, и оккупационную зону хоть и плохонькую, но отрезали. Вроде шикарная основа для долговременного сотрудничества, но с товарищем Хрущевым у них что-то не заладилось[177]. Зато с Микояном, судя по трансляциям, общение шло великолепно. Что ни кадр – оба довольные, чисто коты у разбитой банки сметаны.

Есть от чего, де Голль хорошо подготовился для снижения напряженности времен провозглашения независимости в Алжире. Еще в шестьдесят третьем вывел из НАТО свой флот, в феврале шестьдесят шестого призвал распустить этот блок вообще. Кроме того, вывез из США восемьсот двадцать пять тонн золота в обмен на семьсот пятьдесят миллионов долларов. Теперь того же хотели Германия, Канада, Япония. А в Великобритании все оказалось совсем плохо, ее мировая империя разваливалась на лоскуты под напором национально-освободительных революций. Запасов желтого металла не было, курс фунта неустойчив, для его стабилизации еще пару лет назад взяли заем на три миллиарда долларов. Но это не помогло, и вот только что, в июле, их правительство объявило шестимесячный мораторий на рост зарплат, цен и дивидендов, а также сообщило о введении валютного контроля. Товарищ Зорин аж глаза прищуривал в телекамеру, когда рассказывал обо всех этих скандалах между странами мирового империализма.

Помотались зарубежные гости по стране знатно, и телевизионщики постарались не отставать. Иногда получалось вполне зачетно – к примеру, мотоциклетный кортеж в Новосибирске, тридцать гаишников верхом на «Уралах», творили настоящие чудеса на дороге вокруг генеральского лимузина[178]. Но это был лишь один из фрагментов путешествия по Советскому Союзу. За неделю – Ленинград, Киев, Волгоград, Свердловск. Настоящий марафон, в день по два-три объекта. Я бы от такого темпа с ног свалился, а эти привычные, бодрячком, в камеры постоянно улыбались. К моему удивлению, не постеснялись показать по ЦТ посещение могилы Сталина и даже вытащить архивные записи его похорон в Мавзолее. Но настоящий шок и трепет вызвал репортаж с Байконура. Причем не только у меня – реально вздрогнул весь мир.

На глазах французского премьер-министра, многочисленной делегации и телекамер была продемонстрирована работа двух тяжелых ракетных дивизионов. В течение двух часов из шахт в небо на почти невидимых столбах гептилового огня ушли шесть тяжелых ракет Р-16[179], способных нести шестимегатонные термоядерные боеголовки в любую точку земного шара. Тут же, на прилично оформленных плакатах, военные специалисты разъясняли всем желающим, что значит шесть мегатонн для среднего европейского города, а заодно – сколько подобных боеголовок имеется у США.

Не знаю, как руководители СССР решились на такой откровенный демарш. Видимо, на самом деле верили, что оборудование сработает без сбоев. Но на технике дело не закончилось. Прямо в пристартовом городке, менее чем в десятке километров от боевых позиций, организовали что-то вроде митинга[180]. После первого вала поздравлений слово взял Микоян, говорил он без бумажки, легко и непринужденно… По советским меркам. Если перевести его получасовую речь в привычный для две тысячи десятого года формат, то получилось бы примерно следующее:

Только что все присутствующие на полигоне, а также многочисленные телезрители видели демонстрацию мощнейшего оружия, которое наши Коммунистическая партия и советский народ вручили вооруженным силам Советского Союза. Это огромная сила, способная нанести сокрушительное поражение любому агрессору, где бы он ни находился. Но одновременно огромная ответственность! Если одна такая ракета способна сжечь дотла крупный город, то тысячи или десятки тысяч могут уничтожить целые страны и даже отбросить всю человеческую цивилизацию обратно в каменный век.

В таких условиях мировая война становится самоубийственным безумием. Вполне достаточно иметь возможность уничтожить мир один раз. Поэтому Коммунистическая партия и правительство СССР готовы сделать самое страшное[181] для развернувших бешеную гонку вооружений милитаристов – а именно лишить их соперника. В знак своих добрососедских намерений дружить с народом Франции и лично господином де Голлем, провозгласившим принцип «силы устрашения» еще в тысяча девятьсот пятьдесят девятом году, Советский Союз прямо с настоящего момента сворачивает производство новых ядерных боеприпасов, разумеется не прекращая совершенствовать и модифицировать уже существующие боеголовки и средства доставки.

Военная доктрина теперь формулировалась коротко и недвусмысленно: «СССР оставляет за собой право на применение ядерного оружия в ответ на использование против него или его союзников ядерного и других видов оружия массового уничтожения, в ответ на крупномасштабную агрессию с применением обычного оружия в критических для национальной безопасности ситуациях»[182].

Но и это еще не все. СССР всегда последовательно выступал за разрядку в Европе и готов был первым сделать новые шаги в этом направлении. А именно, перевести Западную группу войск с «повышенной» боевой готовности на «постоянную». Причем с таким подтекстом, что это приходилось считать значительным и чрезвычайно важным изменением. Как я выяснил позже – по сути это означало разгрузку боевой техники от окснаренных[183] боеприпасов, сливание топлива, отключение аккумуляторных батарей и тому подобное[184]. С трудом представил, какие колоссальные средства шли в СССР в моей истории на многолетнюю поддержку целых армий в практически предбоевом состоянии.

Дальше пошли намеки на необходимость ответных шагов западных стран, готовность к более глубокому и конструктивному сотрудничеству, и вообще, звучало много призывов бороться за паритет, основанный на взаимном доверии и контроле.

С ответным словом выступил мсье Шарль, огромный широкоплечий старикан в старомодном двубортном пиджаке. Он возвышался над своими спутниками на целую голову. Причем совершенно лысую и снабженную мясистыми растопыренными ушами. Слегка ошарашенный масштабом советских предложений, он начал просто: «Оказывается, мы ломимся в давно открытые двери!» И продолжил вполне предсказуемо – дальше шли благодарности и обещания. Добрались и до конкретики – де Голль заявил, что немедленно выводит французские войска из структур НАТО[185], так как это реально укрепит мир, а также призвал всех участников этого военного блока следовать своему примеру и «решать проблемы Европы в европейских рамках». С легко заметным подтекстом – СССР ракетные шахты строит совсем не зря, а шесть мегатонн – это почти тысяча квадратных километров выжженной земли.

После чего премьер-министр перешел к делам коммерческим. Дескать, уж если собрались на космодроме, надо развивать вместе мирный космос. И прямо в лоб задал вопрос – как насчет совместного использования космодрома Куру, что во Французской Гвиане. Вывод грузов в космос нужен многим странам, а килограмм полезной массы на орбите при запуске с экватора обходится раза в полтора-два дешевле.

Тут уже вышел к микрофону не слишком смущенный Шелепин, похоже, этот спектакль был обговорен заранее. И закатил на полчасика речугу о перспективах международных отношений в области межпланетных исследований, связи, прогнозирования погоды и прочих «мелочей». Однако про GPS-ГЛОНАСС – даже не намекнул. Хотя я предупреждал Александра Николаевича, что первый спутник по программе GPS в США выведут еще до 1975 года[186], а проект подобного уровня СССР все равно не потянет без кооперации хотя бы с европейцами. Не иначе, будут точить навигацию на свои, чисто военные цели и загубят систему, как в моей истории.

Впрочем, журналисты и без того начали мельтешить как сумасшедшие. Если в этом времени принято делать пресс-конференции, то мне даже жалко руководителей. Щелкоперы замучают до полусмерти! Далее пошли рассказы шишек поменьше, досматривать не стал. Работы вал, на следующий день запланирован визит де Голля в МЭП, на устроенную там презентацию копии двигателя RAVчика и макетов будущего автомобиля. Без моего участия не обойдется, да и посмотреть на это шоу живьем интересно. Естественно, где-то на заднем плане технической подтанцовки, по возможности никому не показываясь на глаза. Но если что пойдет не по плану – моя задача аккуратно подать записочку с ценным советом.

Все утро промаялись дурью в ожидании, только к обеду кто-то из свиты вождей соизволил сообщить о переносе визита на следующий день. Впрочем, слухи пришли куда раньше – после «Байконурского прорыва» принимающая сторона устроила грандиозный банкет, на котором все делегаты тривиально перепились[187]. Поэтому срочно устроили выходной, а чтобы никто не видел опухших морд – вывезли всех в лес стрелять по кабанам.

…Вообще, с тойотовским двигателем 3S-FE тут возились уже почти год. Все-таки промышленность СССР шестьдесят шестого года катастрофически отставала от японского машиностроения начала восьмидесятых. Чем дальше, тем больше выплывало проблем. К примеру, самая мелочь, типа отсутствия в стране «гражданской» маслобензотермостойкой изоляции с повышенной сопротивляемостью к изгибам. По качеству с ширпотребом начала восьмидесятых могла сравниться только фторопластовая оболочка, которая тут использовалась в самолето– и ракетостроении. Для экспериментального агрегата она вполне могла сгодиться, но для серии – верный путь к разорению.

В моем будущем это решалось простейшим способом – покупкой заграничных комплектующих. Много ли их будет в цене автомобиля? Но у местных полностью ортогональное понимание задачи. Проблема была мгновенно эскалирована до уровня соответствующего отдела ЦК КПСС, как же так, оказывается, провода даже в пластике могут получиться по-настоящему гибкими! Этот научный прорыв должен быть известен партии! Хорошо хоть, что у проклятых империалистов на самом деле уже существовали подходящие материалы. И сразу после испытания предоставленных образцов начались переговоры о покупке станков и технологий, строительстве нового завода и прочих долгоиграющих проектах.

С металлами ничуть не лучше. С головкой блока и поршнями все еще мучились. Вроде бы все как у японцев, но по термостойкости советское недотягивало процентов на двадцать, хоть тресни. Но тут все же прогресс имелся.

А вот с поршневыми кольцами не повезло. Соответствующее немецкое производство, заводы Goetze, в тысяча девятьсот сорок пятом были отданы французским оккупационным властям, и то практически в руинах. Получилось, что изготовителей нужной номенклатуры в СССР много, к примеру, заводы Клинцовский, «Одесский второй пятилетки», Макинский, он же «Автотрактордеталь», Лебединский. Вот только они представляли собой натуральные сараи времен индустриализации и способны были делать продукцию только для танков, тепловозов и комбайнов. Для «Москвичей» и «Волг» – уже на самом пределе. Сакити Тоёда[188] при виде такого качества наверняка сделал бы себе харакири.

Дело оказалось совсем не простым. Это раньше я думал, что поршневое кольцо можно нарезать из чугунной трубы. В реальности отливка изначально имеет эллиптическую форму, обеспечивающую эпюру радиальных напряжений. Токарная обработка по копиру должна быть очень точной. А контроль брака – почти как при изготовлении микросхем, в четыре этапа, по высоте, тангенциальному усилию, тепловому зазору, радиальной толщине, только потом – диаметру.

Даже проценты брака вполне «процессорные»! Если в переплавку пойдет двадцать пять процентов – это праздник коллективу и ордена руководству. Очень неплохо, если выход годной продукции около пятидесяти процентов. Но в реале – обычно «в мусор» вылетает более восьмидесяти процентов. Так что и тут дело шло к закупке победителями полного производства у побежденных. Но пока начальники не могли определиться между успевшим встать на ноги немецким Goetze и молодым японским Riken[189]. Надеюсь, что моя записка Шелепину о блестящем будущем автопрома Страны восходящего солнца будет принята во внимание, и в конкурсе победит последний.

Но самая большая засада подкараулила в инжекторе. Моя первоначальная идея о легкости замены высокотехнологичного впрыска на карбюратор оказалась, мягко говоря, не слишком здравой. Существующие конструкции для подготовки горючей смеси – попросту хлам, который задушит превосходный двигатель. Аэродинамику подобных аппаратов считать в тысяча девятьсот шестьдесят шестом году никто не умел и даже не пытался. Ученые при упоминании теории поведения аэрозолей в разных температурных режимах смотрели на меня как на блаженного.

Механический одноточечный впрыск в советской технике, как оказалось, уже использовали. В самолетах аж с тридцатых годов, а как раз в настоящее время, параллельно с нами, инженеры ЦНИИТА[190] в сотрудничестве с уфимским моторным заводом пытались смонтировать свой инжектор на несколько серийных «Волг» ГАЗ-21. Предлагали сотрудничество, однако пришлось настоять на отказе, вернее, оставить этот вариант на самый крайний случай. Что-то не помнил я в своей истории удачных инжекторов советской разработки, наоборот, карбюраторы ставили на ВАЗы даже в двадцать первом веке. Так что чем меньше будет советских «улучшений» в нативной конструкции, тем больше шансов получить нормальный автомобиль.

Поэтому МЭП бился по максимуму, сразу за электронный многоточечный впрыск. За полгода специалисты сумели написать целую кучу диссертаций, а заодно «снять» алгоритм управления углом, моментом впрыска, объемом и составом смеси. Нет, прошивку из контроллера считать не удалось, пришлось провести тысячи измерений сигналов при различных режимах работы, целый НИИ вкалывал. Так что сейчас для имитации «поведения» маленькой коробочки бортового компьютера использовали небольшой шкафчик. Всего-то килограммов двести электроники и релюшек. А самодельных форсунок хватало лишь на несколько сотен часов работы.

Еще одной «фишкой» стал лямбда-зонд[191], он же датчик кислорода. Оказывается, в тысяча девятьсот шестьдесят шестом году это простое устройство никому не было известно, разработчики пытались обходиться датчиками давления. Инженеры чуть ли не кричали от восторга, когда разобрались, какие огромные преимущества дает сама возможность точного регулирования качества эмульсии. Хорошо еще, что я вовремя вспомнил про отравление лямбда-зондов тетраэтилсвинцом. Ну и специалисты сработали на удивление разумно, додумались провести исследования топлива и спросить, почему оригинальный бензин неэтилированный[192].

Но, несмотря на все трудности, двигатель уже работал, хоть и позвякивал цепью вместо зубчатого ремня. На кевлар[193], изобретенный в позапрошлом году в DuPont, пока надежды были нулевые. Промышленного производства и тем более продаж этого материала не имелось. Об оборудовании даже спрашивать в США смешно, отказ гарантирован. Говорили, отечественные ракетчики что-то подобное разработали, но у них все настолько секретно, что пока не нашлось подходов.

…После всех приготовлений и репетиций сама презентация прошла удивительно серо и буднично. Показ тарахтящего двигателя, рассказ о его параметрах, полноразмерный макет RAV-4 уже в металле и со стеклами, отдельно передняя и задняя подвески. Съемку ближних планов запретили, хорошо, что тут не имелось фотоаппаратов в сотовых телефонах.

Однако было отчетливо заметно – всерьез советское автомобилестроение никто из французов не воспринял. Скорее всего, во всей немалой делегации не нашлось ни одного специалиста, способного вникнуть в технические нюансы. Дизайн, который даже в две тысячи десятом выглядел вполне актуально, не вызвал даже обсуждений. Чертовы лягушатники из вежливости покивали, позадавали вопросы типа «Ouais? Vraiment?»[194] и постарались поскорее закончить уже привычный мини-митинг. Намеки товарища Воронова не помогли, никаких предложений по совместной работе со стороны зарубежных гостей не прозвучало.

Так что обидели меня господин де Голль и его камарилья, прямо за живое хватанули. Ладно, не нашлось техников, бывает. Но никак не ожидал от европейцев такой поразительной эстетической близорукости, думал, что они только в двадцать первом веке перестали быть «культурным форпостом цивилизации». Оказывается, в шестидесятых процесс уже шел вовсю, вот только радоваться этому мне не хотелось.

Достаточно хоть раз побывать на море, и никакой холод московской зимы не заставит забыть бескрайнюю сверкающую под солнцем синеву, открывающуюся с высокого крымского берега, крепкий напор теплого ветра с непонятным, чуждым жителю большого города привкусом. А какое блаженство снова, как год назад, вбежать по отсыпанному поверх гальки и камней золотистому песку в мягкий, чуть солоноватый прибой. Несколькими большими прыжками преодолеть мелководье, рухнуть в невысокую волну. Резкими гребками отплыть на десяток метров и уже оттуда, с безопасной глубины, весело смеяться над осторожными, неуклюжими шагами еще не загоревшей супруги по жалящим ноги камешкам. До тех пор, пока она не доплывет со страшной местью – щекоткой и щипками.

Первые дни в Крыму всегда великолепны. Можно бездумно лежать рядом с женой на удобном плетеном кресле из ротанга, благо поощряемый генсеком Внешторг за последние полгода забил подобной мебелью не только госдачи, но и обычные магазины. Рядом на столике целая куча фруктов, от уже подсохшей клубники до первого винограда. И разумеется, в ведерке с неторопливо тающим льдом едва початая бутылка белого вина. Кислятина, в сущности, но пить пиво супруга запрещает наотрез. Если настаивать – больно тычет кулачком в начавший предательски выдаваться пивной животик.

В общем, жизнь прекрасна! Но ближе к концу недели Александр Николаевич откровенно заскучал. Из развлечений в основном книги да разговоры. Хрущев в таких случаях частенько брал надувной матрас и прямо на нем заплывал на обычный городской пляж. Охрана бессильно наблюдала с катера, как лидер огромной страны с удовольствием общается с народом по-простому, не стесняясь лысины, изрядного живота и простых сатиновых трусов. Косыгин, наоборот, любит одиночество и пешеходные прогулки, хотя Семичастный говорил, что последнее время премьера не раз замечали на окрестных тропах в компании с Микояном. Леонид Ильич вообще предпочитает охоту и рыбалку, поэтому все чаще проводит отпуск на Кавказе.

Даже хорошее надоедает. Уже не тянет в объятия теплого моря, не бодрят соленые брызги при гонке на катере, без дела висит на ножке пляжного зонта шикарная итальянская маска. Нечего особо разглядывать в глубине Черного моря. Осталось только загорать да лениво просматривать газеты и отчеты цекашных аналитиков. Пора, уже пора в Москву, в свой прохладный кабинет, к кучам неотложных дел. Но…

– Саш, ну чего ты все шуршишь газетами да листочками? Опять ящик макулатуры на пляж притащил. – Вера Борисовна помахала заломленным посередине томиком «Гроссмейстерского бала» Штемлера[196]. – Возьми книжку, расслабься, вылези наконец из-под зонтика. Загори по-человечески, живот же белый совсем.

– Ох, надоело мне отдыхать. – Шелепин недовольно откинулся на спинку кресла. – Может, пораньше домой рванем, а?

– Ты серьезно?! – Жена чуть не выронила книгу из рук. – Что-то случилось в ЦК?!

– Успокойся, Веруся, что ты! – успокоил Александр Николаевич. – Все нормально. Просто де Голль у меня из головы не выходит.

– Уходи, противный старикашка! – Вера Борисовна шутливо замахала рукой, как будто и правда кого-то отгоняла. – Ты же говорил, что визит прошел хорошо?

– В том-то и дело… – Шелепин прикрыл глаза, вспоминая. – Вот представь, сидим мы за длинным столом в Екатерининском зале, разговариваем. Много народу, наверное, человек сорок собралось. Шарль весь страшный такой, ну ты сама видела, но улыбается добродушно, по-дружески. И мельком в разговоре – ра-а-аз! Называет ГДР «советской марионеткой»[197].

– Ему возразили?

– Разумеется, как иначе. Подробно разъяснили, что для нас ГДР независимое и суверенное государство.

– А он что?

– Только кивнул, совершенно не смутившись, будто сказал: «Да пожалуйста, чем бы дитя ни тешилось, лишь бы не плакало». И дальше улыбается как ни в чем не бывало.

– То есть… – Вера Борисовна внимательно посмотрела на мужа, спустив темные очки на нос. – Ему просто безразлично или он нам настолько не верит?!

– Я никак не могу понять, что это означает. – Александр Николаевич почесал нос, с которого облезала отвыкшая от солнца кожа. – С одной стороны, может быть, это просто дань имперскому прошлому, ведь, что ни говори, в глубине души он мыслит категориями довоенного времени и наверняка мечтает вернуть те дни. Ну там колонии, негры всякие, они же сами совсем недавно из Северной Африки ушли да Индокитай забыть не успели. ГДР, конечно, не Алжир, но де Голль немцев едва терпит.

Вера Борисовна внимательно посмотрела на мужа. Практически не разбираясь в политике, она между тем давно научилась понимать многое по выражению его лица.

– Саша, ты ведь сам не веришь в такое простое объяснение. Думаешь, есть скрытый смысл?

– Да, черт возьми! Вернее сказать, нет именно в этих словах никакого глубокого подтекста, просто они хорошо показывают, что мы все время упускаем нечто важное в отношениях с Францией. Вот смотри. – Шелепин протянул жене подвернувшийся под руку номер France Soir[198] – Крупный заголовок, пара фотографий, абзац про Байконур, дальше Андрей Громыко и Морис Кув де Мюрвиль подписывают соглашение о сотрудничестве. Еще немного красивых слов, и на этом все!!! – Шелепин зло зашвырнул газету обратно в кучу бумаг. – Хорошо хоть на первой странице, а не на четвертой, рядом с футболом.

– Ты говорил, что Президиум ЦК рассчитывает на серьезный прорыв в отношениях, чуть ли не две недели генерала со свитой по всему Советскому Союзу таскали.

– Именно! Но получили только никчемную бумажку с писанными вилами по воде общими соглашениями да прямую телефонную линию до Елисейского дворца. Ну и кучу улыбок, разумеется. – Шелепин машинально потянулся к бутылке.

«Мускат Осипенко»[199] мягкой искрящейся струйкой практически бесшумно потек в бокалы. Вера Борисовна предпочитала тяжелые марочные сладкие вина, почти ликеры. Но пить выдержанное вино под палящим августовским солнцем Александр Николаевич отказался наотрез. Выбранное персоналом Чаира яркое, свежее полусухое оказалось удачным компромиссом.

– Держи. – Шелепин подал жене фужер. – Тут совсем недавно попала в подборке материалов статейка, надо будет поблагодарить за нее ребят из Международного отдела ЦК. Не поверишь, писали попы, ну в смысле иезуитская организация, «Руссиком» называется. Ее возглавляет князь Сергей Оболенский.

– Настоящий?!

– Пробу ставить некуда, племянник Льва Толстого. В тридцатые уехал прямо из Ясной Поляны, не успели в расход пустить. Впрочем, он к СССР очень хорошо относится.

– Ты меня прямо заинтриговал!

– Так вот, там считают коммунизм не идеологией, а новой гражданской религией. И мне почему-то кажется, де Голль вполне разделяет эту точку зрения.

– Вот как?! Совсем сбрендил «его сиятельство»! – Вера Борисовна не удержала улыбки. – Хотя некое сходство есть. – Она лукаво посмотрела на мужа. – Ты будешь ваше высокопреосвященство?[200]

– Я протестую! Им жениться нельзя! – отшутился Шелепин. – И вообще, у меня ничего общего с Ришелье или там Мазарини. Даже бородки нет! И усов!

– Но, Саш, как это связано с отношениями между Францией и СССР?

– Если я правильно понял этого типа из Ватикана, они попросту ждут, когда у нас перемрут истинные религиозные фанатики. – Шелепин скептически посмотрел на свой незагоревший живот и добавил: – То есть товарищи типа меня. Последователи перебесятся и займутся нормальным делом на благо родины.

– Безумие какое! Да наша партия и так делает для Советского Союза все, что возможно!

– Это тебе так кажется. Похоже, что мы для них недостаточно прагматичны и последовательны. Вот почему де Голль так ничего определенного и не сказал про совместные предприятия, даже в космической отрасли, за которую они бьются сейчас[201].

– Да просто завидно старому козлу! Хочет все заслуги себе преписать!

– О! Даже не думай! – Шелепин остановил возмущающуюся жену. – Он прекрасный дипломат, умеет обходить острые углы. Смотришь, вроде согласился, а потом… Прямо в лоб получаешь: «В советско-французских отношениях все возможно».

– Это так называемый вежливый отказ?

– Немного лучше. Но, в общем, ты правильно поняла.

Шелепин выбрал из фруктовницы вьетнамскую новинку, карамболу[202], посмотрел на солнце через пятиконечную звезду отрезанного ломтика и с удовольствием отправил фрукт в рот. Продолжил, чуть похрустывая сочными гранями:

– Как будто мы для него нечто временное. Можно улыбаться, обмениваться подарками, через силу покупать-продавать, но при этом никаких долгосрочных проектов! При этом генерал здравый человек, он явно понимает, что Коммунистическую партию сейчас не сдвинуть никакой силой.

– Как будто мы недостойны чего-то, – задумчиво протянула Вера Борисовна. – Чем СССР так обидел Францию?!

– О! Как ты точно подметила! Вот только, наоборот, де Голль сам нам здорово обязан, после войны Сталин его буквально из задницы вытащил!

Шелепин долил вина в бокалы и после крупного глотка продолжил:

– Эх, послать бы его подальше. Петух чертов!

– Так в чем проблема? – удивилась жена. – Проживем без французов, пусть дальше своих лягушек едят.

– Не получится, и тому есть две причины. – Александр Николаевич сделал еще один жадный глоток. – Во-первых, многие могут посчитать это моей личной ошибкой, отступать будет поздно. Во-вторых, без прочных, многоплановых связей с Францией нет ни единого шанса на распад блока НАТО. Помнишь, Петр описал, чем это кончится в будущем?

– Ах вот оно что… Слушай, Саш, а может, его лично кто-то из русских обидел? Еще при царе? Или его родителей? – Вера Борисовна быстро прикинула возраст, загибая пальцы. – Ему же в нашу революцию двадцать семь лет было. Вот он сейчас и мечется, как змея в муравейнике, навстречу идти не хочет, а после помощи Сталина обидеть совесть не позволяет? В сорок четвертом-то де Голль свою шкуру спасал, не до высокой морали было.

– Хм! – Александр Николаевич отставил бокал и задумчиво посмотрел на жену. – Что-то в этом есть, у него, к сожалению, прекрасная память. Шарль между делом не постеснялся напомнить мне о долгах еще царской России. Вскользь, ненавязчиво… Похоже, что это в его сознании как-то связано… Даже больше!

Шелепин вдруг резко вскочил с лежака и, надевая на ходу шлепанцы, метнулся к лестнице, ведущей с пляжа на дачу.

– Ты куда?!

– Сейчас, минуту! – крикнул муж уже на бегу.

Вернулся он минут через сорок, жадно хватая воздух после полусотни ступеней быстрого спуска. Начал еще издали:

– Надо лифт поставить! Говорят, Брежнев уже себе заказал. Но это чепуха. Кажется, я нашел ключик к Франции!

– Да неужели?! А бегать-то зачем?

– Царские долги! Уверен, Франция с нами не будет иметь серьезных дел, пока мы не договоримся по вопросу обязательств Российской империи. Да что там, де Голля его же избиратели не поймут, порвут на лоскутки! – Александр Николаевич тяжело плюхнулся в кресло. – Я дозвонился до Громыко, узнал, спрашивал ли его де Голль про эти деньги во время визита.

– И что? – поторопила жена.

– Оказывается, это вообще старый и хорошо известный в узких кругах камень преткновения советско-французских отношений. Я тут что-то придумываю, голову ломаю, а все просто. Похоже, в МИДе реально хотели меня подставить, поэтому забыли проинформировать. Ничего, пороюсь в громыковских конюшнях, видать, кому-то там сильно захотелось поехать послом в Чад или Дагомею[203].

Шелепин приподнял бутылку, в ход пошли остатки вина. Разлив, он продолжил:

– В общем, на прошлой неделе Шарль этот вопрос вполне официально поднимал перед Микояном, за него как раз Андрею пришлось отдуваться. Потом еще Брежневу намекал, но тому повезло, удачно отшутился. Ну и меня он тоже пытал, причем прямо на байконурском банкете.

– Выходит, это для него было очень важно. Большая сумма?

– В том-то и дело, что невообразимо огромная![204] Не поверишь, что-то под десять тысяч тонн золота, миллиарды долларов. Сейчас СССР в год чуть более двухсот тонн этого металла добывает, так что смотри сама на масштаб проблемы.

– Ничего себе! – Вера Борисовна машинально взяла протянутый бокал. – Но мы же никогда не сможем все это отдать!

– Кроме того, я дозвонился по ВЧ до Петра Воронова, – перебил жену Александр Николаевич. – Он, чуть подумав, подтвердил, что в его будущем вопрос французских займов урегулировали в конце девяностых. Самая лучшая новость – отдали им очень мало, буквально несколько процентов от первоначальной суммы[205]. Еще наш пришелец сильно извинялся, что забыл про это сразу упомянуть в своих записках.

– Хорошо все же, что ты его в психушку не закатал. Я что-то слышала про «царские долги», но думала, что проблема давно решена и забыта. – Вера Борисовна задумчиво разломила очередной абрикос, вытряхнула косточку и продолжила: – Но погоди, ты же сам недавно рассказывал о крупном прорыве в торговле с Великобританией. С США вроде неплохо получается. И в Италии собрались завод покупать…

– Англичане необыкновенно циничны. У них кризис, вот и продают нужные нам станки[206]. Кривятся и презирают, но советское золото берут. И даже кредиты дают, хотя с трудом. Еще при Хрущеве насилу с какого-то их банка получили двадцать четыре миллиона фунтов в рассрочку на пятнадцать лет. Это всего-то полсотни тонн золота[207], и то Никита сие преподнес на Президиуме как крупное достижение дипломатии.

– Так, может быть, только у де Голля такие тараканы?

– Разумеется! – Шелепин рассмеялся. – Мне Громыко кратко рассказал, но история до крайности запутанная. Еще Ленин, когда капиталисты потребовали признания долгов, выставил ответный счет за интервенцию, вдвое больше. Также совершенно непонятно, кто, у кого и какую собственность реквизировал и от каких контрибуций отказался. Разобраться нереально, ну или точность будет «до тысячи тонн золота».

– А с другими странами что?

– Значительно лучше. С Германией, вернее, Веймарской республикой договорились еще в Рапалло[208], в двадцать втором, но там и особых проблем не было. По Англии и США в середине двадцатых тоже как-то утрясли[209]. А французы больше всех царских облигаций купили, причем не само государство, а миллионы частных лиц, вот их правительство и уперлось рогом.

– Что теперь делать?

– Лучше всего было бы, конечно, обойти де Голля десятой дорогой. Даже не знаю, допустил ли похожую ошибку Брежнев в истории пришельца из будущего. Хотя точно известно – решить проблему у них получилось лишь спустя три десятилетия.

Шелепин задумчиво повертел в руках пустую бутылку. Посмотрел на лестницу, на высоту обрыва, и принялся неторопливо обдергивать ягоды с грозди винограда. Молчание затянулось, лишь через несколько минут Вера Борисовна не удержалась и задала вопрос:

– Как можно вернуть такую кучу золота? Да еще с процентами?

– Хор-р-роший вопрос! Хотя благодаря Петру мы знаем, что договориться можно, и на вполне терпимых условиях. Так что еще не поздно! Может быть, даже без золота обойдемся, например, будем следующие десять лет бесплатно возить французов на орбиту. Раза по два за год.

– Думаешь, согласятся?

– Почему бы и нет? В марте НАСА как раз заявило своему конгрессу, что стоимость программы «Аполлон» составит более двадцати миллиардов долларов. Если в золоте, то выйдет раза в два больше царского долга. Орбита, конечно, не Луна. Но суммы получаются сравнимыми, а перспективы для де Голля очень заманчивые.

Беседу прервало неожиданное появление официантки, за беседой незаметно пришло время идти на обед. Подавали пойманную Шелепиным черноморскую акулу, или катрана. Самая немудрящая снасть, спиннинг, миллиметровая леска, стальной поводок и кованый крючок… Но сколько андреналина, когда полчаса тянешь из голубой бездны в полсотни метров эту крупную и сильную рыбу!

Конечно, катран не считается деликатесом, его мясо жестко и не слишком приятно пахнет. Капитан катера даже посоветовал сразу отрубить хвост и выпустить богатую аммиаком кровь за борт. Но что может сравниться с собственноручно пойманной добычей? Первобытные инстинкты заставят съесть и не такое… Впрочем, повар ничуть не расстроился из-за желания Председателя Президиума Верховного Совета и обещал приготовить что-то невероятное. И, надо сказать, не обманул! Миниатюрные пельмени из катрана оказались намного вкуснее традиционных. А полное отсутствие костей не мешало сполна насладиться вкусом белого и сочного мяса.

Шелепин даже поинтересовался у повара, почему такая вкусная «акулятина» не продается в магазинах, тогда как акул в море хватает, а их лов не запрещен для всех желающих. Оказалось, приготовление еды «умеет много гитик», и если поступить с катраном подобно большинству домохозяек – порезать и пожарить на сковороде, – получится нечто малосъедобное.

После обеда Александр Николаевич опять занялся чтением переводов зарубежной прессы. Но расстраивать супругу рассказами не стал, хотя и было чем. Коммунистическая партия пыталась показать всему миру реальные достижения советского народа, которому, черт возьми, было чем гордиться! Однако за границей заметили только «страшное» – тяжелые межконтинентальные ракеты и атомные боеприпасы. Причем большинство газетчиков попросту не верило, что советское предложение по разрядке и совместному контролю за вооружениями серьезно и осуществимо.

К примеру, какая-то заштатная Los Angeles Times[210] вообще умудрилась дополнить речь «бывшего Председателя КГБ товарища Шелепина» на Байконуре словами Сталина «а потом, как сил накопите, – нож ему в спину!»[211]. От таких заявлений в душе поднимались злость и гнев на проклятых империалистов. В очередной раз возникали сомнения, а не зря ли решили ограничить десятью тысячами количество боеголовок.

Доверия к СССР в мире не было, и это являлось серьезной проблемой. Обыватели Запада отчаянно боялись Советского Союза, но совершенно не уважали. Тем более что буржуазная пресса кормила своих читателей сущими небылицами, представляя русских чуть ли не захватчиками с Марса. Впрочем, это понимал даже Хрущев, не зря развивал «народную дипломатию». В смысле таскал за собой по миру свиту из десятков артистов, художников, слесарей и доярок. Где-то, к примеру в США, это неплохо помогало. Там люди простые, могли сами, если что, корове хвост закрутить в нужную сторону. Зато в чопорной Великобритании Никиту из-за этого принимали за настоящего клоуна.

Увы, СССР значил в мире намного меньше, чем казалось до этого. Но только после недельного изучения зарубежных газет и журналов для Шелепина стала очевидна сложившаяся ситуация. Пока на столах всяких бюргеров, реднеков и прочих буржуа не появятся советские хлеб, мясо, телевизор, радиоприемник, на их заводе не «поставят» изготовленные в СССР ЭВМ и станок с ЧПУ, на электростанции не придут трубы с самотлорским газом – проблему общения «на равных» не решить.

Стоило ли на этом фоне делать де Голлю предложение выступить посредником и инициатором решения германского вопроса? Захочет ли он найти подходы к федеральному канцлеру ФРГ Людвигу Эрхарду? Конечно, генерал ратовал за уменьшение влияния США[212] на вопросы европейской политики. Он даже обещал выступить с критикой вторжения в Индокитай. Но рвать экономические связи с Америкой по меньшей мере не был готов… Товарищ Шелепин сам не заметил, как заснул.

Осенью тысяча девятьсот шестьдесят пятого года в тихом историческом центре Цюриха, по адресу Schtzengasse, 1, что между реками Лиммат и Зиль, был открыт «Wozkhod Handelsbank»[213], входящий в структуру Внешторгбанка. Это был далеко не первый загранбанк СССР, поэтому его появление прошло практически незамеченным. Да и функция данного учреждения была весьма очевидной – продажа части добываемого в Советском Союзе золота. Не ждал особых неожиданностей назначенный директором молодой и амбициозный Юрий Карнаух.

Но недолго ему пришлось осваиваться в новой должности. Сразу после наступления нового, тысяча девятьсот шестьдесят шестого года последовал вызов в Москву. И там начались настоящие чудеса. Для начала состоялся неожиданный разговор с товарищем Косыгиным. Председатель Совета Министров живо интересовался обстановкой в Швейцарии, новыми знакомствами среди банкиров и даже слухами. А потом последовало предложение, от которого было сложно отказаться…

…В картине будущего, которую Петр Воронов обрисовал товарищу Шелепину, значился факт отказа США от привязки доллара к золоту. Причем не в какой-то отдаленной перспективе, а, наоборот, в самом начале стремительно надвигающихся семидесятых. Для советских экономистов, с которыми Александр Николаевич провел осторожные консультации, идея разрыва незыблемых Бреттон-Вудских соглашений[214] казалась немыслимой, противоестественной, да и вообще невозможной. Часто ответ звучал в стиле еврейского анекдота, вопросом на вопрос: «Да они что, самоубийцы, свою экономику разрушать?»

Однако специальное «расследование» по линии КГБ выявило очень интересную картину. Более года после основания в тысяча девятьсот шестьдесят первом году «Золотой пул»[215], специально созданный для стабилизации рыночной цены золота на уровне договоренностей Бреттон-Вудса, покупал и продавал примерно одинаковое количество золота и легко сводил баланс «в ноль». Более того, в тысяча девятьсот шестьдесят втором – тысяча девятьсот шестьдесят третьем годах желтый металл пришлось скупать с рынка, причем виноват в этом был сам СССР, который «выкинул» на торги ни много ни мало, тысячу двести сорок четыре тонны за два года. Примерно столько же продавалось до этого во всем мире. Но в дальнейшем даже постоянные поставки Советского Союза и сбыт растущей добычи из ЮАР не могли удовлетворить быстрорастущие потребности рынка. «Золотой пул», скрипя зубами, понемногу распродавал свои резервы и с нетерпением ожидал очередного массированного «вброса» золота из СССР. Без этого свести концы с концами оказалось затруднительно.

Более того, во многих странах в условиях дефицита и ограничений появились свои подпольные рынки золота. Контрабандой не брезговали ни арабские шейхи, влюбленные в желтый металл до самозабвения, ни обладающие одной из лучших в мире ювелирных промышленностей итальянцы. Конечно, на государственном уровне обычно до такого не опускались, но и бороться с идущим «мимо долларов» оборотом драгоценного металла не торопились.

Записка в Президиум ЦК, в которой описывалось создавшееся положение, прозвучала как гром среди ясного неба. Получалось, что Советский Союз буквально спасает своих врагов![216] И это при том, что уничтожить империализм, да еще не считаясь со средствами, искренне мечтал каждый член ЦК. Ведь неизбежность краха капиталистической системы в целом не просто декларировалась на любом партсобрании страны. Большинство коммунистов в него действительно верили.

На внеочередном заседании Президиума быстро нашли крайнего – Никиту Сергеевича. С конструктивными идеями было хуже, лишь ближе к вечеру Шелепин, достаточно наслушавшийся «волшебных» предложений соратников, взял слово:

– Если предложить хорошую цену, капиталисты продадут и саму веревку, на которой их же и повесят, – начал он словами великого Ленина. – Но эта веревка должна быть золотой!

И предложил план, который позже, после детальной проработки, получил название «Прыжок в солнце»[217].

…Возвратившись в Цюрих, Юрий Карнаух развил лихорадочную деятельность. После тяжелых, дорогих, но плодотворных переговоров со швейцарскими банкирами поставки золота из СССР были перенесены из лондонского «Моснарбанка» (где оно продавалось по фиксированным ценам) в «Восход Хандельсбанк». Причем перевозка производилась в обычных советских пассажирских самолетах, семь тонн за рейс. Стандартные слитки по двенадцать с половиной килограмм равномерно раскладывали под пассажирскими сиденьями[218]. Люди летали из Москвы в Цюрих и не знали, что в прямом смысле слова сидят на золоте.

Однако в продажу драгоценный металл не поступал. Под его залог получали кредиты. Координируемые из «Восхода» и аккуратно подстраховываемые КГБ представители СССР очень торопились. Они легко шли на невыгодные проценты, не чурались подкупа и откатов. Работали по всему миру, соглашались на доллары, марки, фунты, лиры, шиллинги и гульдены. Нельзя сказать, что деньги доставались легко. Но хранилища швейцарских банков буквально ломились от советского «залогового» золота, и особых причин отказывать настырным коммунистам не возникало. Тем более что все знали – Советский Союз часто и охотно покупает целые заводы.

Естественно, банки не спешили делиться информацией с конкурентами, поэтому каждый случай казался уникальным, а отдельно взятый советский фукционер – глуповатым и падким на дешевые сувениры балбесом. Впрочем, сильно изменить условия в свою пользу не получалось, договор был стандартным и проходил согласование в Москве. Он не содержал ничего необычного, разве что в нем излишне подробно были прописаны ситуации резких скачков валютных курсов. На это не обращали внимания – мало ли что придумают в глубине заснеженной окраины мира.

Однако все кредитные деньги «Восход Хандельсбанк» тратил на золото. Через швейцарских партнеров он упорно покупал драгоценный металл, не чураясь даже идеологически враждебной продукции из ЮАР. И опять занимал под него деньги. Поначалу над этими потугами швейцарцы попросту смеялись, дескать, коммунисты решили вычерпать океан. Однако many a true word is spoken in jest – в шутках часто говорят правду. Никто не мог поверить, что эдакую авантюру доселе сверхосторожные представители СССР придумали без серьезной причины. Зато в способности КГБ раскопать что-то реально важное никто особо не сомневался.

Постепенно слухи переросли в уверенность и просочились за пределы Цюриха. Продавцы начали придерживать свои слитки, залихорадило черный рынок. Паника не заставила себя долго ждать, другое дело, что первое время она проходила лишь в тиши кабинетов. Но этого было более чем достаточно. «Золотой пул» пошатнулся, он оказался куда менее устойчив, чем предполагали сами организаторы. Первой сдалась Франция[219], уже перед самым визитом в СССР де Голль отказался от участия в стабилизационной игре.

Частный спрос на золото возрос, и «бремя» стабилизации курса легло на оставшиеся семь стран. За несколько недель им пришлось продать на свободном рынке более двух тысяч тонн драгоценного металла. Такого удара экономика находящейся в кризисе Великобритании не выдержала. Девальвация фунта стерлингов на пятнадцать процентов в ноябре тысяча девятьсот шестьдесят шестого только увеличила недоверие к бумажным деньгам[220]. В схожих пропорциях вниз покатились остальные валюты, в Европе устоял только французский и швейцарский франк.

В конце осени шестьдесят шестого удерживать ситуацию под контролем стало невозможно, над принципом «dollar is as good as gold» – доллар так же хорош, как золото, – начали откровенно смеяться. Население стало правдами и неправдами запасаться золотом, которое подорожало чуть ли не вдвое. Причем даже по высокой цене сделать это было не слишком просто. Времена золотых монет остались в пасторальном монархическом прошлом, прямо конвертировать металл в купюры имели право только центробанки. Напуганные слухами люди начали сметать с витрин ювелирные украшения, сувениры, подняла голову контрабанда.

Особенно серьезные проблемы намечались в США. Владеть золотом частным лицам там было запрещено еще со времен Великой конфискации тысяча девятьсот тридцать третьего года, причем за нарушение грозила кара в виде десяти лет лишения свободы[221]. Тридцать лет назад из карманов «отцов» инфляция и правительство уже «достали» около половины накоплений, и теперь многие «сыновья» с недоумением смотрели, как снова обесцениваются листики серо-зеленой резаной бумаги на фоне иностранных золотых монет и самородков[222].

В сочетании с не слишком успешной войной в Индокитае получилась по-настоящему гремучая смесь. Проклятия лавиной посыпались на администрацию и лично президента Джонсона. В студенческих корпусах и на улицах, на каждом углу городов, на пуговицах одежды молодых людей появились надписи: «Кастрируйте Линдона Джонсона – лишите его грязных детей», «Король Линдон Первый», «Ли Харвей Освальд, где ты – ты нам нужен» или же: «Как быть еврейским президентом» и другие. Ни один президент США в истории страны не подвергался подобной дискредитации[223]. В президентов стреляли, подчас убивали, но такого унижения еще не испытывал никто.

В это время золотая пирамида СССР испытывала только одну проблему. Бреттон-Вудская система начала рассыпаться слишком быстро, и получать в дальнейшем не привязанные к «металлу» кредиты стало невозможно. При первоначальных «инвестициях» в три сотни тонн хранилища партнеров «Восход Хандельсбанк» пополнились всего лишь пятьюстами тоннами вместо плановой тысячи. Учитывая «рухнувший» курс большинства валют, операция уже многократно окупилась, но вошедшее во вкус спекуляций правительство СССР не собиралось останавливаться на достигнутом.

Зимой тысяча девятьсот шестьдесят седьмого года в Москве была выпущена серия из пяти типов сувенирных золотых десятирублевок весом в восемь целых шестьдесят сотых грамма девятисотой пробы, посвященная победе над фашизмом[224]. Стоили эти нумизматические редкости почти вдвое дороже своей цены в металле. Однако спрос на подобные «рубли» в маленькой Швейцарии оказался феноменальным. Через несколько месяцев в Советском Союзе был выпущен дополнительный, чудовищный по объему тираж монет. На аверсе был изображен Георгий Победоносец с «исторического» герба Москвы, на реверсе – эмблема Ленинградского монетного двора.

Такой странный дизайн был вынужденной мерой. Дело в том, что арабские шейхи, одни из основных покупателей драгоценного металла, имели стойкую аллергию на коммунистические символы в общем и серп с молотом в частности. Похожие проблемы испытывали покупатели в ФРГ и даже Франции. Со слитками все было просто – швейцарцы стирали советские и ставили свои клейма. Но понятно, что с монетами такую операцию проделать невозможно. Поэтому почитаемый среди христиан и мусульман «святой Георгий» был удачным компромиссом. Однако лишь безусловная поддержка Косыгина и Шелепина позволила Юрию Карнауху «пробить» выпуск «неидеологической» монеты в многочисленных кабинетах Старой площади[225].

Результат того стоил. Уже к концу года в среде контрабандистов слово «Георгий» стало нарицательным, в США за монету давали не менее $20[226]. А Юрий Карнаух получил орден Трудового Красного Знамени.

Между тем экономический кризис даже не думал стихать. СССР вполне обеспечивал выплату кредитов и свои оперативные потребности в валюте «Георгиями», и продавать слитки, как бывало ранее, не собирался. Южноафриканские конкуренты полностью прекратить реализацию золота не смогли, однако подобно СССР перевели сбыт в Швейцарию и до предела сократили его объем. Для покрытия платежного дефицита сторонники политики апартеида[227] воспользовались примером своих непримиримых врагов[228]. А именно, наладили выпуск своих золотых монет «Крюгеррандов».

К середине тысяча девятьсот шестьдесят седьмого года в хранилище Федерального банка США все еще оставалось более десяти тысяч тонн золота. Ни одна страна не стояла даже близко к Штатам по этому показателю. Но… идти против тренда не может даже первая экономика мира.

Биржевая паника, вызванная арабо-израильской войной, оказалась последней соломинкой на спине верблюда мировой экономики. Семнадцатого июля тысяча девятьсот шестьдесят седьмого года «Золотой пул» рухнул, попытки стабилизации курса доллара при помощи продажи драгоценного металла из запасов были прекращены. Рынок разделился[229]. Банки США, Великобритании, ФРГ, Бельгии и Нидерландов, сохранившие привязку к доллару, обязались не продавать и не покупать золото у прочих государств, в том числе непосредственно у стран-производителей. За это они сохраняли формальное право получать золото по прежней цене тридцать пять долларов за унцию у США. Остальные страны начали определять цену на желтый металл в соответствии со спросом и предложением.

Еще несколько лет назад предпринятая мера оказалась бы эффективным способом «игры на понижение», а то и «воспитания» строптивых. Главные производители золота, ЮАР и СССР, были бы просто вынуждены пойти на реализацию своих немалых объемов в лучшем случае по «твердому курсу», а то и ниже, с бонусом посреднику. Ведь непросто найти оптового покупателя, обладающего нужными суммами. Однако паника частных тезавраторов[230] и отлаженная столетиями логистика швейцарских банков сделали свое дело. Более того, презрев разницу идеологий социализма и апартеида, банкиры легко нашли общий язык и начали координировать свои действия[231]. Цена желтого металла на свободном рынке уверенно пошла вверх. Уже в начале тысяча девятьсот шестьдесят восьмого года тройская унция «пробила» критический уровень в сорок долларов и останавливаться на достигнутом не собиралась[232].

Осенью тысяча девятьсот шестьдесят восьмого года не выдержали нервы у финансистов ФРГ. Западная Германия неожиданно для всего мира проявила тевтонскую напористость и вышла из «официального» круга поддержки США[233]. Причем устанавливать «твердый курс» марки по отношению к доллару там не стали, отдали этот процесс стихии рынка. К удивлению многих, это дало блестящий результат – курс немецкой валюты заметно вырос.

Спекуляции набирали обороты, золотой запас США таял, как снег под мартовским солнцем. Весь банковский мир, не исключая крайне заинтересованный Президиум ЦК КПСС, начал считать дни до окончательного краха остатков Бреттон-Вудских договоренностей. Действительно, при такой колоссальной разнице сдержать фиксированную планку в тридцать пять долларов за унцию было невозможно. Более того, перекошенная финансовая система с переоцененным долларом начала давить на реальное производство и торговлю. Особенно обижались арабы. Шейхов мало интересовали зеленые бумажки, да и вообще любая европейская валюта. Им был нужен исключительно драгоценный металл, и цена на нефть начала быстро догонять показатели свободного рынка[234], бросив еще несколько соломинок на хребет верблюда американской и британской экономики.

Собственно, за океаном и без того хватало проблем. В апреле тысяча девятьсот шестьдесят восьмого года был застрелен Мартин Лютер Кинг. Беспорядки охватили не только негриятнские кварталы, в Вашингтоне дома горели в шести кварталах от Белого дома, а на балконах Капитолия и лужайках вокруг Белого дома разместились пулеметчики. По всей стране сотни человек были убиты, многие тысячи ранены, а на подавление беспорядков бросили сотни тысяч солдат. Только ближе к лету основной накал борьбы удалось сбить, но о полном восстановлении правопорядка говорить не приходилось[235].

Непонятная и не слишком успешная война во Вьетнаме каждый день забирала жизни джи-ай. Легкодоступные наркотики подрывали здоровье. Многие чернокожие солдаты и матросы находились на грани бунта, дошло до того, что в некоторые отсеки авианосцев офицеры боялись заходить без вооруженной охраны. Активные боевые действия свернули, но даже так контроль над ситуацией буквально висел на волоске привычки и дисциплины.

На этом негативном фоне Америка оказалась практически беззащитной перед европейской долларовой атакой. Золотой запас страны упал до пяти тысяч тонн. Правительство было вынуждено публично признать, что в США имеется пятьдесят два миллиарда долларов, а в остальном мире – аж сто тридцать два миллиарда. И физически поменять на золото невозможно даже десятую часть этой колоссальной суммы.

Каждый день уносил из хранилищ Форт Нокса все новые и новые тонны желтого металла через «золотое окно» курсовой разницы. Необычайная острота момента даже не позволяла спокойно дождаться инаугурации недавно избранного тридцать седьмого президента США. В конце тысяча девятьсот шестьдесят восьмого года, перед самым Рождеством, уходящий президент Линдон Джонсон был вынужден изменить традиции – не принимать важных шагов после избрания преемника.

Свое прощальное телеобращение к нации он начал с хороших новостей. Пообещал десятипроцентный кредит на станки и оборудование для создания новых рабочих мест, аннулировал семипроцентный налог на автомобили. Не обошлось и без привычных посулов вроде снижения безработицы и сокращения федеральных расходов почти на пять миллиардов долларов. А затем призвал к «решительным действиям, которые разорвут порочную спираль инфляции».

Потом посетовал на кризисы, призвал народ США добровольно заморозить на девяносто дней зарплаты и дивиденды, но после красочной похвальбы силой американской экономики и здравым смыслом народа продолжил:

«Кому были на руку эти кризисы? Не рабочему человеку, не инвестору, не реальному производителю капитала. Победителями оказались международные валютные спекулянты. Так как они наживаются на кризисах, они помогают их создавать.

В последние недели спекулянты вели тотальную войну против американского доллара. Стабильность государственной валюты основана на стабильности экономики этой страны, а американская экономика на данный момент – самая сильная в мире.

В соответствии с этим я поручил министру финансов Бару[236] временно приостановить конвертируемость американского доллара, за исключением сумм и обстоятельств, обусловленных интересами финансовой стабильности и с максимальным учетом интересов Соединенных Штатов».

Бреттон-Вудские соглашения были разорваны в клочья. Но к удивлению многих, их «отец» Марринер Экклс[237] воспринял происходящее относительно спокойно. Лишь пожимал плечами, говорил что-то вроде «The economy is fueled by debt» – экономика подпитывается долгом. И кивал в сторону Международного валютного фонда, который как раз в сентябре на ежегодном собрании управляющих в Рио-де-Жанейро принял специальный финансовый инструмент SDR[238], призванный стать новыми деньгами или активом международного валютного резерва.

Однако первое время глобальные идеи Экклса оставались непонятыми. Между тем оказалось, что жители США при отказе от золотого эквивалента пострадали меньше всех, инфляция до них добралась далеко не сразу. Зато зарубежные обладатели тех самых ста тридцати двух миллиардов долларов очень быстро потеряли минимум двадцать процентов. В новом, тысяча девятьсот шестьдесят девятом году золотые слитки начали стоить пятьдесят долларов за унцию[239]. Вот только свободного металла на рынке почти не было, а «Георгии» и «Крюгерранды» прекрасно расходились из учета восемьдесят долларов за унцию. Над мировой экономикой нависла тень кризиса. Психологическая ступенька, которую нужно было одолеть для сохранения доверия к доллару, оказалась слишком высокой, переход в новое состояние – оглушающе внезапным. Но особого выбора у участников глобального рынка не было, по сути, все они оказались в заложниках необеспеченной валюты США и были крайне заинтересованы в ее стабильности.

Против были золотодобывающие страны, прежде всего ЮАР. Кроме того, за процессом наблюдали в Австралии и Канаде, заброшенные золотые прииски которых внезапно стали высокорентабельными предприятиями. Отдельно стояла Франция де Голля, у которой, в отличие от соседей-конкурентов, практически не осталось долларовых запасов. И лишь в СССР к коммерческим интересам добавилась идеология. С подачи ЦК КПСС, в странах третьего мира развернулась широкая информационная программа под простым лозунгом – «не верьте доллару, он дешевеет, требуйте оплату за свои ресурсы в золоте». И надо сказать, это предложение не прошло незамеченным. Даже в полуколониях США серо-зеленые бумажки с портретами мертвых президентов перестали казаться «вечной ценностью». Над мировой экономикой нависла доселе незнакомая, но опасная проблема утраты доверия.

Летом Федор где-то подхватил вирус «грязных Битлов», в смысле The Rolling Stones. Никак не ожидал, что эти старички, да еще практически в том же составе, известны в шестьдесят шестом году. Тут они молодые, патлатые, если верить рассказам и вырезкам из подозрительных журналов, и уже очень популярные. Впрочем, удовольствие послушать эту группу – для очень избранных, невзлюбили за что-то коммунисты современных рокеров. Оказывается, даже The Beatles, безобидных, как детей, в СССР все еще ни разу не издавали на пластинках![240]

Простое увлечение быстро сделало из начальника нашего отдела технического обеспечения заядлого антисоветчика. Нет, он не стал тайком паять секретный радиоприемник или дежурить около посольства США, а «настрелял» у коллег в долг рублей сто и купил с получки за двести пятьдесят девять рублей девяносто копеек новейший двенадцатиламповый комбайн под названием «Романтика». Здоровенный деревянный ящик на ножках включал в себя очень неплохой радиоприемник, а также посредственный магнитофон и электрофон[241]. Однако без противоправных действий все же не обошлось – под покровом ночи (как только успел допаять) наш злодей вытащил на крышу своего дома здоровенную антенну. Зря Шелепин рассказывал мне про счастье советского труда по основному месту работы. Ей-богу, лучше бы мой электронщик картошку в своем саду сажал, чем ночами ловил «Голос Америки» и записывал на магнитофон новые хиты. Да еще в таком качестве, которое нельзя слушать без содрогания.

Собственно, Федор прекрасно понимал ущербность своей коллекции. Но найти импортные пластинки было не так просто, вещевой толкучки, как оказалось, в шестьдесят шестом попросту не имелось даже в Москве. Не вросли еще корнями в спекуляцию выезжающие за рубеж люди, если что и привозили, то в основном знакомым и без особой наживы. Поэтому толпа советских коммерсантов еще не достигла массовости, которая не боится потери отдельных индивидуумов в облаве и представляет собой практически закрытый клуб, двери в который может найти лишь настоящий инсайдер. А где его возьмешь в провинциальном М-граде?

Выручил Анатолий, по месту работы которого, разумеется, знали практически все о развлечениях золотой молодежи. После недолгих уговоров он же и согласился выступить в роли советского Вергилия[242]. Такого великолепного шанса познакомиться с изнанкой социализма я упустить никак не мог и, презрев директорскую солидность, буквально навязался в предстоящую экспедицию. Тем более что риск был пренебрежимо мал, при виде Толиных корочек любой милиционер стал бы долго и искренне извиняться за причиненное неудобство.

Зрелище «толпы» на Ленинских горах чуть не повергло меня в футурошок. Реально ожидал попасть в огромное сборище людей типа «Тучи»[243] свердловского Шувакиша, на котором я однажды побывал с отцом, ища «настоящие кроссовки». Однако реально на пятачке парка с отсутствующим видом ходило человек двадцать, в основном молодых ребят. Все делали вид, вроде как «я здесь случайно, вот покурю и дальше пойду». Покупатели подходили, обменивались негромкими фразами, типа «Плизы[244]… В пакете… уступи пятерку…» Сторговавшись, отходили в сторонку, диск из-под одной куртки перекочевывал под другую, шел судорожный отсчет денег. Затем снова тишина да сонные прогулки.

По пути меня между делом просветили, что винил винилу рознь, в смысле не все пластинки одинаково полезны. Для моего мировосприятия, привыкшего к цифровым компакт-дискам, аналоговый мир был неожиданным открытием. Если кратко, то при полной монополии фирмы «Мелодия»[245] самих заводов в СССР было навалом. Самыми плохим, естественно, считался Ташкентский, который выпускал мало того что кривые диски, так еще умудрялся сполна добавлять в запись хрипы и трески. Середнячком считалось славившееся нестабильным качеством ленинградское производство. Лидировал Апрелевский завод, который, как говорят, иногда делал пластинки не хуже восточноевропейских «народных демократий».

Впрочем, мы охотились на настоящую «фирму», в смысле США, Великобританию или ФРГ. В этой нише рынка выбор оказался жестко ограничен, хорошо, если тут нашелся бы десяток-другой подобных «пластов». Быстро выяснилось, что «Катящиеся камни»[246] предлагал всего один хмурый тип в клечатой кепке, которая была под стать изрытому глубокими оспинами лицу.

Наконец на третьем «круге» коловращения Федор решился:

– Почем Aftermath?[247]

– Полсотни!

– Ни фига себе! – оторопел рассчитывавший максимум на четвертак Федор. – Да ты че, тут по червонцу куча винила!

– Такого все равно нет! – равнодушно отрезал тип.

– Нераспечатанный?

– Раз послушал, – по-прежнему невозмутимо ответил продавец. – Хотите, смотрите сами, завалов нет.

– А-а-а! – в расстройстве махнул рукой Федор. – Давай!

Продавец попытался ускорить процесс, но мы не торопились. Диск аккуратно вытащили из конверта и придирчиво разглядывали несколько минут, придерживая за ребра. Царапин и прочих завалов действительно не нашли. Принюхались, нет ли запаха одеколона, которым часто по безграмотности протирали диски, чтобы скрыть дефекты. Сверили номера на «пятаке» и конверте. Как окончательную проверку, провели «встряхивание», прислушивались, как звучит зажатый между ладонями винил. Еще поспорили, правильный ли тембр для настоящей «фирмы».

Я, ничего не понимая в процессе, откровенно скучал. Происходящее напоминало нубовский маразм, в моем будущем автомобили покупали быстрее и проще. Впрочем, торг не затянулся и тут. Домой вернулись уже ближе к вечеру, метро и электричка меня здорово вымотали, охота к посещению злачных мест развивающегося социализма была сорвана начисто. Довольный Федор, конечно, приглашал в гости на «прослушивание», но мы с Анатолием дружно отказались. Слушать натужное шуршание иглы по пластику после «цифры» двадцать первого века казалось не слишком умным занятием. Да и Катя с Надеждой уже наверняка заждались.

…В понедельник Федор на работу явился только к обеду, причем его состояние можно было очень просто описать одной фразой: «Краше в гроб кладут». Протрезветь он более-менее успел, но набрякшие синевой мешки под глазами и сомнительный «выхлоп» не оставляли сомнений в способе воскресного отдыха. Пока секретарша отпаивала любителя зарубежного рока горячим чаем с засохшими до каменного состояния пряниками, мы с Анатолием быстро выяснили причину запоя.

Купленная за полсотни рублей пластинка на самом деле вышла из-под прессов Московского опытного завода «Грамзапись», который специализировался на специфических тиражах. Ее техническое исполнение вполне соответствовало мировому уровню, вот только Федор не увлекался «Himno del 26 Julio» и прочей музыкой, выпущенной в честь победы кубинской революции[248]. Судя по всему, оригинал спекулянты сломали или серьезно повредили при перевозке, но выбрасывать конверт и «пятак» не стали, а пустили в дело.

– Да не расстраивайся! Специально попрошу разогнать этих жуликов! – Возмущению Анатолия не было предела. – И ориентировку на эту скотину сделаю по высшему разряду!

– Не надо, – смутился электронщик от напора комитетчика. – Может, там всего одна такая сволочь, а остальные нормальные ребята.

– Брось! Я сам видел, сплошные спекулянтские морды. Вместо работы прохлаждаются и цены ломят!

– Не знаешь, Толь, часто таких коммерсантов ловят? – вмешался я. – Что им за это грозит?

– Как минимум выговор по месту работы, могут еще из комсомола выгнать. – Анатолий задумался, что-то вспоминая. – Хотя… Друзья хвастались пару лет назад, что целую сеть в Ленинграде накрыли. Один тип в кустарных условиях делал точные копии зарубежных пластинок. Только эксперты отличить могли. Причем, паразит, за основу брал диски с записями речей товарища Ленина. На этом, собственно, и погорел – больше никто этот товар не покупал[249].

– Посадили? – опять не выдержал я.

– Разумеется! Это же настоящая политическая провокация, дали семь лет, не задумываясь.

М-да. Советское правосудие не дремлет. Верх цинизма – ловить «протопирата» на покупке никому не нужной пропаганды и при этом обвинять по политической статье. Самое забавное, что неглупый и уже расслабленный будущим Анатолий искренне не видел в этом ничего особенного! Но дискутировать с братом любимой жены? Увольте!

– Чем ему так вождь мирового пролетариата понравился?

– Из-за жадности все! – засмеялся Анатолий. – Таких пластинок навалом по тридцать – сорок копеек, и винил самый качественный.

– Погоди, а как они матрицы-то делали? Это же наверняка очень сложный процесс!

– Зачем? Нарезали специальным резцом на самодельном станке.

– Это как? «На ребрах», что ли? – вмешался Федор. – Меня как-то попросили настроить такой аппарат, там все совсем просто, – добавил он, чуть подумав, – но качество звука против фирмы никуда не годилось.

– Стоп, стоп! – прервал я собеседников. – Это вообще что такое?

– Запись на отработанных рентгеновских пленках, – охотно объяснил Федор. – Шкодно так, смотришь на просвет, а там чьи-то руки, ноги, ребра. Правда, давно это все было, как магнитофоны пошли, так и перестали «ребра» резать. Да и не просто стереозвук так сделать, механика выходит сложная для кустарных условий[250].

– У меня парочка таких пластинок была, – вспомнил капитан КГБ, слегка смутился и быстро добавил: – Обычно блатные песни так расходились.

Кто бы мог подумать, что в СССР имелись такие чудеса звукозаписи. Записи… Слово уже давно разбудило какие-то странные ассоциации. Прямо скажем, компьютерные. Попробую прикинуть. Сигнал в бытовой аппаратуре до двадцати килогерц, это я еще с детства помню[251]. Да еще по двум каналам, значит, частота Найквиста[252]… Тьфу, куда меня понесло! Игла не магнитная головка, винил слишком плохо защищен, а значит, при считывании «цифры», записанной одним «тычком», любая пылинка вызовет необратимый сбой. Вот если кодировать каждый бит пачкой импульсов звуковой частоты…

«Идиот! – Я мысленно хлопнул себя по затылку. И продолжил про себя: – Все придумано до нас!» Не думаю, что динамический диапазон пластинки намного хуже, чем телефонной линии, скорее, наоборот. Значит, можно записать на него напрямую сигнал модема. Конечно, скорости тридцать три целых и шесть десятых килобита в секунду, как в протоколе V.34+ двадцать первого века, тут не достичь, но тысяча двести бод – пожалуйста, такие устройства в НИИ уже стоят. А это… тысяча двести умножить на шестьдесят, разделить на восемь. Выходит девять килобайт на каждую минуту записи! На сторону диска-гиганта – двести килобайт!!! Да это же просто космический объем по меркам данной исторической эпохи!

– Федь, станок для записи какой по размеру? Он вообще сильно сложный?

– Раза в два больше обычного электрофона. – Федор пожал плечами. – И то ящик, который я видел, на две трети был пустой.

– Та-а-ак! – В глубине моего мозга начал потихоньку вращаться образ огромной виниловой дискеты[253]. – Толя, можно такой прибор к нам в НИИ получить? Исключительно для научных экспериментов?

– Э… Зачем?! – пришла очередь удивляться комитетчику. – Хотя… попробовать можно.

– Неужели ты собираешься… – начал догадываться Федор.

– Именно!

– Но ты же сам говорил, что магнитофон на сегодня самый перспективный инструмент для записи программ? И вообще, на всех ВЦ пользуются лентами…

– Электрофон стоит в магазине рублей пятнадцать. А бытовой магнитофон – дороже двухсот. Плюс время доступа, иголку можно быстро переставить на нужную программу, как на песню.

– В смысле на нужный блок адресов? – уточнил Федор.

– Можно сказать и так – не стал я углубляться в неизвестную специалистам шестидесятых концепцию файлов.

Не объяснять же Федору, какое «потрясающее» впечатление на меня произвела новейшая магнитофонная лента «Тип 6»[254], произведенная на Шосткинском химкомбинате «Свема» в тысяча девятьсот шестьдесят пятом году. Рабочая сторона шершавая, как мелкая наждачная бумага, поэтому спиливает магнитные головки не хуже настоящей «шкурки». Рвется не просто охотно, а с редким удовольствием, устанешь потом клеить. Причем это свойство не мешает вытягиваться так, что даже мой вытоптанный стадом медведей музыкальный слух начинает возмущаться матом. Хранить более года можно только в холодильнике, а лучше, как невесело шутили на ВЦ, в атмосфере инертных газов. Причем у меня при «попадании» не оказалось ни одного кусочка пленки будущего! Так что тут надеяться можно было только на естественный прогресс проклятых империалистов.

– Но пластинка ведь получится одноразовой? – с сомнением покачал головой начавший оживать от похмелья Федор. – А на ленту можно чуть не сотню раз писать. И потом, – продолжил он, представив схему, – еще непременно модем понадобится.

– Перфолента тоже одноразовая. – Мне все больше нравилась идея дисков с программами. – Зато тут можно легко выпустить программу для тысяч ЭВМ, и даже разослать ее по подписке в журналах. А модем все равно необходим на всех ВЦ без исключения.

– Где их еще столько взять… – тихо проворчал Федор. Он прекрасно знал о моей уверенности в скорой массовой компьютеризации. Не спорил, но поверить в такой масштаб окончательно все равно не мог.

У меня завалялась при «попадании» парочка стандартных дискет на три целых и пять десятых дюйма. Конечно, очень хотелось бы начать прямо с них, но уж больно дико смотрелись маленькие пластиковые квадратики на базе технологий шестидесятых годов[255]. Даже пробовать особого желания не возникало, мне попросту было непонятно, с какой стороны подходить к проблеме. На этом фоне вариант с виниловыми дисками казался вполне жизнеспособным.

Прямой выход на товарища Семичастного позволил Анатолию совершить невероятное. Не прошло и недели, как в НИИ «Интел» привезли «резак».

Компактный, с немалым шиком отделанный металлом ящик, мощная ось держателя ножа-резца, пара кнопок и всего один стрелочный индикатор, переделанный из миллиамперметра. Конструкция действительно до предела простая и недорогая в производстве. По сути, единственная сложность – заточка резца, тут явно требовалось профессиональное мастерство слесаря-инструментальщика.

Схема с модемом так и стояла неразобранной после зимних экспериментов с передачей данных на ВЦ ТЭЦ. Так что оставалось лишь перекинуть этого динозавра с телефонной линии на устройство записи, подложить листик рентгенограммы и запустить агрегат.

Через пару дней ситуация стала более-менее понятной. Протокол скорости триста бод, «аналогичный» Bell 103J, как было написано в инструкции на чудо советской конструкторской мысли, записывался и воспроизводился на обычном электрофоне «Молодежный» вполне уверенно. Неудивительно, ведь проще даже придумать сложно, логический «0» – частота тысяча семьдесят герц, «1» – тысяча двести семьдесят герц. Вот только на тридцати трех оборотах в минуту для сбоя хватало даже едва заметной царапины. Несложный расчет показал, что один бит на дорожке занимает примерно ноль целых одну десятую миллиметра, или толщину волоса. Увеличение скорости записи до семидесяти восьми оборотов сделало «виниловую дискету» почти неубиваемой, но резко сократило доступный объем.

Понятно, что более скоростной протокол Bell 212A, использующий несущую на тысяча двести Гц и фазовую модуляцию[256], оказался бессилен простив грубой реальности. Впрочем, тысяча двести бод БЭСМ-4 все равно обрабатывать не могла, это мы знали еще по передаче данных с моего ноутбука. А вот «на шестьсот» теоретически все было нормально. Только с пластинками нужно было обращаться исключительно осторожно. Причем в данном варианте, точно так же, как в предыдущем, модем не предусматривал какой-либо обработки ошибок. Технический примитивизм разнообразило лишь скремблирование[257], примененное для уменьшения помех, наводимых на соседние линии в многопарных кабелях.

Достигнутый результат серьезно отличался от первоначальных прикидок. Резать «гиганты» на нашем станочке не удавалось, максимумом стали семь минут на семидесяти восьми оборотах, и то на самом пределе конструкции. Но около шестидесяти килобайт на пластинку все же влезало, и этот результат был очень неплох. Оставалось лишь увеличить надежность хранения по примеру технологий будущего, где широко распространены алгоритмы, способные шутя восстановить несколько потерянных бит из байта. Этим путем шли, к примеру, разработчики оперативной памяти, ленточных накопителей, жестких и оптических дисков. Причем последние вполне доступны in reality!

Не долго раздумывая, я затер один из архивных CD-RW и в одну сессию нарезал на матрице «эталонный» файл, состоящий из двух десятков повторяющихся единиц, затем нулей, букв «А», «B», «С». После этого затребовал приличный немецкий микроскоп да набросал слесарям НИИ «Интел» простенькое приспособление для фиксации и медленного поворота диска. С помощью этой нехитрой оснастки я собирался быстренько переписать последовательность «питов» и «лендов»[258] на лист бумаги.

Как бы не так! Картина в окуляре прибора была мало похожа на записанный файл. Конечно, я предполагал трудности в виде служебных данных, заголовков, оглавлений. Но такой ужас-ужас-ужас! Во-первых, количество «питов» не поддавалось подсчету! Их были миллионы в прямом смысле этого слова![259] Во-вторых, эти самые «питы» имели неодинаковую протяженность, и различить их на глаз было проблематично. В-третьих, мне не удалось найти служебных меток и признаков форматирования, по которым можно было бы ориентироваться[260].

Облом получился оглушительный. Сперва собирался задвинуть CD в дальний ящик и не доставать его оттуда лет пять. Да что там, я бы именно так и сделал, тем более что глаза от рассматривания «питов» болели так, что пришлось идти к врачу за каплями. Но неожиданно вмешалась Катя, которую я по неосмотрительности привлек к задаче. В порыве комсомольского энтузиазма жена сначала просто взывала к моей совести, а затем перешла на серьезные угрозы типа «тогда я сама во всем разберусь!».

Пришлось думать. Первым делом напряг память и вспомнил, что перед пользовательскими данными должен быть не просто заголовок, а отдельный раздел. Проверка показала, что на экспериментальном CD-RW его можно обнаружить только в микроскоп, а вот на старых аудиодисках он виден невооруженным глазом. Более того, всего областей три, условно я их назвал стартовая (ближе к центру)[261], основная и финишная (вдоль края).

Причем объем первой и последней огромен, по прикидкам – не менее десяти мегабайт. Не знаю, зачем создателям потребовалось столько места, но одной проблемой стало меньше.

Неделю мы с Катей изучали «область данных» при помощи затребованного мощного микроскопа с пристроенным фотоаппаратом. Записывали, стирали, снова записывали разные куски всякими замысловатыми способами. Определенный прогресс был, в пакетном режиме количество появляющихся за сессию данных уменьшалось почти на порядок[262]. Но при этом все равно оставалось невообразимо большим для ручной обработки. Дошло до того, что мне вместо успокаивающей эротики начали сниться черточки, точки и целые поля, заполненные этими проклятыми символами прогресса! И это при том, что последнее время секс у нас в семье был исключительно с диском и микроскопом!

Но терпение супруги подошло к концу, я уже предвкушал заслуженные выходные. И все же удача явно была на стороне Кати, когда она добралась до режима «Format CD». Ранее я уже пробовал этот вариант и отбросил его как непригодный, когда после нескольких минут работы «Nero» практически весь диск покрылся записанными кусками. Моя жена пошла немного дальше – она выяснила, что с обработанным таким образом CD-RW можно обращаться как с обычным жестким диском[263], то есть записывать на него файлы быстро и без всяких сессий. Очевидное на первый взгляд знание – но в «прошлом будущем» мне ни разу не приходилось использовать CD подобным образом.

Дальше шли мое самобичевание собственной тупости, снисходительно-победная улыбка супруги и отупляющие поиски куска, который изменился в результате записи. Нельзя сказать, что найти его было просто, скорее, нам наконец-то повезло… Если, конечно, это можно так назвать, ведь файл в несколько сотен байт при записи каким-то загадочным образом умудрился превратиться во много десятков тысяч «питов»![264]

Отступать было поздно, пришлось вспомнить времена «Аватара». По моему техзаданию на базе микроскопа и кинокамеры собрали специальный «комбайн», обеспечивающий покадровую съемку. Отдельной задачей был плавный механизм поворота диска на несколько десятых миллиметра зараз, если смотреть на край. Так, чтобы в захват объектива влезала каждый раз новая порция из двух-трех десятков «питов». С помощью этой техники за пару недель удалось превратить физические дорожки в слое пластика во вполне разборчивые кадры.

Впрочем, на все терпения не хватило. Справедливо рассудив, что чудес не бывает, я предположил, что нужное для расшифровки хранится в начале или конце найденного куска, поэтому мы ограничились пятьюстами кадрами или десятком тысяч бит с обеих сторон. Результатом работы стала здоровенная катушка пленки, которая поехала к шифровальщикам КГБ вместе с распечаткой эталонного файла и моими смутными догадками о способах и особенностях записи.

Специалисты за какие-то полтора месяца блестяще справились с предложенным квестом. Более того, комитетчики были в восторге от продуманной сложности метода записи данных на неизвестный носитель. Хорошо хоть лишние вопросы не задавали, наверняка считали, что остальные части секретного устройства исследуют их же коллеги.

В общем, корректирующий код оказался новейшим, но уже вполне известным, носил имя Рида – Соломона[265] и имел в основании число двести пятьдесят шесть. Однако в технике код не использовался, и мне быстро объяснили причину. Сам по себе процесс кодирования очень прост. Порцию данных в два килобайта нужно всего-то «пропустить» через полином, порожденный правилами арифметики Галуа. Тут лучше не вдумываться в непонятные термины, а верить специалистам на слово. Плохо другое, алгоритм исправления ошибок как минимум на порядок сложнее, следовательно, на скорости в триста бод с ним не справится даже целая БЭСМ-4.

Стала понятной и наша с Катей неспособность что-то разобрать в записи. Оказывается, каждый байт из потока уже закодированных данных подвергался преобразованию в четырнадцать бит, а между этими словами вставлялись как разделители трехбитные куски, так, чтобы на носителе было не более десяти нулей или единиц подряд. Дополнительно к этому добавлялись синхробайты, контрольная сумма и байт служебной информации непонятного назначения[266].

Уж не знаю, сколько седых волос нажили специалисты-криптографы, разбираясь в этом «взрыве мозга». Все равно применить корректирующее кодирование на практике нельзя, оно невообразимо сложно для тысяча девятьсот шестьдесят шестого года[267]. Причем не только алгоритм Рида – Соломона, а любые известные науке варианты. Их, кстати, хватает – у капиталистов отличился Хемминг, в СССР завкафедрой Ленинградской академии связи товарищ Финк предлагал комитетчикам сверточный код еще в конце пятидесятых… Разумеется, никто не запрещал сначала создавать образ диска на ЭВМ, а уже потом «кидать» его на резец. Но для этого надо подготовить блок данных в ОЗУ или на магнитном барабане и лишь потом переносить его на «виниловую дискету». В теории вполне реально, но практика шестидесятых сразу ставила крест на затее. Не было тут подходящих объемов памяти, и процессорное время стоило совсем не копейки. Потратить несколько часов ЭВМ ради удобства хранения данных? Спецы только пальцем у виска покрутят да вежливо пошлют… В сад, ага.

Пришлось откатиться на позорный примитив. Федор от расстройства задействовал триады, например, вместо «1» – писал «111». Безусловно, надежность резко выросла, зато емкость упала катастрофически. Двадцать килобайт, на мой взгляд, попросту не стоили возни, так как влезали на полсотни метров широко распространенной перфоленты.

Поэтому опробовали более экономный вариант – навесили на блоки записываемых данных биты четности для проверки контрольной суммы, и начали записывать на пластинку сразу две копии, разнеся их на пару килогерц. Соответственно, при считывании использовался только «целый» блок. Но ничего хорошего из этого не получилось. Надежность обнаружения дефекта по одному биту оказалась недостаточной, требовалось серьезное усложнение. Вроде бы ничего страшного, задача вполне посильная для техники шестьдесят шестого года… Но уж слишком часто при механическом повреждении дорожки погибали сразу обе копии. В принципе решение нашли и тут, достаточно было один из каналов «резать» с задержкой по времени…

Однако на этой стадии мне стало окончательно понятно – дешевого и «красивого» варианта не получится. Все эти нагромождения имели смысл только совместно со сложным специализированным контроллером, в котором имелись и «математика», и буферная память. По меркам текущей эпохи результатом реализации нашего затянувшегося экспромта грозил стать основательный «шкаф».

Если уж «городить огород», то лучше сразу с магнитным или оптическим диском. Там хоть перспектива очевидна, тогда как винил – не более чем паллиатив на пяток лет. Проект пришлось свернуть. Резак так и оставили «пользоваться» на ВЦ ТЭЦ. Выжимку из исследований с шикарными фотографиями опубликовали в «компьютерном» приложении к журналу «Радио», благо секретность работы была нулевая, эффект примерно такой же, а вот с интересным контентом напряженка.

Сухой остаток напоминал анекдот. Вместо купания лошадей в шампанском облили пивом котенка. Единственный алгоритмический бонус имел горький привкус, даже на основе грампластинки нельзя было сделать ничего толкового без микросхем. Ранее я думал, что для копирования CD-ROM не хватает только дешевого маломощного лазера. Поэтому надеялся на быстрый прогресс после окончания работ товарища Алферова. Реальность оказалась жестокой для системного интегратора из поколения, которое не знало контроллеров с частотой ниже гигагерца.

– Пей до дна! Пей до дна!

Монументальные стены госдачи нового министра внутренних дел сотрясались от дружного рева и топота изрядно выпивших гостей.

Вадим Степанович Тикунов, стоя во главе огромного стола, смущаясь, держал перед собой налитый «с горкой» стакан водки, на дне которого поблескивали три крупные звезды. На первый взгляд – совсем небольшое перемещение, из руководителей МВД РСФСР в МВД СССР. Но в реальности – совсем иной статус. Похожее получилось и со званием, был генерал внутренней службы второго ранга[277] – стал первого. Хорошо в армии, там подобное изменение звучит куда как солиднее – из генерал-лейтенантов в генерал-полковники. Хотя… какое это имеет значение сейчас?! В зале все свои, а значит, прекрасно понимают тонкости советской иерархии.

– Товарищи! Это не только мое достижение, без вашего доверия и помощи… Да зачем мне тогда вообще работать? – Вставший для тоста Вадим Степанович обвел гостей взглядом, повыше поднял стакан, слегка встряхнул, чтобы звезды блеснули золотом. – За вас, друзья! И чтобы тоже до дна, все, сразу!

– Ура! – крикнул кто-то с дальнего конца стола. – Ур-р-ра! – нестройно прокатилось по мере опрокидывания рюмок вдоль рядов гостей.

– За тебя, Вадик! – негромко добавил сидящий справа от министра МВД СССР Шелепин. – Смотри, не подведи нас!

– Догнал ты меня званием, – с притворной обидой заметил сидящий чуть поодаль Семичастный. И неуклюже пошутил: – Вот как сейчас подеремся ведомствами!

– Володь, так моих же больше! – не остался в долгу Тикунов.

– Зато у нас пограничники, во! – не удержался и наступил на больную мозоль МВД Председатель КГБ. – Их как раз десять лет назад нам передали!

Начавшаяся веселая пикировка за столом наконец-то сняла напряжение, которое не отпустила даже выпивка. Тяжело расслабиться за одним столом с Председателем Президиума Верховного Совета СССР, даже если за собственными плечами четыре-пять десятков лет жизни и многие годы партийно-государственной работы. Тем более что многие из гостей совершили за последний год головокружительный прыжок по карьерной лестнице и просто не успели привыкнуть к новому статусу.

Как много изменилось за последний год… Александр Николаевич окинул взглядом набиравшую силу пьянку. Сколько появилось новых лиц? Вон, к примеру, Сашка Качанов, неделю назад назначенный вторым секретарем Московского горкома КПСС, тянет покурить своего предшественника на этом посту, Володю Павлова[278]. Небось даже тут о работе думает, старается получше понять непростые столичные дела. А вот самому товарищу Павлову уже наплевать на интриги Москвы, его ждут Алма-Ата и должность второго секретаря ЦК КП Казахской ССР. Непростое, даже страшное назначение, которое продавили на Президиуме едва ли не силой. «Надо будет не забыть поговорить сегодня с Володей, – напомнил себе Шелепин. – Ведь речь идет по сути о перехвате контроля над второй по величине республикой, тут мелочей быть не может».

Тем более что сейчас республиканским МВД будет некуда деваться, выстроит их новый министр, по струнке ходить будут. В деле восстановления жесткой вертикали управления позиция ЦК осталась непоколебимой, всем надоел хрущевский бардак. «Пусть только кто-нибудь из «национальных кадров» попробует возразить! – Александр Николаевич непроизвольно потер руки. – Мигом отправим на пенсию! И без машины с квартирой!»

…Через несколько часов банкет «дошел до цыган». В самом прямом смысле этого слова – группа изображающих настоящий табор артистов отчаянно пела и плясала на небольшом возвышении в углу. Разумеется, близко их охрана не подпускала, но «творить» на расстоянии никто не мешал. Гремучая смесь широких красных рубах, зажигательный водопад струящихся цветастых юбок, гитары, скрипка и переливающиеся голоса. Они гипнотизировали, и Шелепин незаметно погрузился в свои мысли.

Реформы Никиты Сергеевича в пятидесятых годах затронули не только хозяйственную сферу. Решив вчерне вопрос персонального лидерства в партии, Первый секретарь ЦК пытался перетрясти, разрушить сталинский механизм управления и вполне в этом преуспел. Причем по понятным причинам особенно досталось детищу Берии, МВД СССР. Сначала, в тысяча девятьсот пятьдесят четвертом, Хрущев «отрезал» от этого ведомства Комитет госбезопасности. Через два года, как в насмешку, назначил министром внутренних дел профессионального строителя, товарища Дудорова.

Последний не стал глубоко разбираться в специфике, поэтому не возражал против любых прихотей Первого секретаря партии, легко подписывал самые нелепые постановления. Особенно задел силовиков приказ о постепенном прекращении агентурной работы. Участковые, которые раньше попросту обязаны были иметь «доверенное лицо» на каждой лестничной площадке многоквартирного дома, лишились главной опоры в лице «бабуль» и «дедуль», от взгляда которых не ускользала ни одна мелочь. Оперативники потеряли существенно больше. Во-первых, им начисто отрезали источник легкого дополнительного заработка, во-вторых, без оплачиваемых сексотов в криминальной среде расследовать преступления стало намного сложнее. Но хуже всего пришлось резидентам, которыми обычно становились вышедшие на пенсию сотрудники правоохранительных органов. Их лишили зарплаты, положенной за связь с десятком-другим осведомителей.

На этом реформаторская деятельность Первого секретаря ЦК не закончилась. В тысяча девятьсот пятьдесят девятом было создано новое МВД РСФСР, а союзное Министерство внутренних дел в тысяча девятьсот шестидесятом попросту упразднили. Разваливший работу товарищ Дудоров, будто ничего и не произошло, спокойно ушел обратно на стройку, командовать каким-то ведомством с неудобопроизносимым названием[279]. Однако последним штрихом в деле вытравливания памяти «о прежних временах» стала смена названия – МВД республик переименовали в Министерства охраны общественного порядка.

Пока ударившийся в маниловщину Хрущев рассуждал, «не настало ли время создать добровольные милицейские части», не упустил момент Николай Романович Миронов[280], заведующий Отделом административных органов ЦК. Во главе ослабленного, но все еще дееспособного МООП РСФСР встал один из «комсомольцев», Вадим Степанович Тикунов, который до этого успел пару лет проработать в должности заместителя Шелепина в КГБ. Надо сказать, что Вадим Степанович на фоне товарища Дудорова оказался более чем неплохим руководителем. Сразу после смещения Хрущева он развил бурную и в общем-то эффективную деятельность. Были взяты «на вооружение» резиновые дубинки и наручники, пошло оснащение автомобилями и радиостанциями, сделали ставку на вербовку агентуры. Резко, сразу на двадцать тысяч человек, вырос штат.

После того как Миронов погиб в авиакатастрофе, его креатура «перешла» к Шелепину. Благодаря неусыпной заботе Александра Николаевича партия не оставила без внимания работу товарища Тикунова, поэтому на XXIII съезде его включили в число кандидатов в члены ЦК и избрали депутатом Верховного Совета СССР. Хотели еще дать орден Ленина, даже представление подписали, но не вышло, сразу после съезда Президиум ЦК неожиданно принял очень жесткое решение по прекращению «юбилейных» кампаний[281].

К середине тысяча девятьсот шестьдесят шестого года процесс централизации управления СССР под «крышей» союзных министерств наконец-то докатился до МООП. Семнадцатого сентября тысяча девятьсот шестьдесят шестого года было восстановлено Министерство внутренних дел СССР[282]. Но вот за пост руководителя пришлось серьезно побороться[283]. Леонид Ильич и его сторонники хорошо понимали, что назначение Тикунова значительно усилит сторонников Шелепина. Сопротивлялись ожесточенно, по всем правилам аппаратных игр пытались вбить клин в блок Шелепина – Косыгина – Воронова. Но сделать так ничего и не смогли.

Так что праздник на даче МВД состоялся не только по поводу назначения нового министра. Можно было без преувеличения сказать, что Александр Николаевич и его команда отмечали собственную победу. И совсем не малую, наоборот, теперь перед «комсомольцами» открывались новые горизонты. Наконец-то полем битвы стал не ЦК или Совмин, а весь Советский Союз.

– Скучаешь? – Пришедший с улицы Тикунов весело вернул Шелепина в настоящее. – До сих пор не пойму, как ты смог добиться моего назначения. – Он доверительно склонил голову в сторону собеседника и, противно дохнув только что выкуренной сигаретой, признался: – Я уже не верил, что получится.

– Не благодари, еще пожалеешь! – щелкнул ногтем по рюмке Александр Николаевич. – Наливай! Задумался вот, так и забронзоветь недолго!

– А чего жалеть-то? – удивился Вадим Степанович. Быстро, в пару «бульков» разлил «Столичную» и продолжил: – Вроде уж пятый год скоро как на МВД.

– Сравнил, тоже мне! СССР – не РСФСР, масштаб совсем другой.

– Раз партия сказала «надо», мы ответим «есть!». – Тикунов постарался придать лицу выражение тупого служаки.

Получилось неубедительно. Круглое лицо, широкий, покрасневший от выпивки нос и курчавые волосы в сочетании с излишней полнотой придавали Вадиму Степановичу совсем не бравый, а, наоборот, домашний, почти комедийный вид.

– Вадик! Очнись! – Шелепин резко отставил водку в сторону. – Пойми наконец, это не шутки! Тебе придется чистить всю республиканскую верхушку! Там каждого второго надо срочно, безотлагательно менять! Заворовались, страх и стыд потеряли! Ради выгоды своей уничтожат Союз, разорвут на клочки! Или… – Его голос стал холодным как лед. – Скажи сразу, если задача тебе не по силам. Пути назад не будет!

От слов Шелепина неожиданно повеяло знакомым по рассказам старших товарищей ужасом. «Ему нужен Берия!!!» – наконец осознал сказанное Тикунов. В ответ на невысказанное желание призрак кровавого сталинского палача как будто сел напротив и заглянул… Нет, не в глаза, прямо в душу! «Так вот ты какой! – пронеслась в голове министра МВД мысль. – Неужели помогать мне пришел?» Лаврентий Павлович молча кивнул и через несколько бесконечных мгновений растаял в воздухе.

– Неужели так серьезно? – Тикунов непроизвольно качнул головой, пытаясь отогнать воспоминания о блеснувших сквозь просвечивающий туман стеклах пенсне.

– Вадим, все намного хуже, чем кажется из Москвы. Намного! – повторил Шелепин с нажимом. – Хотя еще не поздно. По крайней мере, я на это надеюсь, особенно если удастся пропихнуть Устинова на место Малиновского[284].

– Армия?! – ошеломленно спросил Тикунов. – Ты думаешь, настолько…

– Я же не зря сказал! – отрезал Александр Николаевич. – Никаких шуток!

– Саша, да брось! Ты сам намекал, что в Грузии Кучава[285] с твоей подачи сместил Мжаванадзе, в результате куча совпартработников оказалась под следствием. Но даже у них все спокойно!

– Эх, Вадим, Вадим… Пойми, там ситуация уже созрела, мы по сути заменили один клан другим, обычное дело для Кавказа.

– Уверен, сил МВД хватит для решения любой проблемы, – твердо заявил Вадим Степанович ощутимо севшим голосом.

– Да?! – Шелепин скептически хмыкнул и опять потянулся к рюмке. – Не надо обманывать хотя бы себя. Советской власти во многих областях Кавказа и Средней Азии попросту нет, одна видимость.

– В крайнем случае, Володя Семичастный всегда нас поддержит, – постарался пошутить новый министр МВД.

Но получилось это как-то крайне неубедительно. В голове не укладывалось: чуть не на пятидесятом году Советской власти снова вставал вопрос… А как же «Союз нерушимый республик свободных»?[286] Спорить с Шелепиным?! Да он все на пять ходов вперед знает и видит!

– Хорошо! – внезапно и до конца «сломался» министр МВД СССР. – Саша, я постараюсь. Ты не пожалеешь!

– Вот это правильно! – Шелепин не удержался, хлопнул собеседника по плечу. – Вместе мы точно победим! И вообще, пойдем к ребятам, поговорим, а то совсем от коллектива оторвались.

– Испугались они блеска звезд да твоих регалий, теперь подойти боятся! – нервно пошутил Тикунов, возвращение прежней темы разговора его пугало. – Пойдем, конечно!

О чем могут говорить изрядно выпившие мужики? Конечно, о работе! Вернее, навязшей в зубах ЦК теме – уборке и вывозе зерна, обмолоте, грузовиках и элеваторах. И не будет ничего удивительного, если конструктор самолетов, председатель Гостелерадио и первый секретарь МГК станут до хрипоты спорить о реальности рекордного урожая зерновых в Сараевском районе Рязанской области. Ни капли рисовки или лукавства – страна реально «ела» то, что собирала на полях, не балансируя на потоке экспорта-импорта.

Однако со стороны смотреть на процесс было по меньшей мере забавно. Поэтому подошедший Шелепин не выдержал и с ходу постарался разрушить стереотипную картину.

– Эх, были бы средства космического наблюдения за землей, – посетовал он, вспомнив Google Earth на ноутбуке пришельца из будущего. – Враз урожайность подняли бы.

– В смысле? – удивился Егорычев.

– Так посмотрел на экран… или распечатку фотоснимка… и можно понять, что убрано и как сложено. – Увидев в глазах собеседников непонимание, он продолжил: – Вот смотрите, берем большую фотографию, и все видно, тут скошено или стоит еще пшеница, а здесь все в кучах навалено и даже не закрыто.

Шелепин не смог удержаться и еще раз вспомнил ощущение всемогущества, которое появилось во время прокрутки по дисплею ноутбука закешированных окрестностей Н-Петровска, Иерусалима и Парижа.

– Брось, разве это возможно? – Месяцев пренебрежительно махнул рукой. – Это же какие объективы нужны!

– Американцы, говорят, уже умеют, – посетовал Александр Николаевич. – Да и потом, теоретически ничего сложного нет. Только техника очень тяжелая и дорогая.

– Интересно, но никак не вытянуть, – возразил Егорычев. – Сам же видел фотографии с орбиты. Там озеро от поля не сразу отличишь.

– Товарищи, а зачем вам обязательно космос? Все можно наблюдать с самолета[287], – неспешно заметил Артем Микоян, брат Генерального секретаря. – Над своей-то территорией это совсем несложно.

Анастас Иванович, старый опытный политик, старался выдерживать одинаковую дистанцию от Брежнева и Шелепина. Но по меньшей мере не препятствовал сближению с «комсомольцами» брату, директору и главному конструктору «миговского» ОКБ-155.

– В самом деле? – пришла очередь удивляться Шелепину. – И что для этого потребуется?

– Камеру на самолет поставить, и все? – недоверчиво переспросил Егорычев.

– Определенные проблемы могут возникнуть. – Артем Микоян бравировал своей неожиданной компетенцией. – Наверняка нужно будет установить систему удержания заданного курса, несколько фотографических камер[288] для съемки в разных диапазонах. И еще – не меньше десятка человек, чтобы все это хозяйство обслуживать[289].

– Получается, надо пассажирский самолет переоборудовать?

– Разумеется, – подтвердил Микоян. – Жалко, на Миге ничего похожего не делают, но хорошо бы подошел Ту-104 или Ил-18.

– У нас в народном хозяйстве и так самолетов не хватает! – снова попытался развалить идею Егорычев. – Думаю, проще обойтись выездными проверками.

– Можно военных привлечь, им все равно летать надо для практики, – заметил Шелепин. – Кстати, в Ту-95[290] любое оборудование поместится, если несколько изношенных самолетов снять с боевых дежурств, стране только польза будет.

– Тяжело будет переоборудовать, – покачал головой Артем Иванович. – Для такого дела нужна большая герметическая кабина, делать ее вместо бомбоотсека не имеет смысла. Проще взять гражданский самолет, Ту-114[291] как раз из девяносто пятого переделан. Хотя… – Микоян машинально поправил свою роскошную для шестидесяти лет прическу. – Да зачем вам такая огромная кофемолка, шумит страшно, если низко пролетит – стекла из окон вылетают. И для обслуживания нужно специальное оборудование на аэродроме.

– Значит, Ту-104 или Ил-18?

– Мне больше Илы нравятся, – заметил главный конструктор. – Но по большому счету все равно, тем более что им на смену вот-вот придут Ту-134 и Ил-62, старую модель так или иначе придется постепенно снимать с пассажирских перевозок.

– И большую территорию так можно захватить? – не удержался от практического вопроса Тикунов.

– Никак не меньше тысячи квадратных километров за вылет, скорее, больше, – быстро прикинул Артем Иванович. – Вот только…

– Кто будет обрабатывать эти данные! – перебил Шелепин. – Пусть масштаб метр на миллиметр фотографии, это значит, что на здоровенный снимок влезет участок меньше чем километр на километр!

– Именно в этом и проблема, – охотно подтвердил Артем Иванович. – Для понимания ситуации в одном совхозе потребуется рассмотреть не одну сотню фотографий.

– Ох! – не удержался министр МВД. – Да у нас на это сотрудников не хватит!

– Зато сколько возможностей! – Микояну-младшему идея явно нравилась, он не хотел, чтобы про нее просто забыли. – Представьте, если в систему добавить РЛС[292], то, скорее всего, можно будет дистанционно определять кучу важных параметров, например, влажность почвы, глубину снега, высоту травы…

– М-да, действительно жалко! – Шелепин скорчил грустную гримасу. – Надо бы все же хоть несколько подобных самолетов подготовить на всякий случай.

Но душа его ликовала. Вот оно, то самое решение многих административных вопросов! Пусть без ЭВМ и орбитального телескопа невозможно выстроить систему эффективного наблюдения в масштабе страны. Но зато вполне реально собрать мощнейший, убийственный компромат на вставшую поперек течения фигуру, от секретаря обкома до последнего председателя колхоза. Причем заниматься всем этим вполне возможно будет не в рамках заинтересованного в сокрытии проблем аппарата ЦК или Совмина, а как положено, по линии МВД.

Тут подтолкнуть проверку, там направить комиссию. Без прямого участия кого-нибудь «с самого верха» это ничего не даст, сколько раз пробовал подобное, все без результата. Проверяющие тоже люди, даже в РСФСР случаи выявления подтасовок в ходе инспекции КПГК[293] оказались единичными и малозначительными. В среднеазиатских республиках вообще пробовать подобное не стоило. А тут имелась возможность послать самолет с другого конца страны, и пожалуйста – достоверная картина с поля, стройки или даже крупного завода. Конечно, микроэлектронику или другой точмех на фотографиях не увидишь, но кто же их будет развивать за пределами РСФСР после записок из будущего?!

– Вадим, возьмешь себе пару авиалайнеров для борьбы с нарушителями правопорядка? – уже весело спросил Шелепин. – Пилотов Аэрофлот выделит, а вот обслуживать и искать, как их применить, уже твоя забота.

– Ох, ну и удружил! – невольно вырвалось у министра МВД. – Может, сразу в Минсельхоз?

– Да кто их там использовать-то сможет? – удивился даже Месяцев. – Техника сложная, «колхозники» все загубят. И потом, плохо они сами себя проверять будут.

– Вот так устраивай банкеты для друзей, – хоть и не всерьез, но все же явно обиделся Вадим Степанович. – Хорошо хоть не сразу космическим кораблем озадачили.

– Ничего, это дело поправимое. – Шелепин достал блокнот и записал туда идею Микояна-младшего. – Погоди, придет время, и будет у нас орбитальная станция МВД СССР!

Соратники дружно и беззаботно рассмеялись. Хотя Александр Николаевич и не думал шутить.

Предложенная год назад схема моего участия в советском прогрессорском проекте преподнесла неприятный сюрприз. Слишком многое оказалось завязано лично на меня, и передоверить дела кому-либо не представлялось ни малейшей возможности из-за строжайшей секретности. Самая тривиальная текучка начала потихоньку съедать все мое время, не оставляя шансов получить обычные радости жизни. Вокруг был незнакомый мир шестидесятых, рядом любимые жена и дочь, а все время уходило на работу. Еще год такого развития, и придется по примеру топовых партноменклатурщиков прорубать выход из кабинета в соседнюю комнату, ставить там кровать, оборудовать пищеблок, а также поменять секретаршу. Та, что работает сейчас, уж больно страшная, не иначе Катя кадровичке пару кило шоколада занесла.

В связи с этим часто вспоминал свои первые шаги в бизнесе, которые пришлись на начало нулевых. Тогда, в будущем, отец на восемнадцатилетие подарил мне помещение под небольшой магазинчик, которое неожиданно попало ему в руки в результате интриг с городской администрацией. Нельзя сказать, что такое бурное начало предпринимательской карьеры доставило мне массу положительных эмоций. Несчастные «три комнаты с отдельным входом с улицы» успели побывать в руках «цеховиков», которые несколько лет разливали водку из технического спирта Тавдинского или Ивдельского завода. Далеко не маленькие укупорочный и этикетировочный станки работы уралмашевских[317] кустарей были раскурочены в хлам, но не вывезены, впрочем, как и огромная куча грязных бутылок. Да еще контингент работничков этого подпольного производства умудрился покрыть стены несмываевым слоем грязи и граффити, а заодно вдребезги разбить сантехнику.

Денег на приведение помещения в божеский вид родители давать почему-то не спешили. Видимо, надеялись, что я откажусь от рискованного бизнеса и после учебы спокойно устроюсь работать в какую-нибудь крупную фирму. Пришлось поработать грузчиком, плотником и маляром, а на остатки «карманных» денег приобрести приличную вывеску будущего магазинчика «фирменных» компьютеров. После такой сдачи экзамена на аттестат зрелости отец не устоял, выделил первую десятку килобаксов на закупку комплектующих и наем сотрудников. Так у меня наконец-то началось предпринимательство по восемьдесят часов в неделю, с учебой в свободное от бизнеса время.

…Через год можно было подводить итоги. Главным, как ни странно, стало тотальное разочарование в людях. Трех продавцов пришлось уволить за банальное крысятничество. Двоих за невыносимую тупость. Но особо отличился снабженец, который наловчился поставлять под видом новых частей ворованные. Причем он оказался настолько невменяемо жадным, что попался с поличным уже через несколько месяцев. Поделом уроду отдыхать на нарах два года, да только отцу стоило немалых сил вытащить меня из-под набиравшего обороты следствия. И так везде, хорошо хоть мелкий рэкет обходил мой магазинчик стороной после упоминания «ментовской крыши» бывших знакомых отца.

Тем не менее точка безубыточности была успешно пройдена еще до исчерпания первоначального капитала, прибыль оказалась хоть невеликой, но стабильной. Вот только впереди маячил тупик. В условиях дикого капитализма все физически замыкалось на мне. Работа с партнерами шла исключительно под честное слово и полное отсутствие документов. Риски, может, на первый взгляд не смертельные, но несколько раз реально могло повернуться по-всякому. Ко всему этому отчаянная обналичка и неадекватная бухгалтерия открытого на чужой паспорт ООО. Впрочем, так было везде – даже арендную плату заменяли странные платежи, маскирующие тривиальные взятки горадминистрации. Среди всего этого безобразия крутился водоворот черного нала, воронкой вытягивающий деньги с прилавка в сторону отчаянных московских контрабандистов вроде печально знаменитых «Рогов и Копыт».

В результате недолгих размышлений я принял, как показало будущее, совершенно правильное решение. Магазин продал, налег на учебу и начал с нуля строить «белого и красивого» системного интегратора. И не прогадал – мою бывшую торговую точку какие-то лихие ребята сожгли через полгода, новому владельцу пришлось податься в бега, спасаясь от кредиторов.

Так вот, подобную моему первому бизнесу схему работы невозможно масштабировать и расширять совсем как сегодняшнюю параноидально-коммунистическую секретность. Стоило мне не успеть проконтролировать какой-то процесс собственными глазами, как он мгновенно заканчивался исчезновением денег и прочих материальных ценностей. Причем очень сложно было разобраться, куда что делось на самом деле и, главное, кто виноват в процессе диссипации. Всего отличия: в России нулевых – «скорее всего, своровали», а в СССР шестидесятых – «наверняка… потеряли или забыли».

Вот только как мне «выйти из тени» в Советском Союзе? Для семейного и повязанного по рукам и ногам директора НИИ имелся только один способ: как можно быстрее дотянуть микроэлектронику хотя бы до уровня конца восьмидесятых, спокойно отдать специалистам всю провалившуюся в прошлое технику, а самому сосредоточиться на Internet и открывающихся с его появлением возможностях. Facebook запустить, к примеру, Google или Twitter, на худой конец. Главное не забывать, что обезьяну превратил в человека не труд, а эксплуатация ближних родственников и дальних соседей. Применительно к моей ситуации – по возможности интенсивнее загружать НИОКР[318], выданный в «кормление» ресурс, сиречь сотрудников НИИ «Интел». Благо добрый царь не поскупился, и ставок у нас куда больше необходимого для творческого освоения особо секретных железок двадцать первого века.

Однако для этого предстояло решить самую нетривиальную задачу современности. А именно – обучение и воспитание трудового коллектива. Специалисты в НИИ «Интел» попали, мягко говоря, молодые и не слишком опытные. Вернее, как раз таких, не испорченных советской системой «людей», я старался подбирать на работу. Между тем даже в нулевых годах моей истории процесс вправления мозгов жалкому продавцу компьютеров занимал не менее двух-трех месяцев. И то порой становилось страшно слушать ту ахинею, которую подобный junior manager нес покупателям. Но это еще цветочки, ягодки начались в системной интеграции. Первые полгода «свежий» инженер приносил мне чистый и немалый убыток. Более того, пришлось организовать курс специальных лекций, в течение которого по три часа в неделю я и заместитель вдалбливали в головы сотрудников знания и навыки. Причем вполне по-взрослому, с конспектами, настоящими экзаменами и отчислением, в смысле увольнением туповатых халявщиков.

Руки чесались, хотелось самому сесть за разработку «моника и клавы», но я ограничился постановкой весьма общей задачи, да еще строго запретил Федору консультировать наш научный отдел. Тем более что он совсем недавно умудрился попасть в серьезный по советским меркам переплет, поэтому фактически «ушел в подполье». Виноват был, как это ни странно, лысый дядька Хайнлайн, который Роберт Энсович. И моя ошибка, поддался на просьбы ценного специалиста, испросил разрешения «на прочтение в узких кругах» «какой-нибудь фантастики» у курировавшей книги будущего Антонины Валерьевны Семичастной. И совершенно неожиданно его получил, с условием соблюдения временного интервала – не менее десяти, а лучше двадцати лет от тысяча девятьсот шестьдесят шестого года и без указания авторства. Видимо, очень уж им с мужем было интересно, как подействует буржуазная литература на обычного молодого инженера. Так что получил Федор под роспись «без права выноса с территории НИИ» распечатки «Уплыть за закат» и «Кота, проходящего сквозь стены».

Позднее творчество[319] автора убойного «Звездного десанта» подействовало на неокрепшую психику советского специалиста самым что ни на есть разлагающим образом. Только я понадеялся, что у него все хорошо сладилось с моей бывшей секретаршей, как они разругались в хлам, и начальник отдела технического обеспечения на этой почве пустился во все тяжкие.

В общем, пришел как-то вечерком замначальника ВЦ ТЭЦ проверить работу сотрудников. И застал… Федора с двумя девушками-операторами одновременно. Причем молодые люди консервативно и пристойно, практически не снимая одежды, предавались радостям любви на кресле прямо у «морды» БЭСМ-4. И все бы у них сладилось по-тихому, да, на свою беду, одна из ритмично двигающихся фигур оказалась объектом неразделенной страсти пришедшего товарища. С криком: «Что ж ты, дрянь, делаешь!» – он кинулся на рычащего в экстазе обидчика.

Кончилось все сломанным креслом, здоровенным фингалом у нашего двоелюбца, изорванной наманикюренными ногтями мордой замначальника и залитым остатками шампанского пультом ЭВМ. Однако скандал приобрел эпические размеры, местные ханжи выдули из пустяка настоящее преступление, достойное как минимум четвертования на трибуне партийного собрания всего коллектива предприятия. Хорошо еще, что среди действующих лиц не оказалось членов КПСС, а ТЭЦ была далеко не секретным предприятием. Иначе бы нам с Анатолием это дело вообще не удалось замять.

Федора, в одночасье ставшего живой легендой провинциального секса, я с позором и порицанием «уволил», вернее, на пару месяцев выкинул в «без содержания», прочитав нотацию о полезности правильного использования замков. Ревнивому товарищу с ВЦ ТЭЦ пришлось устроить перевод с повышением в Красноярск, чему он был немало рад после такого облома. Хорошо хоть девушки не доставили проблем: подозрительно синхронно уволились «по собственному» и куда-то переехали, оставив с носом пылающую гневом комсомольскую организацию. Очень надеюсь, что они не сумели сделать копий переводов великого американского фантаста, чтение которого потихоньку завело их в дебри советской версии пантеистического солипсизма[320].

Так что выбора у меня особого не осталось. Полигон имени товарища Друкера[321] был запущен в опытную эксплуатацию. Его первой жертвой стал научный отдел в лице лидеров, Ивана I и Ивана II (они за эти цифры специально жребий тянули).

Весной тысяча девятьсот шестьдесят шестого года задача создания клавиатуры и дисплея не казалась мне сколько-нибудь сложной. Черно-белые телевизоры в СССР делали все кому не лень.

Электрические пишущие машинки тоже обошлись без космических технологий[322]. Да и образец ноутбука две тысячи десятого года из секретного бокса НИИ никуда не исчез, скорее, наоборот, неторопливо, на трети загрузки процессора, круглые сутки перемалывал зубодробительные числа. Судя по бумагам, которые уже больше года исправно таскал фельдъегерь, сложно было найти ведомство, в интересах которого не использовался бы бедный Dell. Авиация, космонавтика, химия, микроэлектроника, металлургия… Даже от синоптиков как-то раз попала задача. Но суть не в этом.

Меня в разрабатываемом комплекте интересовали в основном дизайн, совместимость с настойчиво продавливаемой в жизнь «гостовской» кодировкой, а также простота производства и эксплуатации. В общем, я довольно неплохо помнил свои первые ощущения, когда нам, третьеклашкам, отдали «добивать» компьютерный класс школы, укомплектованный MSX Yamaha[323]. И хотел получить от местных специалистов что-то примерно похожее, пусть даже из тяжелого и грубого советского металла, а не симпатичного японского пластика.

Чтобы жизнь не казалась Иванам и их творческому коллективу совсем уж простой, я решил дополнить квест разработкой самой дешевой и массовой в двадцать первом веке, но еще неизвестной в текущей реальности единой для всех клавиш пленки-мембраны с выступающими вверх конусами «под кнопки». Уж очень хотелось отказаться от ручной сборки клавиш с их датчиками, пружинками и прочими мелкими детальками.

Что может быть проще, чем штампик, в роли которого выступает вклеенный в вершину «выпуклости» маленький диск токопроводящей резины, замыкающий при нажатии расположенные под мембраной «дорожки».

Не пожалел времени, аккуратно разобрал Dell, хотел вырезать парочку ненужных функциональных кнопок «на образцы». Но внимательно рассмотрел трехслойную мембрану из какого-то необычного на ощупь пластика, полюбовался на напыленные токопроводящие дорожки… И собрал все обратно. Единственная польза от работы – отснял несколько десятков цветных фотопленок. В том числе роскошный вид кусочка клавиатуры, который в подобранном ракурсе вполне мог сойти за «иностранный образец».

Подготовка по теме дисплея была еще проще. Запас пачку рисунков, прикинул общие требования, чуток поностальгировал о King’s Valley и Lode Runner[324]. К этому добавил рекламную брошюрку made in USA, в которой «ящик с экраном» типа IBM 2250 предлагался к заказу всем желающим в комплекте с малой ЭВМ IBM 1130. Той самой, которую умудрился угробить… вернее, излишне творчески скопировать в виде «Машины для инженерных расчетов» товарищ Глушков.

Собственно, единственным существенным вопросом была дилемма – ставить обычный бытовой телевизор или заказывать специализированный дисплей. Конечно, совместимость – немалый плюс, но вот не помню, чтобы в СССР моей истории это сыграло хоть какую-то заметную роль. Как будто начальникам становилось плохо от одной только мысли, что их сотрудники в рабочее время смотрят на экране ЭВМ футбол. А может быть, не нравилось подобное решение самим программистам. Итог один – обилия старых телевизоров на ВЦ в середине девяностых не наблюдалось. Зато всяких терминалов типа «прилизанного» DEC VT100, подозрительно похожей на него «Искры» или Memorex Telex’а с цветными клавишами – таскать не перетаскать.

Наверняка для этого имелась причина, тем более что у специализированных дисплеев существует немало реальных достоинств. Во-первых, они меньше вредят здоровью людей. Целое поколение программистов скажет спасибо за контрастные зеленые буквы и высокочастотную кадровую развертку. Во-вторых, эстетики никто не отменял, нормальный корпус и размер значат многое. Как представлю «Вальс» из дома на рабочем столе – так сразу не по себе делается. В общем, чего тут думать?! Даже первого аргумента достаточно, я же не коммунист, в конце концов, поэтому должен думать сначала о людях, а уже потом о «социалистической экономике».

Сразу после майских праздников я вытащил ребят к себе в кабинет на традиционный чай и чуть ли не полчаса разрисовывал, что именно понадобится нашему НИИ и Советскому Союзу в ближайшем будущем. Можно было бы и дольше разглагольствовать, но пряники кончились, а без них творческий потенциал мэнээсов быстро падал до мнимых величин. Спросил для порядка:

– Все ясно?

– Петр Юрьевич, мы все поняли. Сделаем! – с улыбкой превосходства разума над тупой бюрократией заявил Иван I. Потом добавил, задумчиво ковыряя оставшийся в стакане ломтик лимона ложечкой: – Но зачем это все нужно?

«М-да!!!» – Я чуть не поперхнулся чаем, только глотнуть успел. Вслух, понятно, сказал другое:

– Только что все объяснил! Будет очень удобно контролировать работу ЭВМ на мониторе, программы вводить, данные, результаты смотреть.

– Но ведь результат все равно печатать придется, – удивились Иваны чуть ли не хором. И Иван I добавил с плохо скрываемым апломбом: – Обычная панель управления намного удобнее, вот, к примеру, американцы на System 360 сделали такое…

– Что?! – не выдержал я.

– Читал, у них «морда» три метра в ширину и метр в высоту. – Иван II в порыве энтузиазма даже встал и начал показывать размеры, широко разведя руки. – На нем почти две тысячи индикаторных ламп[325]. Оператору все сразу видно! Вот тут, – он показал рукой на левый верхний угол воображаемого монстра, – состояние первых регистров АЛУ. А там, – он перевел ладонь вправо-вниз, – контроль питания…

– Говорил же вам, нужен дисплей для совсем небольшой ЭВМ, – перебил я высокохудожественную пантомиму. – Можно сказать, что у нас пользователь будет только один, примерно как на глушковском «МИРе». Видели такой?

– Да! – неохотно подтвердил Иван I. – Но только на картинке, там даже характеристик никаких не было. По IBM информации в библиотеке куда больше.

– Ну так «МИР» один всего и сделали, наверное, – зло подтвердил я. – Серии нет, заказать нельзя, зато ученые степени раздали небось целому взводу[326].

Впрочем, при слове «ученая степень» глаза моих сотрудников начали как-то странно поблескивать, поэтому развивать тему я не стал. Тем более что вопрос устройства «морды» ЭВМ был далеко не праздным. Огромные щитки с лампочками ЭВМ шестидесятых давно ставили в тупик мое представление «о прекрасном». Очевидно, что без подобной нелепой конструкции оператор не может контролировать состояние многочисленных частей огромного электронного механизма. Но с другой стороны, нужно ли ему забивать этим голову?! Не заметил, чтобы при нормальной работе на эти «моргалки» обращали много внимания. Другое дело – при отладке или сбое, тут индикация и пошаговое выполнение программы здорово упрощали жизнь инженерам. Мне даже рассказывали, как можно ловко восстановить состояние регистров вручную после полной перезагрузки по питанию и продолжить расчеты с момента сбоя, пользуясь тем, что данные в оперативной памяти на магнитных сердечниках при таком зверстве остаются в целости и сохранности. Но электричество на ВЦ ТЭЦ по «странной» причине никогда не пропадало, так что посмотреть на этот процесс возможности не представилось.

Сказать честно, я так и не разобрался до конца, можно ли перевести большую часть диагностики БЭСМ-4 с «лампочек» на дисплей. Все равно результатом работы группы, вернее, уже завода Староса должна была стать ЭВМ на одном процессоре. Последний нет ни малейшего смысла диагностировать во время работы, уж если вышел из строя, то сразу и навсегда. Зато протестировать периферию с его помощью не составит особой сложности. Так что я не стал вступать в дискуссию и привел решающий довод:

– Вот, смотрите сами! – На стол, потеснив опустошенные молодым интеллектом тарелки и блюдца, лег рекламный буклет монитора IBM 2250, который вполне современно смотрелся бы даже в начале нулевых. – Кстати, на DECе тоже делают что-то отдаленно похожее. – Тут я продемонстрировал фотографию Type 30 из запущенного в продажу в начале шестидесятых комплекта PDP-1. – Но этот уже устарел, запомните, такой шестигранной формы корпуса и круглого экрана нам не надо.

– Интересное решение, – протянул Иван I, задумчиво разглядывая картинку, на которой какая-то штатовская тетка с идиотской улыбкой корябала световым пером двенадцатидюймовый экран.

– Надо чаще читать зарубежную литературу. – Я злобно отомстил мэнээсам за сомнения в собственной компетентности. – Было бы меньше вопросов.

Помогло преклонение перед Западом и плохое знание иностранных языков. Ох как я хорошо последнее время начал понимать «тупых» партийцев, которые настойчиво требовали от советских ученых и инженеров сделать «как в Америке». Это намного проще, чем объяснять задачу спецам, упертым в собственную уникальную и единственно правильную теорию. Зато в девяностых моей истории ученые не стеснялись кивать «вот если б мы сами, да без направляющей длани КПСС, весь мир завидовал бы…».

Видел я уже это «сами», одна математическая самобытность hand made МИРа и устаревающая без операционной системы БЭСМ-6 чего стоили! А уж интриги… За приставку СНС мать в рабство продадут быстрее толстомордого буржуина с карикатуры в «Правде». NASDAQ[327] на них всех нет!

После постановки задачи где-то на месяц все успокоилось. Сначала думал, прикинут Иваны эскизы по-быстрому на кусочке бумаги и опять придут. Но нет, люди были при деле, весь научный отдел что-то писал, чертил, рассчитывал на логарифмических линейках. Даже в курилке перестали спорить про клюшки хоккеистов и ноги машинисток, все больше за оптимальный угол наклона экрана зажигали. Беспокоить не стал, вроде негде им было особо ошибиться в повторении IBM 2250.

Наконец научный отдел притащил на доклад листы ватмана. Даже чаю просить не стали – так распирало. Посмотрел я на результат советского research & development – и чуть не сел прямо на пол. Имелось от чего. Вариант с одним рабочим местом ребята признали экономически нецелесообразной придурью директора. Но это еще полбеды, самое ужасное, что они выстроили вполне логическую картину нового мира. И начали ее обустраивать своими железками.

Собственно, идея полного отказа от перфокарт и перфолент в пользу дисплея, клавиатуры, магнитной ленты или дисков была воспринята вполне позитивно. Более того, скрепя сердце, ребята согласились на экран вместо традиционного пульта управления с неоновыми лампочками, хотя с трудом понимали, как выводить на него данные во время сбоя системы.

Однако в их представлении[328] программист творил свою «нетленку» исключительно карандашом и ластиком на специальном бланке, эдаком здоровенном листе плотной бумаги, расчерченном на клеточки «ячеек памяти». Затем написанный текст уходил девочкам-операторам, которые пробивали дырки в перфокартах на огромных и страшных «бармалеях»[329]. Полученные стопочки бумажных прямоугольничков «скармливались» ЭВМ, где командующий парадом системный программист запускал выполнение задачи. При некоторой удаче раза с пятого процесс заканчивался треском «Консула», АЦПУ или шелестом широченной магнитной ленты, ползущей по пяти рядам подпружиненных натяжных роликов.

Уберем из этой схемы работы перфораторы и получим картину, как у Герберта Уэллса, который в конце XIX века обещал, что «при существующих темпах развития промышленности улицы Лондона через пятьдесят лет будут завалены конским навозом до второго этажа».

Применительно к компьютерам идея великого фантаста воплотилась следующим образом: заказанный дисплей больше всего походил на монстроидальный пульт управления космическим кораблем. Примерно такой я когда-то давно видел в безнадежно испорченном бездарной режиссурой ретрофильме «Туманность Андромеды»[330]. Прорисованное тушью на ватмане сооружение поднималось под углом градусов в сорок пять единым скругленным горбом почти от уровня пола, причем мониторы в количестве целых четырех штук были утоплены в эту поверхность так, что наружу выступало только стекло экрана. Рабочие места глубоко «врезали» в конструкцию подобно креслу водителя в торпедо автомобиля двадцать первого века. В довершение картины, клавиши клавиатур торчали прямо из общей поверхности.

Крайнее правое кресло, судя по пристроенному на специальную выдвижную панель «Консулу», предназначалось для управления системой в целом. Крайнее левое было оборудовано световым пером, кроме того, этот торец пульта заканчивался красиво «задизайненным» в общий стиль шкафом.

Воображаемая картина нового мира – страшное оружие. Поэтому специалисты грамотно и аргументированно обосновали свои идеи. Ведь с их помощью было можно:

резко снизить стоимость рабочего места;

добиться существенной экономии площади в зале вычислительного центра;

сократить число конструктивных элементов и упростить процесс производства;

придать пульту управления современный вид;

обойтись единым блоком питания, заодно уменьшить общее потребление электроэнергии;

сэкономить множество прочих элементов, перечень которых был заботливо приложен на отдельной странице;

упростить разводку кабелей, обойтись без строительства кабельростов;

облегчить обслуживание и уборку рабочих мест…

И многое, многое другое. К концу презентации я начал себя чувствовать натуральным врагом трудового советского народа. Не будь послезнания – уже на следующий день НИИ «Интел» в полном составе начал бы мостырить свежеспроектированного монстра, мерзко хихикая над тупостью американцев, которые не смогли придумать этакое чудо без передовой коммунистической теории.

Чтобы окончательно разобраться в ситуации, ткнул пальцем в расположенный слева шкаф:

– Тут, собственно, ЭВМ хотите поместить?

– Нет, – чуть потупил глаза Иван. – Мы не смогли разместить управление графическим дисплеем в самом пульте, пришлось дополнительно поставить шкаф. Понимаю, что не очень красиво, но вообще мы думаем, что для работы с чертежами целесообразно выделить отдельный модуль…

– Ведь и у IBM так сделано! – поспешил с защитой Иван. – Только у них немного компактнее конструкция получилась и за самим монитором стоит, поэтому ее почти не видно на рекламных фотографиях.

– Отдельно – это правильно, – машинально заметил я. – А для этих все поместилось? – показал на два экрана посередине.

– Да! – явно обрадовался вопросу Иван. – Мы такой удачный прототип нашли, IBM 2260 Display Station, специально для текста, двенадцать строк по восемьдесят символов!

– Его бы надо купить и разобрать, – вкрадчиво намекнул Иван II, глядя мне в глаза взглядом кота из «Шрека». – В каталоге всего тысяча долларов стоит. Мы бы его исследовали…

– Беззастенчиво содрали схему один в один? – прервал я. – С отставанием в пятилетку?

– Нет, что вы, Петр Юрьевич! – замахал руками мэнээс. – Гораздо быстрее!

– Конструктивное мышление. – Я не смог удержать сарказма. Впрочем, судя по скромным улыбкам, мои слова приняли за чистую монету. – Ладно, а графический монитор? – с видом грозного контролера поинтересовался я. – Может, и его вам надо?

– Нет… – испуганно отшатнулся от такой идеи специалист. – Капиталисты совсем сдурели, просят более ста тысяч!

– Долларов! – с придыханием добавил Иван I. – Это целая куча золота!

– Вот! Можете же иногда соображать! – Я демонстративно нахмурил брови. – Хорошо, подумаю над вашим предложением. Приходите… В понедельник, самое то будет.

Только дверь кабинета закрылась за Иванами, я тяжело плюхнулся в кресло и вытер пот со лба. Едва не прокололся в своем полном непонимании сложности устройства графического монитора. Нет, я догадывался, что отображать картинки в тысяча девятьсот шестьдесят шестом году несколько сложнее, чем текст. Но не на целый же шкаф! В «ямахах» из моего школьного детства имелись шикарные игрушки в графике, причем преподавательский монитор был цветным! Впрочем, хорошо то, что хорошо кончается. Позвонил секретарше, чтобы принесла свежего чая и пряников, а сам погрузился в изучение представленной документации.

…Для начала, графика на IBM 2250[331] оказалась векторной. Не такой, как в привычном мне мире, где линии на экране рисует программное обеспечение компьютера, а как бы вообще, «сама по себе, от рождения». Соответственно, к экрану IBM действительно «прилагали» совершенно нехилую ЭВМ с весьма навороченными возможностями по управлению изображением. Как я не обратил внимания на эдакий курьез – ума не приложу. Не иначе – подействовала сила стереотипов две тысячи десятого года, для которых «чертеж – это Автокад[332]», и не более того.

Зачем придумали такое извращение? Перемножил минимальное разрешение мониторов будущего, шестьсот сорок на четыреста восемьдесят[333]. При черно-белой картинке под сорок килобайтов! Разумеется, нужный объем я уже давно прикидывал, но нашел его вполне реальным в самой ближайшей перспективе, на чем и успокоился. Однако инженеры IBM и НИИ «Интел» мыслили прошлым, а не будущим, поэтому, начиная разработку, они даже подумать не могли о подобных объемах. Тем более что для отображения картинок надо не просто хранить, а реально работать с памятью, значит, ЭВМ должна оперировать сотнями килобайт. Неудивительно, что разработчики решили все преобразования растровой картинки в векторную оставить за специальным контроллером монитора и отдавать на основную ЭВМ только цифровое описание линий-векторов.

Начинать работу с копирования такого монстра было бы сущим безумием. Хватит пока СССР обычного, символьного ввода-вывода. Тем более что у ребят наметился заметный прогресс в миропонимании, после моего ехидного замечания они явно поработали в столичной библиотеке и даже сумели перефотографировать проспект на IBM 2260. Красивый он получился у буржуев, даже завидно. Практически кубическая коробочка небольшого телевизора с приставленной снизу массивной клавиатурой, «как на пишущей машинке». Никаких «модных» закруглений, голый функционал. По технике ничего выдающегося, восемьдесят знаков в строке, двенадцать строк[334], итого девятьсот шестьдесят байт на экран. Причем в каждом символе восемь на четырнадцать пикселов. Перемножил восемьдесят на восемь, получилось как раз шестьсот сорок точек по ширине. Очень знакомое число! Вот только по вертикали что-то не то выходило, двенадцать на четырнадцать – это сто шестьдесят восемь. На несколько минут я завис, но потом «дошло» – текст на экране надо разделять интервалом! Причем самый симпатичный для пишущей машинки полуторный, по крайней мере, для чистовых документов я всегда старался использовать именно его[335]. Что автоматически дает четыреста двадцать пикселов. Конечно, не четыреста восемьдесят, как в Windows, но все равно, очень похоже на будущее.

Осталось понять, как капиталисты засунули килобайт памяти на ферромагнитных кольцах в такую миниатюрную конструкцию. После непродолжительного копания в документации оказалось, что ларчик открывается просто, как говорится, «слона и не заметил». Дисплей подключался к ЭВМ через «двоюродную бабушку» обычных для двадцать первого века видеокарт под названием IBM 2848. Этот здоровенный ящик «держал» при помощи толстых, явно многожильных кабелей до восьми штук мониторов IBM 2260. Для чего имел на борту аж одиннадцать тысяч пятьсот двадцать бит магнитострикционной[336] памяти в удивительно миниатюрном корпусе, напоминавшем металлическую коробку из-под пиццы двадцать первого века. Очень современно на вид, но в СССР подобного не делали.

Впрочем, при всей красоте решений «голубого гиганта»[337], становилось очевидно, что мы пойдем «другим путем»[338], в духе заветов Ильича. Какой-то несчастный килобайт оперативной памяти в микросхемах я из «Пульсара» или НИИ «Точной технологии» гарантированно выдавлю в самом ближайшем будущем. Тем более что НИИ «Точной технологии» недавно поставил в серию ПЗУ на пятьсот двенадцать бит, причем разработчики справились самостоятельно, без аналога из будущего. Устройство, разумеется, получилось тупое, без возможности перепрошивки и уж тем более – перепрограммирования. Но для знакогенератора вполне сойдет.

В августе, самом сытом месяце года, Коммунистическая партия умудрилась провести очередную реформу. Да еще какую серьезную! Водка подорожала на целый рубль. Мелочь? Только не по меркам шестьдесят шестого года, в котором пол-литра «Столичной» стоили чуть дешевле трех рублей, что в пересчете на зарплату работяг выходило раза в четыре дороже, чем в две тысячи десятом году. Вино тоже выросло в цене, в какой-то хитрой пропорции, но это никого особо не беспокоило. Строки «Товарищ, верь, придет она – на водку прежняя цена…» не повторял только ленивый. Но бухтели тихо, возможно, благодаря неимоверно мощной PR-компании в газетах и по телевизору, в которой «говорящие головы» напрямую связывали подорожание с необходимостью рассчитаться по облигациям займа. Дескать, накопилось их слишком много еще со времен войны, а на то, чтобы погасить, средств у правительства нет и не предвидится.

Никаких подобных мероприятий в своей истории будущего я вспомнить не мог. Наталкивался, конечно, в книгах и кино на смутные рассказы о существовании подобных бумаг, но знания заканчивались где-то на уровне выигрыша в полсотни тысяч, который перепал одному из работников МУРа в фильме «Место встречи изменить нельзя». Учебники истории и учителя хранили молчание, да я и не спрашивал. Тем большим было мое удивление, когда я познакомился с облигациями поближе.

Произошло это событие в первый день осени, как по заказу школьников, солнечный и веселый. Мурлыча под нос далеко опередившую свое время мелодию «Черного кота»[339], я вывалился в коридор из собственной приемной… Шлеп! В меня с ходу впечаталась солидная, под центнер весом, туша радиомонтажницы в распахнутом белом халате.

– Выиграла Нюрка-то! – прокричала тетка чуть ли не мне в ухо с идиотской улыбкой. И только после этого бросила: – Здравствуйте, Петр Юрич, извините!

– Что такое?! – Пытаясь сохранить равновесие, я крепко ухватился за ручку двери. – Где выиграла?!

– Там! Все! – Выдав эту исчерпывающую информацию, успевшая бочком обогнуть меня женщина опять набрала скорость и быстро скрылась за поворотом, только каблуки тяжело пророкотали по лестнице.

– Какого черта?! – только и успел я бросить ей вслед. Но ответа, понятное дело, не получил.

Явный бардак на территории НИИ. Ведь просто так монтажницы в Советском Союзе директоров не сшибают, для этого как минимум должен наличествовать серьезный повод. Впрочем, долго искать причину не пришлось. Запах паленой канифоли от перегретых паяльников выдал безделье отдела шагов за пять от полуоткрытой двери.

Внутри, вокруг одного из столов, шел натуральный митинг. Чуть не вся женская половина НИИ кричала, спорила, размахивала руками.

– Выиграла! Она выиграла! – торжествующе заявила непонятно как вывернувшаяся на меня машинистка. И только потом исправилась: – Петр Юрьевич, Нюр… Анна Михайловна пять тысяч выиграла!

– В лотерею, что ли? – Я назвал единственный пришедший в голову вариант. Спортлото еще не было, а картами или еще чем-то подобным почтенная, разменявшая полтинник мать семейства не баловалась гарантированно.

– По облигации! – разъяснили мне чуть ли не хором стоящие ближе дамы.

– Сегодня специальный розыгрыш напечатали, в три раза больше обычного, – солидно и обстоятельно доложила главбух, которую явно призвали как главного эксперта по денежным делам. – У Нюры номера на листочке переписаны были, а как она увидела выигрыш в газете, так и все свои бумажки сюда приволокла.

Пока сотрудницы тихо расползались по рабочим местам, я протиснулся ближе. Посмотреть было на что. В центре стола красовался огромный чемодан с распахнутой крышкой, доверху забитый празднично раскрашенными бумагами. Не удержался и быстро перебрал десяток самых красивых, пытаясь понять суть открывшегося чуда.

Чего там только не было! Фиолетовые сторублевые облигации «восстановления народного хозяйства» сорок седьмого года[340], то же самое с паровозом на рисунке от сорок девятого, зеленоватые «развитие народного хозяйства» с трактором на посевной пятьдесят первого, розовые со зданием МГУ от пятьдесят второго, похожие, но с плотиной ГЭС и уже желтые пятьдесят третьего, красные, на манер довоенных червонцев, пятьдесят четвертого года, серо-зеленые, как доллары, пятьдесят пятого и опять почти коричневые пятьдесят шестого… Настоящая, да еще богато иллюстрированная история СССР.

– Ничего себе! – Я ошеломлено прикинул количество. – Это ж сколько тут!

– На пять тысяч двести сорок пять рублей! – прозвучал ответ у меня из-за спины. – Нет, сейчас будет на пять сто шестьдесят, у меня еще одну бумагу на полтинник погасили.

Я резко повернулся к Анне Михайловне, кто еще мог так точно знать размер своего богатства. Первое, что бросилось в глаза, – это святящиеся радостью огромные серые глаза этой обычно незаметной пожилой женщины. Да что там, она как будто помолодела лет на десять, куда-то ушли морщины, бледность щек сменил лихорадочный, но очень симпатичный румянец. Вспомнил анкетные данные – «четырнадцатого года рождения, трое детей, муж погиб в войну, эвакуировалась в М-град из Минска…».

– Поздравляю вас! – искренне, с чувством, сказал я. И, толком не понимая почему, добавил: – Похоже, есть справедливость в этом мире.

– Спасибо! – сдержанно поблагодарила она, удивленно посмотрев на меня.

– Анна Михайловна, если не секрет, конечно, это вы покупали? – не удержался я от бестактного вопроса, но уж очень непонятны были мне подобные запасы ценных бумаг у поднимающей в одиночку троих детей женщины.

– Нет, – спокойно ответила она. – Отец мой, покойник, оставил такое вот наследство, он хорошо зарабатывал в Москве. Надеялся, что начнут гасить, так деньги у меня и внуков будут. Да не дождался, в аккурат осенью пятьдесят седьмого и помер[341]… – Женщина примолкла, то ли боялась, что сказала лишнего, то ли просто ушла в невеселые воспоминания.

– Так зачем он тогда их брал? – снова дернул меня черт за язык. – Тут половина в пятидесятых выпущена!

– Попробуй не купить! – вмешалась главбух, посмотрев на меня, как на идиота. – Это сейчас людей распустили![342] – Она понизила голос, но не остановилась. – А при Сталине попробуй только премию деньгами получить. Радоваться будешь, если с оклада на заем не подпишут!

– Это у вас, в Москве, так было! – добавила молодая комплектовщица с неожиданной обидой, подчеркнутой отчетливым украинским акцентом. – У нас, в Краматорске, на руки денег давали, только чтобы карточки отоварить хватило… А там нормы такие, что родители в карьере вкалывали голодные. – В ее глазах предательски блеснули слезы. – Мне два года приписали, чтобы поскорее отправить в столицу работать.

– Тут у каждого свой список номеров есть, – тихо добавила Анна Михайловна. – Даст бог, им тоже повезет.

Вот так, на незнании табуированных «мелочей», и проваливаются шпионы с диверсантами. Хорошо, что в НИИ «Интел» весь коллектив давно «знал», что я долго жил за границей, иначе бы мигом сдали в первый отдел. Отрываться от народа в СССР вредно для здоровья, поэтому в этот же день я предпринял целое исследование темы облигаций, замучив вопросами Катю и Анатолия. Картина выходила, мягко говоря, очень некрасивая. Попросту говоря, Советский Союз нагло «кинул» своих граждан и ни разу не заплатил по облигациям сполна. Перерасчеты, пролонгации, обмены одних бумаг на другие, выигрышный механизм погашения с растяжкой на десятилетия[343]… И, судя по молчанию историков будущего, ничего хорошего в моей реальности граждане «самой свободной страны мира» так и не дождались.

Не то чтобы это меня сильно удивило. Как-то, примерно в девяностом, отец среагировал на мой детский, навеянный телерекламой вопрос: «А у нас есть сертификаты Сбербанка?»[344] – очень жесткими словами: «Никогда, запомни, сын, никогда не играй в азартные игры с государством». Такое крепко врезается в память, тем более на фоне наглядного примера последующих лет, когда сберкнижки множества людей превратились в забавные бессмысленные книжечки, а стоившая много месячных зарплат государственная ценная бумага скатилась до эквивалента двухсот граммов дешевой колбасы.

Спасибо трезвому цинизму родителей, нас с сестрой почти не коснулись ужасы гиперинфляции. Те мелочи, которые откладывались на черный день семьей милиционера и учительницы, были заранее потрачены на коробки с шампунем, мешки сахара, риса и гречки, штабеля тушенки и прочие старосоветские ценности.

Это позволило пережить времена смуты без особых проблем, более того, когда знакомые и друзья лихорадочно метались в поисках «хлеба насущного», отец хладнокровно строил бизнес «на перспективу». Запасы были столь велики, что последние куски замечательного, но изрядно надоевшего мыла «Консул» были кому-то отданы уже в середине нулевых.

И вот теперь, в тысяча девятьсот шестьдесят шестом году, я узнал, что у первого президента России в деле разбазаривания народных денег были вполне достойные учителя-коммунисты. Хотя тут удивляться нечему, он для них свой, плоть от плоти[345]. По-настоящему интересно другое, а именно: является ли резкое увеличение погашаемых средств и повышение цен на водку результатом моих «записок о будущем»? Было ли такое в истории моего мира или после футурошока, ужаснувшись оставленной за собой грязи и разрухе, команда Шелепина решила быть хоть немного честнее со своим народом? Послезнание ничего не говорит по этому вопросу. Но если вожди действительно решили отдать долги «Нюрам» за счет любителей выпить вместо заказа очередной ракетно-стреляющей бяки, – я точно не зря провалился в эту жутковатую реальность.

Вообще, кажется, я стал намного лучше понимать людей шестидесятых. Меня не зря нещадно коробило, плющило и таращило только от одной мысли о принудительной покупке облигаций. Это, видать, генетическая память сказывалась. Теперь понятно, почему мои современники скорее соглашались отложить на черный день валюту Лесото[346], но не облигации Сбербанка.

Зато как привыкли граждане СССР довольствоваться малым! Сразу вспоминаю недобрым словом усатого гения, который устроил лагерь из целой страны. Это же надо, даже самые умные и неплохо образованные всерьез бились всю жизнь ради «авоськи»[347] и «трешки» в дефолт-сити. Получил – почет, уважуха, зависть друзей, жизнь удалась. Смешно, прямо как в комедии[348] про соревнование между кассирами и упаковщиками американского магазинчика за место в комнате отдыха с автоматом газированной воды или кофе-машиной.

Впрочем, местные пока воспринимали ситуацию куда спокойнее. Для них государство – оно свое, народное. Если в нем не хватает денег, то это общая проблема, которую и решать надо «всем миром». Как первобытная община, в которой все скидываются, чтобы выжить. Руководители для них тоже свои, вполне близкие люди. Не всегда блещущие сообразительностью и трезвостью мышления, порой не слишком чистые на руку в бытовых вопросах, но при этом назвать их «жуликами и ворами» не повернулся бы язык ни у одного гражданина СССР. Вожди это чувствовали, вплоть до первых лиц ездили и ходили без охраны, даже тот достаток, который я видел у Шелепина, – под стать мэру провинциального городка двадцать первого века. Их жены работали на советских предприятиях, и не на самых высоких должностях[349]. Дети учились в обычных московских школах и вузах, строили свою карьеру, даже не помышляя о мгновенном взлете в совет директоров какого-нибудь «Газнефтерома».

Так что верили люди вождям, реально верили. Поругивали персональные машины, прислугу, госдачи и бриллиантовые серьги жен. За медали или костюм заграничный иной раз могли приложить. Это они развлечений олигархов двадцать первого века не видели, коллекционных машин да дворцов скромных чиновников. Уверен, не случись пара отупляющих десятилетий Брежнева и глупостей перестройки, попади в две тысячи десятый год поколение фронтовиков-победителей… Быть еще одной революции, разнесли бы люди Кремль по кирпичику, выставили на руинах бигборд «Здесь танцуют, и все будет хорошо»[350]. Заодно – постреляли бы обитателей Рублевки. Ну тех, кто не успел убежать, конечно. А потом бы и до коммерсантов типа меня дотянулись… Гхм!

Последний вопрос задал сам себе – зачем же я на этих галерах? Любопытство? Привычка? Судьба? Оба варианта неидеальны, кому, как не мне, ощущать это на своей шкуре. И, черт возьми, я не желаю своей Надежде ни того, ни другого будущего. Может быть, еще не поздно накатить патч на неторопливо катящееся колесо истории?

Продолжение истории с монитором и клавиатурой не заставило себя долго ждать. Для явившихся за рецензией начинающих ученых был подготовлен сюрприз. А именно вместо доброго распития чая с пряниками, как это бывало обычно, я оставил их стоять у стола и толкнул настоящую речь:

– Пришли за решением? Долго думал, что со всем этим сделать. И знаете почему? – После художественной паузы я поднял расстеленный ватман с красиво вычерченным общим видом «макродисплея». – Вы же просто сменили обертку, оставив старую капиталистическую идею! А что говорил наш вождь, товарищ Ленин? «Брат, мы здесь тебя сменить готовы, победим, но мы пойдем путем другим!»[353] От вас я, страна и весь народ ждали прорыва, полета мысли, талантливых идей, а получили невыполнимый прожект! Вы инженеры или художники из редакции «Техники молодежи»? В общем… – Я поднял все листы перед собой, картинкой к ребятам. – Смотрите? Все хорошо видно?

– Да… – ничего не понимая, ответил Иван I.

– А так?! – Я резко разорвал результаты месячной работы научного отдела пополам. – Или так?! – сложив обрывки, постарался повторить действие, но ничего не получилось, поэтому просто бросил остатки работы на стол.

Немая сцена была достойна Гоголя. Гордые мэнээсы явно пришли за похвалами и обсуждением мелких деталей, ведь решение получилось красивым и хорошо проработанным. А тут какой-то начинающий самодур их мордой об стол да через колено. Впрочем, настрой оказался хорош, и ломать его было преступлением против Макаренко[354].

– Делать надо заново. Вообще, полностью, все с нуля! – Я плюхнулся в жалобно скрипнувшее кресло и откинулся на спинку. – Поймите, мы должны создать систему лучше IBM! И намного, в разы! – Про себя добавил: «Надеюсь, в американской корпорации не услышат моего пафоса, а то помрут… от смеха».

Ребята переминались с ноги на ногу, не понимая, что делать дальше. Поэтому пришлось продолжить монолог:

– Нет! – Я еще раз поднял обрывок чертежа и брезгливо покрутил его в руках. – Начинать будете с минус десятого этажа. Сначала вам нужна перестройка мозгов, потом придется поменять привычки и научиться видеть задачу с другой, противоположной стороны. Только после этой длинной и тяжелой работы над собой можно положить первый камень в фундамент нового мира. Иначе мы неизбежно будем снова и снова претворять в жизнь прошлое.

Еще раз, посмотрев на охреневшие физиономии, я толкнул по столу в их сторону половину листика бумаги с уточненными требованиями к системе.

– Забирайте постановку задачи, жду с эскизным решением через два дня.

Надо было видеть! Иваны выпятились из моего кабинета задом, как с приема магараджи! И поделом, нечего было подкалывать и рисовать всякую чепуху. Надеюсь, ребята никогда не узнают истинного источника моего вдохновения. А то получится смешно, примерно как с каким-то европейским монархом, у которого после смерти обнаружили татуировку «Смерть королям»[355].

Разумеется, ни через пару дней, ни даже через неделю ничего годного не появилось. Кучу раз хотел плюнуть на педагогику и сделать всю идейную проработку самостоятельно. Но пересиливал себя и всегда ограничивался только критикой и минимумом позитивных идей. Постепенно начали проявляться результаты, несколько раз ребята меня реально удивили рациональностью мышления. Например, они обеими руками ухватились за идею клавиатуры с «мембранной» основой. И начали ее продвигать по инстанциям со всем энтузиазмом молодости.

С ходу оказалось, что конструкция клавиш будущего тянет как минимум на авторское свидетельство, если не на целую их пачку. Причем точное литье пластмассовых «качелек»[356] может быть начато в СССР в любой момент… Как только найдется валюта на покупку станков. Все имеющиеся у МЭПа мощности были заняты корпусами логики и прочих микросхем, да и не подходили они для столь деликатной работы. Помочь, как ни странно, могли производители игрушек. Для «РУсского куБИКа», к которому все больше прилипало старое название «РУБИК», еще зимой тысяча девятьсот шестьдесят пятого года были закуплены новейшие шнековые литьевые машины[357]. Вот только в ближайшие несколько лет к ним лучше было не подходить, штамповка головоломок шла в три смены.

Не лучше обстояли дела с воспроизводством электропроводящей резины «штемпеля». Кто бы мог подумать, что советские химики не смогут сделать материал, который выдерживает сотню тысяч нажатий, не оставляет при этом токопроводящих следов на дорожках и стоит хотя бы малость дешевле золота. Еще я сглупил – при разборке ноутбука не снял образцы, а санкции на повторную «хирургическую» операцию Шелепин не дал. И правильно, на самом деле, и первый раз это была авантюра, но уж очень все хотели увидеть фотографии. В итоге СССР опять будет тратить валюту на промышленное оборудование. Хорошо хоть не китайское, как в России двадцать первого века, а британское или американское. Иногда мне казалось, что даже небольшой шажок в микроэлектронике вызывает настоящую революцию[358] в смежных отраслях, более того, возникают новые направления развития науки и техники. Но проверить это, понятное дело, возможности не было.

К чести Иванов, они не остановились на отрицательном результате, а в очередной раз пришли «бить челом», в смысле просить позволить использовать старые технологии:

– Петр Юрьевич, мы пришли к выводу, что в настоящее время…

– А попроще можно? – рассмеялся я. – Присаживайтесь и говорите по-человечески. – Отношения со времен «порванных чертежей» у нас успели потеплеть, но вот некоторая робость у сотрудников осталась.

– Придется использовать в новой клавиатуре герконы, – выпалил Иван I еще до того, как примостился за приставным столом. – Или даже механические контакты, если заявку не согласуют.

– Можно было бы на твердотельных датчиках Холла[359], – робко заикнулся Иван II. – Но…

– В серии их обещают только в начале следующего года, – закончил Иван I.

– Как так? – удивился я. – Вроде их еще при царе-батюшке придумали?

– С одной стороны, так… Но первый образец в МЭПе получили только летом, ну вы же сами им передали новый твердотельный датчик вместе с каким-то сложным оборудованием.

– А… – начал было я формулировать вопрос, но быстро придумал, как выкрутиться: – А что так долго-то?

– Это очень быстро, Петр Юрьевич, – заявил Иван I с хвастливой ноткой в голосе. – Наши проекты идут в МЭПе приоритетно, совсем как заказы под космонавтику.

– И вообще, откуда вам-то это все известно? – до меня наконец дошел весь смысл сказанного. – Ведь это секретная информация! Кто сказал?

– Так по МЭПу слухи ходят… – скромно потупил глаза Иван II. – Мне секретарша начальника главка рассказала…

– Дожили! – Я состроил крайне недовольную физиономию. – Идите теперь оба к Анатолию и все ему расскажите подробно. Ничего вам за это не будет! – добавил при виде резко погрустневших спецов. – Поймите, мы не в игрушки играем! НИИ не просто так новейшие зарубежные технологии получает, понимать надо, где работаете!

Вот так выявился очередной футуропрокол, который я в свое время даже не заметил. Надеюсь, не слишком серьезный, ведь в восьмидесятых годах датчик Холла[360] в двигателях автомобилей использовался более чем широко, значит, разработали его в семидесятых. Ну или теперь у нас, в тысяча девятьсот шестьдесят шестом.

Что до режима секретности – было сразу понятно: сохранить в секрете источник «вброса» инноваций не удастся. Слишком много людей знало о НИИ «Интел».

Поэтому кроме тривиального выявления и профилактики излишне болтливых в ход шла легенда о кагэбэшном источнике всех внедряемых «ништяков». Причем со стороны всесильного комитета тоже пустили легкий слушок, дескать, наш НИИ – качественная подстава для ловли шпионов. Поэтому состоит по большому счету из обученного деятельности «подай-принеси» дурака-директора, дорвавшихся до взрослых игрушек вчерашних студентов, а также огромного количества сексотов КГБ, которые буквально заполонили тихий провинциальный М-град. Впрочем, в последнее я вполне верил.

Шатко ли, валко, но в конце лета проект дисплея и клавиатуры начал походить на привычный мне вариант. Излишне говорить, что получившаяся в итоге клавиатура внешне сильно напоминала широко распространенный в моем будущем «Microsoft» на сто четыре клавиши. Но прежде чем сотрудники самостоятельно придумали «то, что нужно», пришлось изрядно попотеть. Собственно, товарищи мэнээсы поначалу не стали сильно мучиться с дизайном и притащили ремейк все той же IBM 2260, только расширенный с сорок первой знаковой панели до привычных по русскоязычной пишущей машинке сорока шести. Функциональные клавиши там были представлены в весьма скромном количестве семи штук, причем четыре из них имели явно терминальное назначение. О необходимости работы сразу на двух языках наши патриоты даже не задумались и со спокойной душой планировали использовать для этого разные устройства.

Орать на них не стал, традиционно порвал эскизы в клочки и отправил думать. Раза с десятого мои аккуратные намеки достигли цели, и коллектив «родил» дизайн куда лучше оригинала. Вместо совершенно бесполезного CapsLock и незаслуженно широкого Tab поставили три символьные клавиши: квадратные скобки, знак доллара[361], вытащенный из глубин Windows символ рубля[362] и уголки больше-меньше. Амперсэнд «&» и коммерческое at «@» ушли к фигурным скобкам. Буква «Ё» была традиционно отправлена в верхний левый угол, зато справа, рядом с «Э», поместились двоеточие и точка с запятой. Таким образом, весь верхний регистр в цифрах был освобожден от различий между английской и русской раскладкой, заодно туда влез привычный машинисткам шестидесятых годов знак параграфа «§», плюс обе наклонные черты встали рядом с левым шифтом.

– Зетка пошла! – толкнул меня кто-то сзади, как будто я сам не видел.

– Влево, влево его гони! И от стенки на одну! – азартно закричал прямо у меня под ухом Василий Петрович, начальник ВЦ ТЭЦ.

– Тише, не на футболе! – Я сосредоточенно клацал клавишами. – Спокойнее, товарищи, все будет без шума и пыли!

– Не дергай клавиатуру, я плохо кабель закрепил, – попытался добавить конструктива наконец-то реабилитированный после любовно-эротического скандала Федор. – Нет чтобы подождать еще неделю!

– Завтра закончишь! Нельзя в Новый год без подарков! И так сойдет! – мгновенно осадили электронщика сотрудники. – И вообще, надо проверить, сколько ты сам играл!

– Левый угол валится! – не удержавшись, прервал перепалку Анатолий. – Вправо его!

– Поверните, поверните! – Это уже тонкий голосок, кто-то из девочек-операторов решил дать совет.

– Не так же! – опять дохнули лимонно-апельсиновым ароматом «Дайкири» из-за спины. – Наоборот!

– Шаг вправо! – отличился Василий. – Жми, жми!

Противный, составленный из кубиков псевдографики уголок тетриса плюхнулся мимо клетки, перекрыв шансы спасти ситуацию. Судорожные метания не помогли, еще несколько фигур, и стакан беззвучно очистился, замигав корявой надписью, приглашающей нового игрока.

– Ну вот! – послышалася общий выдох из-за спины. И радостно, будто шепотом, прошелестело по толпе зрителей: – Следующий!

– Да ты чего вообще подсказал под руку?! – Расстроившись, я толкнул массивную клавиатуру, выполз из-за стола и повернулся к начальнику ВЦ. – Специально, что ли?

– Ага! – не стал скрываться виновник. – Надоело уже тебя ждать! Сейчас очередь Володьки играть, а потом сразу моя.

– Ух, ну ты и жук! – пришлось мне рассмеяться. – Придумал ведь способ!

Ну как можно злиться в ответ на искреннюю, можно сказать детскую, улыбку тридцатилетнего парня. Тем более что мне вообще надо было иметь совесть, после Quake и прочих игр будущего глупо биться за право провести пяток-другой минут за самым что ни на есть примитивным «Тетрисом», наконец-то запущенным на БЭСМ-4. Тогда как в очереди постоянно сменялись один за другим немногие избранные сотрудники ВЦ ТЭЦ и НИИ «Интел», примерно человек тридцать. Причем пока один играл, остальные, словно на настоящее волшебство, завороженно смотрели, как мечутся семь разновидностей фигурок на экране. Наиболее продвинутые запасливо приволокли театральные бинокли и посматривали в них из «задних рядов». Про результаты не забывали, количество «убранных» строк считали хором, рекорды записывали на специально расчерченный лист ватмана[393]. Впрочем, там шла борьба исключительно за второе место, первое было – за мной, и в возможность «обогнать директора» никто не верил. Не зря я убил в детстве кучу времени на творение Алексея Пажитнова[394].

На первый взгляд результатами прошедшего тысяча девятьсот шестьдесят шестого года можно было гордиться. Мечтал о компьютерной игре на технике прошлого – получите и распишитесь, вот он, новогодний подарок. Однако какой ценой…

Для начала экспериментальный дисплей умел показывать всего один символ, а именно белый квадрат. Микросхемы ПЗУ знакогенератора не были готовы, так как «Пульсар» отодвинул все развитие и занялся какой-то простенькой фитюлькой, микросхемой таймера, о которую в МЭПе «споткнулись» при копировании контроллера блока формирования задержек стеклоочистителя RAVчика. Ничего сложного, но в комплексе с еще несколькими смежными изделиями это тормознуло наш проект чуть ли не до февраля.

Я было попробовал возмутиться, но меня мгновенно вернули с небес на землю. Оказывается, таймер – совершенно уникальное сооружение[395], сказать по-другому попросту не поворачивается язык – настолько много «дырок» он затыкает. Кроме основного назначения таймер незаменим как прибор для управления выходным реле в различных датчиках (влажности, света и уровня воды), инвертирования напряжения из постоянного в переменное, в ШИМ для регулировки оборотов двигателя, он придает яркость лампам, сообщает мощность паяльнику и вообще нужен во множестве необходимых советской промышленности устройств. Да еще военные норовили всех растолкать, кричали, что всю жизнь только об этой микросхеме мечтали.

Сделать полноценную клавиатуру мы тоже не успели. Внушительно смотревшийся на столе агрегат весом килограмм в пять – не более чем макет, имеющий всего три рабочие кнопки, включенные в ЭВМ практически напрямую, без всякой электроники. Смешно сказать – программа «тетрис» хранилась в ящике стола Петровича в виде основательной пачки перфокарт. Так что пока ничего похожего на персоналку будущего, так, обычная игровая приставка. Причем обработка жалких падающих квадратиков занимала вычислительные возможности БЭСМ-4 полностью. Иногда вывод на экран замирал, и у игрока появлялась возможность перевести дух. Естественно, ни о каких параллельных вычислениях при этом не было и речи.

Но принимали тут «Тетрис» как реальное чудо[396]. Даже Шелепин хотел приехать посмотреть, но потом отказался, видимо, не стоило первым лицам страны демонстрировать внимание к захолустным НИИ. Надеюсь, Старос не подведет, сделает более-менее мобильный агрегат, который можно будет показывать на заседании Президиума ЦК партии. Тем более что мне показалось: сам Филипп Георгиевич давно относился к коммунистам как к взрослым детям и не без оснований был уверен в том, что без красочной презентации дальнейшего развития проекту ультрамини-ЭВМ не видать.

– Товарищи, ну хватит уже, десять минут до боя курантов! – В зал ВЦ неожиданно ворвалась моя жена. – Встали и быстро пошли в столовую, там уже давно все веселятся!

Практичная Катя совершенно не была подвержена тетрис-мании. Ее можно понять, детской ностальгии по этой игре не имелось, наоборот, восприятие было забито до отказа впечатлениями от ноутбука, с которым она последнее время общалась гораздо чаще меня. Поэтому она сразу сбежала от толкотни на ВЦ, к не посвященным в мир компьютерных игр сотрудникам, я же «задержался на минутку». И вот, через час терпение кончилось…

– Сейчас! – бодро отозвался начальник ВЦ из-за клавиатуры, не отрывая, впрочем, взгляда от экрана. – Вот только…

– Идем, – нестройно протянуло еще несколько голосов. – Выпьют все без нас!

– Хоть девушек отдайте! – попыталась расколоть коллектив жена. – А то мужики без них меры не знают!

– Нам и тут неплохо! – последовал немедленный отпор дам.

– Петр Юрьевич, Анатолий Васильевич! – В голосе Кати послышалось нешуточное раздражение. – На выход, живо! А то не посмотрю на то, что начальники!

В общем, кроме нескольких особо падких до алкоголя инженеров и программистов ушли только мы с Анатолием. Большая часть сотрудников осталась на ВЦ до утра. И правда, когда еще будет возможность играть, не думая о плановых расчетах? Главное, чтобы Василий Петрович не потерял остатки здравого смысла, и все же к утру разогнал коллектив по домам. Ну и чтобы Федор не накуролесил сверх меры. Впрочем, после прошлой головомойки он умудрился впасть в другую крайность и, не ставя перед собой легких задач, принялся тщательно обхаживать свою прошлую пассию.

За новогодним столом было скучновато, я никак не мог привыкнуть, что для людей шестидесятых обильная и вкусная еда – уже сама по себе немалый праздник. Видимо, привычки голодных военных и полувоенных лет не пройдут даже через поколение. Поэтому регулярные тосты, ретромузыка, шутки и смех не мешали мне временами проваливаться в глубину собственных мыслей.

Чего я, в сущности, добился за два неполных года? Сделал из БЭСМ-4 посредственную игровую приставку? Смешно. Продвинул электронные часы для съезда? Насколько знаю, в Штатах их легко повторили и даже улучшили, добавив в будильник несколько тонов и переключатель двадцатичетырех– и двенадцатичасового формата. Однако надо признать, в кои-то веки товар made in USSR хоть и за счет очень низкой цены, но все же смог конкурировать с аналогами на прилавках Европы. Мешало качество, которое реально недотягивало до нужной планки. Всего чуть-чуть, тут докрутить, там сровнять, положить получше лак, поставить более качественные батарейки, запаковать в нормальные коробки, добавить рекламы, сервиса…

С моей точки зрения, даже лучшим зарубежным образцам шестидесятых было далеко до законченной отточенности товаров двадцать первого века, но и на этом бледном фоне не имелось у советской сборки нужного лоска и внимания к мелочам, а мой «глас вопиющего в пустыне» не хотел слышать даже товарищ Шелепин. Хотя валюта СССР требовалась срочно, практически без оглядки на ее себестоимость в рублях, а мировой рынок часов представлялся безграничным. Но, несмотря на это, чиновники Минторга настолько не верили в возможность «продавить» рыночную нишу полностью под себя, что не пытались противостоять конкурентам и позорно, без боя, отошли на вторые и третьи роли.

Что можно вспомнить еще? Полупроводниковой памяти все еще не было, вернее, ее сделали, но совершенно несерьезного объема. Всего сто двадцать восемь бит или шестнадцать байт, требовалось две тысячи микросхем, чтобы получить ОЗУ для все той же БЭСМ-4. При этом в НИИ «Точной механики» очень гордились результатом… Ровно до тех пор, пока не увидели мою злую морду во время оглашения победных реляций в МЭПе. Впрочем, в записке Шелепину на едкие комментарии я тоже не скупился, это же надо, на простой регулярной структуре с каким-никаким, но образцом не вытащить за год пару тысяч элементов на микросхему! Теперь бегают, клянутся к весне не только сделать пятьсот двенадцать бит[397] на кристалл, но еще собирать их по четыре штуки в одном корпусе. Наверняка обманут, но это дело житейское, главное успеть поймать момент и напомнить об обещании грозной бумагой из ЦК партии.

Впрочем, если выйти за рамки техники, то скучно не будет. Внутриполитическая жизнь СССР окончательно свернула на новые рельсы. Ничего похожего на мое будущее. Внешне все было стабильно и даже слегка патриархально. Конфигурация власти с Микояном во главе получилась, насколько я мог судить, на удивление устойчивой. Как следовало из газет, каждый получил, что хотел. Анастас Иванович – возможность торговаться за ракеты и бананы на самом высоком государственном уровне. Леонид Ильич – проводить тихие аппаратные перестановки в КПСС, наслаждаться жизнью и не мешать делать это товарищам по партии. Алексей Николаевич занимался экономикой и производством. Ну а мой главный начальник, Александр Николаевич, со страшной силой перетрясал Советы всех уровней.

Так оно на самом деле было или нет – мне неведомо. Но за прошедший год в СССР стало ощутимо лучше с экзотическими продуктами питания, как свежими, так и консервированными. Наша вольнонаемная бабуля Дарья Лукинична частенько жаловалась: «Развелось всякого, нормальной картошки не купить!» – но мне такое тропическое изобилие было в радость. Почти как в будущем, только цены повыше раза в два-три, если пересчитывать на зарплаты.

Что до более глобальных перемен, то ясно виделось одно – нормальной частной собственностью даже не пахло. Вышли небольшие послабления артелям и частникам, оживились портные, скорняки и прочие изготовители обуви. Не обошлось без кавказцев, вытащивших лотки с яблоками и цветами с рынков на улицы и безуспешно пытающихся конкурировать с накачанной импортом госторговлей. Но все это делалось как-то вяло, испуганно, можно сказать, украдкой. Никакого сравнения с разгулом девяностых, когда по улицам выстраивались ряды спекулянтов на десятки кварталов. Впрочем, тут статью[398] за перепродажу никто не отменял, попробуй продай что-то без договора на реализацию или без глубокой переработки.

Надеюсь, на этом процесс не остановится. По крайней мере, по МЭПу ходили упорные слухи о серьезной экономической реформе, вспоминали о необходимости скорейшего перехода на хозрасчет, пугали какой-то хозяйственной арендой и прочими интересными вещами. Но конкретики пока не было, и я не сомневался в причине этого. Мои записки о будущем пострашнее атомной бомбы, после их изучения Шелепину и Косыгину надо сначала в себе разобраться, потом в партии и лишь затем об экономике думать. Одним годом тут никак не обойтись…

– Чего притих? – Игривый толчок локтем в район перегруженной шампанским печени мгновенно вывел меня из состояния задумчивости. Но Катя на этом не остановилась, наклонившись ближе к уху, она выдохнула: – Пойдем!

– Зачем? – Кажется, я успел малость задремать на удобном стуле, не помешало даже идиотское хоровое пение под баян. – Тут хорошо, глянь, ребята все еще танцуют.

– Хватит спать, через пару часов утро! – нахмурила брови жена. – Надо идти домой, Надюшку кормить. А я выпила шампанского! И вина!

– Точно! – спохватился я.

Вспоминал прошедший год, но про дочку-то забыл, идиот-трудоголик! За полгода привык, как будто она была у нас с Катей всегда, во всех временах и пространствах. В душе родилась теплая волна любви и привязанности, сразу вспомнил уже умные и, кажется, все понимающие глазки… Приду и расцелую!

– Ну и что, пусть у нашей Надежды тоже праздник будет, – засмеялся я. – Заснет крепче.

– Вот я и говорю! – Катя дотянулась до бокала, допила глоток странной, но вполне приличной белой шипучки «Яблучний напiй» и уперлась в меня маслянисто блеснувшими, чуть шальными глазами. – Вставай наконец!

– Неужели ты… – Я начал догадываться, но не успел закончить фразу.

– Да, сколько можно тупить? Хочу я тебя, понял?! Так что пошли, и не вздумай пикнуть, откручу… Не только голову, все оторву!

– Опять начиталась чего-то, – проворчал я для виду. – Хотя идея хорошая… Погоди, не тут! – Не принято в шестидесятых целоваться прямо за праздничным столом. – Не на свадьбе!

…Внутри скудно освещенного машзала ТЭЦ было полно укромных уголков. И, черт возьми, кто сказал, что девушки плохо смотрятся на фоне гудящих трубопроводов, а слегка вибрирующие стальные конструкции предоставляют мало вариантов для фантазий?! Это обман, в жизни всегда можно найти место для романтики! Хорошо, что в шестидесятых нам не грозит опасность в одночасье стать звездами youtube, системы скрытого видеонаблюдения тут не успели войти в моду…

«Днепр» – советская ЭВМ, разрабатывалась с 1958 по 1961 год в ВЦ АН Украины под руководством В. М. Глушкова. Выпускалась в течение десяти лет – с 1961 по 1971 год.

«Консул» – Consul (англ.), электрическая пишущая машина, часто использовалась в качестве печатающего устройства в ЭВМ.

«МИР» (машина для инженерных расчетов) – серия электронных вычислительных машин, созданных в 1965 году Институтом кибернетики АН Украины под руководством академика В. М. Глушкова.

3D шутер – жанр компьютерных игр. Название произошло в результате совмещения понятий «3D» – три измерения и shooter (англ.) – стрелок.

3DES или AES – протоколы симметричного шифрования.

Cobol, Fortran, Алгол, Паскаль – языки программирования высокого уровня.

DEC VT100 – текстовый компьютерный терминал производства фирмы DEC, набор команд которого de facto стал стандартом для эмуляторов терминала.

Dolby Digital – система пространственного звуковоспроизведения, разработанная фирмой «Dolby Laboratories, Inc».

IBM PS/AT – первый массовый персональный компьютер производства фирмы IBM, выпущенный в 1981 году.

IBM System/360 (S/360) – семейство компьютеров класса мейнфреймов, которое было анонсировано 7 апреля 1964 года.

MatLab (сокращение от англ. «Matrix Laboratory») – пакет прикладных программ для решения задач технических вычислений.

MSX (Machines with Software eXchangeability) – разработанный Microsoft Japan стандарт бытовых компьютеров на базе процессора Zilog Z80.

RS-232, RS-485 – стандарт последовательной асинхронной передачи двоичных данных.

Ubuntu – Unix-подобная операционная система, основанная на Debian. Основным разработчиком и спонсором является компания Canonical.

АЦП – аналого-цифровой преобразователь, устройство, преобразующее входной аналоговый сигнал в дискретный код (цифровой сигнал).

БЭСМ (сокращение от «большая электронно-счетная машина») – серия советских ЭВМ общего назначения, предназначенных для решения широкого круга задач. Разработка Института точной механики и вычислительной техники АН СССР (ИТМиВТ).

Варметр – прибор для измерения реактивной мощности в электрических цепях переменного тока.

Геркон (сокращение от «герметичный контакт») – электромеханическое устройство, представляющее собой пару ферромагнитных контактов, запаянных в герметичную стеклянную колбу.

ППЗУ – Программируемое постоянное запоминающее устройство, энергонезависимая память, используется для хранения массива неизменяемых данных.

ПЭВМ – персональная ЭВМ.

САПР – Система автоматизированного проектирования.

ЦАП – цифро-аналоговый преобразователь, устройство для преобразования цифрового (обычно двоичного) кода в аналоговый сигнал (ток, напряжение или заряд).

Наиболее знаменитый из коллекции Элвиса Пресли – розовый Cadillac Fleetwood 60 Special 1955 года. – Здесь и далее примеч. авт.

Intel Corporation (англ.) – американская корпорация, производящая широкий спектр электронных устройств и компьютерных компонентов, включая микропроцессоры. Штаб-квартира – в городе Санта-Клара, штат Калифорния, США.

Общегосударственная автоматизированная система учета и обработки информации – проект системы автоматизированного управления экономикой СССР, основанной на принципах кибернетики.

Алфавитно-цифровое печатающее устройство.

Бод (baud) – число дискретных переходов или событий в секунду. Для модема – действительная частота несущей, в описываемое время 1 бод равен 1 бит/с.

От «semiconductor fabrication plant» (англ.) – завод по производству полупроводников, в том числе микросхем.

Нужно сказать, что сейчас, в реальной истории, водопроводные краны отличаются значительно большим разнообразием размеров и даже принципов действия.

Для прокладок использовалась фибра – несколько спрессованных слоев бумаги, пропитанных концентрированным раствором хлорида цинка.

Intel начала производить микросхемы для наручных часов в 1972 году, с началом выпуска серии чипов «5ххх» по технологии КМОП с низким энергопотреблением. В данной истории на «Пульсаре» по артефакту освоен именно КМОП.

Имеется в виду Конструкторское бюро транспортного машиностроения (КБТМ) ОКБ-174, ныне ОАО КБТМ. Кроме прочего там выпускали серию танков Т-80.

DIP – Dual-in-Line. Был изобретен компанией Fairchild Semiconductor в 1965 году, но в реальной истории оказался едва ли не случайно «замечен» в СССР только в середине 1966 года.

Сейчас итоговая плата за оформление патента USPTO (Национальное патентное ведомство США), включая оплату работы патентного адвоката, может составить приблизительно $5000. Пошлина $685. Поддержание патента в течение двадцати лет, в зависимости от статуса патентообладателя, составляет от $2995 до $5790.

«Крокодил» – юмористический иллюстрированный журнал, в СССР имел чудовищную популярность, тираж доходил до шести с половиной миллионов экземпляров.

Джерри Сандерс (один из основателей AMD), работая на Fairchild Semiconductor в начале 60-х годов, снизил цену на транзистор 1211 с $150 до $1,05, чтобы он смог конкурировать с лампой Nuvistor в массовом UHF-тюнере. К 1970 году этот транзистор продавался уже по $0,15, и его производство было вполне рентабельно.

В. Д. Калмыков – министр радиопромышленности (радиотехнической промышленности) СССР с 1954 по 1974 год.

Дмитриев Игорь Федорович, заведующий сектором в Отделе оборонной промышленности ЦК КПСС.

Реально производство БЭСМ-6 было начато в 1968 году.

Например, выпуск машин «Минск-32» и ЕС-1020 начался через два месяца после окончания разработки.

В 1966 году под Москвой была развернута полноценная система противоракетной обороны на базе ЭВМ 5Э92б, которая создавалась под руководством В. С. Бурцева.

Только в 1967 году начали разработку сразу двух операционных систем для БЭСМ-6. Первым был «Диспетчер-68» Л. Н. Королева (заместитель С. А. Лебедева), но более-менее работоспособной оказалась только ОС «Диспак», созданная в 1971 году в Челябинске под руководством В. Ф. Тюрина.

Имеется в виду орден Ленина, изрядно обесценившийся в эпоху Брежнева. Д. Ф. Устинов был награжден орденом Ленина одиннадцать раз, А. И. Шокин семь раз, Т. Д. Лысенко восемь раз.

16-битный Intel 8086 был выпущен 8 июня 1978 года, так что главный герой заметно преувеличивает возможности техники 60-х годов.

В UNIX доступ к большинству устройств можно получить через специальные файлы устройств, расположенные в каталоге /dev.

Первая система UNIX, разработана в 1969 году в подразделении Bell Labs компании AT&T. Какая-то часть кода в 1966 году уже, вероятно, была написана.

Стандарт формализован Альянсом индустриальной электроники (EIA) EIA-310-D в сентябре 1992 года. Но сама конструкция запатентована ECS в 1965 году.

Петр I приказал считать аршин равным 28 английским дюймам. Таким образом, один вершок равен 28/16 или 1,75 дюйма.

В очередной раз напоминаю, что главный герой не разбирается в языках программирования и вполне может ошибаться.

С 1971 г. в городе Калинин (ныне Тверь) работает «Центрпрограммсистем». На уровне правительства создание продвигал В. М. Глушков. На месте начинание активно поддержал первый секретарь обкома товарищ Корытко.

В реальном «Центрпрограммсистем» все так и получилось. Огромное количество бесполезной работы при полном отсутствии положительного эффекта. Более того, в определенных кругах название ЦПС стало именем нарицательным.

Тираж журнала «Радио» на пике, в 1975 году, составлял 850 тысяч экземпляров.

Кондиционеры Daikin были впервые поставлены в СССР в середине 60-х годов.

Подобное исследование действительно было проведено в реальной истории, но значительно позже, в середине 70-х годов. Несмотря на свое значение, широкого резонанса так и не получило.

Как правило, подобные работы введутся в ущерб качеству. Но разве это могло сильно волновать делающего карьеру Косыгина в 1937 году?

В 1990 году в СССР номенклатура производимой продукции достигала 24 миллионов наименований.

Количество показателей составляло 4744 в 1940-м, 9490 в 1953-м, 6308 в 1954-м, 3390 в 1957-м и 1780(!) в 1958 году.

Полная стенограмма мартовского Пленума ЦК КПСС 1965 года (последняя из опубликованных) была выпущена небольшим тиражом в 50 тысяч (против обычных 300 тысяч) и засекречена уже в конце 60-х годов, причем необыкновенно жестко, с доступом только для членов ЦК.

Н. К. Байбаков с октября 1965 – заместитель Председателя Совета Министров СССР, председатель Государственного планового комитета СССР (Госплана СССР). Один из ближайших соратников А. Н. Косыгина.

Товарищ Косыгин не совсем правильно понял суть аукциона ebay, хотя смысл от этого меняется крайне незначительно.

Н. А. Вознесенский с 8 декабря 1942 года по 5 марта 1949 года председатель Государственной плановой комиссии при Совнаркоме. Член Политбюро ЦК ВКП(б). В 1950 году осужден и вскоре расстрелян по «ленинградскому делу».

Имеется в виду император Александр II Освободитель.

По большому счету, это неоднозначное достижение. Но разумеется, не для Председателя Совета Министров СССР.

В реальной истории корректировка оптовых цен с учетом фондоемкости была проведена в 1967 году. Однако она была скорее косметической, чем реальной.

В советской практике вместо «акциза» имелось понятие «налога с оборота». Суть, впрочем, одна и та же.

Полностью свободные договорные цены в реальной истории были разрешены предприятиям СССР только в 1987 году. После этого все и началось.

Канцелярия Президиума ЦК КПСС до 1953 года не зря называлась «Особым сектором ЦК КПСС или, еще раньше, «Секретным отделом ЦК ВКП(б)».

Выступая на XVII съезде ВКП(б), А. И. Микоян установил своеобразный рекорд восхваления – упомянул имя Сталина больше всех – 41 раз.

25 ноября 1966 года А. И. Микояну исполнится 71 год.

А. И. Микоян был в числе арестованных комиссаров бакинской коммуны. Каким образом он уцелел, по-прежнему доподлинно неизвестно. Официально считается, что его фамилию по ошибке не занесли в тюремную продовольственную ведомость (по которой в неразберихе составляли расстрельный список).

К примеру, министры получали пенсию 400 рублей, зампреды Совмина и секретари ЦК 500 рублей. Простой пенсионер – около 40 рублей.

Персонаж повести Чарльза Диккенса «Рождественская песнь».

Пост Председателя Президиума Верховного Совета СССР хоть и редко, но все же именовался «президентским». В данной истории до XXIII съезда КПСС эту должность занимал А. И. Микоян, после – А. Н. Шелепин.

Такой «выход в люди» был в 60-е годы вполне обычным явлением. По воспоминаниям персонального водителя, А. Н. Косыгин частенько покупал хлеб в обычном гастрономе около дома.

Скульптура «Русалка» работы А. Адамсона была установлена в 1905 году, но скоро смыта штормом, в 1909-м заменена копией по макету. В 1970-м эта скульптура была опять смыта волнами и найдена только в 1980-м. Сейчас установлена на Поляне сказок.

Роман «Трудно быть богом» издан в 1964 году.

Охраной первые лица страны в то время часто пренебрегали. При всех своих недостатках, партаппаратчики не боялись и не стеснялись своего народа.

Антиалкогольная кампания 1985 года далеко не первая в СССР. Особые меры принимали в 1918, 1958 и 1972 годах. По постановлению 1958 года не допускалась продажа водки во многих местах, в том числе – в местах массовых гуляний и отдыха.

Интересно, что «правый уклон» получил поддержку за рубежом, расколов Коминтерн. Была образована «Международная коммунистическая оппозиция», после, в США, «Коммунистическая партия – оппозиция». Идеологические последователи – «Gruppe Arbeiterpolitik» – до сих пор действуют в Германии.

Специфические кредитные функции банков были ликвидированы в СССР в 1927–1929 годах. Связывают эту реформу с именем Арона Львовича Шеймана, весьма интересной личности, которая еще ждет своего исследователя.

Объем эмиссии денежной наличности определялся в кассовом плане Госбанка СССР, который утверждался Советом Министров СССР.

В реальной истории эту дыру «заткнули» лишь реформы Гайдара 1992 года, фактически уравнявшие наличные и безналичные деньги, причем без прекращения эмиссии последних. Другой вопрос, что лечение получилось сомнительным… Хотя, возможно, неизбежным в существовавшем цейтноте.

Цитата из книги «Трудно быть богом» А. и Б. Стругацких.

Начало асимметричным шифрам было положено в работе «Новые направления в современной криптографии» Уитфилда Диффи и Мартина Хеллмана, опубликованной в 1976 году. Хотя они сами говорят, что находились под влиянием работ Ralph C. Merkle от 1974 года. Так что это действительно прорыв.

Информация об использовании языка навахо была рассекречена только в 1968 году.

В реальной истории к 1967 году КГБ мог раскрыть 152 шифра, использовавшихся 72 странами. Счет перехваченных разговоров и факсов шел на сотни тысяч. Но «тяжелые» дипломатические шифры по одноразовым блокнотам едва ли поддались комитетчикам даже с ноутбуком.

Известна фраза: «У чекиста должны быть горячее сердце, холодная голова и чистые руки».

В 1996 году крейсер «Йорктаун» оснастили сетью из 27 компьютеров на процессорах Pentium Pro под управлением Windows NT 4.0. Сэкономлено было 2,8 миллиона долларов, экипаж сокращен на 10 %.

НОАК – Национально-освободительная армия Китая.

Использовано чуть модифицированное описание реально существующего устройства SNR-ERD.

ЭВМ «М-3» послужила прототипом для электронно-вычислительных машин «Арагац», «Раздан», «ВНИИЭМ», частично «Минск». Кроме того, документация была передана в Венгрию и Китай. При этом серийно изготовили только 10 экземпляров «М-3», «М-2» и «М-1» существовали в единичном экземпляре.

Поспособствовал договоренности академик И. С. Брук, который с 1958 года был директором Института электронных управляющих машин.

В реальной истории Ф. Г. Старос, он же Альфред Сарант, не смог сработаться с новым генеральным конструктором ОКБ-1 В. П. Мишиным и стал разрабатывать БИУС «Узел» для дизельных подводных лодок проектов 641Б и 877. В середине 1966 года началась эскизная проработка этого проекта.

Размеры УМ1-НХ – 880х535х330. Но это без блока питания (80 килограмм) и устройств связи с объектами (УСО). Эта ЭВМ, полностью укомплектованная УСО, имела обычное для своего времени количество вводов-выводов, измеряемое в сотнях и тысячах.

Альфред Сарант был другом известного коммуниста Юлиуса Розенберга, казненного с женой в 1953 году за шпионаж. Розенберги стали первыми гражданскими лицами, казненными в США за шпионаж.

Белоярская АЭС расположена в г. Заречном Свердловской области, начало эксплуатации – 26 апреля 1964 года.

Только в 1968 году GM Hydramatic (подразделение по изготовлению автоматических коробок передач) выдало запрос на что-то очень отдаленно похожее на промышленный контроллер. В конкурсе победила компания, в дальнейшем названная Modicon.

Первая «формализованная» компьютерная шина Unibus была использована DEC в 16-битном компьютере PDP-11. Его разработка была завершена в 1968 году. Шина OmniBus была применена только в серии PDP-8/Е, выпущенной в 1970 году.

Светодиоды тогда были очень дорогим удовольствием. Но главный герой про это еще не знает.

Первый 8-битный процессор Intel 8008 выпущен в 1972 году, но полноценная история персонального компьютера началась все же со знаменитого 16-битного 8086 от 1978 года.

«Наири-1» разработана в 1964 году. Главный конструктор – Грачья Есаевич Овсепян.

Считается, что это сказал глава корпорации Microsoft Билл Гейтс в 1981 году. Хотя он сам не раз заявлял, что ничего подобного не было.

Процессор Intel 8086 имел 40 выводов. Сделать большее количество оказалось весьма сложным даже в середине 70-х годов, поэтому шины адреса данных были выведены на одни и те же «ноги». 32-разрядный Intel 80386 имел 132 вывода.

Производство EEPROM потребует совершенно иных технологий. Так что сотрудников «Пульсара» и советских теоретиков ждут очередной шок и долгая работа. Хотя на этот раз у них будет достаточно образцов для копирования.

EEPROM – Electrically Erasable Programmable Read-Only Memory – электрически стираемое перепрограммируемое ПЗУ.

I2C – Inter-Integrated Circuit – название распространенной последовательной шины для связи интегральных схем. Разработана в 1980 году фирмой Philips.

По идее, выпаивать микросхему EEPROM нет необходимости. Она прекрасно перешивается прямо в модуле SFP, только приспособление потребуется немного сложнее.

Сленг, обозначает оптоволокно, по какой-либо причине не передающее световой сигнал.

Для пульта управления ТЭЦ полсотни самописцев – еще весьма скромное количество. В реальности их может стоять более сотни, впрочем, не все они будут одного типа.

Завод измерительных приборов «ЗИП» – единственный в СССР тех лет изготовитель самописцев.

КЗоТ с ограничениями был введен только в 1971 году. До этого первым пунктом в списке вариантов увольнения стояло «за отсутствием работы». С выплатой зарплаты за две недели.

К примеру, микросхемы для часов на 1500 элементов были запущены в производство на «Ангстреме» (серийный завод НИИ «Точной технологиии») в 1973 году реальной истории.

К примеру, начальником электростанции в 1957 поставили Г. М. Маленкова, бывшего Председателя Совмина.

А. П. Казанцев был одним из двух прототипов Амвросия Амбруазиевича Выбегалло. Другим был Т. Д. Лысенко. И вполне обоснованно – этот писатель всегда слишком сильно прислушивался к «заказу партии».

Роман «Фонтаны рая» опубликовали в 1979 году реальной истории. Интересно, что самым ранним источником идеи космического лифта оказалась статья Ю. Н. Арцутанова в «Комсомольской правде» (от 31.07.1960 года).

По Указу Президиума Верховного Совета СССР от 8 июля 1944 года оплачиваемый отпуск по беременности и родам увеличили до 77 календарных дней, 35 до и 42 после. До этого было 63 дня. Сейчас в России 70 дней до и 70 после. Для сравнения, в США – 12 дней.

Памперсы изобретены еще в 1961 году. К 1966 году они уже были более чем известны в США.

Злоупотребления среди генералов были настолько масштабны, что появилось так называемое трофейное дело (1946–1948 гг.). Только по одному эпизоду в Ягодинской таможне задержано 7 вагонов, в которых находилось 85 ящиков с мебелью. При проверке выяснилось, что имущество принадлежит маршалу Жукову.

Фетисов Виктор Ефимович – начальник шестого главка МЭПа.

Филипп Георгиевич Старос, он же Альфред Эпейменондас Сарант (Alfred Epamenondas Sarant), родился в 1918 году в Греции.

И что же вы читали интересного в последнее время? (англ.)

– Третьего дня изучал инструкцию на PDP, на DECе сделали очень интересный аппарат, с большим будущим.

– И что считаете в нем самым важным на сегодня?

– Там слишком мало оперативной памяти и нет универсальной шины.

Первым коммерчески успешным мини-компьютером стал PDP-8 (ЭВМ фирмы DEC). Производство серии начато в 1965-м и закончено в 1982 году. Выпущено около 300 тысяч экземпляров, из них 50 тысяч – первой модели (без буквенного индекса).

В реальной истории Ф. Г. Старос защитил в 1967 году докторскую. В 1973 СКБ-2 было закрыто, и он перебрался во Владивосток. С партийными функционерами Ленинграда общего языка он найти так и не смог даже после смены В. С. Толстикова на Г. В. Романова.

В 1965 году фирмой «Cambridge Instrument Co.» был выпущен первый коммерческий сканирующий электронный микроскоп – «Stereoscan».

Газофазная эпитаксия – получение эпитаксиальных слоев полупроводников (т. е. ориентировано выращенных на специальной подложке) путем осаждения компонентов нужного состава из потока газа, движущегося с небольшой скоростью. Один из основных методов в середине 60-х (наряду с жидкофазной эпитаксией).

Первый турбомолекулярный насос был построен в 1958 году Беккером (Becker). К 1965 году за рубежом появились уже вполне серийные изделия.

В конце 60-х годов были разработаны эпитаксия с помощью металлоорганических соединений и молекулярно пучковая технология (катодное осаждение). Теоретически использовать для производства лазеров можно оба метода, но первый заметно дешевле.

Кнопарь – нож с автоматически выскакивающим лезвием.

Симиланский архипелаг – Тайский национальный парк, в котором сохранилась нетронутая природа. Считается одним из лучших мест в мире для дайвинга.

Библиотечный день.

Нигде в мире, кроме СССР, научный титул не давал пожизненной ренты (единственным исключением была Испания при Франко). В марте 1946 года, сразу после постановления о новой системе оплаты, Петр Капица направил Сталину письмо с решительными возражениями. Но он не был услышан.

Кстати, в реальной истории Ф. Г. Старос во Владивостоке стал президентом яхт-клуба.

Ирония судьбы – в настоящее время созданная в 1957 году кафедра «Технология приборостроения» «Военмеха» именуется нелепо и бессмысленно – «Инжиниринг и менеджмент качества».

Подобные случаи описаны в мемуарах.

Brainstorming – мозговой штурм (англ).

Самоназвание «старосята» использовалось на самом деле.

Вместо легендарной в реальной истории 155-й серии TTL логики (и 133-й военной) в альтернативной истории производство первой пошла «166», продвинутый аналог реальной 164/176-й серии CMOS логики – или же, с другой стороны, адаптация идей семейства 74HC/HCT/AHCT, с тактовой частотой до 4 (а в ближайшей перспективе – до 10) МГц.

Это действительно мощная идея для того времени. В 1967 г. Ли Бойсел из Fairchild высказал идею, что весь компьютер может быть сделан на микросхемах. Компания немедленно наградила его должностью главы отдела разработки МОП-ИС.

Кроме прочего М. Гальперин автор прекрасной книги «Прыжок кита», посвященной разработке в СКБ-2 Боевой информационно-управляющей системы «Узел».

«Кубы памяти» на ферритовых сердечниках – одно из направлений работы КБ Староса.

Сейчас самое компактное арифметическо-логическое устройство шириной 32 бита (без регистров, шифтера, множителя) требует 1696 CMOS транзисторов, однако обычно, например в младших ядрах ARM, применяется синхронное АЛУ из примерно 3100 транзисторов.

Проводники в ЭВМ того времени часто не паяли, а навивали (буквально) на специальный четырехгранный штырек с острыми гранями. Такой метод до сих пор используется в телефонии. Контакт при этом получается вполне надежный, более того, нечувствительный к вибрациям.

Сравнивать элементы в микросхемах разных архитектур – занятие неблагодарное. Для оценки порядка величин – в 8-битном i8080 – 6к транзисторов, в 16-битном i8086 – 29к, в 32-битном i80386 – 275к. БЭСМ-6 имела 60к транзисторов и 140к диодов.

Здесь и далее диалог серьезно «осовременен» по части терминов, думаю, это лучше, чем отдельно прилагать перевод с «языка» 60-х годов.

В данном случае главный герой преувеличивает скорость разработки ЭВМ в СССР. Два-три года считались очень неплохим сроком.

В Z80 было 8500 транзисторов, и выпускался он по технологии 3 мкм. Но тем не менее аналог – конкурент i8080 Motorola MC6800 – имел всего 4,5к транзисторов. А MOS Technology 6502, на котором были построены такие малоизвестные в СССР хиты, как Atari, Apple I, II и Commodore, – 4,7к.

Скорость работы Z80 – 875 тысяч операций в секунду. Конечно, «в лоб» сравнивать эти цифры с «миллионом» БЭСМ-6 нельзя даже близко из-за разной разрядности и архитектуры. Но все же аутсайдером Z80 в 60-х годах не выглядел. Производительность PDP-8 составляла 35 тысяч операций в секунду и 375 тысяч у намного более поздней PDP-8/E.

У массово доступной в 1965 году реальной истории памяти на ферромагнитных сердечниках цикл 8 мкс. У SRAM на частотах в 2–4 МГц – порядка 200 нс. Иначе говоря, в 40 раз быстрее.

На самом деле в шине ISA под адрес использовалось 24 линии, под данные 16. 8-битный вариант ISA имел 62 контакта.

Увы, но в заданных параметрах выйдет лишь процессор «чуть-чуть выше» уровня i8008 (до 4,5–5,0 тысяч транзисторов).

Поликристаллическая форма кремния, сильно легированная проводящими примесями. В реальной истории получила распространение в 1968 году. Первооткрывателями эффекта были Роберт Кервин, Доналд Кляйн и Джон Сэрэс из Bell Labs.

А. А. Громыко – с 1939 года советник полпредства в США, с 1946 по 1957 год – замминистра иностранных дел (с непродолжительными перерывами), с 1957 года – министр иностранных дел.

На XX съезде Н. С. Хрущев отказался от сталинской доктрины неизбежности Третьей мировой войны, заявив: «В атомной войне победителей не будет» и «Есть только два пути – либо мирное сосуществование, либо самая разрушительная война за всю историю человечества».

Фраза Р. Я. Малиновского из доклада 1963 года «О характере и первоначальном периоде термоядерной войны».

При такой мощности взрыва на расстоянии 6,5 километров на людях воспламеняется одежда, валится 90 % леса, остаются только остовы сейсмостойких зданий.

А. П. Кириленко кроме прочего курировал по линии ЦК Министерство среднего машиностроения, вплотную завязанное на производство ядерного оружия.

Цифра приблизительная, но весьма близкая к реальности. К примеру, в РФ на 2010 год существует 357 подобных городов. Боеголовок тоже в реальности было поменьше, около 30 тысяч.

Ракетоноситель LGM-25C Titan II, боеголовка W53. Воздействия ударной волны будет достаточно для разрушения жилых и производственных построек в радиусе 14,9 километра от эпицентра (697 км?).

На конец 1965 года было построено 186 пусковых Р-16 и р-16У (в шахтах). На них ставились заряды в 3 или 6 мегатонн.

«Открытое небо» – договор, позволяющий противникам совершать облеты территории друг друга для контроля над вооружениями. Впервые предложен президентом США Дуайтом Эйзенхауэром в Женеве в 1955 году. Принят Россией в 2001 году.

Дмитрий Степанович Полянский говорил еще в 1964 году: «Планы военного проникновения в Южную Америку – это бред, чреватый громадной опасностью войны».

13 января 1962 года Н. П. Каманин написал в своем дневнике: «Малиновский, Гречко и Захаров упускают наши возможности по созданию первыми военной космической мощи. Я бы даже сказал – абсолютной мощи, которая бы могла содействовать утверждению господства коммунизма на Земле».

Насер Гамаль Абдель – второй президент Египта (1956–1970), деятель панарабского движения. Награждение его Звездой Героя Советского Союза породило глухое, но массовое недовольство.

«Союз угля и стали» – организован в 1952 году, в него вошли Франция, ФРГ, Италия, Бельгия, Нидерланды и Люксембург. В 1965 году был подписан «договор слияния» институтов трех европейских сообществ (ЕОУС, ЕЭС и Евратом). Этот договор считается реальным началом существования Евросоюза.

Цитаты из выступления Л. И. Брежнева на XXIII съезде КПСС.

Надо отдать должное, в реальной истории именно Брежнев был движущей силой разрядки начала 70-х годов. Эту свою роль он отыграл блестяще, несмотря на критику соратников по Политбюро (особенно Подгорного).

Ходят слухи, что примерно это первый секретарь МГ КПСС Егорычев заявил на заседании Политбюро в 1967 году реальной истории. Но тогда заявление стоило ему карьеры. Впрочем, сам Николай Григорьевич говорил, что поводом для опалы стала история с открытием памятника Неизвестному солдату.

Подобное мышление сохранялось в ЦК вплоть до конца 70-х. Так, 1976 году Л. И. Брежнев говорил в узком кругу: «Я искренне хочу мира и ни за что не отступлюсь. Однако не всем эта линия нравится. Не все согласны… Они не какие-то пропагандисты в обкоме, они такие же, как я. Только думают иначе».

В реальной истории Новая Большая игра (The New Great Game) – популярный термин для описания современной геополитики в Центральной Азии, на Ближнем Востоке и Кавказе.

Решения Президиума ЦК КПСС (и Политбюро реальной истории) принимались только единогласно.

Антонин Новотный – президент Чехословакии в 1957–1968 годах, 1-й секретарь ЦК КПЧ в 1953–1968 годах.

Клемент Готвальд в 1929–1953 годах генсек ЦК КПЧ, в 1948–1953 годах президент Чехословакии. Если кратко – чехословацкий Сталин, как в политике, так и в репрессиях. Даже умер Готвальд через 9 дней после Сталина – простудился (перепил) на похоронах последнего.

Александр Дубчек прожил в СССР 17 лет и считался одним из самых «просоветских» членов ЦК КПЧ.

Там расположено здание МИДа ЧССР. С. В. Червоненко – в 1965–1973 годах Чрезвычайный и Полномочный Посол СССР в Чехословакии. До этого посол в КНР.

Взрыв авиалайнера «Принцесса Кашмира» 11 апреля 1955 года над Южно-Китайским морем. Жертвами взрыва стали 16 человек из 19. Целью было убийство премьера Госсовета КНР Чжоу Эньлая. В 1966 году причастность ЦРУ к этому теракту особых сомнений не вызывала.

В 1961 году герой-ликвидатор Сташинский перебежал в Западный Берлин и во всем признался. Его судили и приговорили к 8 годам (выпустили в 66-м). Организатором он назвал Председателя КГБ А. Н. Шелепина.

Данная история во многом перекликается с убийством Георгия Маркова в 1978 году реальной истории.

В. Биляк – идеолог компартии Словакии, с 1962 года секретарь, (в январе – августе 1968 года реальной истории первый секретарь) ЦК КПС. В 1968 году наряду с Алоисом Индрой входил в четверку членов Политбюро ЦК КПЧ, поддержавших ввод войск в ЧССР. Жив до сих пор.

В реальной истории Олдржих Черник – премьер-министр времен «Пражской весны». Это ему не помешало в 70-е и 80-е годы занимать должность заместителя директора института экономических исследований в Праге.

В реальной истории федеративное деление страны на Чешскую Социалистическую Республику и Словацкую Социалистическую Республику было введено уже в 1969 году. Единая ЧССР существовала в основном на бумаге.

Густав Гусак – в реальной истории «душитель» Пражской весны, первый секретарь ЦК КПЧ, с 1975 года и до 1989 года – президент ЧССР.

Йозеф Смрковский, организатор пражского восстания 1945 года, член ЦК КПЧ, с 1968 года – премьер-министр. Придерживался «ревизионистских» взглядов. Франтишек Кригель – единственный, кто не подписал «московское соглашение» 1968 года.

Л. И. Брежнев до последнего не верил в «измену» Дубчека. Еще в августе 68-го он писал «дорогому Саше»: «Сижу один среди глубокой ночи… Империализм сейчас, не имея возможности пойти против нас лобовой военной атакой… пытается развернуть наступление на идеологическом фронте… ищет наиболее слабые звенья в социалистическом лагере».

Лидеры советского проката 1964–1965 годов.

В 1966 году Биллу Гейтсу и Стиву Джобсу 11 лет, Леонарду Босаку (основателю Cisco Systems) – 14 лет.

В реальной истории под этим номером проходило постановление «О преобразовании Академии педагогических наук РСФСР в Академию педагогических наук СССР».

Средняя процентная ставка по всем ссудам Госбанка СССР в 1975 2,22 %. Порядок предоставления залога действительно оговаривался в уставе Госбанка от 1960 года, но очевидно, что на практике в реальной истории применялся формально.

До 60-ти рублей минимальную зарплату на самом деле поднимали, но по другому поводу и в 1968 году реальной истории.

По иронии судьбы именно А. Н. Шелепин в конце 50-х годов призывал исключить из Гражданского кодекса статьи, в которых «указывается, что каждый гражданин имеет право организовывать промышленные и торговые предприятия, учреждать акционерные общества и концессии». Цитата из книги «Железный Шурик» Леонида Млечина.

Проблема воровства не придумана. Кражи запчастей стали одной из причин, по которой в середине 80-х годов реальной истории постарались задушить движение энтузиастов по сборке самодельных автомобилей и тракторов.

Г. Л. Стерлигов, один из первых российских мультимиллионеров. В 2004 году оставил свой бизнес и вместе с семьей уехал из Москвы, на выделенные 37 гектаров в одной из деревень Можайского района Московской области, занялся сельским хозяйством. Однако в 2008 году вновь вернулся к делам.

Первый советский студийный магнитофон «Кадр-1» в реальной истории был разработан в начале 60-х годов, но смонтирован на Шаболовке лишь в 1967 году.

В реальной истории только с 1 января 1977 года все программы ЦТ СССР начали вещать «в цвете», а количество цветных телевизоров достигло 10 % только в 1980 году. Так что черно-белая профессиональная техника для СССР далеко не устаревший хлам.

Первый студийный монохромный видеомагнитофон фирмы Ampex появился в 1956-м. Первый бытовой видеомагнитофон был продемонстрирован на Би-би-си в Лондоне 24 июня 1963 года, в серии – с 1965 года CV-2000, по $695 (и $40 за катушку пленки). Первый кассетный цветной видеомагнитофон поступил в продажу в 1969 году по цене $5000.

Обучающую третью программу главный герой зря считает своей заслугой. Она была именно такой в реальной истории, правда, вещание велось обычно с 18 часов и до вечера.

Утренняя гимнастика в 19.30 совсем не шутка, а вполне реальное расписание телепередач середины 60-х годов.

Данная песня датирована 1972 годом реальной истории. В 1966 году пленки с записями В. Высоцкого уже ходили по рукам, но настоящую известность поэт получил только в 1967-м, после выхода кинофильма «Вертикаль».

Настоящая фамилия В. С. Зорина – Гейм. «Международная панорама» в реальной истории стартовала только в 1969 году.

По свидельству очевидцев, на встрече в 1960 году де Голль разочаровался в Хрущеве, он ему показался «хитрым мужичком», политиком недалеким, самовлюбленным и не понимающим намеков.

Факт реальной истории, де Голль подарил лейтенанту Валерию Киселеву, старшему госавтоинспектору, золотую зажигалку.

В реальной истории подобный пуск «триплетом» ракет 8К64 был продемонстрирован в 1963 году руководителям стран Варшавского договора. Шарлю де Голлю продемонстрировали всего один старт.

Такой подход вполне в духе СССР 60-х годов. К примеру, считалось нормальным, когда товарищ Хрущев после возвращения из какой-либо страны приезжал на крупный завод и устраивал митинг-рассказ «об увиденном». Часа на три-четыре.

В начале 80-х американист Георгий Арбатов заявил американцам: «Мы сделаем для вас самое ужасное – мы лишим вас врага» (The Washington Post).

Современная военная доктрина России.

Окснаренных – полностью снаряженных.

В ВС различали следующие степени боевой готовности: «Постоянная», «Повышенная», «Военная опасность», «Полная».

В реальной истории это произошло несколько раньше, 1 июля 1966 года, но после визита де Голля в СССР.

Идея космической навигации «витала в воздухе» еще с 50-х годов. Первый спутник GPS был запущен в 1974 году.

Это нормально, в первый визит делегации ФРГ на высшем уровне Л. И. Брежнев загнал всех плавать в бассейн.

Едва ли Сакити Тоёда, основатель Toyota Industries, был удивлен подобными изделиями, так как умер в 1930 году.

Производство от Riken (существует с 1926 года) пришлось покупать в реальной истории, но уже в начале 70-х годов. Без этого нормального качества поршневых колец для ВАЗ не получалось.

ЦНИИТА – Центральный научно-исследовательский и конструкторский институт топливной аппаратуры.

Датчик на основе оксида циркония, предложенный компанией Bosch в 1976 году.

Тетраэтилсвинец – антидетонирующая присадка к моторному топливу, повышающая его октановое число. В Евросоюзе этилированный бензин запрещен с 1 января 2000 года.

Кевлар изобрели в СССР практически одновременно с DuPont. Но он был настолько засекречен, что об этом узнали только десять лет спустя, когда наконец собрались купить за рубежом технологию производства.

Да? Неужели? (англ.).

Переговоры с руководителями Fiat Валеттой и Аньелли проводил заместитель председателя Комитета по науке и технике СССР (ГКНТ СССР) Джермен Михайлович Гвишиани. По совместительству – зять А. Н. Косыгина.

Илья Штемлер – позже стал известен как «советский» Хейли. Но пока даже сам классик производственного романа еще неизвестен в СССР (знаменитый «Аэропорт» Артура Хейли издали на русском в 1971 году).

Реальный факт, по воспоминаниям министра иностранных дел А. А. Громыко.

«Франс Суар» – ежедневная французская газета, основанная в 1944 году. В описываемое время имела огромный тираж, который доходил до полутора миллионов экземпляров. Статья о визите примерно так и выглядела (хотя неизвестно, была ли она единственной по данной теме).

Вино (и одноименный совхоз-завод) названо в честь П. Д. Осипенко, советской летчицы, одной из первых женщин, удостоенных звания Героя Советского Союза.

Это не совсем верно, высокопреосвященство – общий титул для митрополитов и архиепископов. Но такие тонкости едва ли интересны тем, кто знает историю преимущественно из романов Дюма.

Первый французский спутник Asterix-1 был выведен на орбиту 26 ноября 1965 года с космодрома Хаммагир (Hammaguira), расположенного в Алжире.

Карамбола – экзотический фрукт родом из Шри-Ланки и Молуккских островов. За форму называют также «звездчатым яблоком» или «старфрут».

Республика Дагомея – с 1975 года Республика Бенин. Небольшое государство в Экваториальной Африке. Как и Чад – бывшая французская колония.

Речь идет о сумме в 11 миллиардов золотых франков, которые были получены Россией от реализации ведущими французскими банками облигаций под 3–4 %. На эти средства в России построили сеть стратегически важных железных дорог.

В реальной истории меморандум об урегулировании «царской» задолженности Россия и Франция подписали 26 ноября 1996 года. Сумма составила $400 миллионов. Считается, что это примерно 1 % от реальной суммы долга.

В 1964 году СССР закупил в Великобритании оборудование для завода териленового волокна на 30 миллионов фунтов стерлингов. 80 % стоимости оплачивалось за счет кредита, предоставленного СССР английским банком «Мидлэнд бэнк» сроком на 15 лет.

На сегодня 50 тонн золота стоят около 2,7 млрд. долларов, или 0,5 % от золотовалютных резервов РФ. Или – примерно 10 % долга компании «Вымпелком».

В 1922 году на Генуэзской конференции в Рапалло западные государства потребовали от Советской России возврата долгов царского и Временного правительства, всего 14,2 тысячи тонн золота. В ответ им «нагло» выдвинули встречный иск на 30 тысяч тонн золота как возмещение материального ущерба, причиненного Советскому государству в ходе иностранной интервенции 1918–1922 годов.

На самом деле иски по «царским долгам» тянулись в США до 1970 года, но действительно были не слишком значительны по суммам.

Не такая и маленькая газета, она четвертая по тиражу в США. На 2007 год в ее активе было 38 Пулицеровских премий.

Сталин так обмолвился в конце войны, рекомендуя югославским коммунистам достичь согласия с королем Петром II.

В сентябре 1966 года реальной истории, в знаменитой речи в Пномпене (Камбоджа), де Голль выразил неодобрение Францией участия США в войне против Вьетнама.

Такой банк был организован в 1966 году реальной истории, однако его директором будущий знаменитый «советский трейдер» Юрий Карнаух стал лишь в 1969 году.

После Бреттон-Вудса доллар стал единственной валютой, которую можно было свободно конвертировать в золото. Обмен проводился в соотношении 35 долларов за тройскую унцию (одна тройская унция равна 31,10348 грамма).

Участниками «Золотого пула» были Федеральный резервный банк Нью-Йорка, а также ЦБ Великобритании, ФРГ, Франции, Италии, Бельгии, Нидерландов, Швейцарии.

Всего за 12 лет хрущевского правления было продано около трех тысяч тонн золота.

«Прыжок в солнце» – роман Девида Брина, первый в трилогии «Сага о возвышении». Написан в 1980 году. В числе прочей литературы был распечатан с ноутбука пришельца из будущего.

При всей фантастичности этот способ длительное время использовался в реальной истории.

В реальной истории это произошло в середине 1967 года.

В реальной истории эти события начались осенью 1967 года.

Речь идет о чрезвычайном законе Рузвельта от 5 апреля 1933 года. По нему граждане США до 1 мая 1933 года должны были вернуть монеты, слитки и сертификаты на золото в федеральные резервные банки по цене $20,67 за унцию. Закон действовал до 1975 года.

Золотые самородки и иностранные монеты по случайности не попали под закон о «конфискации» и пользовались просто бешеной популярностью.

Это события реальной истории, только от 1968–1969 годов.

Именно такие вес и пробу имели знаменитые «николаевские» червонцы 1898 года, а также советские «Сеятели» 1923–1924 и 1975–1982 годов. Современный «Георгий» чуть легче, 7,89 грамма, зато имеет пробу 999.

В двадцатых годах в СССР был выпущен тираж «николаевских» золотых десяток, причем датировались они 1898 и 1911 годами. Продать за границу полностью аналогичные советские «Сеятели» (выпуск 1923–1924 годов) оказалось невозможно.

В подобном «бизнесе» по большому счету нет ничего особо выдающегося. ЮАР с 1967 года использовала до 1/4 добываемого золота (т. е. около 200 тонн в год) на изготовление «одноунциевых» золотых «Крюгеррандов». Более того, с 1975 по 1982 год реальной истории СССР выпускал новодел золотых монет «Сеятель». Причем по 1 миллиону монет в год.

Апартеид – официальная политика расовой сегрегации, проводившаяся правившей в ЮАР Национальной партией. Фактически раздельное проживание, работа и т. д.

В ЮАР за членство в коммунистической партии полагалось наказание в виде 9 лет лишения свободы.

В реальной истории распад «Золотого пула» состоялся 15–17 марта 1968 года. Причина – резкий рост цен на золото.

Тезаврация – хранение сбережений в виде золота (в слитках или драгоценных изделиях).

В реальной истории швейцарские банкиры не раз передавали Юрию Карнауху от юаровских коллег предложение встретиться, но переговоры не состоялись. В брежневском ЦК КПСС решили дел с «расистами» не иметь.

В реальной истории на начало 1969 года тройская унция золота на свободном рынке продавалась за $44.

В реальной истории это произошло 28 сентября 1969 года.

Если смотреть на исторические графики колебания стоимости золота и нефти, то они практически идентичны. Долговременное расхождение (упала цена на золото) началось только в 90-х годах. Наоборот, график «баррель за унцию золота» демонстрирует поразительную стабильность.

В реальной истории погибло 46 человек, 2,5 тысячи были ранены.

В реальности это сделал президент Никсон 15 августа 1971 года. Приведены его подлинные слова, за исключением фамилии министра финансов (Джозеф Барр, 1968–1969).

Марринер Экклс – первый глава ФРС с 1934 по 1948 год, архитектор ныне существующей мировой (долларовой) валютно-финансовой системы.

SDR, Special Drawing Rights (англ.) – специальные права заимствования. При создании действительно позиционировались как «настоящие» деньги, но на практике хождения за пределами МВФ не получили.

В реальной истории в результате краха Бреттон-Вудской системы к концу 1974 года цены на золото подскочили до $195 за унцию. В 1980 году цена на золото достигла рекордной отметки – $850 за унцию.

Впервые The Beatles появились на пластинке «Музыкальный калейдоскоп» 1967 года, однако это была одна песня «Girl» под названием «Девушка (музыка и слова народные)».

Электрофон – проигрыватель грампластинок с оконечным усилителем и акустикой.

Данте в «Божественной комедии» выбрал древнеримского поэта Вергилия (автора Энеиды) своим руководителем и проводником по кругам ада.

Оазис ярко запретного западного мира, или городской вещевой рынок, а неофициально – «Туча». Располагался за городом, на платформе «Шувакиш», в 20 минутах езды на электричке. В начале 90-х годов «переехал» на центральный городской рынок.

Please Please Me – дебютный альбом группы The Beatles, записанный всего за один день 11 февраля 1963 года.

Всесоюзная студия грамзаписи «Мелодия». Основана в СССР в 1964 году. Заводы в Апрелевке, Баку, Ленинграде, Москве, Риге, Ташкенте и Тбилиси.

«Роллинг Стоунз» в букв. переводе с англ. катящиеся камни. Идиоматический перевод – вольные странники, бродяги, перекати-поле.

Aftermath – альбом The Rolling Stones. Британская версия пластинки (Decca Records) увидела свет 15 апреля 1966 года.

Кубинская революция в отличие от Октябрьской Социалистической – очень продолжительное событие, которое длилось с 26 июля 1953 года до 1 января 1959 года.

По некоторым слухам, в реальности подобную «пиратку» выпускал в Ленинграде до ареста в 1964 году (впрочем, далеко не первого) Руслан Богословский, известный подпольным «лейблом» «Золотая Собака».

В монофонических грампластинках используются только горизонтальные колебания иглы, а в стереофонических – по горизонтали идет сумма каналов, по вертикали – разность, а каждый канал отдельно – по диагонали.

В детстве главного героя, т. е. конце 80-х годов, бытовая аппаратура действительно выдавала частоты до 20 кГц. Но в 1966 году нормой можно считать 10 кГц.

Частота Найквиста – в цифровой обработке сигналов частота, равная половине частоты дискретизации.

Как это ни смешно, но программы на виниловых пластинках действительно издавались в США в 1977 году. Это чудо известно как «Стандарт Канзас-Сити».

Лента «Тип-6» появилась в 1960 году. Рабочий слой из гамма-окиси железа, форма ферромагнитных кристаллов игольчатая. Основа ленты триацетатцеллюлоза.

Первая гибкая дискета диаметром в 20 сантиметров на чуть более 100 килобайт была представлена IBM в 1971 году. Привычная дискета 90 мм на 720 килобайт разработана в Sony в 1981 году.

Фазовая модуляция – вид модуляции колебаний, при которой несущая частота управляется информационным сигналом.

Скремблирование – перемножение сигнала на псевдослучайную последовательность для выравнивания энергетического спектра, реже – примитивной шифрации.

От англ. «pit» – углубление и «land» – основание. Именно с их помощью информация записывается на CD-ROM. В CD-RW механизм заметно сложнее, появляются термины «pit marks pits» и «land marks pits». Но главный герой про это не знает.

Как правило, минимальной сессией записи является «дорожка» (track), минимальный размер которой 300 секторов. Итого чуть менее мегабайта, не считая заголовков.

Служебные данные записаны на ATIP (Absolute Time in Pregroove), которая является заполненной красителем канавкой (groove), выдавленной на основе CD. Причем не чисто спиральной, а с вобуляцией, т. е. колеблющейся с частотой от 21,05 до 23,05 кГц и амплитудой 0,03 мкм. С помощью ATIP осуществляется отслеживание положения при записи, синхронизация времени, а также записана служебная информация. Но главный герой всего этого в оптический микроскоп видеть не мог.

Стартовая область, она же в реальности Lead-in Area – кольцо шириной 4 мм, до 4500 секторов, 1 минута, 9 MB. Финишная область, она же Lead-out Area – кольцо шириной 1 мм, 6750 секторов, 1,5 минуты, 13,5 MB. В самом начале есть еще Power Calibration Area и Program Memory Area, но их главный герой пока не нашел.

В этом случае перед пакетом должен идти один связующий (link) сектор и 4 вводных (run-in). После должны быть записаны 2 выводных сектора (run-out). Всего на сессию получится чуть менее полумиллиона «питов».

Предварительным форматированием можно организовать CD-RW как устройство прямого доступа. При этом вспомогательные сектора занимают около 120MB. «Nero» – популярная программа для записи CD.

Длина «сырой» емкости сектора CD – ровно 2352 байта, не больше и не меньше. Однако в силу раскрытых ниже по тексту особенностей он «вырастает» после записи почти в три раза.

Код Рида – Соломона был изобретен в 1960 году Ирвином Ридом и Густавом Соломоном. Для записи CD-дисков его применили в 1982 году. В данном случае алгоритм позволяет исправлять до 392 байт на блок данных из 2048 байт.

Для физической «читабельности» применяется 14-битное EFM-слово (от англ. «Eight to Fourteen Modulation» – модуляция восемь в четырнадцать).

Первое применение в серийном изделии код Рида – Соломона получил в контроллере жесткого диска IBM 3370 емкостью 571 Мбайт в 1979 году.

PDP-7 – мини-компьютер Digital Equipment Corporation, в серии с 1965 года по цене 72 тысячи долларов. В рекламной брошюре 1964 года обещали 570 000 word trasferts per second, что примерно в 50 раз быстрее ЭВМ «Днепр».

Насосы на магнитном подвесе сделали только в 80-х годах реальной истории, например, серия ТМН-10000 и подобные, более 25 тысяч оборотов в минуту. Но старт все равно был «масляный», т. е. работать они могли далеко не везде.

Интересно, что Ник Холоньяк (изобретатель современных светодиодов) предсказал замещение ламп накаливания светодиодами еще в 1963 году, в интервью журналу Reader’s Digest.

Первый светодиод видимого спектра был изобретен в 1962 году Н. Холоньяком, в компании General Electric. Надо отметить, что само свечение полупроводникового перехода было замечено русским физиком– экспериментатором О. В. Лосевым (погиб в блокадном Ленинграде).

В 1972 году аспирант Ника Холоньяка Джордж Крауфорд разработал светодиод желтого цвета и на порядок (до 0,1 лм) увеличил яркость красных (их стало видно при солнечном свете). К 1976 году были получены оранжевые и желто-зеленые светодиоды. С 1985 года был достигнут 1 люмен, к концу 90-х годов – до 100 люменов. Синий светодиод был изобретен в 1971 году, но годный для реального применения вариант продемонстрировали в 1993-м.

Серийное производство светодиодов было развернуто только в 1968 году фирмой Monsanto (в настоящее время известной многим в качестве разработчика генно-модифицированных сортов сельскохозяйственных растений).

В реальной истории такой орден Ж. И. Алферов получил только в 1975 году.

На самом деле государственные коммерческие магазины открыли только в апреле 1944 года. Но народная память избирательна и капризна.

Югославский социализм – в начале 50-х годов приобрел следующие черты: сохранение частных хозяйств в аграрном секторе и сфере обслуживания, передача предприятий в руки самоуправления трудовых коллективов, отсутствие твердых плановых заданий.

Подобные специальные звания действовали с 1952 по 1973 год.

В реальной истории В. Я. Павлов был в 1971 году отправлен послом в Венгрию, фактически это назначение являлось ссылкой.

В реальности – Главмоспромстройматериалами при Мосгорисполкоме.

Н. Р. Миронов кроме прочего контролировал КГБ и ГРУ. Считался одним из главных инициаторов смещения Хрущева и куратором Шелепина. Разбился в авиакатастрофе, в результате которой погиб и маршал Бирюзов, в 1964 году.

Пяток орденов Ленина для члена ЦК был вполне обычным делом. Максимальное число этих орденов собралось у Н. С. Патоличева – 12 штук.

Именно в этот день было восстановлено союзное министерство в реальной истории.

В реальной истории министром МООП-МВД был назначен Н. А. Щелоков. В. С. Тикунов – с 1967 года зам. заведующего Отделом ЦК КПСС по работе с заграничными кадрами, с 1969 года – советник посольства в Румынии, затем посол в Верхней Вольте и Камеруне, где и умер в возрасте 59 лет.

Маршал СССР Р. Я. Малиновский к осени 1966 года был тяжело болен. В реальной истории он умер в марте 1967 года.

И. И. Кучава – член Президиума ЦК КП Грузии, председатель Комитета партийно-государственного контроля республики. В данной альтернативной истории к 1966 году – первый секретарь ЦК КП Грузинской ССР.

Строфа из гимна СССР. Он исполнялся с 1956 года без слов, но, безусловно, текст помнили практически все.

Сельскохозяйственный самолет Ту-134СХ был разработан в 1984 году реальной истории, затем выпущен серией из 10 машин. Оказался очень востребован в народном хозяйстве.

В Ту-134СХ устанавливалось пять бортовых фотоаппаратов для съемки в радиочастотном, видимом и инфракрасном спектрах. За один вылет продолжительностью 4,5 часа можно было производить съемку территории 100х100 км.

В салоне Ту-134СХ было оборудовано 9 рабочих мест со специальной аппаратурой, пультами управления и фотолаборатория (для обработки фотоматериалов в полете).

Ту-95 – турбовинтовой стратегический бомбардировщик-ракетоносец, в эксплуатации с 1956 года и до сих пор. Считается символом «холодной войны».

Ту-114 – турбовинтовой дальнемагистральный пассажирский самолет, спроектирован на основе бомбардировщика Ту-95. Производился в 1961–1965 годах.

На самолете Ту-134СХ была РЛС бокового обзора, которая позволяла оценивать развитие сельскохозяйственных культур при любой видимости и в любое время года, определять влажность почв, состояние пастбищ.

КПГК – Комитет партийно-государственного контроля. В реальности упразднен в декабре 1965 года. В альтернативной истории будет реформирован в начале 1967 года.

White House Situation Room – конференц-зал и интеллектуальный центр управления в подвале Западного крыла Белого дома. Кроме средств связи и охраны укомплектован примерно 30 офицерами различных служб, которые круглосуточно мониторят мировые события.

До этого Р. С. Макнамара успел заслужить славу сверхуспешного менеджера в компании «Ford Motor Company» и добился там поста вице-президента.

Институт по вопросам коммунизма.

Губерт Хамфри, член Демократической партии, вице-президент США при президенте Линдоне Джонсоне. В 1968 году Хамфри баллотировался в президенты после убийства Роберта Кеннеди, но немного уступил Ричарду Никсону.

Найти и уничтожить, в оригинале Search and destroy – наступательная стратегия, разработанная в начале Вьетнамской войны Уильямом Уэстморлендом.

В 1966 году вооруженные силы США состояли из USMC (морская пехота), U.S. Army (регулярные войска), USAF (авиация), U.S. Coast Guard (береговая охрана), USN – (флот), Strategic Air Command (Командование стратегической авиации). Поэтому выражение: «Армия на смену морской пехоте» – более-менее корректно.

Во Нгуен Зиап – создатель регулярной армии Вьетнама, самый известный вьетнамский полководец. Однако многие спланированные им сражения с войсками США привели к поражениям с катастрофическими потерями. Жив до сих пор (возраст 100 лет).

USAF – United States Air Force (англ). Военно-воздушные силы США.

В 1966 году в результате интенсивного применения РЭБ даже по советским оценкам число ракет, направленных на поражение одной цели, достигло 12–15 ЗУР. В реальности факты уничтожения вражеских самолетов к концу 1966 года стали скорее случайными.

Подразумевается, что достаточно одному государству в регионе стать социалистическим, как за ним начинают следовать другие. Либо наоборот – падение правящего режима в одной стране неизбежно влечет подобные события в соседних странах.

Джон Фостер Даллес – государственный секретарь США при президенте Дуайте Эйзенхауэре (до своей смерти в 1959 году).

Термин «геостратегия» впервые использовал Фредерик Л. Шуман в 1942 году, по сути, это был перевод немецкого термина «Wehrgeopolitik».

Именно так Х. Маккиндер обозначил северо-восточную часть Евразии, почти повторявшую контуры водосборного бассейна Северного Ледовитого океана и бессточного бассейна центральной Евразии (в том числе Каспийского и Аральского морей).

Хэлфорд Джон Маккиндер (1861–1947) – английский географ и геополитик, член Тайного совета; считается основоположником теории атлантизма и идеологическим учителем Збигнева Бжезинского.

На мифологическом яблоке раздора была надпись: «Прекраснейшей», что стало причиной ссоры Геры, Афины и Афродиты и в конечном итоге привело к Троянской войне.

Приведенная ниже цитата взята из книги Збигнева Казимежа Бжезинского «Великая шахматная доска», которая была опубликована в 1998 году, после окончательной победы США в борьбе за мировое господство. Однако нет сомнений в том, что основные идеи были сформулированы автором еще в 60-х годах.

Остин Гарри Альба – с 1948 по 1973 год парламентарий от лейбористов по округу Эдмонтон. С 1965 по 1967 год он был государственным министром по экономическим вопросам.

Похожая ситуация описана в мемуарах Микояна, правда, относится она к концу 40-х годов.

Интересно, что лозунг неизбежности мировой революции в последний раз подтверждал секретарь ЦК КПСС В. Пономарев в 1983 году по случаю 100-летия со дня смерти К. Маркса. А окончательно этот основополагающий принцип, который мало кто в мире оценивал иначе как подготовку к мировой войне, был «отменен» только в 1989 году.

Йельский университет – один из известнейших в США, входит в «лигу плюща» – сообщество восьми наиболее престижных частных американских университетов.

В 1965 году США захватили Доминиканскую Республику в целях «недопущения к власти «коммунистических элементов».

LGM-30 Minuteman – семейство американских твердотопливных межконтинентальных баллистических ракет наземного базирования.

Берегись молчащей собаки и спокойной воды – аналог русской пословицы «В тихом омуте черти водятся».

Уралмаш – не только название крупной екатеринбургской ОПГ, но и огромный Уральский завод машиностроения.

Научно-исследовательские, опытно-конструкторские и технологические работы.

К позднему творчеству Р. Хайнлайна относят: «Фрайди» (1982), «Число Зверя» (1980), «Иов, или Осмеяние справедливости» (1984), «Кот, проходящий сквозь стены» (1985), «Уплыть за закат» (1987).

Экзотическая доктрина, предложенная одной из героинь «Числа Зверя».

Питер Друкер (Peter Drucker, 1909–2005) – один из самых влиятельных теоретиков менеджмента XX века, автор более 30 книг. На русский переведены «Практика менеджмента», «Менеджмент в XXI веке», «Эффективное управление» и «Энциклопедия менеджмента».

С электрическими пишущими машинками в СССР не ладилось. Первая пишущая машинка «Ятрань» сошла с конвейера в 1975 году, причем для этого завод был целиком «экспортирован» из ГДР (фирма Optima).

MSX (Machines with Software eXchangeability) – разработанный Microsoft Japan стандарт бытовых компьютеров на базе процессора Zilog Z80. MSX Yamaha производились с 1983 по 1995 год, массово закупались СССР для школ начиная с 1985 года.

Популярные игры для MSX Yamaha.

Конечно, в данном случае имеет место преувеличение реальных размеров и количеств. Но очень небольшое.

Численность личного состава взвода в различных видах вооруженных сил и родах войск колеблется от 9 до 50 человек.

NASDAQ – одна из трех основных фондовых бирж США (наряду с NYSE и AMEX), которая специализируется на акциях высокотехнологичных компаний (производство электроники, программного обеспечения и т. п.). Основана в 1971 году.

Только в середине 70-х годов В. М. Брябрин (ВЦ Академии наук СССР) разработал систему запуска и отладки программ с выносных терминалов, которыми управляли сами программисты. Это оказалось реальным прорывом, система мгновенно обрела популярность во всех отделах ВЦ АН.

Бармалеем называли карточный перфоратор – за утробное урчание, с которым он выплевывал перфокарты.

«Туманность Андромеды» – советский фантастический фильм 1967 года, экранизация одноименного романа И. А. Ефремова. Режиссер и один из авторов сценария – Е. Шерстобитов. Снята была только первая часть.

IBM 2250 (в продаже с 1965 года) считается первым крупносерийным и коммерчески доступным графическим терминалом. К 1971 году их в США было установлено около 1000 штук. Текстовых IBM 2260 и аналогов при этом поставили порядка 70 000.

AutoCAD – двух-и трехмерная система автоматизированного проектирования и черчения, разработанная компанией Autodesk. По сути – безусловный стандарт инженерного средства проектирования.

На MSX Yamaha использовалось разрешение 256*192 при 15 цветах. Для размещения в 16 килобайтах видео ОЗУ атрибуты задавались на горизонтальную линию 8х1 пиксел (3 бита – цвет знака, 3 бита – цвет фона, 1 бит повышенной яркости и 1 бит мерцания). Итого – 2 бита на каждую точку экрана.

На популярных мониторах CGA в монохромном режиме использовались 640х200 пикселов, или 80х25 символов. Стандарт VGA 640х480, который помнит главный герой, на самом деле практически не имеет отношения к описанным рассуждениям.

К примеру, в соответствии с требованиями ГОСТ 7.32-2001 текст диссертации должен быть напечатан через два интервала для пишущей машинки или с полуторным интервалом для компьютерного текстового редактора.

Маленькие кусочки магнитострикционного материала, обычно никеля, прикреплялись с каждой стороны одного из концов проволоки, находящейся внутри электромагнита. Когда биты «подавались» на магнит, никель сжимался или расширялся, при этом волна кручения распространялась до конца проволоки. Время доступа в среднем составляло порядка 500 мкс, что раз в десять медленнее памяти на ферритовых кольцах.

Распространенное прозвище компании IBM – Big Blue, что можно перевести с английского как «голубой гигант».

«Мы пойдем другим путем» – одна из крылатых фраз В. И. Ленина.

Современный даже сегодня текст был написан М. Таничем в далеком 1963 году. Если слушать подряд записи мелодий 60-х – то «Черный кот» кажется настоящим пришельцем из будущего.

В короткий срок, с 3 мая по 1 августа 1948 года, большую часть довоенных и военных облигаций можно было обменять (в разных соотношениях) на специальные облигации конверсионного займа, выпускаемого из 2 %. Подробнее см. в постановлении Совмина СССР от 14.12.1947 № 3860. Всего было обменяно около 80 % выпущенных бумаг.

В 1957 году Н. С. Хрущев докладывал с трибуны XXI съезда КПСС: «Миллионы советских людей добровольно высказались за отсрочку на 20–25 лет выплат по старым государственным займам». Сейчас сложно сказать, действительно ли он в это верил.

В реальной истории последняя, закончившаяся грандиозным провалом попытка размещения выигрышного займа была предпринята в 1966 году. Но в 40-х годах через займы государству возвращалось до зарплаты, и это было явно не от хорошей жизни.

Реальное погашение началось в 1974 году, но велось очень низкими темпами. В результате большая часть облигаций так никогда и не была оплачена.

Сертификаты Сбербанка СССР 1988 года были погашены в 1993 году. К номиналу Сбербанк России «щедро» добавил 30 % «как компенсацию инфляции», что с учетом реальной гиперинфляции можно было назвать только циничным издевательством.

Б. Н. Ельцин в 1981 году на XXVI съезде КПСС был избран членом ЦК КПСС и входил в него до выхода из партии в 1990 году. В июне 1985 года избран секретарем ЦК КПСС по вопросам строительства.

Валюта Лесото – южноафриканский рэнд. Кстати, вполне устойчивая валюта… Особенно по сравнению с рублем.

«Авоськой» называли «кремлевский паек», доступ к системе спецснабжения продуктами.

Имеется в виду фильм «Свидание моей мечты» – «Employee of the Month» 2006 года.

К примеру, старшая сестра члена Политбюро П. Н. Демичева всю жизнь работала дояркой в колхозе, вторая, Марфа Ниловна – швеей-мотористкой. Племянники были механизаторами. И это скорее правило, чем исключение.

Такую табличку выставили парижане на месте разрушенной Бастилии в 1789 году.

У «выигранной» автомашины было еще крайне немаловажное достоинство – ее не могли конфисковать после осуждения по соответствующей статье.

«Бриллиантовая рука» – кинокомедия, снятая в 1968 году Л. Гайдаем. Один из самых популярных фильмов в истории советского кино.

Именно так говорил про Ленина Владимир Маяковский, но суть не поменялась.

А. С. Макаренко – русский писатель и знаменитый советский педагог.

Карл XIV Юхан (1763–1844), король Швеции и Норвегии, основатель династии Бернадотов, маршал Французской империи и участник революционных войн, действительно имел такую татуировку, которую обнаружили при подготовке к бальзамированию.

В клавиатурах для ноутбуков используется «ножничный» механизм нажатия клавиш (технология «scissors»).

Шнековые литьевые машины – совсем недавнее изобретение. Патент на них был взят В. X. Уиллерттом в 1956 году. Данная технология позволила резко поднять давление и производить пластиковые изделия сложных форм.

Интересно, что в конце 40-х годов специалисты оценивали воспроизводство «Суперфортресса» в виде Ту-4 именно как промышленно-техническую революцию. Хотя при этом уровень советских технологий 47-го года подтягивался под 42-й США.

Эффект возникновения в проводнике или полупроводнике с током, находящимся в магнитном поле, поперечной разности потенциалов. Причина – отклонение движущихся электронов под действием силы Лоренца. Открыт Э. Холлом в 1879 году.

Твердотельные датчики Холла на основе полупроводников фирма Honeywell разработала в 1968 году.

Знак валюты (кружок с расходящимися черточками-ножками), в реальной истории призванный заменить ненавистный символ $, был впервые использован в 1972 году в стандарте ISO/IEC 646. В данной альтернативной истории он попросту никогда не появится.

Знак рубля (стилизованная буква «Р») использовался в XVII – XIX веках. В настоящее время официальный знак рубля еще не принят, однако часто используется на практике.

Клавиатуры, имеющие на выходе ASCII-код, были известны в СССР и до середины 90-х годов серийно выпускались для использования в комплекте с удаленным терминалом. Однако описанный ниже алгоритм работы имеет с ними мало общего.

Надпись «A long time ago, in a galaxy far, far away…» («Давным-давно, в далекой-далекой галактике…») появляется в начале каждого эпизода «Звездных войн». В данном случае «Many years later, in a galaxy far, far away…» – можно перевести как «Много лет спустя, в далекой-далекой галактике…»

В реальной истории на ПК от клавиатуры (если упрощать) передаются специальные 2-байтные скан-коды. Кроме того, клавиатурой управляет встроенный в компьютер контроллер, например, в PC АТ – i8042. Интерпретация скан-кода полностью программная.

По ГОСТ 17793-77 для телевизоров черно-белого вещания, предназначенных для видеопросмотровых устройств, допустима разрешающая способность не менее 600 линий. В стандарте СЕКАМ используется 625 строк, из которых видимых на экране – 576.

К примеру, RAMDAC (Random Access Memory Digital-to-Analog Converter) для весьма старого стандарта SVGA – около 200 МГц.

Действительно, кадровая частота была выбрана равной 50 Гц и совпадающей с частотой сети электропитания из-за возможности помех. Но позже опасения не подтвердились. По другой версии, 50 Гц приняли, чтобы не делать отдельного задающего генератора и синхронизироваться от сети. Но в результате точности частоты в сети не хватило, и отдельный генератор в телевизоре появился.

Interlaced – буквально режим чересстрочной развертки, обозначается в современном «иностранном стиле» 50i. Progressive – обычная развертка, или 25p.

Эти трубки получили известность под именем Trinitron и впервые были представлены на рынке компанией Sony еще в 1982 году. Нити – апертурная решетка (aperture grill).

Выпущенный IBM в 1981 году стандарт CGA имел (в одном из режимов) эффективное разрешение экрана 640х200 пикселов, т. е. пропорции составляли 1:2,4.

Статическая оперативная память с произвольным доступом (SRAM, static random access memory).

Intel 8275 – микросхема видеоконтроллера, появилась в середине 70-х годов и входила в состав комплекта процессора 8080. Отечественный аналог КР580ВГ75 пошел в серию на десять лет позже.

Только в 1992 году в России 8 ноября стал рабочим днем.

Трейл от «trail» – часто используется для обозначения оборудованных пешеходных «троп» в парках США.

В данном случае – ГАЗ-51. Распространенный 2,5-тонный грузовик 60-х годов.

Проколы с «экзотикой» известны в реальной истории. К примеру, приучить советский народ к китовому мясу в начале 60-х годов так и не смогли. Для консервов из кальмаров была придумана целая «история». В прямом эфире передачи «Аукцион» В. Я. Ворошилов (впоследствии ведущий «Что? Где? Когда?») вложил жемчужное ожерелье в стандартную консервную банку и объявил, что она будет закрыта и отправлена в розничную торговлю.

Построенный в 1965 году дворец мороженого Coppelia на самом деле критиковали в реальной истории.

По некоторым оценкам, в реальной истории к 1969 году государственный долг Кубы составил 4 миллиарда долларов. Совершенно немыслимая по тем временам сумма.

Один из самых распространенных коктелей в мире. Рецептов много, описанный вариант близок к Papa Doble (5/10 Rum Bacardi Carta Bianca, 2/10 сока свежего лайма, 3/10 сока свежего грейпфрута).

Мята входит в состав популярного коктейля «Мохито». Главный герой считает его «женским» и слабым, хотя, вообще, это не соответствует действительности.

Трехточечный ремень впервые был применен в серийном автомобиле Volvo PV 544 в 1959 году, к концу 60-х годов во многих странах наличие ремней стало обязательным для всех новых машин. В СССР ГАЗ-24 начал оснащаться ремнями безопасности только в 1977 году (экспортные модели – раньше).

Лыжное двоеборье сочетает прыжки на лыжах с трамплина и лыжные гонки.

К примеру, на Олимпиаде в Инсбруке в 1976-м горнолыжную сборную СССР 18-летний Владимир Андреев представлял в единственном числе. Перед этим последним призом на Олимпиадах была бронза Евгении Сидоровой в 1956 году.

Burton – известная компания, производитель сноубордов и аксессуаров. Основана в 1977 году.

Пространственное плетение стекловолокна (triaxial fiberglass).

Надо заметить, что до сих пор большинство «любительских» сноубордов имеет в своей основе тривиальный наборный сердечник из дерева.

Впервые эпоксидная смола была получена французским химиком Кастаном в 1936 году.

На самом деле дерева и стеклоткани достаточно для приличного результата, но главный герой не справился с технологией использования недостаточно качественных материалов.

Первые попытки сделать металлические лыжи предпринимались еще в двадцатые годы ХХ века, однако лишь в 1945 году американская авиационная фирма «Chance-Vough» разработала первую удачную модель.

Описанный ниже техпроцесс заимствован из воспоминаний создателя лыж «Head Ski», авиационного инженера Говарда Хеда.

Покрытый молочной пеной холодный (обычно с колотым льдом) кофейный напиток, наиболее популярный в Греции и на Кипре.

В комплект первой домашней игровой приставки Magnavox Odyssey (выпущена в 1972 году) входили пластиковые игровые фишки и листки для ведения счета, как в обычных настольных играх.

А. Пажитнов представил «Тетрис» общественности 6 июня 1984 года. История продажи лицензий сложна и запутанна, суммы сделок доходили до 5 миллионов долларов. Но сам автор начал получать небольшие отчисления только в 1996 году, когда истек срок первоначальной лицензии.

В реальной истории это микросхема ICM7555, которая практически не претерпела изменений с 70-х годов, и до сих пор широко применяется в самых разных устройствах.

Автомат на базе ЭВМ PDP-11, установленный в Станфордском университете в 1972 году, позволил «отбить» более 60 тысяч долларов за несколько лет (по 10 центов за игру). При этом использовалась ненамного более зрелищная (и куда менее интеллектуальная) Galaxy Game.

Достижение реально, так как уже освоенный в АИ «по незнанию» поликремниевый затвор ускоряет доступ в 3–5 раз и сокращает в 2 раза площадь по сравнению с обычным МОП-чипом той же емкости.

Спекуляция, т. е. скупка и перепродажа товаров или иных предметов с целью наживы, наказывалась лишением свободы на срок до двух лет с конфискацией имущества или без таковой… или штрафом до трехсот рублей.