Он вернулся – мотив, позабытый тобой,
И открыта для глаза дорога без края.
Неба синь пред грозой, дуба сень под росой –
Все, прохожий, тебя ожидают.
В бурю молний огонь, темень гор осветив,
Как в качелях, взлетит до вершины,
А овца и газель подтвердят, что в пути
Ты их встретил и гладил им спины,
Что твой город далёк, что с котомкой пустой
Не однажды склонялся влюблено
Пред девичьей красой, трелью птички лесной,
Ливнем век в кронах рощи зелёной.
Ты ворвалась бурей, петь тебе – награда!
Не отгорожусь ни дверью, ни стеной.
Страсть к тебе меня пленяет райским садом –
Крýгом голова, не шелохнуть рукой!
Всем стихам ты повод и судья единый,
Вечно ты внезапна и глаза слепишь.
Когда улицы зальёт закат малиной,
Заплети меня в свои снопы…
Не прощай того, кто дело, струсив, бросит.
По земле твоей один готов бродить.
И моя молитва ничего не просит,
Лишь одна мольба: позволь с тобою быть.
До предела боли, до истоков ночи,
Вдоль железных улиц – длинных и пустых –
В дар твоим младенцам мне, беднее прочих,
Миндаля с изюмом Бог велел снести.
Наше сердце бьётся у тебя в ладони,
Не жалей, не дай чтоб замерло оно
И наполнил мрак его, как дом, в котором
Без оставшихся снаружи звёзд темно.
Месяц жарче губ влюблённой поварихи,
Небо влажным кашлем оглашает тьму.
Как платок, мне фига листик сбросит тихо.
Поклонюсь
Я ей
И подниму.
И, когда однажды грянет барабан
В городах больных, глухих среди торгов,
Упаду с улыбкой, не стесняясь ран,
Между колесниц и поездов.
Песня на музыку Н. Шемер в исп. Х. Альбертштейн
http://www.youtube.com/watch?v=zix_UfKe1XQ/
Посмотри, вот мой город с поблекшим щитом.
Весть об осени робкой дороги несут.
Ко дворам, и к дверям, и к шарманке тайком
Страны новые, крадучись, льнут.
Серый вечер подул, гроздь ворон на столбах,
Колея из свинца покраснела в тумане,
Неспокойно дыханье деревьев в садах.
Этот час, как он долог и странен!
Потемневший простор распахнуться готов.
И оттуда, над тенью моста пролетая,
От села, погружённого в стоны быков,
Где слепит тучи молнии нить золотая,
Возникает из чащи, летит вдоль окóн…
Салютуют дома буре, мчащейся мимо.
В её праздник и смех, в её песнь вовлечён
Я – испугом, волненьем гонимый.
Я к забору прижат и дохнуть не могу.
Её молот гремит, сотрясая весь город.
И охрипшее небо,
Склоняясь к нему,
По глазам его хлещет и воет.
Что за мощь, что за ширь, что за страшная тень,
Что за длань над моей головою?
Дай мне, Бог всемогущий, в последний мой день
Пасть у врат Твоих царств, умереть пред Тобою.
Но я счастлив ещё: ветер трепет листву,
И бегут голоса в русле улиц привольно.
Пусть львиная доля
Достанется льву,
Нам и яблока будет довольно!
Ибо шири без края и лет длинный ряд
Город мой окружают любовным стенаньем.
Я и сам наполняюсь дрожью оград
И от счастья заплакать готов, словно камень.
Если б знал ты, мой Бог, как дорога чиста…
Затихая вдали, буря зла и прекрасна.
И с дрожащею спичкою ищет звезда
Нашу землю в пространстве напрасно.
Под раскаты внезапных громов в темноте,
Мимо скверов, базаров, не пряча лица,
Хорошо, как ошибка, блуждать в простоте
Меж имён без числа, слов и встреч без конца.
Если встретится вам средь долины село
И дорога пройдёт ваша близко,
То в старинный трактир загляните, сыны,
От меня передайте привет и записку.
Ибо, может быть, зря наши песни мы пели,
Может, в их колымаге не уедем далёко,
Но,
Зато уж наша хозяйка трактира…
Блажен, чьё узрело око!
Ты красива красой и величьем слона.
Что за бёдра! И кто их обхватит, подруга?
И, припомнив тебя, ночью наши сердца
Из гнезда выпадают с испуга.
Ты, как гроздь винограда, – сок брызжет в глаза,
Твоим светом душа,
Твоей тьмою согрета.
Средь бесплодия дней наших ты как колосс
Красоты, и блаженства, и лета.
Для слезы умиленья, улыбки раба
Создана
Империя тела.
Если б выжила в мире единая песнь,
Для тебя, о тебе б
Она пела.
И, пока свет в окне, на тебя посмотреть
Твои мёртвые явятся в свете луны,
Будут в чёрных очках неподвижно сидеть
Без улыбок, без дрожи рядком вдоль стены.
– Ты помнишь (поют),
Город мой разорён.
– Ты помнишь (поют),
Череп мой размозжён.
Но Божья рука защитит тебя:
Отыщет в дыму,
Спасёт из огня.
Новый серп золотой над домами взойдёт,
Новый голос наполнит
Старый путь спозаранку.
«Вновь рождённое сердце тебе принесут, –
Скажет он. –
Послужи ему нянькой».
Чтобы помнило: небо сияет в красе,
Трав ковёр оживает, трепещет в росе,
Час согревшийся ночи и час нового дня
На границе меж ними ставят свет и тебя!
Вот заздравная песнь (и она в твою честь)
На простые слова (будь добра к ним!), которым
Дал урок я смеяться немного и петь.
Вот и всё, больше знать не дано им.
Вечер, силы теряя, на землю упал,
Не избалован булкой и сладким вином.
Тихо глаз его красных
Угасает огонь…
Дай нам свету, трактирщица: ночь за окном.
Время день наш безумный, как слёзы смахнёт
С лиц лесов, городов, с лиц недели и года,
А Красная Шапочка тропкой идёт:
Решила побыть на природе.
Видишь, гусь и корова выходят ей вслед,
Кот бредёт, на бок ухо склонивши,
Как рассказ, что забыт, как напев давних лет,
Как остаток усмешки застывшей.
В дымке кроются дали грядущих времён,
И не к месту людей изумленья.
Месяц палец свой голый сосёт, словно он
На груди у Отца в День Творенья.
Мы молчим. И трепещет ночная роса
Средь травинок – ресничек зелёных.
На минуту зажмурься; откроешь глаза –
Тьма сгустилась в невидимых кронах.
Нет для мудрости мыслей, нет для глупости слов
(Видно, белая ручка твоя виновата).
Пойду-ка, пройдусь меж небесных слонов
В плаще своём лёгком, крылатом.
И день, что прошёл, и поток, что затих,
И свет (как подрублен, угас он)
Плывут, утомившись,
Отдохнуть среди них –
Мягкобрюхих
И голубовласых.
Свои уши на трубный глас навострив,
Ужасны, как гром, беспокойны, горбаты –
Они топчутся грустно в избытке сил
В розоватой трясине заката.
Я расскажу им, как светлые ночи приятны,
Как печальны глаза, потерявшие сон.
И будут тяжёлой кивать головой: всё понятно!
Животное умное, слон.
Когда царственно двинется строй их
За мною,
Наземь бросится девочка у ворот:
«Идут небеса,
Идут чередою,
Их маленький мальчик ведёт!»
Красиво,
Красиво
Шеренга пошла.
Важно мигают, ступают весомо.
Мы слышим,
Мы слышим:
Гигантов тела
Трутся о стены дома.
Мы слышим!
С больничных коек сейчас
Этот вихрь нас поднимет,
Излечит.
Мы слышим дыханье,
Они возле нас,
Ступни громоздят нам на плечи.
Так прекрасно упасть и воспрянуть, ожить!
Приготовься, час битвы настал!
Сотню глаз так прекрасно внезапно открыть,
О которых ты раньше не знал.
И воззвать: бей, громи, встань во гневе! За косы
Тащи пленную улицу в праздник и в пляс,
Круши крыши годов! Мы идём, мы с них спросим
И за всё наше горе отомстим в этот раз.
Наше буйное тело жажду крови таит,
Под покровом одежд и улыбок скрывает,
Украшеньями мрак его горя сокрыт,
Но в глазах ропот диких лесов не стихает.
О король! Заточённый, лишённый всего,
Ты молчишь, на закланье иль в рабство ведомый.
Когда в сердце проникнут к нам слёзы его,
Как восхвалим, прославим его мы?
Он нашей дремóты рушит стены и своды,
Он рвётся из нас –
Наш герой и позор!
Он рвётся из тёмной тюрьмы на свободу,
Клич любви первородной неся
И топор.
И вечер –
Прекрасней нигде не найти…
Над полем
Закат, весь в коровьем мычанье.
У неба нет края, конца – у пути
(Одна лишь тоска – всем путям окончанье).
Вселенная, сжалься!
Плутая в ночи,
Я, слабый телёнок, устал и притих.
Я вымя ищу –
Позови, помычи!
Как голодно в млечных просторах твоих!
Ликуют закаты твои предо мною,
Но горечь не спрятать
И боль не снести:
За каждый колодец души, что тобою
Отравлен во мне был, прощенья проси!
Ты видишь,
Моя молодая душа,
Небес и земли ароматом дыша,
Нагая, готова признать твою власть,
Чтоб свету на грудь упасть!
Свет! Гигант! Никаким
Глазом жадным его не объять.
С хохотком,
Босиком,
Как на праздник, сквозь дым,
Пожары идут жатву жать.
Вот, вот он, огонь, витает.
Вихрь над крышей кружúт голубиной стаей.
Старый дом, в лохмотьях чёрной сажи, горит,
Стены, балки – всё рушится, он же играет роль:
Он теряет разум, кулаками грозит,
Он – дворец,
Он – лев,
Он – Лир, он – король!
Вот, вот он, огонь,
Рвётся прочь на простор.
Вспышка, треск! И по лестницам вверх лёгкой лентой
Проскользнул через двери, разбудил коридор,
И к толпе –
На балкон,
Со всех виден сторон,
Пожинать готов аплодисменты.
Город сбросил узду,
Воротá нараспашку.
На праздник готов!
Песнь молитвы его громом ухает тяжко –
Зверь тысяч голов!
Звон для нас колокольный –
Виноградная кисть.
Это час разрушенья разрастается ввысь.
Он дик, он влюблён и
Пред небом
Он скинул покров!
«Солдаты,
Город пылает!
Солдаты,
Ваш дом лижет пламя!»
«Король, – оловянный солдат отвечает, –
Мы подожгли его сами».
И бегóм, в гущу улиц, аллей и оград
Разбегается войско, спасаясь скорей, –
Обогнув на изгнание брошенный сад
С шумом, стоном дубов, – неся скарб и детей…
Теряя дыханье, оставлена небом,
Как символ извечный, что всеми забыт,
Скульптура
Спасается – лебедем белым
Мать с сыном разбитым летит.
Поминутный разброд. Всплески криков натужных
В залах яростных бурь, в тучах будущих гроз.
Нескончаемость слухов. Чудовище чуждо
Взмахом шляп отвечает, ворчаньем угроз.
И молчанье – как пик. Трубных гласов звучанье.
На высотах галёрки зал кричит невпопад.
Шёпот рябью в рядах. Затаивши дыханье,
Ожидает приказа живой водопад.
Сцена – берег потока безбрежного взглядов.
Веры, злобы, безумья кипит круговерть.
О величие дней! Стол, стакан только рядом.
Как прекрасна ты, речь, твоя жизнь, твоя смерть!
Ты встаёшь, словно вал. Заклинаешь собранье
И огромной волной накрываешь. Спастись!
Гром стихает, захваченный сетью вниманья,
Но провал неизбежен – лишь только споткнись.
Ты, прижатая к стенке,
Разрывая оковы,
Обнажая издёвки острейший кинжал,
Реплик падая жертвой, поднимаешься снова,
Чтоб прорвать – грандиозная! – «Браво!» обвал.
Эта ночь.
Этих стен отчуждённость в бесконечной ночи.
Поединка молчаний грудь-в-грудь обречённость.
И хрупкая жизнь
Этой сальной свечи.
Утешенья лишённая, ветром прохладным
Проскользнув вдоль застывших в забвенье причалов,
Весть пробралась тихонько по шатким оградам
И мосты, как чреду колыбелей, качала.
Через площадь пустую тень прошла без следа,
Только отзвук шагов её бродит украдкой.
Пыль земная, запомни навек, навсегда
Сохрани человеческих ног отпечатки!
Эта ночь.
Этих стен напряжённость.
И спросонья вопрос. И ответ: «Помолчи!»
Эта странная ласка, смешок утомлённый.
Жизнь и смерть
Этой сальной свечи.
Месяц маску из воска на окна надел,
На застывший, холодный их взгляд,
На базар, что, как в инсульте, оцепенел,
Средь фургонов пустых и железных оград.
Когда тебя никто не видит,
Начинает
Лицо мертветь.
На скулах пряди мёртвы, белы,
Как медведь.
Их на подушке расправляешь;
Идёшь – несёшь, припав к стене;
На воздух звёзд их выставляешь,
Как в раме, друг мой, на окне.
От тишины стеклянной в мае ночь хрупка,
А улица – бинокля глаз голубоватый.
Луна, окаменев, свет льёт сквозь облака.
Мир замер – ветер, звук исчезли без возврата.
Полночи тишина над площадью встаёт,
И башен головокруженье замирает.
Смирись пред холодом касания её,
Пред нею, друг мой, всякий шум смолкает.
Твоё лицо дрожит и умерло в окне,
Как образ родины, что может позабыться.
Ведь маска лунная блуждания во сне,
Дорог пустых и на него ложится.
И хоть растерянность в зрачках твоих видна,
А в складках рта страх полон боли, странен,
Твоё лицо сияет грозно, как луна,
Как Божий мир, одетый в бледный камень.
Привычный вид хранит момент рожденья.
Без птиц сокрыт в себе
И чужд небес покров,
И в месяца лучах спит город-наважденье,
Весь погружён в стенание сверчков.
Взгляни в окно: там тишь, ждёт путника дорога,
На кипариса штык
Там серп надет.
Да явь ли все они? – хочу спросить я Бога. –
И можно ль шёпотом им передать привет?
Из тьмы озёр вода за нами наблюдает,
В серёжках красных
Дерева овал.
Дай, Боже, век прожить, печаль осознавая
И мощь всего, что Ты шутя создал.
Дождями и светом мой город причёсан.
Красивый и скромный. Возьму-ка я дочь, –
Пройдёмся, задавшись весёлым вопросом:
А что тут повторно родилось за ночь?
Смотри-ка, стекло! Имя – звонче любого.
Попробуй сквозь лёд его мыслей пройти!
На грани его, как души на пороге,
Расходятся шума и света пути.
А это – железо. И раб, и владыка,
Куёт оно дни и несёт их ярмо.
Вот камень, дочурка, он брат наш навеки,
Поскольку вовеки не плакать ему.
В дни наши вода и огонь – это сила.
Вид слева, вид справа – и мы в воротáх:
Два дня, как река, ночь собой разделила,
На двух берегах её страны в огнях.
Похоже, сегодня дойдём ненароком
До крайнего дома на долгом пути.
За домом тем небо стоит одиноко,
И мяч ему в ноги малыш запустил.
Дождями и светом промыта аллея –
Шуми же листвой, зеленей!
Мой Бог, посмотри, как мы с дочкой гуляем
По главной дороге твоей.
Все улицы в яркий убор нарядились,
Железо и камень блестят, как стекло.
Они не из тех, кто забудет про милость
Любовью наполненных слов.
Будет день, я вернусь к тебе на порог,
Бледен, слаб – протяну к тебе руки,
Все слова дорогие скажу, что сберёг, –
Много слов
Я скопил в разлуке.
Дом твой бедный печален в ночи без огня,
И судьбой заброшена странной
Жизнь моя, угасавшая там без тебя,
В улиц грохот и бой барабанный.
Словно луч озаришь, лишь коснёшься меня,
Позабытым виденьем пронзишь.
Меж биеньями в сердце царит тишина –
Для тебя одной
Эта тишь.
Тишина пространство свистом полнит.
Блеск ножа в кошачьих кроется глазах.
Ночь. Как много ночи! Небеса безмолвны.
Звёзды в пеленах.
Время шире, шире… Тысячу пробило
Сердце. Взор, как встречей, затенён росой.
Чёрных слуг поверг фонарь, играя силой,
На настил причала плетью золотой.
Струи ветра смущены, в волненье
Льют прохладу с губ, обняв за плечи сад.
Зла зелёный мрак. Огней и страхов тленье.
В чёрной пене ночи закипает клад.
И с голодным стоном глядя вверх на небо,
Позолотой глаз светясь до облаков,
Испаряет город клубы камня с гневом
С тёмных башен, стен и куполов.
Есть «канонический» перевод Леи Гольдберг. См., например,
http://www.laidinen.ru/women.php?part=1766&letter=%C3&code=4694
Торговую площадь притихшую ночь
Заслонила стеклом закопчённым,
И ушли небеса со свечой своей прочь,
Этот город сменив
На другой, освещённый.
Речи звук на дороге пустынной затих.
Ухом ловишь ты, как откровенье,
Всё величие слов, что без слышащих их,
Без ответа остались и мненья.
Не узнать – так сильны и блестящи во тьме,
Так красивы в свободном звучанье.
Твоё сердце,
Прижатое в бегстве к стене,
Вспомнит их ледяное сиянье.
Базар, утихнув, встал,
Шатаясь, чуть живой,
Из перевёрнутых телег и сена клочьев.
И вновь внутри часов на башне городской
Последние
Пошли минуты ночи.
Вся улица
Дождём благоухает,
В глазах у статуи вода не высыхает,
И дышит
Дерево
Ещё в огне цветенья
Громов
И ветра вдохновеньем.
Есть «канонический» перевод Леи Гольдберг. См., например,
Лея Гольдберг «Рассвет после бури» на сайте
http://www.laidinen.ru/women.php?part=1766&letter=%C3&code=4694
Глаза Твои, как день, вмиг целый мир вбирают.
Смотри, мой Бог,
Я прям душой:
Когда паслось светило на воде, играя,
Я с близнецом родился пред Тобой.
Стемнело. Зеркала неразличимы.
Ты погасил лампады, окна скрыл за тьмой,
Ибо во мне он умер, тот, Тобой любимый,
Единственный, и я тому виной.
Я в поле бил его, мой Бог, – не мог иначе,
От матери из дома вытащил – продать,
Сорвал с него рубашку, ждал, когда заплачет,
Он, связан, улыбался, продолжал молчать.
Я знал, Тебе с рожденья
Он всегда казался
Единственным из всех и лучшим. Потому
Над ложем мук его, как нянька, я склонялся,
Наигрывал мелодии ему.
И, когда ночь Твоя явилась неотвратно,
И чуждый глас её ко мне во мгле воззвал,
Я от неё бежал в пески, туда, где брат мой,
Без исповеди, без воды оставлен, умирал.
Душа моя в Тебе найти забвенье хочет.
Ты мне, как грустный лес, могучий и густой.
О, если б видел Ты, как до рассвета ночью
Стучал я в дверь Твою: «Позволь мне быть с Тобой!»
О, видел бы, как дни роскошные мои
Медведем в пляску шли на рынках ради хлеба!
К ногам их пали бы привратники Твои,
Когда б я их привёл к Тебе на небо.
Ну что же, я готов к дороге увяданья.
Прохладный воздух так приятен там.
Земле моей скажу:
«Не забывай касанья,
Я – та рука, что тянется к твоим цветам».
Груз одиночества я был снести не в силах
И в шуме стран чужих приют лишь смог найти.
Прости же мне стихов неловкость и прими их,
Прости мне смех нехитрый, строго не суди.
К большому дереву душа придёт, хромая.
Котомку сняв, падёт среди корней сухих.
Сегодня написать Тебе хотел письмо я,
Но треснуло перо, пронзив до сердца стих.
Вдруг улиц прежний вид исчез,
Глубокой бледностью сменяясь,
Когда зелёный вал небес
Застыл, над городом склоняясь.
А тротуары в лёгкий шум
Неспешно продолжали течь
В плену у шёпота и дум,
В решётках взглядов, в сети встреч.
Не погаси былого свет:
В его свече так мало сил.
Была любовь. А если нет, –
Осенний вечер чудный был.
Он в город твой вошёл, как встарь,
Под грузом бурь и облаков
И в каждый поместил фонарь
Пушистых жёлтеньких птенцов.
Бёдра твои – образец для ваянья,
Изящны изгибы спины и плеча.
Тобою любуется мирозданье,
«Медведицы» славят, урча.
Поля и деревья, холмы и равнины
В свет белый закутала ты,
И ночь закружилась, как пух голубиный,
Зажгла тебе вишен цветы.
Хромает мой стих, за тобою спеша.
Позови!
Ты прекрасна сверх меры!
Одетый шикарно, сойду я с ума
На твой свет, просочившийся в двери.
Я брожу между стен твоих праздничных дней.
В лучах вечного солнца нельзя не обжечься.
И одна лишь молитва:
Да будешь моей,
Чтоб тебя смог забыть, наконец, я.
Мои дни без тебя жизни смысл потеряли,
Где твой голос? Что б мог я сказать, что бы дал
Лишь тобою наполненной дикой печали,
Руку сунуть готовой в раскалённый металл?
От угла до угла тут бежит шёпоток,
Тут, хватаясь за двери, засов теребят,
Тут остатки ума собирают в мешок,
Как браслеты и кольца, собираясь бежать.
Образ твой неотступно преследовать стал:
Сжал, ослабил кольцо
И сжимает опять.
Ты как древняя нота,
Весела и чиста,
Но на флейте груди не сыграть.
Если Бог мне от петли поможет уйти,
И твой образ глазам даст покой на часок,
Расскажу, как иссохшие губы смогли
Твоё имя всю ночь повторять, как урок.
Слышишь, ветер осенний гудит. Ты одна.
Кто-то к тёмному дому спешит, погостить.
Если пряла иль шила ещё у окна,
Погаси свечу и ложись.
Ты задремлешь. Я молча войду при луне,
Сяду на пол,
Любуясь тобою,
И, как туфли, тебя буду ждать в темноте
У кровати в тиши и покое.
Ты проснёшься, сиянием озарена:
Это Бог мой прошёл во сне.
Ты проснёшься,
И сразу недобрых два сна
Не спеша подойдут,
За запястья возьмут
И тебя приведут ко мне.
1.
Степь затаилась: ровными рядами
Идут деревья. Вечер. Станция в полях.
И нескончаемый покой меж поездами
Скамей в росе и дерева в плодах.
И только раз простор свод неба разрывает,
Из сердца исторгая бурный слов поток,
Когда на зов Отца из дали возникая,
Внезапно паровоза падает гудок.
Шаги. Засов скрипит и снова тихо очень.
Ночь. Станционный сторож у забора встал.
Он, станционный сторож, ощущает ночи,
Как запах горизонта, дыма, рельсов, шпал.
2.
Просторы двинулись, и стук умолкнул стали.
А у тебя – всё тени, рыжий кот в руках.
Собрались на твоём пороге облака и стали.
И тишина свой плач сжимает в кулаках.
Тропинка, что в траве ждёт ног твоих касанья,
Спокойна, как конец, дороже, чем весь мир.
Прими же эту песнь, как жертву на закланье,
Прими её, как дочь, и лаской усыпи.
И лето глаз твоих, и рóсы трав, и небо,
И дрожь кустов всем сердцем принял я.
Ночь горяча твоя в золе страстей и гнева
И тяжела, но звёзды в ней – осколки дня.
3.
То тишина, что до зари яд источает сладкий,
То небо, что свой груз растратить не спешит,
То месяц, что в тени на столике перчаткой
Забытой в зале ожидания лежит.
То тела тишина, лежавшего стеснённо,
И вот его лица зари коснулся луч.
То тишина вагонов, ночью отведённых
На ржавый мшистый путь в росе от низких туч.
Постой же против зрелища просторов необъятных
С холодным резким запахом полей наедине.
Они всегда хотят тебя схватить внезапно
И на забытой станции прижать к стене!
Свет,
Свет, идущий от медных зеркал
и венчающий головы агнцев и крон,
Свет – герой молодой на груди у реки,
свет, зовущий,
как будто на праздник, на бой,
Свет,
Город наш озаривший,
Что делает он
В миг, когда остаётся один,
Лишь только глаза мы смежаем с тобой?
Одинок, исполин,
Свет времён,
Свет навек,
Свет из тысяч окон
Там, за красной завесою из
Наших слипшихся век.
1
День настал!
На горах и на рéках он вспыхнул.
День настал!
Трубы, славьте, царя и войскà!
День, когда кони проносятся вихрем
И, как хор,
Велики небеса.
Свет-олень скачет, золотом чистым лучась.
Он мигает миллионами век - лёгок, зыбок;
Мощен, царственен, звонок - исчезает, дробясь
На мерцание окон, металла, улыбок.
Осторожно на синий карабкаясь свод,
Беспощадное солнце всё ярче горит.
Ослеплённый,
Захваченный в дня хоровод,
Средь потопа чудесного
Город стоит.
Город светлый и гневный! В моленье
Простираю руки к тебе:
Подними меня, посади на колени
В окне на шестом этаже.
Вот пальмовых листьев прилив закипает,
Вот площадь одна против ста ведёт бой,
Вот улица, словно удав, поглощает
Тяжёлых, как слёзы, автобусов строй.
Базар рукава засучил. Я хотел бы
Пройтись в буйстве красок, бредя на ногах,
Нетвёрдых от вин его, дыма до неба,
От жутких проклятий торговок в рядах.
О город! Могуч, легкомыслен в гордыне.
С утра до утра не заснул, не устал.
Когда он дохнёт на нас яблоком, дыней,
Я б сердце своё ему в жертву отдал.
Как гость, он чужой, и не чужд разрушенья.
Дверями и окнами хлопая, он -
В венке красных гроздей - не ждёт разрешенья,
Врывается в летопись славных времён.
От смеха его быстро высохнут слёзы
Болезней наследственных, памятных дат.
Где вы, поколенья? Пусть вашим железом
Вина молодого сок будет богат!
Как сталь, непреклонный, как кошка, подвижный,
В наряд пёстрых красок рядиться готов,
Бурлящий, сгущает он сок своей жизни
В испареньях аллей и торгов.
2
Эй! Эй! Грохот, гром, дым столбом
На базаре с утра и до ночи.
Нож об нож заострим, сыпля искры кругóм,
И об яблоки зубы наточим!
О базар! В твоём сахаре отблеск небес,
Твои гордые вина торжественно рдеют.
Гуси крыльями ласково машут тебе,
Изгибая изящные шеи.
Посмотри: чуб на лоб опустив, сгоряча
На огромный холм яблок взобрался базар.
По груди барабанит, клянясь и рыча.
Смех и ярость раздули его, словно шар.
Ты царица, Сулáмифь, торжества сочный плод!
Я до хрипа хвалить тебя стану.
(Как на ярмарку важно с корзиной плывёт
В широченном своём сарафане!)
Красота поражает твоя, как снаряд,
Смех твой звóнок –
Ну как не влюбиться!
В честь чего украшеньями нынче звенят,
Словно в танце, твои кобылицы?
Жизнь свою привезу и к ногам положу
Белой, в пыли мучной, средь базара.
О мой город! Бойцом я в ряды выхожу
За тебя, повелитель товара!
Дорогие ковры
Расстилает он, город.
Как павлин, красок радугой хвастает город.
Гор зерна золотой цвет искрист и молод.
Разгружает с телег камни с грохотом город.
Великанами пыль. Винный дух погребов.
Громкий топот, и песни, и посвист кнутов.
Отвечает простор эхом крикам возниц.
Вихрь дорог, вихрь названий и лиц.
Необъятное лето течёт, как река,
Всё в стенаниях стад и в парáх молока.
Оно бурно, мохнато, огромно, как мир.
Свет и город справляют
Полуденный пир.
Это – гóрода праздник, поднявший знамёна;
Перед нами, могучий, он течёт без конца.
Это – праздник пшеницы, телеги гружённой
В смехе óкон и в жалобной песне слепца.
С места сдвинулись стены, от дорóг отдалились.
Наша жизнь возгордилась без мер и границ.
И глаза человека, и день озарились
Светом белых
Зарниц!
1
Как гигантов любовь горяча в своём гóре!
В розе кованой жаркий не вянет металл!
Наклоняясь на шпалах, вагон с косогора
Своё сердце бросает в щебёнки отвал.
Вопль ранимых дорóг – тихий, сдержанный шёпот.
Кто утешит причала мощёного боль?
Дай своим, инквизиция, слугам работать
И насытиться в дьявольском пире позволь!
Город-мать, город-пламя! Пора преклониться
Перед сыном могучим. Он близок, он тут!
Он тяжёлые дни подгоняет свершиться,
С песней вышел на каторжный труд.
Тебе нá спину давит полдневное небо.
Лицо твоё счастье и страх отражает.
Ты раньше таким никогда ещё не был –
Машины, котлы полны урожая.
Ты падаешь с мулом своим на щебёнку,
Твои камни до самой смерти стучат.
Огромен,
Огромен, как глаз ребёнка,
Глаз лошади под ударом бича.
Как голого сердца касались раствором,
Кто вспомнит, когда пояс стен возведут?
Дома здесь растут, словно речь прокурора,
Железо под молот на плаху ведут.
2
Как гигантов любовь горяча в своём гóре!
Кто их страсти и гнев полнит силой такой?
Ты лишь, Боже, красой райских кущей поспоришь
С этим днём, окунувшимся в бой!
И вперёд, и назад,
И в прыжке, и бегóм,
И на месте кругóм
С громом!
Вал воды, вал огня – к лицу лицом,
И толпы перепуганной гомон…
– Войско, слушай команду: На флаг! Равняй строй!
И сигнал трубача: в седло!
Так бросается улица
В решительный бой –
Победительно
И светло!
Она в нашу жизнь ворвётся,
Блеск кварцевых глаз разольётся дождём.
Как ветер, над нами она пронесётся.
Ей – дым клубами и песни столбом!
Как в клетке, в печах хрип бурлит и пламя.
Брусчаткою плит раскалённой блестя,
Сквозь плач матерей железа и камня,
Что сердцем, как сына, приемлют меня,
Укутана в пыль,
Как рыжая львица...
Воскликну сквозь моря прибой:
Будь благословенна,
О улица,
Сердца свет, мой блестящий герой!
Ты пронзишь головою пустынь горизонт,
Тебе жаркое солнце объятья раскроет.
Твои краски со всех мне сияют сторон,
Ты на сто голосов узнаваема мною.
На ладонях зарю мы тебе принесли.
Она золотом тёмным окрасила стены.
Как он рвётся, пылающий страстью в пыли,
Недостроенный дом
Из лесов, как из плена!
Он маньяк: великан, покоритель – не тронь!
Он родился, растёт, выше грохота своды.
Сквозь проёмы в стенáх его – небо, огонь...
Чёрный дым, как кузнец, поднялся возле входа.
С чем сравнить, мой Бог, цепú такой созданье?
Что за бык свирепый камня вал нарыл?
Гор волна застыла, потеряв дыханье,
Словно бурю вдруг удар хватил.
Посмотри, как почвы склоны обнажили,
Став вином и хлебом и цветеньем крон.
Чем земля чужая так их устрашила,
И какой недуг её так жарок и силён?
Тишина, как скалы, простоит веками.
Только раз, как молот, здесь гремела мгла.
Гордый грех её укрылся за стенами,
И любовь ей сердце молнией прожгла.
Царило лето
Семьдесят лет,
Пламенем мести с рассвета лучась.
И только маслина
Снесла этот свет,
Не сдвинулась с места, в бою не сдалась.
В мире клятвы её нет святей ничего.
Не звёзды в ветвях её чёрных сияют.
«Песнь песней», – земля моя, – бедность её,
Она твоё сердце пронзает.
Горячим слезам из Всевышних очей,
Может быть, лишь она знает счёт –
Над дышащей яростью книгой твоей
Склонилась, как счетовод.
Ты уверена: горы падут под конец,
Будет стадо молить о дожде и кормах,
Но она устоит – одинокий боец,
И судьба твоя в крепких руках.
Когда вечер, набухший закатом, идёт,
Она ощупью ищет тебя,
И в корявом стволе сок горячий течёт –
Плач твой дерево прячет, храня.
Зной растёт, как огнём налитая река,
Но, столкнувшись с оливой,
Сникает:
Горы крепки и дерево живо, пока
Хоть единый росток его грудь разрывает.
Дымится древний гнев земли, рождая зной.
Ей, как рабу царя, лишь месть во мраке снится.
Она всю жизнь свою раскрыла пред тобой
И выбелила солью глаз твоих ресницы.
Старей вина в ней жажда. Зло её древней
Самой любви – хоть мàнит нас, но не прощает.
И человек, и корни дерева пред ней,
Окаменев от страха, сразу замолкают.
Ты снова лом в неё вонзаешь, как палач,
Но крепок щит её
И жаром гордость дышит.
И боль в руках твоих, как тела тихий плач…
Чужд камень чувств людских и ничего не слышит.
Удар затих.
Смотри:
Стоит, стоит гора!
Не содрогнётся, не отступит ни на пядь.
Не рухнет вечность. Завтра так же, как вчера,
Вновь будет свет и синь, и будет ад сиять.
Горда рудой и серой, кремнем твердь крепка.
В ней обнажён огонь – как солнце, не потухнет.
Обуглится, коснувшись, дерзкая рука,
И песнь, приблизившись, как срубленная, рухнет.
Лишь в памяти её есть время, мёртв простор.
Она ждала тебя. Ты ей один явился
Последней искрой мудрости с тех самых пор,
Как свет безумствует и разум помутился.
День озверевший
Здесь
Насытился сполна.
Закат израненный подмяв, к ней тащит силой.
Ужасной мощью звёзд далёких рождена,
Земля их страшные картины не забыла.
Гром её рóдов полнит эхом каждый грот,
Её детёнышей пещеры скал приемлют.
Ждёт поцелуй огня неосторожный рот,
Что родиной готов назвать
Такую землю.
Шалаш и небеса. Одни в краю пустом.
К их входу путь ведёт – горяч, как пламень.
К их входу к ночи человек бредёт с трудом,
И взгляд потухший
Отражает камень.
Нет жалости к земле в его руках. Ни слов,
Ни сердца нам с тобой он не отдаст, ни силы.
Пришедший из пустынь, одно обнять готов
Железо, что в ударах тяжких затупилось.
Ни тучи чёрной нет, ни нивы золотой.
Земля столбами пыли горы застилает.
Он положил кирку и лом перед собой.
Рыданья, смех пустые руки сотрясают.
В миллионах Божьих свеч дивятся небеса:
У входа в свой шалаш
Спокойно тварь присела
Пред сальной
Свечкой в плошке. Света полоса
Легла на хлеб, на лист бумаги белой.
…Я здесь ещё, мой брат. Я видел смерть твою.
Всю кровь и разум ночь по каплям выпивает.
Я крепок, брат. Не дрогнет лезвие в бою,
И зубы об него ещё земля сломает.
Она не отдохнула перед новым днём,
Но скоро гнев её я разбужу ударом.
Мне снится, что земля в руках горит огнём,
Ей снится – я в её руках сожжён пожаром.
И, если б даже Бог тебя хранил, земля,
Слепа, жестока – страсть толкает человека.
Уже ногтями к сердцу прикоснулся я,
И не спастись тебе из рук моих вовеки.
Мне золотая жила вовсе не нужна,
Не знаю, что ищу, весь день дробя породу,
Но умер бы от счастья, если бы она
Заговорила вдруг, родив, как дочь мне, воду.
Искрится кремень, будто он алмаз,
Как мумии
Стоят цари гранита,
Сверкают небеса, как волчий глаз,
И веки человека до зари закрыты.
Вокруг него лишь ночь. Яд ненависти в ней,
И месть замкнула мир прозрачною стеною.
Молчаний дуновенье всяких бурь сильней,
И гром к ногам их лёг игрушкою простою.
Двурогий месяц на скале оленем встал,
И бледный свет его залил простор беззвучно.
Здесь нет дорог.
Здесь миг – былых времён кристалл.
Здесь смерть – близнец покоя неразлучный.
Лишь сердце человека
Средь пустынь стучит –
За кровь, которой нет спасенья и привета,
За камни, чьих сердец покой навек разбит,
За звёзды, что с небес нам ярко светят.
Вот воздух – от выси качает его,
Вот листья – под ветром лепечут и гнутся.
Я не хочу
Им писать ничего –
Хочу их сердец коснуться.
И белой дорогой с ведёрком воды,
Взяв хлеба припас и соли,
Снести старшим братьям моим за труды –
Простору и свету – на отчем поле.
Колокольчики стад, посвист птиц,
Тишь зелёных колодцев немая,
Золотые поля без границ,
Дорога в просторах без края.
И блестят, как стекло и медь,
Из росы поднимаясь, деревья…
Не устану дышать, не устану смотреть
И продолжу идти, умерев, я.
Крýжат стаи голубей
В небе города высоком
Над помостом палачей,
Над ресницами красоток.
Ветер лёгкий и неверный
Не умчит нас далеко.
На плече зари вечерней
Спелых вишен коробок.
Город. Вечер. В поздний час,
С улицей простившись сонной,
В лошадиный гляну глаз
Взором женщины влюблённой.
Всех молчанье ждёт в итоге.
Вот и мне пора идти.
Закрываются дороги,
Как глаза, в конце пути.
Так приятен трубки дым!
В старый дом вернёмся, может.
Жизнь былую усыпим,
Как младенца, в семь уложим.
Ветер бурь и туч чудесен!
Леса запахи вдохнём.
Ну, подруга старых песен,
Посидим перед путём.
Ах, прекрасные деньки!
Крýгом голова от рынка –
Гам, повозки и мешки,
Платья летние, коленки…
…И от улиц пыльных, шумных,
От пассажей вверх и вниз,
От печалей и от шуток,
Что в клубок один свились.
Ах, вселенная, тебя
Принимал я к сердцу близко
И под вечер ждал, любя,
Как студентик гимназистку.
Горсть росы – доход немалый!
Песня разве не наряд?
Ведь и мне сияньем алым
Твои яблоки горят.
Ты обрушилась волной,
В бой зовёшь, но устою ли?
Закружился, как слепой
Посреди стоглазых улиц.
Я повис – тут лоб, там темя –
На шипах таких преград,
Как распроданное время,
Гнев и встречи невпопад.
Крýжат стаи голубей –
То как тучка, то как точка.
Мостовые, свет огней,
Ручка машет мне платочком…
Вечер! Вдруг, обвалом! Боже!
Время мчится всё быстрей...
Я гляжу на небо лёжа...
Крýжат стаи голубей...
Направился к горам
Бродяга-ветерок.
Разлуки час свят и кроток.
Вот девушка, как в сон, ступила за порог,
Песня пала без сил в воротах.
У кромки небес кипарис одинок,
На девушки песнь нет ответа,
И осталось у мира три слова всего,
Только поля простор да ветер.
Песня трёх матерей. Слово – грома раскат.
Меж словами, как эхо, тишина говорит.
А вдоль улиц пустых ровным строем стоят
В красных бородах фонари.
Безутешная осень устала, больна,
И дожди бесконечно идут.
И без света в окне, без свечи у окна
Три матери
Песню поют.
– Вот он, вижу его, –
Мать одна говорит, –
Поцелую его каждый маленький пальчик.
По спокойному морю корабль скользит,
На мачте повешен мой мальчик.
Говорит мать вторая:
– Мой сын храбр и прям,
Молчалив. Шью на праздник рубашку ему я.
Скоро будет он здесь. Он идёт по полям*.
В его сердце свинцовая пуля.
И с блуждающим взором третья мать: «Ничего
Нет его мне на свете дороже…
Как мне плакать о нём? Я не вижу его,
И найти его кто мне поможет?»
Тут ресницы её заискрились в слезах…
– Может быть, не прилёг он уснуть.
Может, меряет он, как бродячий монах,
Поцелуями, Боже, Твой путь.
*
Из всех окóн мы взором день ловили этот.
Вот он! Весь в искре сахарной так холоден и нем.
Под звуки труб поставлен он с рассветом
На площадях на обозренье всем.
Как двери настежь, так бы вдруг глаза на миг открыл,
Воззвал к нему, низринулся в него, как в море,
Златые города лучей и солнце, что есть сил,
Тянул, стекло и свет неся в его уборе,
Низвергнулся б за ними с песнею по склону…
Ровняй коней!..
Чу!
Барабаны бьют!
А яблони бегут, весной воспламенённы.
Земля, держи верней в узде весну свою!
Глаза усталые усвоить жаждут зыбкий
Простор его, вобрать всех красок цвет,
По телу девушки бегущую улыбку,
И, как охапку сена, взять в охапку свет.
Душа обожжена касанием случайным,
Вся улица –
Мельканье губ и взлёт ресниц.
Дрожу я, как перрон, где только что промчались
Пространства-поезда, его повергнув ниц.
Ах, мамочка, постой!
Вон –
Голубь над трубой!
Конь в зеркале – огонь!
О город, город мой!
Смех, топот и стекло –
Где разгружу потом?
Свет (всё вокруг светло) –
Кому скажу о нём?
Все скачут, как на бой,
Доспехами блестя.
Вдруг сине-золотой
Зверь прянул на меня
И, вставши на дыбы,
Взял в лапы и несёт,
Как если б свёртком был…
А свет меня грызёт!
Всё вертится вокруг,
И танец глаз так дик,
И слов не стало вдруг…
Ах, мамочка, смотри!
Под общий хохот громкий,
Свежа и хороша
Смеётся до галёрки
В тебе моя душа.
Оркестр взорвался миной,
И вздрогнул
Первый ряд.
К трапециям подкинут
Весь в красном акробат.
Смертельный номер дерзкий…
И «Браво!», как обвал.
О цирк,
Восторг мой детский
Доныне не увял!
Как долька в апельсине,
Твоей толпы я часть,
Когда, дрожа, все в пене,
По кругу кони мчат.
Галёрки даль во мраке,
Но все сердца – с тобой.
Прожектор! И, как в драке,
Скорей
Глаза прикрой!
А голуби короной
Под куполом
Кружат.
Балкон против балкона –
Все
Семечки лущат…
И, хоть ещё снаружи
Жар от матрон твоих,
Багаж в фургоны сложен
И храп в конюшнях стих.
Песней неба, напевом молчанья
зáлит город, до глаз погружённый.
Сквозь прозрачный потоп беззвучный
не пройти одному, не спастись.
Из пылающей золотом сети
смотрят плитки дороги мощёной,
И на грани земли вырастают
даль времён и холодная высь.
Как трезва и чужда их мудрость,
как безмолвие полно, жестоко!
Обезумеет дудка пастушья:
даль бескрайна, а трель коротка.
Только плач, только смех ещё могут
одолеть такую дорогу,
Но без боя падут, без врага.
Эти строки родúлись в шуме работ,
Сжавших годы в короткий миг.
Это - время, что строит и создаёт
Город мой, страну и язык.
Это время творить, это время уметь,
Когда каждый рвётся писать.
Не время живым под пальмой сидеть
И мёртвым под камнем лежать.
Ни золы, ни завесы – открыто для всех.
Днём горячие солнца лучи
Правоту его миру являют и грех,
Ночью – пламя горящей свечи.
Решителен в радости времени лик,
А в печали мужествен вид.
И в праздничной песне тот же язык,
Что в надгробном слове звучит.
Это время вспахано глубокó
Во вражде, в любви и в боях,
И не гаснет огонь в ожиданье того,
Кто придёт со снопами в руках.
Это время, как город, где сгоряча
Суд вершат посреди площадей.
Голубиная кротость и взмах меча
В лицах времени и людей.
И иврит передаст, будь то стих иль рассказ,
Шум тех дней, тишину и накал.
Так и эта книга, что я сейчас
«Голубиный город» назвал.
(Название цикла с учётом многозначности ивритских слов, составляющих его название, можно перевести двояко: либо как идиому – «погоня за ветром, за пустяками», либо дословно – «братство по духу». Альтерман предполагает, по-видимому, оба варианта – Примеч. перев.)
Ах, какой молодец, брадобрей!
Кисть мелькает в посудине с мылом.
Ты родного брата добрей,
Брат твой бритвой скоблит что есть силы.
И, пока продолжает дрожать
В тонкой плёнке твоё отраженье,
Ты, весь в пене, готов продолжать
Поражать моё воображенье.
Ах! Посыльный! Нагрудный жетон.
А в груди сердце полно отваги.
И в жетоне тебя может он
Отразить, как нельзя на бумаге.
Ох, скорей бы вручил свой пакет
По заданию мне посыльный!
Ведь, пока полной ясности нет,
Ожидание непосильно.
Ах, перо! Не забудь рассказать,
Как стремглав ты летело на площадь,
Чтоб четвёрку улиц сдержать,
Как квадригу, усилием мощным.
Ох, мы тоже ведь в весе пера
Выступали в турнирах домашних,
Пустяками прельщаясь. Пора
Город строить, не куры и шашни*.
И о том, что живым в нём есть шанс
Жить, а мёртвым лежать недвижимо,
Легковесные перья у нас
Вечерами скрипят под нажимом.
Так лети же, перо, час настал.
Ты недаром бумагу мараешь.
Брадобрей уже бритву убрал,
И посыльный пакет передал,
Только ты всё покоя не знаешь.
*
Все девицы попались в сеть
И вздыхают постфактум, подружки.
Но мы против дурачеств и впредь
Камня твердь предпочли подушке.
Лишь одна засияла в свой час
(Правда, мы её видим не часто:
Долг гражданский преследует нас
И профессия требует властно.)
Совершенством назвать её – грех.
Видит Бог, покрасивей найдутся.
Чужакам по ночам – её смех,
Нам же слёзы с утра достаются.
Если б вдруг мудрецы в свой черёд
Её пальчики гладить собрались
И при этом затеяли счёт…
Может быть, до десяти б не добрались.
Мы б могли уловить её в сеть
И добиться её вниманья.
Но мы против дурачеств и впредь
Предпочли поклон с расстоянья.
Там удобней ей будет стоять
В свете нашего восхищенья
(С расстоянья легко восхвалять,
Не стесняясь преувеличенья.)
Мы награды не ждём золотой.
В твоей крепости мир и покой.
Мы награды не ждём золотой –
Не надменны и видим всё сами,
Но готовы тревожной порой
На врагов твоих ринуться в бой,
Как пчелиный рассерженный рой,
Чтоб вцепиться в их мышцы зубами.
Крепко заперта в крепости рать
(«Ах, солдаты умеют пленять!»)
Крепко заперта в крепости рать.
Ты смеёшься над стражей почётной.
Нам высокую речь не понять,
Но в косе твоей золота прядь,
Радо сердце в восторге страдать
Всякий день (или только по чётным?)
Но высокая яркая речь
Чем могла нас так сильно увлечь?
Что мы видели? – Золото с плеч.
И желали, взирая украдкой,
Дать себя красотою привлечь,
Чтоб у ног твоих стройных прилечь
И немного нектара извлечь
Для души, а не патоки сладкой.
И до смерти в сраженьях лихих
Повторять будем имя и стих,
Попугаем твердить для других
О глазах твоих миндалевидных
И о прочих вещах непростых,
Вроде лунных просторов пустых,
Книжной мудрости, встречах былых
И о винах в бочонках солидных.
И не здесь ли клад тайный зарыт
Той свободы, что сердце щемит,
Что любовь поднимает на щит,
Что зеницы ока дороже?
Её имя – не мёртвый гранит,
Оно в лёгкой беседе сквозит,
Его в битву идущий твердит,
Оно жизнь оживить нашу может.
Не забуду, мой друг, как, меня не покинув,
Ты с холмов под огнём отступал,
Как ты полз, меня кýлем взваливши на спину,
А я шею твою, словно жизнь, обнимал.
Ночь настала. Теперь положи меня наземь.
Ты исполнил свой долг до конца.
Словно молот, в виски кровь мне бьёт раз за разом.
Утром к солнцу не поднять мне лица.
Поклянись: если выйдешь живым ты из боя,
Расскажи тем, кто вспомнит вдруг имя моё, –
Он гонялся за ветром и жил суетою,
Но в бою он умело делал дело своё.
До утрá я расстанусь, наверно, с душою,
Но тебе до утрà благодарен за всё.
Много раз в переулках этих
Поменяются песня и стих,
Но хвалить в них будут и петь в них
В переулках маленьких этих
То, что славили и до них.
Деньги не зазвенят иначе,
Тот же будет старик у дверей,
Тот же кот, как всегда, заплачет
Под луной, что огня древней.
Клятвы все прозвучат и изменят,
Но одна из них будет верна.
Поутихнут в плаче все пени,
Но останется в песне одна.
Те же ветры пылить будут в лица
Тем же старым базарам и впредь,
И о той же самой девице
Те же песни нам будут петь.
Новизна, молода и румяна,
Что решается править теперь, –
Чем, о древность, была бы мила нам
Без крушений твоих и потерь?
Посему презирать нам негоже
Всё, что есть иль придет в свой черёд,
Даже если на плесень похоже,
Что на стенках колодцев растёт.
Пусть же тайны и впредь сохранятся,
Как и то, что открылось нам.
Вещи есть тут под небом, Горацио,
Что не снились во сне мудрецам.
Ждать чудес нам от них неуместно,
Глупо прибыли ждать, но они
Дорогим для нас делают место,
Где проводим с тобою мы дни.
Мать сказала: «О Путник, храни тебя Бог!».
«Бог твой милостив к людям», – ей Путник ответил.
И тогда ночь спустилась к ним с гор на порог –
Одна из самых прекрасных на свете.
Под забором оставила мама меня.
Сморщив личико, на спине,
Как из глуби колодца смотрел. А она
Убегала, как на войне.
Убегала, спасаясь, как бегут на войне,
И свечой нам светила луна в вышине.
Но ещё до зари, пока длилася ночь,
Стал катиться я, словно шар.
И вернулся домой так, как катится мяч
Вновь к тому, кто нанёс удар.
Я вернулся домой прежде, чем вспыхнул день,
И за шею обнял свою мать, словно тень.
Ах! Всевышний – свидетель, что с шеи своей,
Как пиявку, сорвала меня.
Но, закону послушный, из царства теней
С новой ночью вернулся я.
С новой ночью пред нею явился опять,
И под гнётом она не смогла устоять.
Теперь настежь открыта мне дверь её снов,
Я один, и других там нет.
Ведь любовь наших душ – что железо оков,
С того дня, как увидел я свет.
Ведь любовь наших душ невозможно порвать.
И нельзя её дать, и нельзя её взять.
Потому до сих пор не отнял меня Бог
От родной мне, кричащей груди,
И, поскольку насытиться ею не смог,
Я не смог отпустить и уйти.
И, поскольку насытиться грудью не смог,
В дверь вошёл и закрыл за собою замок.
Постарела, согнулась и стало лицо
Всё в морщинах, как у меня…
Тогда ручки младенца спеленали её,
Как она – живое дитя.
Тогда ручки младенца её понесли,
И я ей не сказал о грядущем пути.
Я её под забором оставил одну
Вверх лицом лежать. На спине.
Как из глуби колодца глядит на луну,
Улыбаясь: конец войне.
И мы знаем, конец наступает войне,
И свечою нам светит луна в вышине.
Если ночью всплакнёшь, для тебя,
Как солому, сожгу свою радость,
А продрогнешь, укрою любя,
И на камне рядом улягусь.
А захочешь пуститься в пляс, –
Струн последних возьми созвучья!
В день рожденья, в счастливый час
Жизнь и смерть мою в дар получишь.
Хлеб с вином попросишь, – я сам
Дом покину согбен, озабочен;
Оба глаза мои продам –
Будут хлеб и вино, сколько хочешь.
Но, коль станешь смеяться одна
Без меня на пиру весёлом,
Молча ревность пройдёт моя
И сожжёт тебя вместе с домом.
Песня на музыку М. Зеира в исп. Й. Гаона
http://www.youtube.com/watch?v=H7FraPrWlyM/
Ярко-красную (сок граната )
Молча девушка пряла нить.
Царь сказал: «Эта ткань богатой
Будет мантией мне служить».
Цвета чёрного (тьма ночная)
Молча девушка пряла нить.
Вор в тюрьме подумал: «Кончает
Мне рубаху смертника шить».
Ярко-жёлтую (сполох молний)
Молча девушка пряла нить.
«Вот бы, – клоун в пути промолвил, –
Шутовской наряд сострочить!»
Цвета серого (ткань-основа)
Молча девушка пряла нить.
Плача нищий воскликнул : «Снова
Мне лохмотья в пыли носить!»
И, над пряжей склонясь цветною,
В ткань сплела она с нитью нить
И спустилась, ручья водою
Свою нежную плоть омыть.
В новом платье из чудных нитей,
Молода до скончанья дней,
С этих пор она – царь, грабитель,
Попрошайка и лицедей.
Хоть ты не просеяна сквозь решето,
Безменом не взвешена в спешке,
Изъяна в тебе не отыщет никто.
А судьи достойны насмешки.
Пускай говорят: босонога, бедна…
Презренье тому, кто клевещет!
Скорее достигнет морского он дна,
Чем прелести, коей ты блещешь.
Что строгая норма – сестра красоты,
Ты, звонко смеясь, отрицаешь.
Ты вся – исключенье из правил, но ты
Их видом своим подтверждаешь.
Ты вся – заблужденье весёлое. Нет
Другой такой, тут не поспоришь.
Ты вся, как ошибка, но тысячу лет
Старайся – её не повторишь.
И тем лишь прекрасен цветок полевой,
Что твой он венок украшает.
И право то сердце, что лишь за тобой
Вослед все мечты устремляет.
Болезнь ли меня из засады сразит,
Иль в старости в полдень стемнеет, –
Как золото вора всегда веселит,
Мне память твой образ согреет.
И красный огонь твоего каблука
Пришпорит мой стих ослабевший,
Как девушка ослика пяткой в бока
Порою вечернею вешней.
И станет тот стих ковылять вдоль дорог,
Звеня колокольчиком музы,
Пока не уроним его, не дай Бог,
Иль вдруг ему станем обузой.
Сказал Сон: Увидишь в ночи
Событий невиданных рой.
Огонь догорит свечи –
И вспыхнет светильник мой.
Сказал сон: Не шевелись,
Покой – доля спящих тел.
Двойник твой ожил, вглядись:
Он голову поднял, сел.
Сказал мне сон: Что есть сил
Смотри и внимай за двух:
Не бог этот мир сотворил,
Не бог вдохнул в него дух.
Увидишь в странных лучах
(Не звёзд это свет, не луны):
Основа для мужа – не прах,
И не ребро – для жены.
Увидишь странный сюжет.
В нём всё без начал и концов,
Причин у событий нет,
И нет после них следов.
Сказал сон: Не пропусти!
Вот молния вспыхнет вмиг,
А след её будет ползти
Медленно, словно бык.
Увидишь: дня круговорот –
Лишь миг один – краток, мал.
Ускорило время полёт,
И ритм его с миром порвал.
Услышишь: твой друг зовёт,
Зовёт поспешить за ним,
Но спящее тело твоё
Удержит тебя живым.
Вот враг вцепился в кровать,
По душу пришёл, смотри!
Но тело в поту воевать
С ним будет до самой зори.
Смотри же скорей: жена
К тебе в страсти льнёт и в мýке.
С душой душу вяжет она,
Но ты ей обрубишь руки.
Покажу тебе лики огня
И воды, но водой живою,
Незрячее, сдержит тебя,
Как узами, тело немое.
Но, когда покажу тебе лик
Твой, родной, призвав ворожбою,
Ты поймёшь, что за грань проник,
Безвозвратно пойдёшь за мною.
И простёртое тело твоё,
Бесполезно воздух ловя,
Одиноко в постели замрёт
И вернётся в прах без тебя.
Сказал Огонь: От удара кремней
Возник я и мчусь, как из лука, стрелой,
Срывая в полёте покровы с вещей,
Лишая их сути и формы былой.
И масло, и щепки, и груды ветвей
Становятся светом бесплотным, жарой.
Так образ единый от искры моей
Родится, границы круша пред собой.
Добавил: Во тьме долгих зимних ночей
Меня можно видеть в дверях мастерских.
Я там, рукава засучив, у печей
Тружусь, отражаясь в домах городских.
А в бурю, клубясь, я рванусь из цепей
И с молнией ринусь из тучи на них.
Но тихо на рынке я буду блестеть,
Скрывая, что род свой веду от грозы.
На жарких губах будет олово млеть,
Паяя лохани, котлы и тазы.
Сказал Трактир: В завыванье собак,
В тихом шелесте карт, в скрипе спиц колымаг,
В терпком запахе кухни улóвите весть:
В них во всех аллегория есть.
Среди песен старинных родилàсь моя песнь.
Меж столичных гостиниц нет наследницы мне.
Там лохмотья за формой утаят от людей.
Всем доступен камин мой, надёжна вполне
Островерхая крыша от гроз и дождей.
И уснувшего в кресле и того, кто не спит,
Я чертой обведу колдовскою вокруг,
И, пока солнца луч неба не осветит,
Это будет для них крова верного круг.
И закончил трактир: Собрались у меня
Все герои рассказов, что в мире живут:
Вот бродячий монах прикорнул у огня,
И с добычею братья-разбойники тут.
С молодою женою
Старик-мещанин,
Коробейник, портной,
Гладиатор один.
Спит посыльный: везёт
Он с печатью пакет.
Спят гонимый и тот,
Что его ищет след.
Тут и шулер-подлец,
И в мундире солдат,
И безвестный певец,
Что за грош спеть вам рад.
Там обжора прилёг,
Пьяный держит стакан,
Тут слепец, а у ног –
Поводырь-мальчуган.
Тут больной на полу
Грезит с пеной у рта,
И еврей там в углу
Занял пост неспроста.
Словно лес, шевелюра
Закрывает всего.
Аллегория мира –
Трактир для него.
Тот, кто слышал иврит, сказал: Есть секрет
В том, как этот язык в шуме жизни народной –
То сгущённый, как тьма, то прозрачный, как свет,
Всё, что нужно, всегда выражает свободно.
К жизни, словно заклятием, возвращён
(Хоть горчит привкус смерти доныне),
Всяку тварь называет по имени он,
И луну, и солнце над ними.
И звучит его слово полнокровно сейчас
На базаре, в вечерней газете, с эстрады,
Сохраняя второй, прежний смысл про запас,
Что за нами следит из засады.
Есть в иврите особый «немой» обертон,
Постоянно звучащий в мелодии речи.
Слышен в песенке лёгкой отчётливо он,
Слышен в шутке, в обычной беседе при встрече.
Есть в нём память о гибели, небытии.
Вплетена она в яркую ткань обновленья
Сути и бытия. Это чудо – прийти,
Вновь стать криком базара и книги реченьем!
И старик и младенец в нём пищу найдёт,
Но, как некое тайное напряженье,
Тут и там тонкой щелью внезапно блеснёт
Вдруг меж словом и вещью несовпаденье…
Это щель, где слова могут смысл потерять
Или – сделать прыжок и отпрянуть,
Яркой вспышкой метнуться, оковы порвать
И предстать обнажённо, как рана.
Сказал Гончар: Я, раб Божий, набрал
С утра свежей глины. До самой ночú
Сосуд, что своими руками создал,
Держал в докрасна раскалённой печú.
Чтоб мог быть наполнен добром золотым,
Прозрачным ли маслом, бурлящим вином.
Чтоб в этом горшке было весело им,
Как за стеной, отгороженной рвом.
Конечно, не Бог весть какое добро,
Всё ж в деле любом найдёт место под стать.
Но, если разбит, и куски вдоль дорог…
Считай, что и царству недолго стоять.
Сказал Приказ: Печать
На мне руки писавшей, и, хотя
Ещё я на листе и на устах, но взять
Назад писавшему меня уже нельзя.
Теперь судьбе и небу брат я. Им решать.
С посыльным ночью мчусь, чтоб, чей-то сон гоня,
Найти в постели тёплой и заставить встать
Того, кто не посмеет, увидав меня,
Ни колебаться, ни вопросов задавать
О цели и секретах. Не дождавшись дня,
Со мной помчится в путь, оставив дочь и мать,
И в битве молча нá землю падёт с коня.
…Один (кто прав, кто виноват – не мне решать)
Вернусь, исполненный, к тому, кем послан, я.
Сказал Мост: Я годы над быстрой рекой
Спокойно стоял, но в час битвы, во мгле
По мне пробежал проигравший тот бой,
И тот, кто его настигал, шёл по мне.
Опоры мои не ослабли у дна:
Живым я не друг, в спорах – не сторона.
Когда победитель, с добычей своей
Покончив, вернулся – «Спасибо! – сказал. –
Отныне участник ты в распрях людей»…
И я вместе с ношей в пучину упал.
Сказала Жена: « Боже мой,
Отвёл ты мне место в веках:
В ногах живого лежать рабой
И стоять у мёртвого в головах».
Мы, десять братьев, сложили песнь
(Иногда подыграв себе малость),
И, спасибо той скромной беседе, теперь
Вся она на бумаге осталась.
Солнце клонится вниз и растёт,
Скрылось где-то за кромкой дороги.
Может, кто-то не встретит восход:
За ночь смерть настигает многих.
Но, пока не уснём смертным сном
(От него нас не скоро пробудят),
Пока, мела белей, не замрём, –
Десяти братьев песнь с нами будет.
Ты, читатель, теперь эти строки прочти,
Пока осень стучит в ставни громом.
А устанешь, – листки отложи, помолчи,
Выйди в вечер
На ветер из дома.
Десять братьев. Их песнь
Путь тебе к этой книге проложит.
Их беседу расслышишь здесь
За напевом песни, быть может.
Пусть же отзвуки их голосов
Тут и там в твои строки вплетутся,
Не останется смысл их закрыт на засов
И словá в сердцах отзовутся.
Солнце клонится вниз и растёт,
Скрылось где-то за кромкой дороги.
Ещё многие встретят восход:
За ночь новых родится много.
Время царств испарится до дна,
Сердца гор крот зубами коснётся.
Только радость людей так сильна,
Что из зёрнышка колос пробьётся.
Только сила её и закон,
Но не тот, что основа рабства.
Нет, долг любящей женщины – он
И закон отцовства и братства.
Десять братьев. Их песнь
Путь тебе к этой книге проложит
Сквозь грозу, что всё может сместь,
А не просто на символ похожа.
Дверь приюта для путников ты
Приоткрытой оставь на мгновенье.
И тогда за столом простым
Десять братьев мелькнут, как виденье.
Старший из десяти сказал:
«Я седой, всех старее я, братья.
День закончился, вечер холодный настал
Со звездой, что люблю встречать я.
Славлю молний его острия в облаках,
Шум далёкий потоков в округе,
Славлю травы, бегущие зайцем в полях
От гнева небес в испуге.
А ещё славлю дочь корчмаря, что, быстрей
Того зайца, мелькнула меж нами.
И, чем ярче платок её, - взгляд мой темней.
Будьте, братья, ей судьями сами».
Тут, от страха дрожа, изогнул спину кот –
Дыбом шерсть, как струна, весь натянут.
«Расскажу и о нём, – брат сказал. – День придёт,
И его на доске упомянут.
Мы встречались с ним. Я усмехнулся в душе,
Белой шубке его поклонился
И из дома пошёл (дождь лил сильный уже,
Но я, братья, сюда торопился.)
И пришёл. Вы молчите, веселья в вас нет,
Вы мрачны, словно лес среди ночи.
Радо вам моё сердце шестидесяти лет;
Послужить, словно юноша, хочет.
Дайте, братья, мне ноги согреть у огня.
Двое суток не выйдем отсюда:
Дождь дороги залил, и до крупа коня
Поднялися в ущелье воды.
Хорошо, что корчма при дороге была,
Что огонь в печи жарко пылает.
Честь трактирщице: вовсе гостей не ждала,
Но, хозяйка, нам стол накрывает».
Раз уж старший велел, сядем, братья, тогда
Вдесятером вкруг стола, кто где хочет.
Скажем: слава Творцу, что привёл нас сюда
И что живы мы все этой ночью.
«Кто же знает, где час его страшный найдёт –
Дома ль, там ли, где он ещё не был,
Кто лицом, умирая, к земле припадёт,
Кто лицом обратится к небу.
Но, поскольку нам долгая ночь предстоит
В этой ветхой корчме, вероятно,
Пусть же каждый из нас песней всех удивит,
Чтоб полезной была и приятной.
Каждый в слух превратится, готов отвечать,
И на ненависть, зависть откликнется эхом.
Если ж что-то смешное случится сказать,
Наши лица в ответ озарятся смехом.
Да, таков песни путь: пока зреет она,
Испытанья пройдёт и огнём, и водою.
Её сердцу свободы не ведать сполна,
Пока полною месяц не станет луною.
От случайного к главному двигаться ей
Нужно будет учиться с терпеньем.
А собьётся с пути – так стрекалом взашей,
Носом в грязь, не видать ей прощенья.
Песня рабства не терпит: приказ и совет
Ей – мундштук, удилà; лишь мешают в движенье,
Но свобода её – это молнии свет,
Заключённый меж двух полюсов напряженья.
Возлюбите слова – те, что кровь бьётся в них.
В чаще выспренних терний ищите
И до края иврита преследуйте их,
В строфы зà косы силой тащите.
Отбирайте, как пленницу, стрóку: она
Быть должна у вас краше всех прочих,
И найдите ей рифму – как клятва, верна
(Иль из дальних – но ярких и сочных).
Для напева и слов песни, вышедшей в путь
Без друзей, это будет порукой,
Это будет ей платой за каторжный труд,
Где стирается грань меж игрой и мукой.
Вот и месяц раскрылся, подняться готов.
Кочет кочета кличет, находит.
Я на песню свою взгромоздил гору слов,
Как у пишущей братии в моде.
Пусть же ваши сердца, где сейчас так темно,
Свет единый всегда озаряет –
Братства свет. Это – ангела свет, что давно
Сотней глаз на нас с неба взирает.
Как пристыженный нищий, стоял исполин,
Дуб, у отчего дома когда-то,
Но вдруг в осени день нарядился в кармин
И омылся под грома раскаты».
Подумали братья: старшой-то не глуп:
Не зря помянул он про бедный дуб.
Брат на том, помедлив малость,
Завершил рассказ.
Речь ещё держать осталось
Девяти из нас.
В десяти стаканах наших,
Как в ночи, темно.
Кто готов, пускай расскажет
Песню про вино.
Далеко росла отсюда, как пред жатвой колосок,
Хамуталь. Любой из братьев рассказать о ней бы мог.
Но молчали и дивились, что, хотя не здесь она,
Её прелесть как-то слилась с терпкой горечью вина.
А один из них подумал и сказал: «Пора давно
В честь неё сложить нам, братья, было песню про вино.
Может быть, уже не вьётся локон девушки простой,
Хамуталь, что все мы знали той далёкою порой.
Но с её улыбкой, смехом – он для нас не потускнел! –
Вдруг сияли наши лица и стакан вина темнел.
Хоть порядок песен будет нынче строгим не вполне,
Я о ней напомню, братья, новой песней о вине».
Да, вино темнеет снова,
Как полночный час.
Если песнь твоя готова,
Начинай сейчас.
«Разветвлён его род, льстиво в дружбе вино,
Клялось сотням, но предало всех
В день, когда под ногой забурлило оно
Сельской девушки, скорой на смех.
Вместо слов мудрецов за и против вина,
Тех что суть его мыслят найти,
Только память о ней будет вечно одна
Для меня, как звезда на пути.
Ибо с первого тоста напиток простой
Ни на что не менял я, любя.
И его принесу под полою домой,
Подниму, Хамуталь, за тебя.
И взыграет притихшее было на час,
Проклиная измены, ища и искрясь.
За тебя лишь одну, за тебя то вино,
Что в пиру любит козни и лесть,
А внутри всё бурлит – ослеплённый Самсон,
Филистимлянам ищущий месть.
Хамуталь, Хамуталь, – блеск очей, что хрусталь,
И на пальцах сверкает роса…
Ими глаз ты коснулась моих, Хамуталь,
Словно молний огнём небеса.
Мы в тоске новой встречи с красой твоей ждём,
Хоть пред нею нам не устоять,
Как не выстоит в битве с коварным вином
Даже вся королевская рать.
Есть в вине том печаль, что нам вечно нести,
Но любуясь, мы глаз не могли отвести.
Наши страсти, что быстро рассыпались в прах,
В нём трепещут, беззвучно дыша.
Раз коснувшись, оно нас сжимает в тисках,
Как металл рукоятку ножа.
Каждой чёрточкой схожая с этим вином,
Вся любовь наша смолоду в нём.
Праздник наш – оно живо всегда и беднó,
Как слеза, что смахнут рукавом.
Словно море, и мы будем пóлны в свой час
Его мудрою древней тоской
И поймём, что оно лишь одно среди нас
Влюблено до доски гробовой.
Клятва – бремя его, как растраты – наш путь,
Эту верность, Всевышний, ему не забудь.
Не забудь, что, как тёрн, все – корысть и тщета,
Мы цеплялись за эту юдоль;
Только в нашем вине – та ж печаль-нищета,
Но под рубищем виден король.
Не забудь, как секрет его прост и высок,
В кубках – пламени жаркий язык,
Ибо первый глоток – то свободы глоток,
К ней из нас ни один не привык.
А второй, словно лев-царь зверей, нападёт,
В жилах кровь закипит, будто сталь,
Третий тьму за собою глоток принесёт,
И ту тьму осветит Хамуталь.
Но достать до неё было нам не дано,
Её сердца коснулось одно лишь вино.
Мимо всех наших сплетен и шумных пиров
Отрешённо прошло ты, смеясь,
О вино, друг-отшельник, былая любовь,
С этой ночью припомни и нас!
И припомни ещё яркий блеск праздных слов
Тех из нас, чьи корыстны сердца.
Лишь тебе и той девушке каждый готов
Бескорыстно служить до конца.
Но, когда ощутить ни грозу, ни росу
Ни один не сумеет из нас,
То к ногам Хамуталь, как деревья в лесу,
Рухнем в пыль, лишь настанет наш час».
И послушав, все братья сказали одно:
«Хороша Хамуталь и пре-красно вино».
Брат на том, помедлив малость,
Завершил рассказ.
Речь ещё держать осталось
Восьмерым из нас.
Но, как серп в окне, та песня
В памяти всплывёт,
Словно дуб в грозу, чудесной
Свежестью дохнёт.
Вот ещё для песни тема:
О простых вещах,
Что в пути любили все мы –
Реках и ветрах.
Пусть она зажжёт в вас пламень,
Хамуталь затмив.
(У кого на шее камень
С той поры – счастлив!)
За водой пошла хозяйка –
Из колодца взять.
Третий брат, не забывай-ка:
Время начинать!
«У осени есть медь, у волн есть льда величие и сила,
У книг, что не забыть, есть свет –
Ума чудесный сплав.
Я помню, как свеча над долгой сагой тома мне светила,
А я за ней следил, как бы на пальцы встав.
Я ночью его город в этом свете наблюдал украдкой,
Я в лабиринтах сочинённых улиц там блуждал
И, сам не ведая того, друзья мои, как сквозь брусчатку,
В глубинный жизни смысл я проникал.
В глуби библиотек, клянусь, любить, любить до смерти можно.
Пергаментов листы и мысли их – как мумии цариц,
И нити древних мхов среди их рухнувших гробниц так влажны,
Как губы Хамуталь в росе ресниц.
В стране живых поёт петух, прикрывшись гребнем ярко алым.
Он слышен в царстве книг везде – на небе и в домах.
Здесь буря как кристалл, чреват здесь каждый точный слог обвалом,
Молчанья здесь висят на волосках.
Но, если подан будет знак, от ножен нож освободится,
И свора псов
Сорвётся вмиг
И понесётся в ночь,
Подымут факелы и шум, со снегом будет лето биться.
Все двери настежь и засовы прочь!..
Закончив свой рассказ, вновь книги на столах живут с начала,
Всё повторив – и каждый лист, и вздох, и мысль, и стих.
Когда б в нас преданность всегда с такой же силой бушевала,
Когда б любили так, - мы б жили дольше их.
Извечна сила книг, их не объять, они – венец природы,
Во всём подобные богам и братья их сынам:
Круговоротам ветра, вод и вечной смене времён года,
Что лик вселенной изваяли нам,
Воздвигли гнев хребтов, устлали кремнем долы во всём свете,
Качали колыбель племён под скрип её часов.
Когда ж вселенную накроет ночь, из окон её светит
Не знающая сна свеча их из шкафов.
Как их хотел застичь врасплох, проникнуть жаждал в суть их мощи,
Их мысль, сокрытую от глаз,
Преследовать, кружа...
Вот, вот она! Явилась, словно лань, что вышла вдруг из рощи.
Как в миг творения, дрожит, напряжена...
Себя очистить места нет верней стремнины у порога,
Нет ничего светлей росы на пепле в этот миг.
Их красота, их широта, их свет достались им от Бога,
Но их душа, друзья мои, явилась им из книг.
Во имя ветра с гор, что гонит пепел прочь и жизни сеет,
Во имя губ росистых Хамуталь (Поверьте мне,
Она – в деревне, в книгах ли – любима матерью своею
И для неё равно прекрасна в свитках и в вине), –
О Бог мой, сохрани пергаменты на век наш и навеки
От моли, сырости и злобой искажённых лиц,
Но более всего, как от огня, – от дури человека
Храни, Господь, от мудрости тупиц.
Вот мой рассказ. Как знать, не тщетными ль мои усилья были:
Любовь и страсть его не каждый примет и поймёт.
Но я его привёл, и с теми девятью, что вы сложили,
Как брат, пусть путь им предначертанный пройдёт».
И с лицами тёмными так говорят
Ему его братья: «Ты брат нам, наш брат!»
Брат на том, помедлив малость,
Завершил рассказ.
Речь ещё держать осталось
Семерым из нас.
Здесь, в корчме, друзья, случится
Нам дозор нести.
Этой ночью здесь родится
Тихо меч десяти.
Он – любовь и гнев. Проснётся,
Лишь придёт беда.
На виду у всех клянётся
Верным быть всегда.
Он, как книга, не устанет
И не сдастся в плен.
Не забудет, не обманет,
Не склонит колен.
Одиноки ль, нелюдимы
Иль средь шумных встреч –
Братству преданность храним мы,
Словно в ножнах меч.
Мы за братьев троекратно
Пили в их черёд,
А теперь четвертый брат наш
Говорить начнёт.
«Может в эту дождливую ночь без просвета
Лишь весёлым рассказом душа быть согрета.
В доме тьма, красит лица камина костёр.
Так вернись же, веселье, как осень иль лето,
Дерзких нам покажи дщерей Каина этих,
Покажи нам бесовских сестёр!
Мне ль сейчас презирать вас, невест без наряда?
Кто я, чтобы бросать свысока на вас взгляды?
Заходите, вас ветер беспечный принёс
С песней певчих дроздов (и другой нам не надо),
С музыкальной шкатулкой (смесь горя с отрадой
Из обрывков мелодий и слёз).
Я пленился одной, легкомысленно милой.
Двери запер на ключ и засовы задвинул,
Чтоб не скрылась, пока не обсудим делá.
Тебя, дочь моя, совесть не слишком томила,
Ты такою была с дней помолвки с любимым:
Лишь до крайних домов ты за мною пошла.
Я тебе не припомню – неверной, строптивой –
Ни красы твоей (может быть, малой и мнимой),
Ни достоинств других, что нельзя доказать.
Ведь тебе, как веселью без причин и мотивов,
Место есть в песнях братьев – серьёзных, правдивых,
И они со свечой тебя будут искать.
Сколь бы ни были песни умны их и вéрны,
В них, как искры, блестят часто глупости перлы,
Легкомыслие брызжет искристым вином.
Быть бок о бок с тобой ум их вправе, наверно.
Ведь чем горд так весь род их, сестра наша серна? –
Меж тобою и ними отдалённым родством.
Вместе с певчим дроздом ты б от нас улетела
Слушать ветер, чья песнь беззаботно воспела
Размалёванных торжищ дешёвый наряд.
Как перо легковесна ты, нет тебе дела,
Что твой дар нам – одна лишь тоска без предела.
Но к тебе будет вечно прикован мой взгляд.
Девять вкусов у мира, но нам всех приятней
Яблок вкус, что получены нами бесплатно,
Словно выигрыш правилам всем вопреки.
Несерьёзнейших ягод есть гроздь, вероятно,
Чей осадок в стакане всех вин ароматней.
Есть сует суета, чьи дыханья легки.
Есть вселенная игр – весела, безоружна
Перед лёгкостью чувства любви ненатужной,
Чей внезапный приход, как роса, лёгок, прост.
Там печали рука груз свой бросит ненужный,
Там в устах плача рифмы сплетаются дружно.
И над всем этим – выше помянутый дрозд.
Там ко блюдам обычным есть чудо-приправа:
Иронично смотреть на почёт и на славу
(Нашей чести, о братья, не страшен сей суд).
Там высокие речи отвергают по праву,
Если нет в них мгновений весёлого нрава,
Чьи цветы между фраз, как живые, цветут.
Пусть тебя, Легкомыслие, горести минут,
Ни узды, ни вожжей на тебя не накинут!
Ты для жизни – крыло, ты – сестра для певца.
Сколь безвредна, ты знаешь, смешная личина
По сравненью с несчастьями, коих причина
В лиц серьёзности вечной простака и глупца!
Как не вспомнить нам, братьям, в ночи без просвета
О тебе: наши души тобою согреты,
Ты ведь тоже родилось на этой меже,
Где когда-то падём, распростившись со светом
(Вниз лицом или вверх обратившись при этом,
О чём старший пространно сказал здесь уже)."
И братья вздохнули, видать, неспроста:
«Где ж ты, легкомыслие, где суета?!»
Брат закончил речь. Сказали
Суд свой братья: «Толк в ней есть.
Шестерым уже внимали,
Четверым окажем честь.
Зависть, гнев, любовь и братство –
Всё нам важно рассмотреть.
Нужно всё же постараться
И мелодию пропеть.
Мы над каждой речью бились:
Суть и смысл их прояснить,
Легкомыслию стремились
В них дорогу преградить,
Но не многого добились –
Песня ход смогла прорыть!
Где ты, ликующая песня,
Как флейты звук легка, проста?
Когда придёшь, зари чудесней,
Как бы случайно, просто так,
И без условностей ненужных
Своей красы нам явишь свет?
Чтоб мы тебя не гнали дружно –
Мол, для таких здесь места нет.
Да, всяк из нас по воле правил
Всегда был сдержан, хладен, строг,
Даже когда он песней славил
Игры веселье между строк.
И до сих пор благополучно –
Серьёзно, словно о судьбе, –
Мы, Легкомыслие, научно
Вовсю толкуем о тебе.
Быть может, молнией играя,
Что легче лани в небе мчит,
Природы сила неземная
Одна хранит твой дух и вид.
Быть может, гром в повозке тряской
И дождь под вьющимся плащом,
Как фавны древние, сквозь пляску
Твою свирель несут ещё,
И, может, станешь ты привычным,
О Легкомыслие, для нас
В местах уж вовсе необычных –
Ведь кто тебе пределы даст?!
Нежданно вдруг сверкнёшь беспечно
Тому, кто тяжко – ночь и день –
Всё строит, строит город вечный,
А сам он – дни его, что тень.
Тебе в неволе не сидится,
Для песни надобен простор.
Так просим милости явиться
Сюда, за наш просторный стол!"
Песнь братьев высоту набрала
И завершилась, как хорал.
Седьмого очередь настала,
И, приступив, он так сказал:...
Эти комментарии помещены для обсуждения на форуме сайта «Натан Альтерман» http://www.alterman.org.il/ в апреле 2012 г. (иврит):
1. Цикл стихотворений «Песнь десяти братьев» Альтерман начинает «Старым вступлением», в котором размышляет о смерти:
Может, кто-то не встретит восход:
За ночь смерть настигает многих...
А далее, в стихотворении «Корчма», он вкладывает в уста Старшего брата шестидесяти лет такие слова:
Кто же знает, где час его страшный найдёт...
Почему именно 60? Предвидел ли Альтерман (1910-1970), что умрёт в этом возрасте?
Когда Альтерман писал первые стихотворения этого цикла в 1940 г., ему было 30 лет, т. е. половина от 60-и. Не имел ли он в виду половину жизни? И сразу же приходит на ум:
Nel mezzo del cammin di nostra vita
Или в переводе М. Лозинского:
Земную жизнь пройдя до половины...
Такими словами начинает гениальный итальянский поэт Данте Алигьери свою «Божественную комедию» и продолжает:
я очутился в сумрачном лесу,
утратив правый путь во тьме долины.
А что пишет Альтерман в стихотворении «Корчма»?
....Вы молчите, веселья в вас нет,
Вы мрачны, словно лес среди ночи...
....Поднялися в ущелье воды.
Намёки вполне прозрачны.
Цикл стихотворений Альтермана имеет дидактический характер, не характерный для других его произведений, но не только характерный, но и предельно важный для поэмы Данте.
2. Построение цикла Альтермана напоминает произведение, не менее популярное, чем «Комедия» Данте, а именно «Декамерон» Джованни Боккаччо: в десяти частях книги люди, спрятавшиеся в месте, которое нельзя до времени покинуть, рассказывают по очереди истории на разные темы.
Боккаччо (1313-1375) родился, когда Данте (1265-1321) ещё был жив. Именно Боккаччо впервые назвал «Комедию» Данте «Божественной» и именно он основал во Флоренции, откуда был изгнан Данте, кафедру для изучения и толкования его поэмы.
В отличие от произведения Боккаччо, пропитанного духом легкомыслия, «Декамерон» Альтермана серьёзен по содержанию, как и другие его вещи, написанные в ту страшную эпоху («Радость бедняков», 1941 г. и «Песни казней египетских», 1944 г.). Легкомыслие могло быть тогда только мечтой или темой для воспевания («Хвала легкомыслию», шестое стихотворение цикла).
В 1940 г. Альтерман был уже очень популярен, благодаря первой своей книге «Звёзды вовне» (1938 г.), где в стихотворении «Он вернулся – мотив, позабытый тобой» уже намекал, возможно, на присущие ему способности мифического Орфея (отведя две строки из двенадцати несущественной вроде бы встрече с ланью и овцой). Теперь, в 1940 г,. у него есть повод встать рядом с Данте и Боккаччо.
3. В стихотворении «Вино» есть строфа, которая в переводе, близком к тексту, звучит так:
Где ты? Радость на траур сменили друзья.
Дай нам знать, ожидающим встреч,
Ибо семьдесят будет видавших тебя
И в отчаянье павших на меч.
Вопрос о том, на что намекает автор, был мною задан на форуме, и из ответов участников выяснилось, что, согласно гематрии, сумма числовых значений букв, составляющих слово «вино», равна 70 и что этот намёк был впервые использован в стихотворении еврейского поэта Шломо ибн-Гвироля, жившего в Испании в XI веке. Там говорилось, что 70 воинов будут побеждены 90 полководцами (по гематрии сумма букв слова «вода» равна 90).
Стало ясно, что перевод должен содержать намёки на какое-то стихотворение о слабых воинах, а также на вино. Новый перевод выглядит так:
Мы в тоске новой встречи с красой твоей ждём,
Хоть пред нею нам не устоять,
Как не выстоит в битве с коварным вином
Даже вся королевская рать.
Намёк, естественно, на английскую народную песню, известную в замечательном переводе С. Маршака как «Шалтай-Болтай».