В столичных вечерних газетах, в столбце, где обычно помещаются траурные объявления, было напечатано большое сообщение в черной рамке. В нем говорилось:

«Большое горе, огромное несчастье! Предстала перед аллахом праведная, благочестивая, добродетельная госпожа, тетушка его превосходительства благородного Мухаммеда Салям-паши, бывшего правительственного чиновника и одного из самых известных своей полезной и славной деятельностью представителей знати. Она скончалась в своем имении в Джардже после неизлечимой болезни, перед которой оказались бессильными искуснейшие врачи. Похоронная процессия отправится завтра в десять часов утра с вокзала, куда тело покойной прибудет специальным поездом в половине девятого. Принимая во внимание положение покойной и ее племянника, ожидается, что на похоронах будет много знатных лиц».

Кемаль-бек сидел с друзьями за столиком в кафе «Аль-Джунди», где они по обыкновению пили кофе и курили кальян. Он купил газету, внимательно прочел бросавшееся в глаза сообщение, затем, громко смеясь, обратился ко всем присутствующим:

— Чрезвычайно важное сообщение, друзья!

Все посмотрели на него с удивлением. Кемаль насмешливо добавил:

— Скончалась тетушка Салям-паши.

Один из собеседников удивленно спросил:

— Что же в этом смешного?

— Я никогда в жизни ничего не слышал об этой тетушке. Видно, она едва успела появиться на свет, как смерть настигла ее и скрыла навеки.

И он снова рассмеялся. Кто-то из приятелей сказал, обращаясь к Кемалю:

— А я слышал об этой тетке.

— Удивительно!

— Ты вправе удивляться, потому что существование ее держали в тайне от всех. Салям-паша старался, чтобы о его тетке люди ничего не знали.

— Почему же?

— Он боялся скандала. Он не хотел, чтобы знали, что у него есть бедная тетка, которая почти побирается и живет в развалившейся лачуге близ Джарджи.

Все удивленно прислушивались к словам Рифат-бека, а Кемаль-бек сказал:

— Следовательно, имение, в котором, как утверждают газеты, умерла покойная, выдумка?

— Конечно, выдумка. Салям-паша знал о положении своей тетки, знал, что она живет в бедности, даже в нищете, но это его не трогало. Я знаю из верного источника, что он дал ей за последние годы всего пятьдесят курушей[1], которые она получила через управляющего.

Салям-паша отрицал свое родство с ней, а бедная женщина, наоборот, всячески настаивала на нем, чтобы обратиться к нему за помощью. Однако паша с ненавистью и отвращением думал об этой родственнице. Она была единственной нитью, связывавшей его с суровым и мрачным прошлым, с теми днями, когда он ходил в простой синей рубахе и грубой войлочной тюбетейке, пас скот и носил на голове блюдо с едой для отца, работавшего в поле.

— Странно. Откуда ты все это знаешь, Рифат-бек?

— Я слышал это от одного из членов той семьи, которая воспитала Салям-пашу. Глава семьи, окружившей Салям-пашу своей заботой, был благородным и щедрым человеком. Он взял на себя воспитание Саляма, отдал его вместе со своими сыновьями в начальную школу в Каире и платил за него, пока тот не получил аттестата. Когда выяснилось, что Салям неспособен учиться в школе второй ступени, он помог ему поступить на службу в одно из правительственных учреждений. Как только Салям прочно утвердился на своем месте и увидел возможность продвижения, он из скромного и послушного юноши превратился в упрямого и высокомерного человека. Ему везло, он быстро достиг высоких постов и стал еще надменнее. Его характер и намерения проявились полностью. Он забыл все, что связывало его с прошлым, даже того человека, который его воспитал и обучил, создал его благополучие. Да, друзья, Салям оказался неблагодарным и часто бывает неблагодарным и теперь. Мы хорошо знаем характер этого человека, и поэтому я не удивился, услышав о нем то, что вы рассказали.

— Разве у него не было родственников, кроме этой бедной тетки?

— Она была единственной оставшейся в живых. В этом и заключается секрет его ненависти к тетке и нежелания признать ее.

— Однако он все-таки признал ее.

— Да, признал, после того, как она умерла.

— В чем же смысл его признания? Это же совсем странно.

— Он делает это ради удовлетворения своего тщеславия. Он отказывал ей в грошах при ее жизни, но потратит огромные деньги теперь, когда она умерла. Цель этого — стремление к тому ложному блеску, за которым он привык гоняться всю жизнь и в котором видит единственную радость. Разве эта торжественная траурная церемония и пышные похороны не есть лишь средство заявить о себе? Разве не лестно, что видные деятели страны, аристократическая знать и высшие правительственные чиновники будут на этой церемонии, чтобы выразить паше горячее соболезнование и разделить его горе?

Кемаль-бек засмеялся:

— Он сумасшедший! Я хотел бы присутствовать на церемонии и посмотреть, что там будет интересного.

— В чем же дело? Ты знаешь этого человека?

— Так же, как и ты.

— Что же тебе мешает пойти?

— Я уезжаю завтра по важному делу в имение.

Один из присутствовавших посоветовал:

— Пошли ему телеграмму.

— Ты прав, я так и сделаю.

Рифат-бек сказал:

— Что касается меня, то я пойду на похороны и потом расскажу тебе, что там увижу.

Кемаль-бек хлопнул в ладоши, подозвал слугу, потребовал бумагу, чернила и перо и принялся сочинять телеграмму. Подумав, он сказал:

— Я не знаю, что написать этому глупцу.

— Пиши покороче, друг. Например: «Мы все принадлежим аллаху и к нему же возвращаемся».

— Этого совершенно недостаточно, Рифат-бек. Разве ты хочешь, чтобы он презирал меня и издевался надо мной, изображая меня скупым? Нужно составить телеграмму, которая стоила бы не меньше тридцати курушей…

Затем он обратился к Хусни-беку:

— Ты не можешь продиктовать мне несколько грустных и трогательных слов, чтобы выразить соболезнование этому человеку?

Хусни-бек считался в этой компании поэтом. Он долго, задумавшись, смотрел на Кемаль-бека, затем сказал:

— Ты хочешь в прозе или в стихах?

— Предпочитаю в прозе, легкой и доступной, потому что этот человек, как вам известно, невежда и глупец.

— Итак, пиши.

И Хусни-бек начал диктовать.

— Что это, друг? Ведь у тебя получаются стихи, а я хочу прозой, как тебе известно.

— Это только начало. Необходимо произвести впечатление. Пиши, пиши…

«Я прочел сегодня с величайшей скорбью и болью сообщение о постигшем вас тяжелом горе — смерти вашей дорогой тетки, благородной и благочестивой женщины, опоры вашего дома. Соблаговолите, ваше превосходительство, принять мое горячее, сердечное соболезнование. Пусть наградит вас аллах терпением и продлит ваши годы. Да будет он милостив к дорогой покойнице.

Опечаленный и удрученный Кемаль».

— Браво, Хусни-бек. Однако, я думаю, эта телеграмма будет стоить сорок или пятьдесят курушей.

— Ничего!

Среди присутствовавших был Насыр-бек, который никогда не видел Салям-пашу и ничего раньше не слышал о нем. Ему хотелось узнать больше, чем он узнал сегодня.

— Как выглядит этот невежда? — спросил он Кемаль-бека. — Сколько ему лет? Расскажи о нем.

Кемаль-бек вынул портсигар, предложил друзьям сигареты и заговорил:

— Салям-паша — дородный, высокого роста мужчина. У него смуглое, почти черное лицо с постоянным красным оттенком от неумеренного употребления вина. Синие круги под покрасневшими глазами ясно говорят о его пристрастии. Он уродлив, и следы оспы на лице увеличивают его уродство. Ему лет пятьдесят пять, но он ведет легкомысленный образ жизни. Он скуп тогда, когда благоразумные люди щедры, и расточителен в тех случаях, когда они это находят дурным. Глупец и неуч, он стремится только к внешнему блеску и ложному величию, стремится при помощи всех доступных ему средств — лицемерия, лести, предательства, лжи и денег. Он стал чиновником, пользуясь многочисленными рекомендациями своего благодетеля, после того как потерпел неудачу в школе второй ступени. Он продвигался в должностях благодаря лести и достиг высоких чинов. Недостойными средствами он приобрел и состояние. Он скупал земли, строил дворцы и стал одним из состоятельнейших людей. Наконец его проделки были раскрыты, и его с позором изгнали из правительственных учреждений. Он снова прибег к лести, подверг себя унижениям, лишь бы сохранить за собой место, где деньги обильно текли к нему со всех сторон. Ему ничто не помогло, и он покинул службу помимо своей воли, обладая немалым состоянием и известностью. Люди скоро забыли это скандальное дело, и спустя некоторое время его имя снова всплыло в Каире, окруженное почетом и уважением. И вот он теперь живет в своем дворце, богатый, влиятельный и знатный.

Разреши представить тебе, дорогой читатель, госпожу Таваддуд — крупную, дородную женщину с очками на носу. Большую часть дня она проводит, сидя на грязной четырехугольной подушке в большом зале, беспрерывно куря сигареты.

Разреши представить тебе уродливое существо с грубым голосом и толстым безобразным лицом, изрытым оспой. Величайшее удовольствие для нее — заставить людей слушать ее пение. Голос у нее не отличается задушевностью — певица это признает и сама, — но она гордится тем, что умеет петь, и думает, что пленяет слушателей своим мастерством.

Госпожа Таваддуд унаследовала большое состояние; сразу же после смерти отца она взяла в свои руки все дела и, умело их ведя, приумножила свой капитал, который достиг сорока тысяч египетских фунтов золотом и ценными бумагами. Желая быть чистой перед лицом аллаха, она не получает процентов с капитала.

Триста федданов[3] превосходных земель в Мануфии, которые она сдает в аренду, приносят ей по двадцать пять фунтов за феддан в год.

При всем этом госпожа Таваддуд бережлива. Она пользуется только старой оловянной посудой и настолько отказывает себе во всем, что ест фрукты, лишь когда они очень дешевы, и редко пьет летом прохладительные напитки.

Из жадности она рассчитала большинство слуг, оставив в своем огромном доме лишь одного лакея, на которого возложила обязанности привратника и садовника, — и все это за сто пиастров в месяц, — продала экипаж и лошадей, а конюшни и каретные сараи сдала в аренду соседям. Слуга был доволен службой и проводил весь день у двери, вооружившись хлопушкой, которой отгонял мух и москитов, или дремал, и тогда голова его свешивалась на грудь или раскачивалась из стороны в сторону. Все попытки слуги одолеть сон были безуспешны: сон одолевал его. Так дядюшка Сид выполнял свои обязанности.

Госпожа Таваддуд оставила также двух служанок: одна готовила пищу, а другая исполняла мелкие поручения. Служанка, находившаяся при госпоже Таваддуд целый день, разделяла с хозяйкой только обед, так как госпожа ограничивалась за ужином лишь тем, что выпивала в одиночестве стакан кислого молока: она утверждала, будто больна и ее желудок вечером может переварить только кислое молоко.

Из дома госпожа Таваддуд выходит лишь для того, чтобы нанести визиты своим приятельницам. Каждый месяц она неделю гостит в богатых семьях, переходя из одного дома в другой. В эти дни госпожа Таваддуд забывает о своей болезни и поглощает все, что ей предлагают. Она вволю наедается фруктов, а летом набрасывается на прохладительные напитки, как пьяница на вино.

Куда бы она ни пошла, всегда берет с собой лютню. Госпожа Таваддуд любит, чтобы для нее устраивали вечера, на которых она могла бы развлекать своих подруг игрой на лютне и пением.

Если спросить об ее доходах, она начинает жаловаться:

— Грабят меня всякие проходимцы, так что я совсем ничего не имею. Как жить при такой дороговизне? Вся надежда только на милосердие аллаха и его пророка.

Мухаммед Наджи-бек Абдаллах жил в своем доме неподалеку от духовной школы Аль-Азхар[4] вместе с матерью, няней и несколькими преданными слугами.

Жизнь Наджи-бека была вполне обеспеченной: его месячный доход составлял сотню египетских фунтов; ему не на что было роптать и жаловаться. Наджи-беку минуло сорок восемь лет, и его черная борода была уже немного тронута сединой. Он всегда носил цветной или черный редингот, а на голове — неизменный широкий, немного приплюснутый торбуш.

Наджи-бек когда-то учился в начальной школе, но свидетельства об ее окончании не получил. И хотя впоследствии он брал уроки у частных преподавателей и слушал лекции в Аль-Азхаре, но и там постиг не много. К сорока годам Наджи-бек понял, что знаний у него маловато, но не отчаивался и хотел снова засесть за книги. Он решил учиться у шейха Мабрука аль-Хизами, старого профессора, ушедшего на покой. За небольшую плату Наджи-бек изучал у него право и догмы мусульманской религии.

Несмотря на все усердие Наджи-бека, он не научился ничему из-за своей тупости, зато его приятели, знавшие, сколько труда тратит он на науки, стали называть Наджи-бека «ученым», что его вполне удовлетворяло. Наджи-бек часто ходил в Аль-Азхар навестить своих друзей — «ученых».

Больше всего Наджи-бек любил читать повести и рассказы о древних путешествиях. В его домашней библиотеке имелось целое собрание подобных книг. Каждый день после полудня он отправлялся в книжную лавку неподалеку от Аль-Азхара. Лавкой владел бывший студент, потерпевший неудачу на научном поприще.

Время, проведенное в стенах этой лавки, было самым прекрасным в жизни Наджи-бека. Лавка помещалась в ветхой, сырой каморке. Сидеть можно было только на деревянной скамейке, прикрепленной к стене и покрытой рваным куском выцветшего ковра. В лавке продавались печатные и рукописные книги, по преимуществу пособия для студентов. Книги в беспорядке лежали на полках, покрытые густым слоем пыли.

Наджи-бек важно и степенно входил в лавку. Хозяин Салям вскакивал со своего места, подбегал к нему, целовал руку и, смахивая большим красным платком пыль с ковра, с глубоким уважением говорил:

— Пожалуйста, господин ученый!

Наджи-бек усаживался:

— Как ваше здоровье, шейх Салям? Как дела?

Хозяин любезно улыбался:

— Слава аллаху! Все хорошо.

Поерзав на ковре, Наджи-бек обращался к Саляму.

— Прошу вас, прикажите подать чашку черного кофе и стакан холодной воды.

Владелец книжной лавки спешил выполнить просьбу своего постоянного клиента. Вот уже в течение пяти лет в любую погоду — в жару и в холод — просьба Наджи-бека оставалась неизменной. Ему приносили кофе и воду, и он никогда не обращал внимания на то, — сладок ли кофе, со льдом ли вода.

Затем, покашливая, он обращался со второй просьбой, столь же неизменной, как и первая.

— А книги, шейх Салям?

И шейх Салям доставал с полки три книги: «Тысяча и одна ночь», «Путешествие Ибн Батуты», «Чудеса Индии». Наджи-бек никогда не читал других книг. Сняв туфли, он садился, подогнув под себя ноги, клал книги возле себя и, прихлебывая из чашки кофе или воду, приступал к чтению. Время от времени он восклицал:

— Чудесная вещь! Прекрасные слова!

Мимо лавки проходили студенты и громко приветствовали Саляма. Наджи-бек важно отвечал на приветствия, принимая их на свой счет.

Иногда в книжную лавку заходил Бистависи — переписчик. Он носил кафтан, а на голове — торбуш. Из-под его редких бровей и ресниц глядели всегда воспаленные, покрасневшие глаза. Его руки постоянно тряслись, хотя ему еще не исполнилось и сорока пяти лет. Неуклюжий и грязный, он производил отталкивающее впечатление. Он пытался в разговоре показать свою ученость, хотя и был круглым невеждой.

Наджи-бек изредка поручал ему переписывать редкие книги о путешествиях из частных библиотек и хранилищ.

Входя в лавочку, этот человек склонялся перед Наджи-беком, целовал ему руку и робко садился на конце скамьи. Начинался долгий разговор о погоде, о политике и нравах.

Однажды писец сообщил, что нашел рукописную книгу с цветными рисунками, повествующую о чудесах на островах Индийского океана. Окончательная цена ее, как сказал Бистависи, — пятьсот курушей, не меньше.

Наджи-бек, вытаращив глаза, изумленно пробормотал:

— Пятьсот курушей — огромная сумма.

Протирая грязным, рваным платком глаза, Бистависи сразу пошел на уступки:

— Это цена, которую требует владелец рукописи; я постараюсь снизить ее наполовину.

— Я хочу видеть книгу.

— Завтра я доставлю ее вашему превосходительству.

Наджи-бек вновь углубился в рассказ о Синдбаде-мореходе. Этот рассказ он читал уже раз пятьдесят и почти выучил наизусть.

Да и в тот день, когда Бистависи смутил его покой новой книгой об индийских островах, он по привычке произнес нараспев, как молитву:

— Чудесная вещь! Прекрасные слова!

А писец, как обычно, вторил ему:

— Конечно, чудесная вещь! Прекрасные слова!

Взглянув на него, Наджи-бек вздохнул:

— Ах, если бы мне посчастливилось совершить путешествие по Индийскому океану, посетить Индию, Иран и острова, на которые после знаменитых путешественников-мусульман еще не ступала нога правоверного.

— Неужели вы намерены путешествовать, мой господин?

— Да, шейх Бистависи, но меня удерживает моя мать. Она стара, и мне тяжело с ней расстаться.

— Ну, а если представится удобный случай, вы отправитесь в Индийский океан?

— Конечно, я поплыву туда, где в древние времена побывали арабские путешественники. Там есть сокровища, которые до сих пор еще скрыты от посторонних. Я хочу исследовать эти сказочные страны. Потом заеду в Индию, в Иран — полюбоваться их чудесами.

— Как это увлекательно! Какие прекрасные замыслы! Ваше имя будет записано в анналах истории!

— О шейх Бистависи, но я не могу оставить свою мать: она стара и слаба, мне трудно с ней расстаться.

И Наджи-бек снова возвращался к чтению третьего путешествия Синдбада.

В подавленном настроении я вышел на улицу и направился в редакцию.

Мне нужно было сдать рассказ в еженедельную газету. Но, как назло, вдохновение изменило мне, и я не успел ничего написать. Редактор и его помощники представлялись мне злыми духами, ожидающими меня, чтобы отправить в ад.

Проходя мимо бара, где обычно собирались разорившиеся аристократы и новоиспеченные богачи, нажившиеся на войне, я остановился, разглядывая посетителей, и среди них заметил своего приятеля Атиф-бека. Я и не заметил, как оказался около него. Он приветливо улыбнулся мне и, придвинув стул, сказал:

— Садись, расскажи, что нового?

Пожимая ему руку, я ответил:

— Я тороплюсь и могу побыть с тобой лишь несколько минут.

Атиф приказал принести стакан виски и представил мне человека, сидевшего вместе с ним.

— Господин Абдуль Мавли-бек из Асьюта.

Я внимательно посмотрел на него. Это был крупный мужчина с толстой шеей, похожей на ствол дерева. Его густые усы топорщились, напоминая колючки. Широкое, красное лицо принадлежало к числу тех безобразных физиономий, которые внушают отвращение и напоминают уродливую маску.

— Это господин Гандур, известный журналист, — назвал, в свою очередь, меня мой приятель.

Абдуль Мавли-бек, услыхав слово «журналист», чуть не подпрыгнул на стуле. Долгим, полным неприязни взглядом смерил он Атифа и сердито воскликнул:

— Разве я не говорил тебе, что не хочу знакомиться с подобного рода созданиями аллаха!

Атиф-бек расхохотался:

— Гандур настоящий журналист, он умеет держать язык за зубами.

Я тотчас воскликнул:

— Позволь! Ведь язык — мой товар, мой капитал!..

И, обратясь к возбужденному асьютинцу, добавил:

— Я к вашим услугам.

Абдуль Мавли-бек вздрогнул, нахмурился и пробормотал:

— Избавь нас аллах от услуг журналистов!

Официант подал виски. Отпивая из стакана маленькими глотками, я сказал:

— Во всяком случае, я всегда готов служить вам. Но можете быть спокойны, сейчас я тороплюсь и не буду долго надоедать вам.

Сделав еще глоток, я почувствовал желание подразнить дородного асьютинца.

Притворно улыбаясь, я спросил Абдуль Мавли-бека:

— Господин Мавли-бек ненавидит журналистов?

— Да, и притом смертельно!

— Очевидно, для этого есть причина?

— Есть или нет… но я их ненавижу, видит аллах… Волен же я любить или ненавидеть!

— Я — журналист и, мне кажется, вправе узнать причину вашей ненависти к моим коллегам. Быть может, мне удастся изменить ваше мнение о них.

— Вряд ли.

Он налил виски в стакан, стоящий перед ним, и выпил его залпом. Потом начал старательно приглаживать топорщившиеся усы. Второй стакан Абдуль Мавли-бек тоже осушил залпом. Кровь прилила к его лицу, угольками горели глаза. Мой друг шутливо похлопал его по плечу и настойчиво спросил:

— Заклинаю тебя аллахом, скажи нам, почему ты ненавидишь журналистов?

Знатный асьютинец размяк. Казалось, его огромное, тучное тело вот-вот сползет со стула. Наконец он равнодушно произнес:

— Это старая история, которая произошла двадцать пять лет назад, вскоре после окончания первой мировой войны.

Я ответил ему:

— Прошло много времени, все изменилось, даже журналисты. Главное, что характеризует журналиста — нашего современника, — это быстрота работы, честность, умение хранить важные тайны…

Усы асьютинца ощетинились, он покусывал их концы своими желтыми выкрошенными зубами.

— Так ли это? Мой старый знакомый, журналист, виновник той неприятной истории, не обладал подобными качествами. Пусть его имя будет предано забвению!

— Заклинаю тебя аллахом! Что тебе сделал тот журналист? — спросил его Атиф-бек и затем обратился ко мне:

— Абдуль Мавли-бек замечательный рассказчик, мало кто может сравниться с ним в этом искусстве.

Асьютинец расхохотался, его большой живот затрясся от смеха.

Он вновь налил себе виски, выпил, уселся удобнее на стуле и, растягивая слова, произнес:

— Хорошо, расскажу… В то время я учился в школе в Каире, жил там в пансионе и вел себя безупречно. Мой отец занимался хозяйством в нашем обширном имении в Асьюте и обещал послать меня в Оксфорд для продолжения образования, если я получу аттестат об окончании школы и буду хорошо вести себя. Я всеми силами стремился угодить отцу, ибо мечтал поехать в Англию и насладиться светской жизнью.

На мое несчастье я в то время подружился с журналистом. Меня привлекли его искренность и дружелюбие. Нередко мы вместе проводили вечера. Отец присылал мне мало денег, считая, что студент должен жить скромно, и мы договорились платить по счетам поочередно. Но жили мы беспечно и весело.

Однажды вечером я пересекал улицу Тавфик и встретил своего друга. Мы обменялись приветствиями, и он спросил:

— Куда идешь?

— В пансион.

— Так рано? — удивился он.

— У меня болит голова, и я хочу отдохнуть.

— У меня тоже болит голова, пойдем выпьем по бокалу целебного напитка. Я не задержу тебя, ты успеешь отдохнуть: меня ожидают в редакции, я должен еще написать рассказ.

В то время было очень много питейных заведений, не меньше, чем сейчас. Мы вошли в первый попавшийся бар и заняли столик в углу. В баре сидело несколько иностранцев-военных, которые не обратили на нас никакого внимания. Мы пили бокал за бокалом, беседа текла мирно.

Когда пришло время платить по счету, я заметил, что мой друг мешкает и делает вид, что чем-то занят.

— Пора уходить.

— Как ты желаешь.

— Но… счет?!

— Счет? На этот раз ты должен платить.

— Нет, ты, — сказал я уверенно.

— Ты ошибаешься!

Мы поднялись, наши взгляды встретились. Мы были похожи на петухов, приготовившихся к драке.

Молчание длилось недолго. Мой друг предложил:

— Пусть наш спор рассудит жребий!

К этому способу мы прибегали всегда, когда между нами возникали разногласия. Мы бросили жребий. Он пал на моего приятеля.

Смутившись, он пробормотал, запинаясь:

— Прошу… в этот раз заплати за меня…

Я смерил его гневным взглядом. Он продолжал:

— Дело в том… что у меня нет денег… Я возвращаюсь со скачек, где проиграл все, что имел при себе… Клянусь тебе!

Я вытаращил глаза:

— У меня также нет денег, клянусь!

— Как!? Неужели и ты был на скачках?!

Теперь настала моя очередь смутиться, я тихо ответил:

— Да, но только на других скачках… В доме у твоей знакомой — госпожи Ниамат.

Мой друг разразился громким смехом:

— Ты ничего не потерял, клянусь небом! Ты только выиграл.

— Шутки неуместны. Разве мы не в трудном положении?..

— Какое трудное положение? Ничего особенного, — возразил мой друг с улыбкой.

— Но дело очень серьезное.

— Дело пустяковое, мой друг… У нас есть два выхода: либо мы отделаемся побоями, отведаем палки хозяина и кулаков его слуг, либо проведем ночь на асфальтовом полу в полицейском отделении. Ну, а если нам повезет, получим и то, и другое.

Мне представились хозяин с дубиной, полицейские, асфальтовый пол и отец с нахмуренным лицом, тяжело вздыхающий, выкрикивающий свою любимую фразу:

— Ты никогда не добьешься успеха. Сбрею свои усы, если у тебя будет удача.

Взволнованный, возбужденный, я закричал:

— Нет! нет!

Вдруг мой приятель вскочил и воскликнул:

— Я нашел выход.

— Какой? Говори скорей!

Он посмотрел мне в глаза и сказал:

— Мы будем продолжать пить.

Раздраженный, я замахнулся на него. Он спокойно опустил мою руку:

— Не отчаивайся… Нам поможет аллах.

Мой друг подозвал официанта и заказал еще вина. Когда он увидел, что я не беру бокал, он подтолкнул меня и сказал:

— Теперь ничего не поделаешь, мы все равно получим взбучку и нас ждет асфальтовый пол. Так зачем же нам торопиться?

Я вздрогнул: мне представилось лицо отца, дрожащее от гнева. Мой друг насильно заставил меня взять бокал и повторил:

— Пей, пользуйся моментом.

Я осушил бокал залпом. Мы продолжали пить, ни на кого не глядя. Мой приятель знал много анекдотов и шуток. Я рассказывал ему разные истории, происшедшие со мной и моими родственниками, не скрывал и семейных тайн. Все громче раздавался наш смех. Мы как будто забыли о времени. Официант, подозрительно поглядывая, не отходил от нас. Но всякий раз, как он обращался к нам, он получал новый заказ. Наши соседи, завсегдатаи бара, были уже пьяны.

Мой друг шепнул мне на ухо:

— Если бы я был из тех, кого аллах наградил ловкостью рук и смелостью души, то очистил бы портфель вон того офицера и мы благополучно вышли бы из трудного положения… В таком положении и воровство достойно похвалы…

Тут он пустился в рассуждения.

— Мужество, которое присуще вору, заслуживает восхищения.

Я ударил его по плечу и беззаботно сказал:

— Не думай об этом… Аллах поможет нам!

И вновь потекла веселая беседа…

Внимание моего друга привлекла одна из рассказанных мною историй. Его интересовали все подробности и обстоятельства этого случая. Я был откровенен. Вдруг он поднялся и сказал:

— Позволь мне минут пятнадцать посидеть одному за ближайшим столиком?

— Зачем?

— Я напишу рассказ и отнесу в редакцию.

— Что за бред? Разве сейчас этому время?

— На меня нашло вдохновение, и я не могу ему противиться.

Я начал подшучивать над ним и его вдохновением.

Он продолжал:

— Если я сдам сейчас рассказ в редакцию, мне за него дадут приличную сумму, мы сможем расплатиться и таким образом избавиться от неприятностей.

Он сел за соседний столик и начал писать. Я внимательно следил за ним. Официант искоса поглядывал и все чаще проходил мимо нас. Через некоторое время мой друг подошел ко мне и сказал:

— Кажется, я написал неплохую вещичку, за которую буду вознагражден. Но и ты должен принять участие в этом деле.

— Я?..

— Да, ты! Ты должен написать в конце рассказа: «Я сообщил эти сведения добровольно и не возражаю против их опубликования».

— Все?

— Все.

Я допил вино и поспешно написал фразу, которую он мне продиктовал, посмеиваясь при этом и не вдумываясь ни в одно слово.

Мой приятель направился к выходу, но я схватил его за пиджак. У меня мелькнула мысль, которая испугала меня, и я сказал ему:

— А что если это хитрость? Ты убежишь и оставишь меня одного спать на асфальте…

Он сказал, гордо подняв голову:

— Клянусь честью, или я принесу деньги, или разделю с тобой асфальтовое ложе.

И он вылетел из бара, как стрела. Я вернулся к своему столику. Официант внимательно посмотрел на меня, шепнул что-то на ухо хозяину бара, и они оба стали наблюдать за мной. Завсегдатаи расходились, скоро бар опустел. Время тянулось медленно. Положение мое становилось невыносимым, но я старался казаться спокойным. Какие это были минуты! Весь хмель вылетел из моей головы. Официанты усилили наблюдение. Кольцо их сжималось вокруг меня. Вдруг я заметил хозяина, приближающегося ко мне тяжелой поступью. Он держал в руке дубину, которой стучал по полу. На лбу у меня выступил холодный пот. Хозяин, как бы давая мне знать, что пора уходить, громко сказал официантам:

— Пора уже закрывать…

Мне представился асфальтовый пол в темной комнате и густой плотный туман, который поднимался от покрытого влагой асфальта и обволакивал все окружающее. Я не знаю, сколько времени пришлось мне ждать, я не поднимался с места.

И вот внезапно из тумана выплыло лицо моего друга, важное и самоуверенное. Он прерывисто дышал от быстрой ходьбы.

Постепенно туман перед моими глазами рассеялся. Мой приятель, гордо подняв голову, сидел на старом месте и нетерпеливо хлопал в ладоши, требуя лучшего вина. Снова он рассказывал занимательные истории, снова мы пили. Хозяин и официанты с недоумением смотрели на нас. Спустя некоторое время мой друг вытащил бумажник и потребовал: — Счет! Быстро! У нас нет времени ждать!

Подбежал официант. Мой приятель бросил ему несколько ассигнаций. Получив сдачу, он щедро дал официанту на чай. Другие официанты также не были забыты.

Наконец мой друг встал, медленно и важно направился к двери. Я последовал за ним. Официанты с почтением расступились. Я ничего не понимал и молчал. Как только мы вышли на улицу, мой приятель остановился, повернулся ко мне и сказал:

— От денег, которые я получил час назад, осталось десять курушей… Пять из них твои… Вот, возьми…

Я бросился обнимать и благодарить его…

Прошла неделя. За это время я не видел своего приятеля и почти забыл ночь, проведенную в баре.

Однажды вечером, возвратясь домой, я нашел телеграмму от отца. Он требовал, чтобы я немедленно приехал в Асьют.

Я забеспокоился: «Не случилось ли дома несчастья? Не умер ли кто-нибудь?»

Утром поезд мчал меня в Верхний Египет. В дороге я был молчалив, озабочен, печален.

Приехав в Асьют, я поспешил домой. Но ничего там страшного не произошло. Все были живы и здоровы. Мне сообщили, что отец ожидает меня в кабинете. Я почувствовал что-то недоброе: кабинет был у нас местом суда, где отец уединялся с тем, кого хотел наказать. Здесь он судил, выносил приговор и приводил его в исполнение. В детстве, когда отец говорил: «Давайте малыша сюда, ко мне в кабинет», — я знал, что меня ожидает какое-то наказание.

Но что же произошло теперь? Почему отец вызвал меня телеграммой и требует в кабинет? Я не мог придумать объяснения этому, не мог припомнить ничего, что заслуживало бы наказания.

Избежать встречи с отцом было невозможно, и я решил показаться ему в наивыгоднейшем свете, быть вежливым, нежным и остроумным. Я смело вошел в кабинет, но под взглядом отца разрушилась вся моя уверенность. Я машинально приблизился к «скамье подсудимых». Отец, как обычно, сидел в углу, с трудом помещаясь в кресле.

Я услышал его любимую фразу:

— Ты никогда не добьешься успеха. Сбрею свои усы, если у тебя будет удача.

Когда отец произносил эти слова, усы его угрожающе подергивались. Я часто молил аллаха, чтобы до этих усов добрался парикмахер. В этот момент меня охватило страстное желание самому стать парикмахером.

Отец бросил мне в лицо иллюстрированный журнал. На одной из страниц я увидел строчки, подчеркнутые красными чернилами.

— Как тебе нравится эта милая шутка? — спросил он.

Я снова посмотрел на журнал. Буквы прыгали у меня перед глазами, все сливалось, я ничего не мог разобрать. Однако, довольно улыбаясь, я поспешил ответить:

— Очень остроумно.

Отец в бешенстве закричал:

— Ты так считаешь?

— Разве вы сами не сказали, что это остроумная шутка?

Он ударил по столу с такой силой, что стол зашатался.

— С завтрашнего дня ты будешь заключен в пансион асьютинской школы и покинешь его только по моей воле… И будь уверен, я не захочу, чтобы ты его покинул… Слышишь?.. Разве ты достоин учиться в Оксфорде? Пока я жив, ты не увидишь его. Понял?..

Я был поражен, но ответил:

— Понял.

— Вон!!!

Суд был окончен, приговор вынесен и обжалованию не подлежал. Я вышел, хотя едва держался на ногах. В руках у меня был злополучный журнал. Придя в свою комнату, я бросился на кровать. В голове теснились разные мысли…

— Что делать? Смогу ли я жить взаперти в пансионе школы Асьюта? За что?

Я раскрыл журнал. Подчеркнутые строчки привлекли мое внимание. Всмотревшись в карикатуру, я узнал искаженный портрет моего отца. Он был изображен шутом.

В высоком колпаке и широких полосатых шароварах, он стоял у подъезда театра и бил в бубен, призывая: «Идите… Спешите посмотреть известную марокканскую танцовщицу Фатьму Чародейку… Звезду Востока, невесту мечты!..»

Я начал читать… Мое дыхание участилось, глаза горели. Ведь все это я рассказал моему приятелю журналисту в ту ночь, в баре. Эта история произошла с моим отцом, когда он учился во Франции. Он был влюблен в марокканскую танцовщицу и согласился однажды быть ее шутом. Он встал перед балаганом, зазывая посетителей.

Больше всего в рассказе меня возмутило предисловие:

«Этот интересный случай из жизни своего отца нам рассказал Абдуль Мавли-бек. Мы публикуем рассказ, желая юноше блестящих успехов».

Кусая руки, я упал ничком на кровать… Мне казалось, что если я когда-нибудь встречу своего приятеля, то разорву его на части.

Аль-Хадж Шалаби вышел из кофейни, в которой бывал ежедневно, и направился к свахе Умм аль-Хайр. Путь был далек, но Шалаби привык к нему и проделывал его, не уставая и не жалуясь.

Высокий, грузный, он шел, тараща на прохожих огромные глаза из-под тяжелых ресниц. Люди встречали его опасливыми и в то же время льстивыми взглядами: они боялись его, зная, что он недавно вышел из тюрьмы, где пробыл немалый срок, но вышел, как рассвирепевший лев из клетки, и был готов совершать самые ужасные злодеяния.

Когда Шалаби отправлялся к Умм аль-Хайр, то надевал свою самую красивую рубашку, изящно повязывал ослепительно белую чалму, подкручивал пышные усы и не забывал надушиться розовой водой.

Он делал это, будучи уверен, что заслуживает со стороны девушек Умм аль-Хайр всяческого внимания.

Шалаби подошел к дому, откашлялся и несколько раз постучал в дверь своей палкой.

Дверь приоткрылась, и из-за нее выглянула девочка лет двенадцати, лицо которой было наполовину скрыто под черным покрывалом. Узнав ее, Аль-Хадж Шалаби спросил:

— Мать дома?

— Дома, господин… Пожалуйте!

Девочка настежь распахнула дверь.

Шалаби вошел в темное помещение, куда слабый луч света проникал лишь сквозь небольшое окно в стене. Затем девочка проводила его в гостиную. Это была маленькая комнатка, вымощенная разбитыми каменными плитками и застланная куском потертого ковра.

Шалаби оставил палку в углу у двери и направился к креслу, которое показалось ему соответствующим его достоинству. Он сел, подкручивая усы и поправляя чалму.

Через некоторое время раздался звон браслетов и появилась Умм аль-Хайр — дородная женщина с морщинистым лицом, на котором никакие косметические средства не могли уже скрыть того, что сделало время.

Она вошла, улыбаясь, ритмично постукивая, как кастаньетами, цветными башмаками с деревянными подошвами.

Поздоровавшись, Умм аль-Хайр села подле гостя и спросила:

— Что означает твое отсутствие, Шалаби? Разве можно так надолго покидать нас? Ты не интересуешься своей приятельницей Умм аль-Хайр?

— Я всегда имею сведения о тебе. Я знаю, что у тебя, слава аллаху, все благополучно.

— Клянусь аллахом, ты осчастливил меня своим приходом. Как ты поживаешь? Как поживают твои славные приятели?

— Дела идут успешно, лучшего и желать нельзя. Все хорошо.

Они помолчали немного, затем Умм аль-Хайр сказала:

— У меня в гостях девушки, они только что пили кофе.

Она подмигнула ему. Шалаби понял значение этого. Понижая голос, он спросил:

— Среди них есть подходящая для меня невеста?

Умм аль-Хайр рассмеялась.

— Клянусь аллахом, это доброе намерение, Шалаби.

— Она красива?

— Как луна.

— Молода?

— Ей нет еще и семнадцати.

— А можно ее увидеть?

— Если ты этого хочешь.

— Аллах благословит тебя, Умм аль-Хайр, ты достойна своего имени[5].

— Хочешь знать правду? Ты жадный человек. Ведь у тебя две жены — Джалила и Закия.

— Их нет уже.

— Как так?

— Джалила служит кормилицей в доме Факри-бека, а Закию я отправил обратно. Она бездетна.

Умм аль-Хайр наклонилась к Шалаби и спросила:

— Ты хочешь сейчас увидеть невесту?

— Очень хочу, но согласится ли она показаться мне?

— Нет, ты увидишь ее, когда она будет выходить, Спрячься за дверью.

— Ладно, с меня хватит и этого.

Затем они стали торговаться и расстались, придя к соглашению.

Когда я узнал о судебных процессах, организованных изменниками родины против невинных людей после пожара в Каире[6], мое сердце наполнилось тревогой и возмущением.

В те дни родилась эта сказка.

Где найти человека, которому я мог бы рассказать о Набавии, о ее страшном прошлом и безумных страданиях, тяжестью своей раздавивших жизнь этой девушки? Где найти человека, который знал бы Набавию и указал, где она? Я пошел бы к ней, я полетел бы туда.

Когда ее бледный образ встает в моей памяти, слезы душат меня. В водовороте жизни я потерял Набавию, не сумел вырвать ее из власти тьмы. И она исчезла… Куда? Может быть, смерть пожалела ее поруганное тело и оскорбленную, измученную душу и освободила ее от страданий? А быть может, она продолжает влачить свои дни в этом грязном обществе, удовлетворяя похотливую страсть своих мучителей? Странный внутренний голос нашептывает мне, что Набавия до сих пор жива. Если кто-нибудь из вас увидит девушку, смуглую, худощавую, с тонкими чертами лица и большими испуганными глазами, заклинаю вас всем, что вам дорого, покажите мне ее: это — Набавия. Умоляю вас, люди, во имя всего, что вы любите, если вы увидите такую девушку, покажите мне ее…

Клянусь, если встречу ее еще раз, я сделаю все для ее спасения. Я стану на пути и не допущу ее падения. Я сделаю все возможное, чтобы влага вновь оросила эту увядшую розу. Где ты теперь, Набавия? Быть может, ты готовишь страшную месть людям, лишившим тебя чести и сорвавшим цветы с твоих щек, изуродовавшим твое детство и осквернившим твою печальную юность.

Кто-нибудь может сказать: «Ну и что же? В нашей жизни много похожих на Набавию!»

Я отвечу этому человеку, что общество, которое так ломает человеческую жизнь, заслуживает только того, чтобы его разрушили до основания, не оставив камня на камне, потому что оно превращает цветы в шипы, чистоту — в грязь, благородство — в подлость, и стоит мне только рассказать людям о том, как я встретился с Набавией, рассказать о ее искалеченной жизни, свидетелем которой я был, любой поймет мою боль и мой гнев.

Ночь… Хуснайин бредет по улице. Свет фар роскошных автомобилей, в которых сидят, позевывая, здоровые, сильные люди, временами ослепляет его.

Он с трудом передвигается, опираясь на деревянный костыль. Его больная нога не достает до земли. Она беспомощно раскачивается из стороны в сторону. Испытывая боль при каждом шаге, он припадает на ногу, и тень его то укорачивается, то удлиняется. Он мрачен. Тревожные мысли теснятся в его голове…

Сегодня он возвращается домой, напутствуемый теми же словами, с которыми привык возвращаться каждый день: «Посмотрим, что пошлет аллах завтра!» Так сказал ему Абдуль Али-бек, так говорили ему знатные люди, которым принадлежит власть и от которых зависит, будет ли у бедняка кусок хлеба.

Но до сих пор аллах не открывал перед Хуснайином ни одной, хотя бы маленькой дверки, через которую он мог бы войти в жизнь!

Хуснайину двадцать лет, но он не только не чувствует себя молодым, но с каждым днем у него крепнет уверенность в том, что он уже мертвец. Его постоянно тревожат вопросы, на которые он не может ответить. Их становится все больше и больше, они душат его…

«Аллах ничего не дает мне и не хочет дать! Зачем влачить жалкое существование? Лучше покинуть этот мир, отказаться от жизни, похожей на смерть, и погрузиться в небытие — ничего не чувствовать, ничего не знать, ни о чем не думать…

Я такой же человек, как все. У меня, как и у других, есть желания… Почему другие любят, а я лишен этого? Почему они наслаждаются красотой, а я должен видеть лишь уродство? Их слух услаждают песни, я же вечно слышу плач. Они полны радости, я подавлен горем. Они сыты, я голоден. Их окрыляют надежды, меня терзают сомнения.

Я окончил высшую коммерческую школу, получил диплом. Но согласится ли Абдуль Али-бек или кто-нибудь другой из богачей взять меня на службу? Нет, вместо меня они предпочтут пригласить любого человека своего круга.

Разница между мной и ими заключается лишь в том, что они получили диплом благодаря своему происхождению и деньгам, а я добился его напряженным и настойчивым трудом…»

Хуснайин подошел к дому и уже вслух повторил: «У меня диплом высшей коммерческой школы!»

Юноша толкнул костылем дверь и переступил порог.

Его охватила темнота, густая и мрачная. Ему казалось, что он мог бы потрогать ее руками и что он с трудом раздвигает этот давящий мрак… Конец костыля ударился о землю; Хуснайин подошел к лестнице, ведущей вниз, и спустился в подвал. Там он жил со своими родителями в двух комнатах, лишенных солнечного света и свежего воздуха, ибо окон в них не было. Да и какие могли быть окна в подземелье!

Хуснайин постучал костылем в дверь. Через некоторое время, нарушая спокойную тишину ночи, дверь со скрипом отворилась. На пороге стояла женщина со светильником в руке. Это была мать Хуснайина — высокая, сухая, костлявая, с желтым морщинистым лицом. Редкие пряди волос в беспорядке падали на ее плечи. Глаза ее выражали страх. Они как будто говорили, что этой женщине нечего ждать, кроме новых несчастий.

— Что хорошего, сын мой? — спросила мать. Казалось, она собрала последние силы, чтобы произнести эти слова.

Голова Хуснайина нервно дернулась.

— Ничего хорошего, мама, — ответил он.

Мать больше ничего не сказала и закрыла дверь… Она дрожала. В комнатах было сыро, капли воды стекали со стен и падали с потолка.

Одну комнату занимали мать и отец, другую — дети, восемь человек, в том числе и Хуснайин.

Мать ушла к себе, но скоро вернулась.

— Хочешь есть, Хуснайин?

— Нет, мама.

Хуснайин знал, что если бы даже он и попросил есть, ему бы ничего не могли дать, кроме лепешки и маленького кусочка засохшего сыра.

— Не отчаивайся, сынок, настанут и для тебя хорошие деньки. Потерпи еще, все уладится! — произнесла мать хриплым, прерывающимся голосом и исчезла в другой комнате.

Последняя фраза матери не выходила из головы Хуснайина. Он присел на что-то, заменявшее стул, костыль прислонил к стене.

В комнате стояла кровать, если так можно было назвать то, на чем спали дети. Единственное одеяло не могло укрыть всех, и кто-нибудь обязательно оставался раскрытым. На стене был прикреплен светильник. На полу лежала циновка. Через комнату тянулась веревка, на которой висела рваная одежда. Веревка слегка покачивалась, и тени от одежды скользили по полу и по кровати. Хуснайину эти тени казались трупами невинных людей, повешенных по приказу тирана…

«Потерпи еще, все уладится!» Но ведь и так вся его жизнь была сплошным терпением…

Хуснайин появился на свет в тот год, когда мир превратился в чудовищную фурию, пожирающую людей и коверкающую их жизнь. Он родился в бедной семье, не имевшей ничего, кроме чести, которая помогает голодным людям переносить тяжелые удары судьбы. После Хуснайина мать родила еще семерых детей.

Его отец, Абдуль Маджид, был мелким торговцем и жил в деревне. Потом он переехал с женой в Каир и нанялся продавцом к богатому владельцу магазина.

Отец Хуснайина всю жизнь работал в магазинах, торгующих тканями, и ему не раз приходилось переходить от одного хозяина к другому.

Несчастья Хуснайина начались с того дня, когда он совсем маленьким мальчиком заболел детским параличом. Матери Хуснайина с большим трудом удалось пробиться с ним через толпу больных, ожидавших приема, и показать его врачу. Врач надменно сказал: «Такого лекарства, которое помогло бы твоему сыну, нет. Его болезнь неизлечима. Убирайся отсюда!»

Возвращаясь домой, мать думала: «Аллах вылечит его, и мне не придется больше обращаться к врачам. Никогда не пойду в больницу, если заболеют мои дети. Лучше умереть».

Когда Хуснайину исполнился год, отец сделал ему костыли, и с их помощью ребенок начал учиться ходить. Мать посмотрела на него и, сокрушенно вздыхая, сказала отцу: «Несчастный мальчик! Хроменький».

Постепенно Хуснайин привык к тому, что родители, а за ними и братья и сестры, глядя на него, с горечью шепотом говорили: «Хроменький».

Отец всегда относился к Хуснайину с жалостью и сочувствием. Он решил дать сыну такое же образование, какое получали дети богатых людей. Быть может, этим он хотел помочь обездоленному ребенку, развить в нем чувство собственного достоинства.

Мальчик начал ходить в школу. Никто не знал, как страдал он от насмешек товарищей и пренебрежительного отношения учителей. Никто не знал, как мучительны для него были колебания отца: дать ему окончить школу или нет. Эти колебания создавали дома гнетущую обстановку. Всем было тяжело, но все сознавали, что Хуснайин — инвалид и только ученье может сделать его человеком.

Мать говорила:

— Грех взять его из школы, он же не такой, как его братья. Они здоровы, а он нет.

Отец спрашивал:

— Но откуда же взять денег? Украсть, что ли? Ведь я получаю гроши.

— Будем голодать, но он должен получить диплом! Это единственное средство помочь ему в жизни, — отвечала мать.

— А как же остальные? Его братья?

… Хуснайин снова ходил в школу, и каждый пиастр, который отец вносил за его обучение, был сбережен за счет экономии на хлебе насущном.

Когда мальчик подрос, он понял, что был косвенным виновником того, что отец переходил из лавки в лавку, от одного купца к другому. Абдуль Маджид никогда не ссорился с хозяевами, но когда нужно было платить за сына, ему приходилось просить у хозяина деньги в долг. Тот обычно отказывал ему, и дело кончалось тем, что отец был вынужден искать новую работу.

Никто не знал, сколько ночей без сна проводил Хуснайин, когда отец оставался без работы и в доме не было ни куска хлеба! Никто не знал, как трудно было юноше бороться с охватившим его чувством любви, когда он так нуждался в любящем сердце…

Хуснайин познакомился с Набавией два года назад, за год до окончания высшей коммерческой школы. Он видел, что девушка симпатизирует ему, и это глубоко его трогало. Он полюбил ее, но решил скрывать свое чувство до тех пор, пока не завершит образования. Хуснайин не сомневался в том, что ему удастся получить работу. И он стал еще упорнее заниматься, чтобы добиться осуществления своих надежд.

Он мечтал о Набавии даже когда готовился к занятиям. Обычно, после того как все в доме Хуснайина засыпали, девушка украдкой приходила к Хуснайину и садилась рядом с ним в углу комнаты, у ветхого стола, покрытого старыми газетами. Все знали об их любви и часто говорили: «Набавия живет ради Хуснайина, Хуснайин живет ради Набавии».

Хуснайин боготворил Набавию. Лучи ее глаз обжигали его душу, ее голос опьянял юношу… Он был благодарен девушке за то, что она не обращала внимания на его увечье, а видела лишь его тоскующие глаза и понимала его раненое сердце.

Когда Хуснайин получил диплом, он сказал Набавии:

— Скоро наши мечты сбудутся!

— Какие мечты? — удивилась она.

— Ты их знаешь… Я буду работать, я смогу содержать дом, сем…

Он не договорил. Слово замерло на его устах. Он и так сказал достаточно, Набавия все поняла. Она смущенно отвернулась.

Если бы Хуснайин мог достать хоть немного денег, он купил бы ей шелковое платье вместо дешевого ситцевого, которое, однако, так красиво облегало ее стройную фигурку! Но какое значение может иметь дорогая или дешевая материя? Он любит ее такую, какая она есть, бедную, как и он.

… Однажды хозяин лавки сказал отцу Хуснайина: «Вот рекомендательное письмо. Передай его твоему сыну. Пусть он сходит к Абдуль Али-беку».

В эту ночь в семье долго не могли заснуть. Все были возбуждены, радовались первой удаче, строили радужные планы.

Утром Хуснайин направился к Абдуль Али-беку. Хуснайину пришлось долго ждать. Наконец пришел бек, и ему передали письмо. Абдуль Али-бек вызвал Хуснайина и велел прийти через неделю.

Прошла неделя. Абдуль Али-бек сказал юноше: «Ты будешь, принят, Хуснайин, нужно только пройти медицинский осмотр».

Юноша поспешил в медицинскую комиссию, окрыленный тысячами надежд, которым тут же суждено было разбиться…

Доктор! Воспоминания о нем легли тяжелым камнем на сердце Хуснайина. Как только он вошел, доктор взглянул на него и спросил: «Неужели никого не нашли, кроме тебя? Ведь столько здоровых и сильных людей ищет работы».

И это повторялось без конца. Хуснайин находил вакантное место, подавал заявление, но как только дело доходило до медицинского осмотра, он слышал одни и те же слова. Калеке не было места в жизни!

Проходили дни, а вместе с ними таяли надежды…

Набавия стала невестой чиновника. Хуснайин заставил замолчать свое сердце…

Прошел год. Хуснайин по-прежнему напрасно искал работу. Правительство высосало плату за его обучение из крови его отца, вырвало ее из скудного пропитания семьи и затем закрыло перед Хуснайином двери только потому, что он калека. Только ли потому? Нет, ведь им не нужны образованные бедняки.

Абдуль Али-бек не один раз повторял: «Надейся, аллах даст, все будет хорошо! Посмотрим, что пошлет он завтра».

Но до сих пор аллах ничего не дал Хуснайину, и он понял, что терпением ничего не добьешься.

Ночь… Тени от одежды скользят по полу и по кровати, Хуснайину эти тени кажутся трупами невинных людей, повешенных по приказу тирана…

Его мысли прерывает тихий голос отца:

— Там светильник еще горит.

Мать с трудом отвечает:

— Не спит Хроменький.

Услышав эти слова, несчастный юноша бросается на циновку, кусая руки, чтобы подавить душившие его рыдания…

После пожара в Каире приспешники короля Фарука начали жестоко преследовать патриотов, вступивших в отряды сопротивления. Их арестовывали и бросали в тюрьмы. Власти установили слежку за теми, кто объединялся для вооруженной борьбы против англичан в зоне Суэцкого канала.

Политическая полиция сбилась с ног. В домах, учреждениях, общественных местах она разыскивала членов отрядов, арестовывала их и бросала в концентрационные лагери, расположенные в пустыне.

Моему другу удалось ускользнуть от шпионов короля. Он уехал из Каира в отдаленную сельскую местность и там скрывался от преследований.

Я долго ничего не слышал о нем. Только после военного переворота 23 июля 1952 года мой друг снова вернулся в Каир и рассказал, как обманул шпионов и избежал ареста.

Мой друг молод. Ему двадцать пять лет. Он высокого роста, худощавый, прямой, как стрела. У него продолговатое лицо с широким лбом и острым подбородком, большие умные глаза. Лицо его выражает железную волю и твердый характер. Он умеет заставить внимательно слушать себя, покорить слушателей, вызвать их на оживленную беседу. Мой друг был в одном из первых отрядов смельчаков, которые отправились в зону Суэцкого канала для борьбы с англичанами, и участвовал в первых боях с оккупантами.

В его груди бьется горячее сердце патриота. Этот человек всегда полон решимости и сознания правоты дела, за которое борется.

Я помню, как перед вступлением в отряд он посмотрел на меня взглядом, который я не могу забыть, взглядом, который проник в глубину моего сердца, и сказал:

— Я и сотни моих товарищей с радостью отдадим жизнь за независимость родины. Мы будем счастливы, если наши жизни будут оплачены священной ценой — освобождением страны из-под ига империалистов…

Наши отцы, деды и прадеды были жертвами порядков, которые установили в нашей стране оккупанты. А что мешает нам отдать свою жизнь, чтобы разгромить оккупантов?

Наши отцы, деды и прадеды умирали от преследований, умирали медленной, печальной смертью. Нам, пробудившимся от спячки, почетно умереть, борясь против существующих порядков. Мы идем на смерть смело, с радостью, сознавая правоту своего дела.

Я слушал своего друга, и мне казалось, что я слышу призывный зов трубы, бой барабанов, шум ожесточенной битвы. Мне казалось, что я вижу египетскую молодежь, идущую под пулями, сквозь пламя боя, вижу устремленных вперед людей с решительными лицами. Вот они атакуют англичан, не боясь ни свистящих пуль, ни направленных против них пушек и винтовок. Вот они, плотно окружив оккупационные войска, сбрасывают их в Суэцкий канал.

— Это наша земля, — говорят борцы за свободу. — Мы не позволим колонизаторам топтать ее. Мы, только мы должны распоряжаться богатствами своей родины. Мы не дадим империалистам грабить нас, высасывать нашу кровь.

Мой друг дотронулся до моего плеча и… прекрасные видения исчезли.

— Что с тобой? — удивленно спросил он. Очевидно, он заметил мой отсутствующий взгляд и странное выражение моего лица.

— О друг мой, меня окрылили светлые надежды…

Перед глазами Ханафи неотступно стояло страшное видение — труп человека с вылезшими из орбит глазами, резко выступающими венами и одеревеневшими конечностями… Он даже чувствовал резкий запах лекарств. Он знал, что никто не покроет этот труп саваном, не положит его на погребальные носилки[7], никто не отнесет его на кладбище, не опустит в могилу. Это жуткое видение наводило на Ханафи безграничный ужас и заставляло бояться и жизни, и смерти, и он кричал: «Не хочу умирать! Не хочу жить!» Люди не понимали его и думали, что он сумасшедший.

Ханафи было пятьдесят пять лет, но он выглядел изможденным стариком. Он не ждал ничего от жизни, его преследовал страх голодной смерти.

Сейчас Ханафи снова на улице. Его заставили уйти из больницы, и он очутился на краю глубокой пропасти. Каждый шаг вызывал у него крик отчаяния: «Не хочу умирать! Не хочу жить!»

Ханафи страстно желал остаться в больнице до последних дней своей жизни и проклинал санитарку, из-за которой вынужден был бежать оттуда.

Врач в больнице часто подходил к Ханафи, лежащему на постели, снимал со спинки его кровати дощечку и иногда говорил:

— Ханафи, ты выздоровел. Я напишу, чтобы тебя выписали.

Ханафи мгновенно вскакивал, ему казалось, что сама смерть подходит к нему, он умолял врача:

— Нет, нет, господин!

Врач не мог устоять перед мольбой, раздирающей душу, не мог спокойно смотреть на несчастного. Он понимал, что Ханафи не хочет покидать больницу потому, что стар, что у него нет ни очага, ни семьи, ни работы. И врач вешал дощечку обратно, так и не написав на ней ничего.

Санитарка была источником всех несчастий Ханафи. Эта женщина хотела поместить в больницу своего молодого любовника. Распространяя аромат духов, она наклонилась над Ханафи и сказала:

— Ты уже выздоровел. Тебе завидуют многие больные, которым нужно лечиться.

Безгранично веря в доброту врача, Ханафи возразил:

— Доктор лучше знает. Спроси его.

Санитарка поспешила к врачу:

— Ханафи совершенно здоров. На его место надо положить другого больного.

— Ханафи несчастный старик, — ответил ей врач. — Он — как дерево, вырванное с корнями. Он уже не может работать. Выйдя из больницы, он умрет от голода и холода. Правительство обязано строить дома для престарелых и давать приют бедным старикам. Но до сих пор оно ничего не сделало. Это вынуждает меня оставлять в больнице таких, как Ханафи, хотя я и действую против закона.

Тогда санитарка стала искать другой выход. Она вспомнила, как однажды Ханафи говорил больным: «Остерегайтесь, чтобы вам не дали яду. Полгода назад одна из санитарок напоила больного йодной настойкой вместо прописанного лекарства, и больной умер. Мне пришлось относить его труп в анатомический зал. Когда я вошел туда, я думал, что задохнусь. Трупный запах ударил мне в нос. Я увидел груду наваленных друг на друга, ничем не покрытых, одеревеневших тел. О многих мертвецах никто не вспомнил — у них не было ни родных, ни знакомых. Никто не завернул их трупы в саван, не положил на погребальные носилки, не вырыл для них отдельной могилы. Горе мне, если я умру здесь. Мне ведь тоже не устроят похорон и поминок и никто не скажет: «Как жаль, что Ханафи умер!».

Вспомнив эти слова, санитарка поняла, что ей надо делать. Она подошла к старику и шепнула ему на ухо:

— Послушай, если ты не уйдешь из больницы, я впрысну тебе яд, когда ты будешь спать.

Эти слова ошеломили Ханафи, и он закричал:

— Вы слышите? Она хочет впрыснуть мне яд!

Санитарка громко рассмеялась и, обращаясь к больным, сказала:

— Он — сумасшедший. До того как попасть сюда, он был в психиатрической лечебнице. Не верьте ему.

Ханафи закричал еще громче:

— Она хочет впрыснуть мне яд!.. Впрыснуть яд!

Санитары бросились к нему и связали старика веревками. Врачи решили, что нужно исследовать его психику.

Один из санитаров заметил:

— Он притворяется сумасшедшим с тех пор, как узнал от врача, что выздоровел и его должны выписать из больницы.

Пришел лечащий врач. Он увидел Ханафи связанного, похожего на затравленное животное, над которым занесен нож охотника. Глаза старика, взывающие к сочувствию и состраданию, растрогали врача.

— Отпустите его. Я отвечаю за него, — сказал он.

Веревки развязали. Ханафи бросился к ногам врача, стремясь поцеловать их. По щекам старика катились слезы благодарности. Надломленным, прерывающимся голосом он, наконец, произнес:

— Аллах не оставит вас! Аллах не оставит вас!

Потом Ханафи возвратился в палату, подошел к своей кровати и потрогал матрац, подушку, простыню. Его глаза были полны слез, но казалось, что это не слезы, а кровь…

Глубокая ночь… Все спали. Только Ханафи сидел на своей кровати, не отрывая взгляда от дверей палаты. Его опять преследовала мысль о том, что после смерти и его, как того мертвеца, которого он относил в анатомический зал, никто не покроет саваном, не положит на носилки, не опустит в могилу. Старик был убежден, что санитарка обязательно впрыснет ему яд или даст отравленную пищу. Он представлял себе анатомический зал — и его охватывал ужас.

Еще до наступления утра Ханафи заявил, что уходит из больницы. Санитарка улыбалась. Возле нее стоял красивый юноша. Она взглянула на него и сказала:

— Место для тебя освободилось, мой дорогой!

Ханафи снял больничное белье и надел свое заплатанное платье и старые башмаки. Он вышел из больницы навстречу тяжелой, беспросветной жизни, и каждый шаг по краю глубокой пропасти вызывал у него крик отчаяния: «Люди, не хочу умирать! Не хочу жить!»

Вам приходилось видеть, как человек ломает пучок сухих веток? Видели вы, как раскатившаяся с горы телега сбивает с ног запряженное в нее старое, слабое животное, и оно с переломанными костями, предоставленное самому себе, ползет, испытывая при этом невыразимые муки? Разве вы не наблюдали, как исчезают надежды и в душу человека закрадывается ледяной ужас перед приближающейся смертью?

Посмотрите на Ханафи. Вот он бредет по улице, подобный старому искалеченному животному, подобный человеку, объятому леденящим душу страхом.

Что же ты сделал, Ханафи? За что санитарка была так жестока с тобой и угрожала тебе смертельным ядом? Почему ты вновь очутился на улице и должен вернуться к старой, ненавистной тебе жизни, с которой пытался расстаться навсегда, уходя в больницу Каср-аль-Айни?

Что же ты сделал, Ханафи, ты, дряхлый старик, почему нарушили твой покой и снова заставили тебя искать работу?! А ведь ты сейчас непригоден к труду. Ты состарился, Ханафи, ушли твои силы!

Ты работал на кирпичном заводе — носил кирпичи, в харчевне обслуживал посетителей, служил у богачей и садовником, и швейцаром. Кем только ты не был, Ханафи: слугой, дворником, курьером, официантом в кафе, рабочим в пекарне! Да… Много мест ты сменил. И со всеми делами ты хорошо справлялся в дни молодости.

А сколько было голодных дней, когда ты оставался без работы! Долги преследовали тебя, связывали по рукам и ногам… Разве ты не помнишь продавца вареных бобов, продавца хлеба и папирос? Было время, когда ты был им должен фунты. И теперь ты снова будешь занимать бобы, хлеб и папиросы у продавцов! И кредиторы будут снова преследовать тебя — ведь ты не сможешь вернуть долги — и тебе снова придется сворачивать в переулок, чтобы избежать встречи с ними, и прятаться на крыше своего жилища в Аль-Азаза!

Твое жилище было в переулке Аль-Азаза? А где твое жилище сейчас, Ханафи? Ты бросил прежнее пристанище, чтобы не возвращаться в него никогда. Ты продал свою постель, подушку, медную посуду, лампу, печь, циновки и все, что у тебя было, когда уходил в больницу. Ты мечтал провести там остаток своих дней, и твое желание исполнилось бы, если бы не жестокая санитарка.

Да и нужно ли тебе прошлое, Ханафи?

Прошлое ушло безвозвратно, оно унесло с собой все твои надежды и растворилось в твоих страданиях… И вот ты снова стоишь перед жизнью — этим чудовищем, которое тебе неизвестно и которое ты проклинаешь. Используй остаток жизни своей, Ханафи, на борьбу с ним, чтобы оно не растерзало и не поглотило тебя. Ищи любую работу, чтобы обеспечить себе кусок хлеба и угол. Но удастся ли это тебе? Ведь все утверждают, что ты стар и ни к чему не пригоден!

О разрушенное тело! Встань со своего ложа, верни душу, покинувшую тебя! Верни ее на время, в течение которого ты смог бы выползти из своей убогой каморки на дорогу и дотащить свои кости до пустыря. Пока ты будешь ползти, каждый твой вздох будет сопровождаться кровохарканьем, каждая часть твоего тела будет ощущать, что она разрывается, расстается с жизнью.

Тебе легче вторично перенести муки смерти, чем увидеть то горе, которое вызывает пребывание твоего трупа в доме!

Встань со своего смертного ложа, о человеческий скелет! Воскресни, чтобы уйти из этой каморки — все равно куда — из жалости к своей жене и детям.

Жестоко заставлять Хадру, разбуженную приступом кашля, раздирающим ее душу, смотреть на твое лицо и видеть, что смерть сомкнула твои веки, что ты больше не дышишь, а лежишь желтый, высохший. Она ударит себя в грудь дрожащей рукой и заплачет, причитая: «Умер мой муж!.. Умер Омар… о, горе мне… о, горе моим детям…»

Смерть, Омар, может все. Она навсегда избавила тебя от боли, страха и страданий. Она избавила тебя от борьбы за существование, от ожидания мучений, избавила от нищеты, от надежды на исцеление, от желания скорой кончины.

Избавила тебя смерть, Омар, от всех дум и мыслей, кружившихся в твоей голове, как кружится рой пчел в своем разваливающемся улье.

О, какая это была ужасная ночь, когда ты встретил свою смерть, о Омар!..

В Каире темнота вероломна, а в твоей лачуге темно. Циновка так мала, что ноги спящих лежат на голом полу.

В углу лачуги лежит твое тело, Омар Байуми Ахмад, тело главы этой несчастной семьи. Посреди комнаты спят на куске циновки твоя жена Хадра, семилетний сын Фатхи и трехлетняя дочка Фатима. Мать лежит на левом боку и правой рукой обнимает детей, как бы желая защитить их, избавить от подстерегающих невзгод.

Ты ушел из этой жизни, о Омар, а труп твой лежит в этой лачуге. Если бы от тебя зависело это, то ты бы оставил в другом месте свои разбитые кости. Ты ведь знал, когда смерть предстала перед твоими глазами, когда ты понял, что она постепенно сковывает твои члены, что у твоей жены не найдется ни савана, чтобы завернуть твое тело, ни денег, чтобы заплатить за твои похороны.

Возможно, сознание этого и было одной из причин, почему ты скрывал свою агонию, почему ты подавлял вздохи. Ты боялся, находясь у порога смерти, увидеть страдание на лице своей жены, услышать ее душераздирающий крик.

Свершилось! И теперь ты, о Омар, лежишь в своем углу! Спи спокойно, как того хочет смерть. Ты никогда больше не услышишь кашля Хадры и тяжелого дыхания своих детей, раскинувшихся ночью на циновке. Ты больше не крикнешь, как бывало, когда тебя преследовал кошмарный сон: «Зажгите свет! Зажгите свет!»

Свершилось! Ты навсегда избавился от жестокого людского общества, общества-тирана, которое делает все, что захочет. Это общество попирает даже уважение к смерти, ибо Хадра не найдет денег, чтобы купить саван своему супругу, отцу своих детей. Это общество унижает достоинство человека. В то же время оно щедро одаряет своих баловней — собак и выхоленных коней.

Свершилось! Не появляйся, о солнце, над комнатой в доме № 18 по улице Ассара или пусть твой восход будет бледным или багровым, раз его нельзя остановить…

А какое, в сущности, дело этой каморке до тебя, о солнце. Ведь она никогда не видела твоих лучей, в нее никогда не попадало твое тепло. В этой каморке, солнце, каждый атом, пропитанный сыростью, лишенный тепла, мечтал о твоих чистых лучах.

Здесь разыгралась трагедия Омара, его жены и двух детей. А раньше эта каморка была жилищем невесты. Здесь Хадра была выдана замуж за Омара…

Омар работал в медеплавильной мастерской при управлении железных дорог.

Я не знаю, откуда он пришел в Каир, но хорошо знаю, что Омар был примерным мужем и энергичным рабочим, а Хадра была идеальной женой. Она вставала в шесть часов утра, покупала хлеб, бобы, готовила чай, и когда завтрак был на столе, будила мужа. Она нежно трогала его за плечо, и он, открывая глаза, говорил ей: «Доброе утро… Твое лицо, как луна… О Хадра, ты прекрасна…»

Хадра устремлялась к нему, как газель, поднимала его с кровати, а он обнимал ее и шептал ей на ухо: «Аллах да сохранит тебя мне, о Хадра!»

После завтрака Омар прощался с женой и уходил на работу. Он шел, а перед его глазами всегда стоял образ Хадры, такой женственный и прекрасный.

Однажды Омар вернулся домой хмурый и мрачный и Хадра увидела, что он еле сдерживает слезы. Казалось, какая-то глубокая тревога охватила его и готова лишить сознания.

Хадра взглядом спросила мужа, что с ним? Но Омар молчал, погруженный в свои думы. Она всеми способами пробовала заставить его заговорить. Наконец Омар встал, прошелся по комнате, потом остановился и произнес:

— Я нуждаюсь в твоих молитвах, о Хадра… Сегодня умер один из моих товарищей. Ему еще не было и 35 лет… Он умер, оставив во власти голода жену и двух детей.

Хадра прильнула к мужу и сказала:

— Мы все умрем, Омар.

— О, если бы ты знала, как мне тяжело, Хадра!..

— Да избавит аллах тебя, о муж мой, от напастей судьбы.

Голос Хадры дрогнул, как дрожит тихий печальный звук струны, и она добавила:

— Нет… нет… да сохранит тебя аллах мне… или я умру вместе с тобой.

Она обняла мужа, спрятала голову на его груди, и на глазах ее показались слезы.

Уже стемнело, а муж и жена сидели и мирно беседовали. Между ними сидел их сын Фатхи. Мать, указывая на него, говорила:

— Я надеюсь дожить до того дня, когда увижу Фатхи взрослым, инженером.

— А я хотел бы, чтобы он был врачом, — сказал Омар.

— Инженером, инженером, — настаивала жена.

Внезапно оживление исчезло с лица Омара, он помолчал несколько минут и затем тихо возразил:

— Нет, Хадра, инженер тоже иногда подвергается тому, чему мы подвергаемся всегда.

Жену поразил серьезный тон, каким он это сказал, и она спросила:

— А чему вы подвергаетесь всегда, Омар?

Он ответил:

— Мой товарищ умер, не достигнув тридцати пяти лет… Знаешь ли ты причину его ранней смерти? Мне давно хотелось рассказать тебе о нашей работе… Ты видела железную дорогу, ты видела поезда, которые ведет паровоз, управляемый машинистом. Так вот, этот паровоз состоит из множества мелких частей. Эти части нередко портятся — и их приходится менять… Откуда достает управление железной дороги новые части? Для этого построили завод в Булаке, тот самый завод, на котором я работаю. Я делаю то же, что делал мой умерший товарищ. Мы плавим металл и отливаем новые части.

Хадра с жадностью ловила каждое слово своего мужа, а он продолжал:

— Мы расплавляем металл при помощи мазута. Представляешь ли ты силу огня, растворяющего металл, удушливый газ от горения мазута и тот неприятный запах, который заполняет все уголки завода? Если ты все это себе представишь, ты поймешь, какой опасности подвергается наше здоровье.

Хадра спросила:

— А верно, что от этих газов начинается чахотка и заболевают суставы?

— Врачи считают, что бороться против их вредного действия можно только постоянным хорошим питанием. Если хорошего питания нет, эти болезни неизбежны. А ты знаешь, что я не могу каждый день покупать себе мясо. Ведь нас трое, а я получаю слишком мало денег, чтобы нам всем можно было хорошо питаться, а кроме того, платить за жилье. Рабочие отдают заводу все свои силы и здоровье, а взамен получают гроши…

Хадра решила переменить тему разговора и сказала:

— Теперь я понимаю, почему ты хочешь, чтобы наш сын был врачом.

Затем она взяла ребенка и подняла его, повторяя:

— Господин доктор, господин доктор! Смотри на отца… папа, папа, па…

Но муж прервал ее, продолжая:

— Мне рассказывал один человек, что рабочие, занятые на подобных заводах, имеют право на получение дополнительного питания. Наш союз уже много раз просил об этом администрацию…

— Хочешь, я приготовлю тебе чай? — вновь перебила его жена.

— Нет. Образ умершего товарища все время стоит у меня перед глазами. Я сейчас представляю себе, как он идет, жестикулирует, говорит, смеется; он часто рассказывал мне о своей жене и детях, которых очень любил. Он любил свою жену так же, как я люблю тебя… Союз не может ничем помочь его жене и детям.

— А почему? — спросила Хадра, укладывая ребенка спать.

— Потому что у союза мало средств и очень много расходов.

Омар встал, направился к кровати и вдруг увидел свою черную широкую тень на стене. Он остановился как вкопанный. Ему представился паланкин, на котором несли его товарища, и показалось, что Хадра, в эту минуту звавшая его спать, приглашает его лечь в этот паланкин…

Шли годы, а Омар по-прежнему целыми днями работал в тех же тяжелых условиях. Хадра любила его по-прежнему, даже больше. Их мальчик рос, у них родился второй ребенок — девочка Фатима, и семья продолжала жить все в той же каморке.

Управление железных дорог упорно отказывало рабочим в дополнительном питании. Лица рабочих медеплавильного цеха бледнели изо дня в день, их крепкие мускулы слабели, а кашель часто нападал на них во время работы. Рабочий останавливался, чтобы откашляться, но его тут же подгонял мастер.

Однажды часа в два дня закашлял Омар. Такого сильного приступа кашля у него никогда еще не было. Ему казалось, что его ребра превратились в длинные каменные полосы, которые ударялись друг о друга и стучали, сотрясаемые кашлем. Сердце его усиленно забилось, когда он почувствовал во рту вкус крови. Бедняга решил удостовериться, действительно ли это кровь, и плюнул. Да, это была кровь. Он похолодел. Его обуял страх…

У Абдо не было денег. Это не впервые. Всю жизнь он с трудом добывал каждый пиастр. Абдо был поваром. Он научился этой профессии у мастера Фаида, сирийца, и хорошо овладел ею. Выпекаемые ими слоеные булочки получались пышными, розовыми и вызывали восторг самого мастера-учителя. Но судьба непостоянна.

Мальчиком Абдо работал в мастерской. Его выгнал хозяин, и он устроился привратником в огромном десятиэтажном доме. Потом он стал носильщиком и перетаскивал тяжелые грузы, пока не надорвался и не получил грыжу.

Абдо имел хотя и не очень красивый, но сильный голос. И, когда был уличным продавцом — разносчиком огурцов, арбузов и винограда, — он громкими выкриками зазывал покупателей к своим товарам.

Абдо довелось работать и маклером. Днем и ночью рыскал он по переулкам города в поисках сдающихся в наем дешевых комнат, а когда находил, получал комиссионные — десять пиастров. Он даже сумел проникнуть в самые «верхи» маклеров и, по-прежнему получая свои десять пиастров от клиентов, уже не бродил по улицам и не искал свободных комнат.

Абдо был и неплохим официантом в кафе. В те добрые для него времена он мог в праздничные дни обслуживать многих клиентов, не заставляя ожидать себя ни минуты и не роняя из рук ни одной чашки.

Он жил вдвоем с женой в маленькой комнатке большой квартиры. Его соседи были неплохие люди, хотя между женщинами-соседками и его женой нередко происходили мелкие стычки. Соседи сочувствовали Абдо. Они одалживали ему деньги, когда он оставался без работы, и сами брали у него в долг, когда он находил работу. Словом, жизнь не баловала обитателей этой квартиры!

Теперь у Абдо не было денег.

На этот раз безденежье затянулось, и не было надежды, что ему придет конец. Абдо стучался во все двери в поисках работы, но везде получал отказ. Утомленный и мрачный, с пустыми руками он возвращался домой. Нафиса, его жена, не выходила ему навстречу. Он молча входил, ложился на циновку и, чтобы не слышать ворчанья жены, затыкал уши. А Нафиса каждый день напоминала ему о том, что владелец дома угрожает выгнать их на улицу, если они не заплатят за квартиру, о том, что скоро великий праздник; она говорила о том, что скоро должна родить и что нужны персики, чтобы роды были легкими, вспоминала о дочери, которая умерла.

Иногда ворчанье Нафисы выходило за обычные пределы, и она принималась кричать на него. Этого он не мог вынести. Он и без того не мог смотреть в глаза соседям, видеть, как они покачивают головами и жалеют его, говоря, что он такой молодой, а несчастный, ему надоели их пустые пожелания, которыми он все равно не мог накормить ни жену, ни себя…

Однажды, когда Абдо вернулся домой, жена сказала, что его звал Талба. Абдо оживился: в его положении любая надежда на заработок лучше, чем ничего.

Он тотчас же пошел к Талбе, санитару больницы, жившему в том же доме. Санитар Талба был самой значительной фигурой среди жильцов дома. Абдо застенчиво улыбнулся в ответ на приветствие Талбы и, едва тот спросил: — Как поживаешь? — начал рассказывать историю своей жизни. Абдо испытывал большое удовлетворение, вспоминая дни своей славы. И заметив, что Талба смотрит на его заплатанную одежду, он продолжал говорить, как бы оправдываясь, о своем прошлом, о своей работе, о людях, с которыми встречался. Голос его становился тверже, душа наполнилась гордостью: и он когда-то был человеком! Затем, понизив голос, он гневно обрушился на бренный мир, на времена и людей, сердца которых пропитаны злом, и выразил надежду на лучшее будущее. Наконец совсем тихо, с виноватой улыбкой он спросил Талбу, может ли он надеяться, что получит работу.

Выслушав его до конца, санитар сказал, что работа для него найдется.

Радостный вернулся Абдо домой, ему казалось, что аллах услышал его молитвы. Он рассказал Нафисе, как принял его Талба, и велел ей, как только она вернется завтра после стирки белья студентам, пойти к жене Талбы и помочь ей по хозяйству.

Абдо проснулся чуть свет и рано утром вместе с Талбой отправился в донорское отделение больницы. Там в ожидании уже сидело много народу. Дверь открыли только в десять часов. Все вошли в коридор, где царила абсолютная тишина. Абдо сел на скамью. Пахло карболкой, от которой его начало мутить. Ожидавших вызывали группами и опрашивали. Спросили и Абдо, как зовут его мать и отца, от чего умерли его дедушка и бабушка. Попросили фотографию, но у Абдо нашлась лишь карточка на удостоверении личности, которое он носил всегда с собой, боясь полицейских облав.

Вскоре его вызвали вновь, и сестра, вонзив ему в руку шприц, наполнила склянку его кровью. Потом ему сказали: «Приходи через неделю».

В течение всей недели у Абдо не было денег. Точно в назначенный день рано утром он вновь был на донорском пункте. В десять часов утра открылись двери. Многим из входивших отвечали: «Нет, ваша кровь непригодна». Сердце у Абдо замерло. Но ему сказали: «Годен» — и велели подождать, пока возьмут кровь. Абдо ожил, несмотря на голод, он чувствовал себя героем среди толпы ожидающих.

Вскоре Абдо позвали в кабинет. Ему стало страшно, когда его руку положили на подставку, но, увидев соседей справа и слева, он успокоился. Он почувствовал что-то холодное, как будто его рука прикоснулась ко льду. Абдо смотрел на сестер, молча и деловито снующих со шприцами в руках. Сестры были непохожи на его говорливую жену. Абдо заметил, что тут есть и мужчины. Лица у них были белые, как полотно, и блестели, как шелк.

Абдо смотрел на девушек-сестер, которые то и дело поправляли марлевые повязки, закрывавшие их лица. Потом он почувствовал усталость. Сосед справа спросил: «Сколько же они возьмут крови?» Кто-то ответил: «Не знаю, говорят пол-литра». Беседа на этом прервалась. Наконец руку Абдо освободили, протерли холодным спиртом и сказали: «Все».

Абдо встал, неуверенно пошел к двери и спросил о деньгах. Ему велели подождать. Он ждал. Ему заплатили один фунт тридцать пиастров! Они были вежливы и накормили его, вычтя за это какую-то сумму.

Выйдя из больницы, Абдо, прежде чем идти домой, зашел в лавку мясника и купил мяса, у зеленщика он взял кулек картошки. Улыбаясь, он подошел к дому и постучался. Открыв дверь и увидев в его руках продукты, Нафиса ответила на его приветствие, легко подхватила кульки, и, если бы не стыд, она сказала бы, что нежно любит его и готова умереть за него.

В очаге загорелся огонь, варился мясной суп, приятный запах которого распространился по всей квартире. Этот запах дошел и до соседей; одни улыбались, другие завидовали.

Абдо плотно поел, вышел на улицу и купил арбуз.

В эту ночь он не слышал привычного ворчанья жены. Их мирный шепот напоминал воркованье голубей.

К концу недели деньги иссякли.

В назначенный день и час Абдо находился на донорском пункте. У него опять взяли кровь, накормили и выдали деньги. Абдо был доволен своим новым трудом. Он больше не слышал ни замечаний мастера, ни окриков артельного десятника, ни брани хозяина. Каждую неделю он ходил в больницу, в это чистое, опрятное помещение, отдавал пол-литра крови, получал деньги и кормил свою жену.

Многие стали ему завидовать…

Жена относилась к нему с необыкновенным вниманием. Принимая из его рук пакеты с продуктами, она нежно улыбалась ему. Когда он ложился, она не давала ему спать, с беспокойством говоря о том, как он побледнел и похудел. Нафиса передавала ему все, что болтают о нем соседки по квартире, рассказывала о том, как она ругалась с Хамидой и как та срамила ее за то, что муж продает свою кровь. Порой она ласкала его, как мать ласкает свое дитя, жалела, что ему приходится отдавать так много крови. Ночью она укутывала его потеплее, днем не позволяла утомляться, исполняя покорно все его просьбы и капризы, как будто бы он был больным ребенком.

Абдо прекрасно понимал, чем вызвано такое заботливое отношение жены, и огорчался, но разве это так уже важно!

Верно, что люди много болтали о нем. Верно, что каждый раз, когда у него брали кровь, он чувствовал головокружение, засыпал во дворе больницы и спал там до вечера. Но зато теперь у них всегда был огонь в очаге, плата за квартиру вносилась аккуратно. А кому это не нравится — пусть болтают.

… В одно из очередных посещений донорского пункта Абдо не разрешили войти, ему сказали: «Нет».

— Почему?

— Анемия.

— А что это такое «анемия»?

— Малокровие.

— Ну и что же?

— Нельзя.

— Ну, а что же дальше?

— Когда окрепнешь…

— Я же крепкий, могу и стену разрушить!..

— У тебя упадок сердечной деятельности.

— Ничего, я отвечаю за это.

— Умрешь.

— Я согласен.

— Нельзя. Здоровье надо беречь. Мы не можем. Это бесчеловечно.

— А разве так человечно, о люди?

— Нельзя.

— Значит, бесполезно?

— Да.

В этот день они даже забыли накормить его.

И больной Абдо снова остался без денег.

Aмина не улыбнулась моим друзьям своей приветливой улыбкой, как раньше. Она поставила перед нами поднос с четырьмя разными чашками и, нахмурившись, отошла. Беспокойство отражалось на ее лице, ибо она знала, что мы приняли решение. На маленьком и круглом, как у детей, лице своей жены я читал все и понимал, что таилось за ее взглядом. Поставив перед нами чай, она бросила на меня холодный взгляд и поспешно вышла, только ее ситцевое зеленое с разводами платье мелькнуло в дверях.

Я знал, что ни один из моих друзей никогда не поймет, почему Амина не была с ними приветлива, как всегда, и, может быть, кто-нибудь из них даже подумает, что она рассердилась только потому, что мы приняли это решение.

Но я-то понимал, в чем дело. Я понимал, что Амина не только рассержена или опечалена. Я понимал, что она очень встревожена и даже боится. Она хорошо знала, что означает на деле это решение для меня, для нее и для наших детей, знала, что такое обыски полиции.

За время нашей совместной жизни, полной волнений, Амина не раз во время забастовок выдерживала вместе со мной все испытания.

Мне довелось работать на различных фабриках и участвовать во многих забастовках. Когда наши забастовки кончались победой, моя заработная плата увеличивалась на несколько медяков в день, а когда они проваливались, меня увольняли или штрафовали за каждый день забастовки.

Амина хорошо знала, что если мы приняли решение, значит к концу недели у нас кончатся деньги и мы будем брать все в долг, а булочник Осман и бакалейщик Таха каждый день будут требовать уплаты. А потом, как это обычно бывало в таких случаях, после долгого спора со мной она станет проклинать свою жизнь, замужество, завод, рабочих, профсоюз, породившую ее мать и отца, который выдал ее замуж. Прокляв все на свете, она, наконец, проклянет и меня и заплачет над своей горькой долей. Затем, собрав в узелок кое-какие вещи, она возьмет наших детей — Талаата, Сабри и Джалала — и пойдет, обиженная и несчастная, к своей матери. А мать, подперев щеку жилистой рукой, будет пилить ее и с утра до ночи осыпать упреками:

«Горе ты мое, несчастье ты мое. Вот не хотела выходить замуж за моего племянника Рамадана, вышла за этого оборванца, а теперь мучаешься… О аллах, когда же все это кончится!..»

Вот что знала Амина, вот чего она так боялась. И одна только мысль о том, что я снова могу надолго остаться без работы, приводила ее в ужас.

Пока мы вшестером пили по очереди чай из четырех чашек, я не переставал думать о выработанном нами плане действий. Казалось, мы предусмотрели все мелочи и были готовы ко всякой случайности. Уроки, которые мы извлекли из нашей прошлой борьбы, не пропали даром. Мы обсудили все, что может произойти во время забастовки и помешать нам. Когда мы вышли из комнаты и я в накинутом на одно плечо пиджаке спускался по лестнице вслед за товарищами, я услышал голос Амины, которая тихо окликнула меня:

— Халил! Ты мне нужен!

Я подумал, что сейчас Амина скажет мне, что скрывалось за ее беспокойным взглядом, когда она подавала нам чай. Я обнял ее и ждал, что она в ответ улыбнется мне, как в прежние дни.

Но она сказала:

— Мне надоело мучиться, Халил, я больше не могу терпеть, не могу. Я лучше сразу возьму детей и уйду, только не к матери. Как-нибудь проживу. Пойду работать служанкой… — И улыбнулась.

В глазах Амины было что-то, напоминавшее счастливые дни нашей молодости, и вместе с тем что-то суровое, полученное от нашей тяжелой жизни. Это что-то в ее взгляде говорило мне: нет, нет, Амина не сделает этого, она тебя любит, уважает, верит тебе, и она знает, что ты все равно поступишь так, как считаешь нужным.

В это мгновение передо мной пронеслось все наше прошлое. Я вспомнил начало нашей любви, когда работал на медеплавильном заводе и жил в комнате на чердаке, которую снимал у ее родителей, вспомнил, как она ждала меня, когда меня уволили с завода и я лежал в больнице, потому что меня задело машиной, как ее мать была против нашей женитьбы и хотела выдать ее за своего племянника Рамадана, как я копил деньги — двадцать фунтов — для ее выкупа, откладывая часть своей заработной платы и продав старую мебель, принадлежавшую моей матери, как я экономил на всем, как мы потом поженились и жили счастливо несколько месяцев, счастливо, несмотря на то, что к концу недели у нас никогда не было денег. Я вспомнил все дни, прожитые вместе, смерть моей матери, рождение нашего первенца — Талаата, которого я увидел только после выхода из тюрьмы Тур, мою недавнюю болезнь, когда Амине пришлось продать все наши вещи, нашу ссору на прошлой недели из-за того, что бабка Умм Махмуд дала ей лекарство, чтобы у нее больше не было детей.

Все это молниеносно промелькнуло передо мной, и я сказал, стараясь казаться веселым:

— Стыдно, стыдно, Амина, не говори так. Будь храброй. Ты же всегда помогала мне. Разве ты не веришь в наше будущее? Будь умницей.

И когда я, перескакивая через ступеньки, побежал догонять товарищей, поджидавших меня в переулке, я не думал, что Амина действительно уйдет, забрав с собой детей, и что я, вернувшись, не найду их ни дома, ни у ее матери.

Крестьяне на току ссыпали господскую пшеницу в большие мешки. Хлеб, испеченный из пшеницы, ели только англичане да господа. Простые люди жили и умирали, так и не узнав вкуса пшеничного хлеба. Помещики хорошо это знали и считали, что крестьяне испортят желудки, если будут есть что-нибудь другое, кроме хлеба, испеченного из маисовой муки. Поэтому, прежде чем сеять маис, господа выясняли сначала наличие домашнего скота, а затем и число крестьянских душ. Часто, когда наступала осень, в крестьянских амбарах не оставалось маисовой муки, но и время жатвы крестьяне каждый год встречали без радости. Они понимали, что это не их жатва. Они знали, что эта жатва — их очередное страдание и что они, подобно мертвецам в некоторых легендах, бредут от могилы к могиле, повторяя проклятия своему господину.

Всякий раз с началом жатвы в египетских деревнях распевают печальные песни о тех, кто ушел сражаться за свободу и не вернулся; о жизни, текущей капля за каплей; о труде, затраченном понапрасну; о горизонте, черном от копоти порохового дыма; о печали по отнятому миру. И как только кончается жатва, затихают голоса, в деревне остаются лишь уставшие люди, палящее солнце и белые голуби, мирно клюющие зерна пшеницы.

В поле окруженный голубями сидел трехлетний ребенок, босой, в изодранной рубашонке. Он не работал, так как не был еще в состоянии держать в своих ручонках мотыгу. Он смеялся, хлопал в ладоши, протягивал голубям зерна пшеницы, которые они охотно клевали. Голуби садились на его голову, а он, закрыв глаза, заливался звонким смехом. Он наслаждался своим детством, не ведая ни о каких превратностях жизни. Английские солдаты, пришедшие поохотиться на голубей, с неудовольствием видели, что голуби не хотят улетать от ребенка. Неужели они вернуться без добычи?.. Терпение покинуло их, один из солдат, подняв с земли камень, швырнул им в голубя и попал в ребенка. Голубь вспорхнул, а ребенок заплакал. Плач ребенка, нарушивший дневную тишину, услышала одна из женщин. Посмотрев вокруг, она не нашла ни матери, ни отца ребенка. В жестокой битве за существование, которую ведут крестьяне, и в изнуряющей борьбе за кусок хлеба ради своих детей родители иногда совсем забывают о них. Вот и теперь мать ребенка была далеко, за стогом соломы, и, согнувшись над землей, подбирала и очищала от пыли разбросанные колосья пшеницы. Отец в это время насыпал в мешок зерно. И если бы женщина не собирала в поле колосья, а отец ребенка не насыпал зерно в мешок, то неизвестно, какая кара ожидала бы их обоих.

Женщина стала звать: «Эй! Мать Мустафы, возьми своего сына!» Но мать Мустафы не слышала ее. Тогда женщина подошла к ребенку и посмотрела вокруг.

На дороге она заметила пятерых английских солдат с оружием в руках, направленным на ребенка. Крестьянка растерялась. В ужасе она не могла даже крикнуть или позвать на помощь. В ее сознании возникли страшные картины «деншавайской»[8] трагедии, и она представила себе свою деревню. Неужели и здесь может быть пролита кровь? Неужели возможно, что и с ней англичане сделают то же, что они сделали с ее сестрами — деншавайскими женщинами? И от ужаса, охватившего ее, ей стало тяжело дышать. Она опустилась на землю, сжав голову ладонями. Пшеница наполняла все пространство вокруг ярким желтым цветом. И все перед ней стало желтым, все! Даже черное платье показалось женщине желтым, как лимон.

А прилетевший голубь вновь порхал вокруг ребенка, садился на его головку, и ребенок вновь протягивал голубю пшеничные зерна, смеясь и размахивая в воздухе ручонками. Пятеро солдат смотрели на голубя и ребенка. Неужели они вернуться без добычи? Неужели какой-то мальчишка испортит им охоту… И вдруг раздался выстрел. Страшное эхо потрясло весь ток. Женщина вздрогнула, широко раскрыла глаза, встревоженные спешили крестьяне, чтобы узнать, что случилось. Первой подбежала мать Мустафы и с отчаянием, свойственным только матери, заголосила: «Мустафа, мальчик мой, Мустафа!»

Но Мустафа не отвечал. Он умолк навеки. Там, где несколько мгновений назад беспечно играл ребенок, текла кровь.

Мать Мустафы закричала: «Мальчик мой, они убили тебя!» Затем, повернувшись к крестьянам, приблизившимся к ней, она сказала: «Англичане убили моего сына». «Они убили твоего сына, о отец Мустафы!» — продолжала она, обращаясь к мужу. Слез не было. Она была в состоянии оцепенения. Потом хлынут слезы и успокоят возбужденные нервы… А сейчас стонало ее сердце — сердце матери.

Отец Мустафы не произнес ни слова. Он бросился бежать к солдатам, за ним кинулись все остальные жители деревни — мужчины и женщины. Они даже не остановились, чтобы оплакать ребенка, который бывало своим детским смехом скрашивал их тяжелые и безрадостные дни. Мальчугана все любили. Его улыбка приносила покой в их измученные сердца.

Крестьяне называли его Мустафой Камилем[9]. Каждый из них видел в нем надежду, которую не смог осуществить для себя. Но он был мертв. Его убили солдаты, охотившиеся за голубями… Теперь они стояли в отдалении и смеялись. Один из них даже сказал: «Пять голубей…» Другой поправил его: «Нет, четыре голубя и один младенец». А третий солдат заключил: «Нет, нет, я выиграл пари… младенец и пять голубей». Затем, смеясь, они решили узнать, кто же из них выиграл пари. Развязно приближаясь к месту происшествия, солдаты увидели толпу крестьян, бежавших по направлению к ним… Лица крестьян были возбуждены. Ни у кого из них не было в руках ни мотыги, ни палки.

Солдаты поняли, что крестьяне хотят отомстить за убийство ребенка, и открыли огонь.

Несмотря на понесенные жертвы, крестьяне наступали. И когда, наконец, они сблизились с солдатами, началась рукопашная схватка. Крестьяне, вцепившись в одного из солдат, вырвали из его рук винтовку и повалили его на землю. Вскоре упал и второй солдат. Его винтовка также оказалась в руках крестьян. Через несколько мгновений и трое остальных солдат лежали на земле.

Кровь крестьян смешалась с кровью солдат. Распростертые обезображенные и бездыханные люди разделили одну и ту же участь.

На следующий день никто не решился потребовать от провинциальной администрации Гизы уничтожения этой деревни. Англичане не посмели повторить «деншавайские» зверства. И они отступили… Вот после чего английское командование издало приказ, запрещавший солдатам охотиться на голубей и приближаться к египетским деревням.

После того как жители деревни похоронили свои жертвы, они с еще большей нежностью стали ласкать детей. Ведь в блеске детских глаз светился огонь нового, завтрашнего дня. А над деревней опять кружились голуби, светлые, как надежда, бодрые и сильные, как битва, прекрасные, как мир.

Их было пятеро: семнадцатилетний парень из Ливана, двое парней лет по двадцати пяти из Думы, сорокалетний мужчина из Хаурана, и Шаалан, которому едва минуло двадцать лет, хотя на вид ему можно было дать все тридцать.

Никто не знал, откуда он пришел в деревню. Как-то утром, направляясь на работу в поле, ливанец Джорджес спросил его: «Откуда ты пришел, юноша?» Шаалан бросил на него быстрый взгляд и, продолжая свой путь, тихо ответил: «Из обширной страны трудящихся…»

В темный июльский вечер 1915 года эти пятеро крестьян лежали, с трудом втиснувшись в узкое стойло. Их «жилье» примыкало к большому хлеву, где спокойно спали три коровы. Коров охраняли две собаки, которые лаяли всю ночь напролет, соперничая в этом искусстве с размещенными в разных углах крестьянских садов другими псами. Хлев, где стояли коровы, был надежно защищен от нежелательных посетителей крепкой деревянной дверью.

Вход в стойло, в котором находились Шаалан и его товарищи, совсем не закрывался, и ничто не спасало отдыхающих батраков от «дружественных визитов» многочисленных собак.

Что и говорить — неприятны были эти неожиданные набеги! Но еще труднее было переносить посещения Зейн-эд-Дин-эфенди, сына хозяина, «Ибн-уль-Мадариса»[10] как обычно называли его между собой крестьяне.

В этот вечер Зейн-эд-Дин-эфенди, как обычно, вошел сначала в большой хлев. Подойдя к одной из коров, он довольным взглядом осмотрел ее живот и заговорил с ней, нежно поглаживая ее ладонью по спине, словно лаская свою возлюбленную:

— Мы ждем от тебя теленочка, дорогая!

Затем Зейн-эд-Дин-эфенди направился в стойло к батракам.

Когда он вошел туда, в нос ему ударил тяжелый запах человеческого пота.

Выхоленное лицо Зейн-эд-Дин-эфенди исказилось брезгливой и злобной гримасой.

Крестьяне приветствовали его, поднявшись. Сердца их учащенно бились, головы были опущены.

Но Зейн-эд-Дин не собирался отвечать на приветствие. Он молча стоял, переводя полный жгучей ненависти взгляд с одного батрака на другого. Наконец рот его раскрылся, но только для того, чтобы произнести обычное ругательство, которое крестьяне и батраки привыкли слышать из уст беков, их сыновей и прислужников:

— Будьте прокляты! Порода презренных…

С этими словами Зейн-эд-Дин-эфенди удалился…

— Возьми сигарету, Абу-Адиль… Закури… И расскажи мне о своей жизни. Я давно хочу спросить тебя, отчего ты всегда такой печальный, отчего твое лицо покрыто глубокими морщинами, отчего так редко и так невесело ты улыбаешься?

Абу-Адиль поднял на меня тяжелый, неподвижный взгляд и сразу отвел глаза; он смотрел куда-то вдаль, что-то вспоминая…

— Ты спрашиваешь, отчего?.. Всему виной война, друг мой, война…

Помолчав немного, он не спеша продолжал:

— Когда началась первая мировая война, я еще учился в школе. Мне было девять лет. Отец мой был бедным зеленщиком. Турецкий султан объявил мобилизацию, и отец был призван в армию. И вот на меня, совсем еще ребенка, легла забота о семье. Надо было прокормить пять человек. Кроме меня, у матери было еще трое: маленький братишка и две сестры — одна старше, другая младше меня.

Мне пришлось оставить школу и наняться в лавку к старику, торговцу овощами, приятелю моего отца. Он платил так мало, что моего дневного заработка едва хватало лишь на одну сухую лепешку. Каждый вечер мать делила эту лепешку на пять кусков и раздавала нам, а самый маленький кусочек брала себе.

Я скоро почувствовал себя взрослым. Еще бы, я был главой и кормильцем целой семьи! Мое детство кончилось в тот день, когда отец ушел в солдаты. Вскоре мы узнали, что он погиб…

Не спрашивай о радостях моего детства — мне было не до игр, да и какой мальчишка на моем месте стал бы думать о детских забавах…

Между тем Высокая Порта, как называли тогда Турцию, беспощадно гнала на смерть арабских юношей. В Бейруте скоро остались лишь старики, женщины и дети. На улицах валялись трупы умерших от голода. Я никогда не забуду тихие, жалобные голоса детей, бродивших по улицам и базарам и повторявших: «Мы хотим есть… Мы хотим есть…»

Помню нашу соседку. Она и трое ее детей умерли у нас под лестницей. Накануне смерти она купила детям кусок застывшей крови. Ты качаешь головой… Но ведь это правда! Кровь доставали тогда на бойне, давали ей свернуться, резали на куски и продавали голодающим.

Я помню, как однажды на базаре голодный парнишка стащил у торговки лепешку. На него тут же набросился турецкий солдат и стал отнимать ее. Несчастный ребенок изо всех сил вцепился в лепешку, с жадностью принялся откусывать от нее куски и глотал их не пережевывая. Солдат бил его кулаком по голове, пытаясь вырвать лепешку у него изо рта…

Мне казалось тогда, что у меня помутился разум. Я не забуду тех страшных дней до конца жизни — они преследуют меня, как кошмар, я помню все, как будто это происходило вчера… Но особенно сильно врезались в мою память два дня. О них-то я тебе и расскажу.

… Это было 6 мая 1916 года… День мучеников… Выйдя утром на улицу, я заметил, что люди тревожно перешептываются и говорят о чем-то непонятном для меня:

— Повесят всех…

— Через час…

— Около крепости построили виселицы. Я видел…

Какой-то человек, похожий на школьного учителя, воскликнул: «Горе угнетателям!» — и скрылся в узком переулке.

Я вместе со всеми пошел на площадь. Тогда я еще не знал, что такое «виселица»…

Площадь была полна народу. Люди стояли в полной тишине, почти затаив дыхание. Я проскользнул в первые ряды и увидел деревянные сооружения, похожие на праздничные качели, окруженные плотным кольцом солдат. С перекладин свешивались веревки с петлями на концах. Солдаты начали накидывать петли на шеи стоящих под перекладинами людей с кусками белой материи на груди. Их было человек двадцать, может быть, даже и больше. Многие из них кричали и размахивали руками. До меня долетело лишь несколько слов, и эти слова до сих пор звучат в ушах: «Независимость… Свобода… Арабы… Тирания… Долой!..»

Вдруг мы услышали стук копыт, вокруг меня зашептали: «Джемаль-паша… Джемаль-паша…»[12]. Я увидел этого кровопийцу с густой черной бородой и свирепым лицом. Он гарцевал на своем коне около виселиц и что-то кричал резким голосом.

Вдруг поднялся приглушенный ропот, все взоры, полные ужаса, обратились в сторону виселиц. Я тоже посмотрел туда… Повешенные корчились, изгибались и кружились, кружились на одном месте…

У меня потемнело в глазах, и я едва не упал. Охваченный страхом, я бросился назад и, пробравшись через толпу, побрел прочь. Недалеко от площади я встретил человека, который кричал: «Долой тиранию! Да здравствуют арабы! Да здравствует независимость!» Из-за угла выскочили три турецких солдата и стали избивать его прикладами винтовок. Потом они куда-то поволокли его…

Абу-Адиль остановился, прикрыл глаза и задумался.

— Ну, а второй день? Ты ведь хотел рассказать мне о двух днях…

— Да, да… Второй день… Помню, я был тогда очень болен и не ходил на работу. Мы остались даже без нашей лепешки. Есть было нечего.

На второй день моей болезни мать пошла на базар и принесла две редиски и несколько косточек мушмулы. Я чувствовал себя очень плохо и едва сознавал, что происходит вокруг. Но я помню, как ее окружили плачущие дети, как мой маленький братишка схватил редиску и жадно съел ее, а сестра протянула руку за косточкой мушмулы, положила ее в рот, пожевала немного и, потихоньку от матери, выплюнула…

На следующее утро, открыв глаза, я узнал, что матери нет дома. Сестра тихо сказала:

— Мама ушла… У нас ничего нет… Она очень больна.

— А дети где? — спросил я.

— На дворе… плачут…

Спустя некоторое время я увидел через открытую дверь, как во двор медленно вошла мать, бледная, как привидение. Сделав несколько шагов, она упала, затем приподнялась и поползла к дому. Глаза ее ввалились, лицо заострилось. Перебравшись через порог, она, делая отчаянные усилия, подползла к моей постели. Я напряг все силы и попытался встать, но, едва приподнявшись, опять свалился. Мать в страхе с неожиданной быстротой приблизилась ко мне и обхватила меня за шею своей жесткой, как дерево, рукой…

В этот день она умерла. А еще через неделю умерла моя младшая сестра.

Сгорбленный, как старик, я вернулся на работу…

Эти два дня я запомнил на всю жизнь. Они живут в моем сердце вместе с лютой ненавистью к голоду и войне!..

Я никогда не думал, друзья, что из-за пяти маленьких круглых медных курушей могут произойти события, о которых я собираюсь вам рассказать…

В тот памятный вечер уже начала сгущаться темнота и лил дождь. Я сидел в лавке и дрожал от холода. Мимо окон пробегали закоченевшие, скрюченные, как обезьяны, люди, одетые в грязные лохмотья. В тот вечер… Но, простите, я описываю погоду, а до сих пор не представил вам самого себя. Дело в том, что я, как вы знаете, очень скромен.

Я бедный юноша, полуинтеллигент-неудачник, и я… скуп. Скупостью, конечно, гордиться нечего, и, чтобы быть откровенным до конца, скажу: всякий раз, когда мне надо расплатиться с кем-нибудь, опуская руку в карман даже за мелкой монетой, я чувствую глубокую печаль и большую душевную борьбу. Это происходит не потому, что у меня есть какие-то особые черты характера, как стараются доказать некоторые, а потому, что слишком много страданий приходится мне испытывать, добывая каждый куруш. Я далеко не герой. Миллионы людей переживают такие же чувства, так же борются и так же страдают.

А если уж говорить о геройстве, геройство — это моя вера и вера миллионов в то, что наступят наконец дни, когда мы, сунув руки в карманы, найдем в них много-много курушей и сможем купить вдоволь хлеба для наших пустых желудков… и насытиться. Но вернемся к прерванному рассказу…

В тот дождливый вечер в дверях лавки, где я служил, появился маленький мальчик. Капли воды падали с его растрепанных волос на грязное лицо, текли по щекам и затем скатывались на рваную одежду. Дрожа от холода, он вытирал свое лицо рукавом черной, насквозь промокшей рубашки.

— Дядя, купи эти два яйца.

Ему ответил мой хозяин, низкий и подлый человек:

— Уходи прочь. Нам ничего не нужно.

— Дядя, я хочу есть… Мне не на что купить хлеба… Возьми эти яйца за три франка.

— Прочь отсюда, обезьяна.

Как видите, разговор был не из длинных.

Даже сейчас — а с тех пор прошло немало месяцев — я не могу объяснить себе, как могло произойти то, что случилось. Прежде чем мальчик исчез в дождливой ночи, у меня внезапно вырвались слова:

— Эй, мальчик, давай посмотрим…

Мальчик робко подошел ко мне, И тут мною овладели чувства, подобные тем, какие испытывал Дон Кихот. С безумной отвагой и огромной внутренней силой я опустил руку в карман, достал оттуда несколько истертых ассигнаций и протянул их дрожащему ребенку, взамен чего получил от него два яйца. Это произошло с непостижимой быстротой, удивившей не только мальчика и моего хозяина, но и меня самого…

Сначала все это как бы опьянило меня, я уже слышал звук шипящего на сковородке масла, почувствовал запах яйца и вкус этой божественной еды…

Через некоторое время ко мне снова вернулись обычные муки, те самые, которые я испытывал каждый раз, расставаясь с курушами, но было поздно что-либо изменить. Я смирился со случившимся и стал обдумывать свои будущие действия.

Тем временем мой хозяин — мерзкий человечишко, как я уже вам говорил, — заканчивал нудный и скучный подсчет дневной выручки. Он всегда проделывал эту операцию медленно, не спеша, и я с трудом сдерживал себя, чтобы не наброситься на него и не ударить своим кулаком по его толстому, отвислому брюху, напоминавшему собой кувшин…

Наконец мы закрыли лавку. Хозяин взял такси, а я двинулся пешком сквозь дождь и мрак. Меня знобило. Вскоре мне удалось укрыться под железным навесом, и я с удовлетворением слушал звонкий шум ударяющих по железу капель. В моем левом кармане лежали купленные у мальчика яйца, в правом — десять курушей.

Я все обдумал наилучшим образом… За пять курушей я решил купить лепешку, а на остальные пять — редиску у Абу-Ибрагима, хозяина небольшой лавки в том длинном грязном переулке, где находится мое жилище. Я живу в маленькой, тесной комнатушке, которую мне удалось снять после продолжительных поисков. Комнату я снял за двадцать лир, а вы знаете, как трудно их заработать и как мучительно с ними расставаться.

Ослепительно красная, покрытая капельками воды, редиска, которую я видел в тот день утром у Абу-Ибрагима, заставила злых духов голода, сидящих внутри человека, реветь, кричать, разрывать желудок на части…

Я так люблю редиску, особенно с яичницей… Меня охватило страстное желание очутиться поскорее дома, ибо я заранее слышал шипение масла, ощущал вкус яиц.

И вот я вышел из-под навеса, направился к грязной лестнице, поднялся по ней, потом сделал еще несколько шагов и остановился перед продавцом хлеба. Купив лепешку и засунув ее за пазуху, я продолжал свой путь под дождем по грязной и скользкой дороге. Рука сжимала в кармане пять оставшихся курушей. Мимо меня пролетела машина, за ней — другая. Свет фар отражался в черных лужах. Я прыгал то туда, то сюда, то замедлял шаги, то ускорял, стараясь выбирать сухие места. Наконец я подошел к остановке. Ожидая трамвай, я мечтал о тех светлых днях, к которым стремился я и миллионы подобных мне людей. Острые гвозди моих башмаков впивались мне в подошвы, вода наполняла башмаки, проникнув через многочисленные отверстия, и намочила мои потрескавшиеся замерзшие ноги.

Но вот раздался звонок, трамвай приблизился к остановке. Я проверил свои покупки и приготовился вместе с толпившимися на остановке людьми сесть в вагон. Ухватившись за поручни, я поставил ноги на ступеньку с таким расчетом, чтобы меня не увидел кондуктор.

Трамвай был набит пассажирами, переполнен запахами, голосами, руганью. Вот он загремел и тронулся. Мое тело качалось в воздухе. Холодное железо поручней жалило мои руки, рваные башмаки почти сваливались с ног, дождь больно хлестал по лицу, капли его стекали мне за воротник, а я думал только о том, как сохранить свои покупки. Мимо проносились, почти задевая меня, машины, свет их фар слепил глаза. Казалось, что они вот-вот сорвут меня с подножки. Я сильно дрожал. Кондуктор все еще был далеко. Так я проехал три остановки по пути, ведущему к лавке Абу-Ибрагима.

Трамвай останавливался. Люди входили и выходили. Я тоже сходил, а затем опять хватался за поручни. Трамвай возобновлял свое движение, а я повисал на подножке, и опять гвозди моих башмаков впивались мне в ноги… В одном из окон трамвая я заметил человека, который напомнил мне юношу, выступавшего однажды на тайном собрании и призывавшего нас к борьбе за свои права. Один товарищ дал мне большую книгу. Я вчитывался в нее, чтобы понять мысли, к которым тянулось мое сердце. Я воскресил в себе те огромные чувства, которые охватили меня после ухода с собрания. Я шел тогда в густой тьме по грязной дороге с книгой подмышкой, а всем существом был с ними, с товарищами. Трамвай опять остановился. Большинство людей сошло, вагон опустел, так что виснуть на подножке было бесполезно. Теперь кондуктор не мог не заметить меня. Он, конечно, не замедлил бы подойти, повторяя хорошо известные слова:

— Юноша, твой билет?..

Между этим бесспорным фактом и моей любовью к редиске и яичнице возник конфликт, так как не надо забывать, что у меня в кармане осталось всего лишь пять курушей.

Я смотрел на уходящий громыхающий трамвай, который вскоре исчез за поворотом. Он исчез, а я остался. Дождь лил по-прежнему. Злые духи внутри меня ревели, гвозди башмаков впивались мне в ноги. Я оглянулся направо, потом налево и побежал, желая как можно скорее добраться до лавки Абу-Ибрагима, где лежала красная редиска с застывшими капельками воды, до моей комнатушки, до вкусной яичницы…

Я чувствовал, как мое тело сковывает усталость. Ведь я был на ногах весь день. По приказу хозяина я носил к нему домой различные покупки и вручал их его отвратительной жене, видимо, прошедшей специальный курс обучения самой отборной брани, потом я подметал лавку, убирал ее, перетаскивал тюки из правого угла в левый, а из левого — в правый, носил товары из склада в лавку, перевозил их на ручной тележке из порта на склад. И весь день я слушал грубые язвительные слова хозяина. Он издевался надо мной…

Я бежал и думал о том, что мне следовало бы жениться, но для этого опять… нужны деньги. Меня охватила глубокая печаль, которая переходила в ненависть и злобу, когда я вспоминал, что три моих товарища были ранены полицейскими во время происходившей днем демонстрации…

Мои ноги устали и окоченели от холода, в них впивались гвозди промокших башмаков. Дождь становился все сильнее и сильнее.

Он заставлял меня бежать, скрываться за дверьми домов, перепрыгивать лужи. Я уже ни на что не обращал внимания: ни на ветер, ни на потоки воды, ни на стужу, ни на гвозди моей отяжелевшей разбитой обуви. Но вдруг я заметил перед собой огромную лужу, которую нельзя было обойти. Собрав все свои силы, я прыгнул… и упал.

Я поднялся на ноги, промокший до нитки, обессиленный, с разбитыми коленями. Мое тело ныло, мне казалось, будто я прошел сквозь снег, который напоминал мечи, разившие меня со всех сторон…

Но, несмотря ни на что, я шел очень быстро. Я уже не думал укрываться от дождя. Злые духи голода гнали меня, они разрывали на части мой желудок. Постепенно во мне исчезли всякие чувства и мысли — мне хотелось только одного: удовлетворить алчные желания этих злых духов. Признаюсь даже, что, заметив в темном переулке целующихся юношу и девушку, я не обратил на них ровно никакого внимания…

В это время дождь полил как из ведра, ветер устрашающе заревел, играя мною, точно былинкой. Послышались раскаты грома, а я все бежал, падал, поднимался, прыгал, метался по дороге, стараясь избегать ям, наполненных водой, бросался в темноту, натыкался на камни, покуда не достиг знакомого переулка и не очутился перед лавкой Абу-Ибрагима. Я дал ему оставшиеся у меня пять курушей и получил пучок большой красной редиски. Схватив редиску, я помчался дальше…

Наконец я открыл дверь и вошел в свою комнату, зажег керосиновую лампу, достал из-за пазухи лепешку, положил ее на стол, затем опустил руку в карман, чтобы достать яйца, за которые уплатил целых три франка, и…

И я выдернул руку из кармана, как будто меня укусила змея. Мои пальцы были измазаны липким и вязким желтком, который медленно, капля за каплей, падал на пол…

Я почувствовал, как огонь охватил все мое существо, как злые духи зарокотали в моем желудке, и боль, сильная, резкая боль схватила мою голову в тиски, а три франка закрутились под потолком моей комнаты…

Со страшной быстротой я набросился на лепешку, разорвал ее, как дикий зверь, и вонзился в нее зубами. Затем точно так же я расправился с редиской, проглотив ее вместе с кожурой и зелеными листьями…

Потом я улегся на деревянную кровать. Голова моя раскалывалась от боли, гнева и злобы… Тысячи картин теснились в моем воображении, я переворачивался с одного бока на другой… Мне мерещилось, что я улетаю в высь, вновь опускаюсь на землю, бегаю среди животных, в грязи и темноте, накалываюсь на шипы, падаю под натиском бури…

Но вот передо мной там… вдалеке показался яркий свет… К нему тянутся изо всех уголков земли миллионы рабов, голодных и угнетенных. И эти люди поют, и громко звучат их могучие голоса на широком светлом просторе…

Мы осторожно пробирались по опушке леса. Сухие листья шелестели под ногами. Легкий ветерок шевелил ветви деревьев. Приглушенный шорох листьев казался ропотом возмущенных людей перед окнами дворца угнетателя-тирана.

Нас было четверо. У каждого за пазухой был спрятан сверток. Оглядываясь по сторонам, мы пробирались по лесу, словно мыши, остерегающиеся страшного кота. Нас преследовали. Каждую минуту мы могли очутиться в темной и сырой тюрьме…

— Подходим к дороге, — тихо произнес один из товарищей, показывая на проникающий сквозь деревья свет уличных фонарей.

Из леса мы выходили поодиночке, потом сошлись все вместе. Мы держались непринужденно, шутили, смеялись. Глядя со стороны, можно было подумать, что веселая компания возвращается с пирушки. По большой дороге всегда нужно идти смело, не оглядываясь, чтобы не привлекать к себе внимания.

Навстречу нам шел какой-то человек. Сердито взглянув на нашу компанию, он покачал головой и насмешливо улыбнулся, приняв нас за подвыпивших гуляк. Затем взгляд прохожего устремился вперед. Эта встреча нас подбодрила: введя в заблуждение прохожего, мы могли провести и преследователей. Но мы понимали, что нам не следовало чрезмерно увлекаться. Если хотя бы одна из драгоценных пачек, спрятанных у нас за пазухой, упала на землю и рассыпалась, мы попали бы в тюрьму.

Перед нами расстилалась широкая, длинная улица. Электрические фонари вытянулись прямой линией вдоль тротуаров, освещая ярким светом черное полотно дороги. Высоко в небе кралась луна, то выглядывая из-за облаков, то скрываясь за ними. Вдали, в конце улицы, сверкали разноцветные огни большого города.

С нами был один студент, человек незаурядной воли. Профессора провалили его на последних экзаменах. Всю дорогу он рассказывал нам анекдоты. Вдруг сзади послышался подозрительный шум. Я обернулся и увидел силуэты двух догонявших нас мужчин. И хотя анекдот, который рассказывал студент, был достаточно избитым, я громко рассмеялся, стараясь привлечь внимание товарищей. Я достиг своей цели. Мои друзья поняли, что значил мой странный смех, и приготовились встретить опасность с нужным спокойствием. Незнакомцы шли по противоположной стороне улицы, отделенной от нас узеньким сквером.

Через несколько минут они поровнялись с нами, и последние сомнения исчезли: мы заметили их подозрительные взгляды, которые они иногда бросали в нашу сторону. У нас оставался только один выход — продолжать веселиться и петь песни.

Однако время от времени наши преследователи посматривали на лес, откуда мы вышли. Мы тоже искоса наблюдали за ними. Внезапно они остановились и начали о чем-то совещаться. Один из них показывал рукой в сторону темного леса, другой продолжал пристально смотреть в нашу сторону. Потом они повернули к лесу и скрылись за деревьями, окутанными ночной мглой. Мы продолжали идти вперед. Из леса доносился шум шагов и шелест сухих листьев, напоминавший нам о пережитой опасности.

— Поторопитесь, ребята, — сказал один из моих друзей и, помолчав немного, добавил: — Есть хочется.

Мы пошли быстрее. Кто-то запел прекрасную песню горцев. Я задумался: чем же накормить товарищей по окончании дела? Нас было четверо: студент, которого провалили на экзаменах; молодой Хасан — уже в течение двух месяцев безработный; находчивый и проницательный Ибрагим, работавший счетоводом в небольшом магазине на зеленном базаре, и я. Ибрагим на свою нищенскую заработную плату содержал семью из пяти человек, всегда голодных и вечно нуждающихся в одежде. Никто, кроме меня, не имел возможности пригласить друзей к себе. Среди своих товарищей я считался зажиточным, хотя, как и другие рабочие, работал по двенадцать часов в сутки, получая жалкие гроши. Я занимал маленькую комнатушку в полуразвалившемся доме. Да, мы лишены всего, но у нас есть мечты и вера в светлое будущее. Это и вдохновляет нас на борьбу, полную опасности. Нас побуждает к борьбе также и судьба многих сотен девушек, прозябающих в верхних этажах домов квартала аль-Гариб. Эти девушки вынуждены продавать свое тело за кусок хлеба и увядают, как цветы, едва успев расцвести. В их ввалившихся печальных глазах видно тяжелое страдание…

Звонкая песня горцев, которую не переставал петь мой товарищ, напомнила мне о тяжелой участи Гайам. О Гайам! Ты продаешь свое тело, но твоя душа остается чистой и непорочной. Между нами существует что-то похожее на любовь… Зачем врать? Меня влечет к тебе большая, глубокая любовь. Под звуки грустной песни ты часто рассказывала мне целые главы из своей трагической жизни… Гайам, как много передумано: о тебе, о себе, о нашем будущем, о моей пустой и мрачной комнате. Не раз думал я о том, как достать деньги для нашей свадьбы…

О Гайам, Гайам! Не могу удержаться от слез. Иногда мне кажется, что я вижу тебя посреди улицы в луже крови, зарезанной безумным, диким пьяницей. Ты мертва. Теперь никто не оживит мою мрачную комнату… Как ни страшны были эти мысли, но они еще больше увеличивали мою готовность бороться за освобождение от горя, нищеты, бесправия.

Перед моим взором прошли и беспризорные ребятишки, бродящие по улицам в поисках отбросов для своего пропитания. На каждом шагу я видел бедствия и страдания. Они и привели меня на путь борьбы…

Я был так погружен в свои мысли, что не заметил, как мы вновь достигли края леса. Неожиданно сзади послышался шум шагов. Мы пошли медленно, чтобы разглядеть, кто идет. Шаги становились все отчетливее. Наконец из-за деревьев показались три фигуры. Двоих мы узнали сразу: это были наши прежние преследователи. Они вели человека, закованного в кандалы. Мы поняли, что они поймали какого-то бедняка, устроившегося на ночлег в лесу и заподозренного в расклеивании листовок.

Шпики остановили ехавший по дороге автомобиль, посадили в него задержанного, один из них сел рядом с ним, и машина умчалась. Второй последовал за нами.

Мы делали вид, что не обращаем на него никакого внимания, и громко обсуждали, что купить на ужин. В то же время мы условились разойтись в конце улицы в разные стороны, а, выполнив задание, встретиться около моего дома и вместе поужинать. Вскоре наш преследователь повернул за угол и скрылся в темноте, он, видимо, решил, что за нами нет смысла охотиться.

Наконец мы достигли места, где должны были расстаться. Мы остановились у колонки, наполнили водой жестяные банки, развели в них клей и отправились выполнять наше задание. Теперь мы должны были действовать особенно осторожно. Малейшая оплошность могла привести нас в тюрьму…

Черная туча закрыла луну. Стало темно. Я тихо, как призрак, пробирался по узенькой улочке. Выбрав место, которое при первых лучах солнца будет наиболее заметным, я достал из-за пазухи белый листок, на котором черными буквами были записаны наши мечты, и приклеил его к стене.

Переходя от дома к дому, я везде проделывал то же самое. Луна медленно выходила из-за черной тучи. Дойдя до угла, я хотел свернуть на другую улицу, как вдруг мое внимание привлек человек, приближавшийся ко мне. Приглядевшись к нему, я убедился, что это шпик, и быстро спрятался в ближайшем парадном. Я слышал биение своего сердца, мое тело покрылось испариной, перед глазами замелькали, подобно кадрам кинофильма, различные картины. Я видел сырую темницу, ее сменяли огромные кандалы, потом мне отчетливо представились мои товарищи, смело расклеивающие листовки, а за ними двинулся бесконечный поток людей, миллионы сердец, жаждущих, как и мы, мира и справедливости.

Шаги раздавались уже совсем близко. Луна, как будто назло, осветила парадное, но шпик прошел мимо, даже не заглянув в дверь. Шум его шагов становился все тише и, наконец, замолк. Выждав немного, я вышел из своего укрытия, огляделся и снова принялся за работу. С ловкостью кошки переходил я с места на место, с улицы на улицу…

В эту ночь я особенно сильно ощущал страдания беспризорных детей, нищих, стариков, муки крестьян, умирающих от голода и болезней. Перед моими глазами проходили тысячи обездоленных людей, и я продолжал свое дело. Пустой желудок непрерывно напоминал о себе, и воображение начало рисовать нашу веселую компанию сидящей за столом перед тарелкой соленых маслин и лепешек.

Наконец все листовки были расклеены, я бросил банку с клеем, вытер руки и направился к месту встречи. Товарищи уже ждали меня. Мы взялись за руки и весело пошли к моему дому. По дороге мы тихо пели величественную песню, которую распевают сегодня миллионы людей во всем мире.

Утро. Город охвачен забастовкой. На улицах тишина. Трамваи не ходят: городские власти боятся, что бастующие разобьют вагоны.

Махмуд только что оделся и в волнении мечется по комнате.

Победит народ или нет?.. Махмуд почти верит в его победу… Ведь он так часто в своих статьях и речах призывал «к сплочению, к единству рядов…» Помнит ли народ его слова?..

Махмуд нервничает. Он медленно приближается к открытому окну и вглядывается в длинную пустынную улицу… Магазины закрыты. Ребятишки, еле видимые в тучах пыли, играют на мостовой. По узенькому пыльному переулку, опираясь на тонкую палку, идет сгорбившийся старик, за ним — женщина с девочкой на руках. Вокруг ребенка вьется рой мух.

В одном из домов открылась дверь, из нее вышел юноша в синей блузе. Он сделал несколько шагов, затем посмотрел на окно, у которого стоял Махмуд, бросил на него полный презрения взгляд и направился в сторону текстильной фабрики, где ждали сотни таких же, как и он, рабочих, одетых в синие блузы.

Взгляд юноши испугал Махмуда, от волнения пот выступил у него на лбу, тысячи маленьких иголочек начали покалывать тело. В Махмуде проснулось то странное чувство, которое охватывало его всякий раз, когда он встречал взгляд рабочего в синей блузе. А ведь прежде, когда он выступал среди своих товарищей-студентов с пламенными речами, призывая «к сплочению, к единству рядов», он не встречал таких взглядов.

Но разве он не приносил пользу нации?.. А его статьи? В каждой из них он глубоко анализировал насущные проблемы своей страны, призывал народ к единению и сплочению…

Махмуд опять выглянул в окно и услышал отдаленные звуки радио. Передавали последние сообщения. До Махмуда доносились отдельные слова: «Всеобщая забастовка… Запрещено на улицах собираться группами… положение напряженное…»

«Одержит ли народ победу?» — вновь пронеслось в его голове. Махмуд посмотрел вверх. Густой черный дым, извиваясь кольцами, вырывался из трубы текстильной фабрики. Сердце Махмуда стучало… Он чувствовал: на фабрике что-то происходит. Махмуд вспомнил презрительный взгляд своего соседа. Он сейчас там, среди рабочих. Этих людей объединяет странная и непонятная идея борьбы, борьбы, вселяющей в сердце ужас… О эти рабочие!.. Он хорошо помнит, какими они были в день празднования годовщины Великой революции. В то время ему казалось, что они сами герои этой революции… Он хорошо помнит свой страх, когда они напали на группу таких же, как и он. С тех пор всякий раз при встрече с человеком в синей блузе ему делается не по себе.

… Город охвачен забастовкой… Атмосфера накалена… Махмуд отошел от окна, осмотрел свою комнату. Взгляд его остановился на письменном столе, где стояла маленькая настольная лампа и лежала книга в пестром переплете: «Любовь в молодости»… Это изящная увлекательная повесть о двух любящих сердцах, которые разлучила жестокая судьба. Интересно, чем кончится их история?

Вчера он не успел ее дочитать, он устал и к тому же поспорил с отцом о сознательном участии народа в забастовке. Его отец утверждал, что откроет свой магазин при любых обстоятельствах, что недовольство, возмущение грязной черни его нисколько не беспокоит, ибо рабочие никогда ничего не добьются. Махмуд же убеждал отца, что надо идти в ногу с народом, иначе бастующие могут разбить магазин. И как знать, может быть, магазин уже разбит?

Махмуд не разделял взглядов отца. Как может он разделять подобные взгляды, он, который в своих выступлениях и статьях призывал к «сплочению и единству рядов»?

Махмуд не хотел больше думать об этом разговоре. Он открыл книгу и начал перелистывать страницы, повествующие о радостях и муках любви. Приглушенное эхо голосов проникало сквозь стены его комнаты и возвращало его к действительности…

… Город охвачен забастовкой. Запрещено скопление людей… Махмуд отбросил книгу и снова подошел к окну, вглядываясь в пустынную улицу. Ему захотелось оставить эту комнату, этот дом, выйти на улицу, самому посмотреть, что там происходит.

Внезапно раздался выстрел. Махмуд отскочил от окна. Желание выйти на улицу сразу пропало. Перед ним вновь мелькнули глаза его соседа, бунтаря-текстильщика Касыма. Махмуд представил себе его в центре бушующей толпы с железным ломом в руке… Дрожь пробежала по телу Махмуда. Он никогда не сможет стать таким, как Касым, таким, как эти рабочие… Поистине они сошли с ума. Только безумцы могут требовать от него делать то, в чем он не чувствует потребности. Да, его и их разделяет целая пропасть. Нет, никогда он не станет для них своим, они смотрят на его статьи и статьи подобных ему с презрением, с открытой враждой. Они спорят с ним, несмотря на то, что он в своих статьях пытается разрешить проблемы простого народа, зовет людей к сплоченности и объединению. Чего они хотят? Нет… Они сумасшедшие…

Махмуд посмотрел в окно. Вдали виднелись трамвайные рельсы, которые блестели под лучами солнца, поднявшегося над ветвями деревьев. Из-за угла вылетела машина и с пронзительным воем скрылась за поворотом. Полицейские щупали взглядами прохожих. Издалека доносился непонятный шум. Махмуд прикрыл окно, подошел к кровати и бросился на нее, закрыв глаза. Он старался не думать о происходивших на улице событиях. Через несколько минут он снова взял книгу.

«…после разлуки с возлюбленным девушка почувствовала себя страшно одинокой, все окружающее угнетало ее. Вокруг нее образовалась страшная пустота, но мысленно она все время оставалась со своим возлюбленным. Она видела этого синеглазого юношу с золотистыми волосами, его губы… Ах, если бы к ним теперь прижаться и раствориться в пламенном и бесконечном поцелуе… В сладком опьянении лежала девушка на своем ложе, боясь спугнуть призрак любимого…»

Но Махмуд не мог сосредоточиться. Он прислушивался к голосам за окном, которые становились все громче… То были голоса людей, которые что-то кричали, пели. Шум за окном усилился. Вероятно, это была демонстрация. Махмуд отложил в сторону книгу и подошел к окну.

Он увидел бегущих ребят, которые, подражая кому-то, громко кричали. Он высунулся из окна и увидел огромную толпу медленно двигавшихся людей. Над толпой колыхались лозунги с требованиями бастующих. Раздался громкий голос: «Долой врагов народа, долой империализм!» Тысячи голосов подхватили этот призыв. У распахнутых окон, на крышах домов стояли женщины и дети. Восклицая что-то и аплодируя, они бросали демонстрантам цветы.

Толпа двигалась вперед. Все новые и новые люди присоединялись к ней. Лучи солнца обжигали их возбужденные лица. Шум нарастал, подобно волнам во время шторма, толпа напоминала бурный поток, для которого не существует преград. Махмуд с ужасом смотрел на это скопление людей, заполнивших всю улицу. Крупные капли пота текли по его лицу, сердце усиленно билось. Его интересовало лишь одно: кто победит? Вдруг среди толпы он заметил Касыма, окруженного рабочими-текстильщиками в синих блузах. Глаза рабочих пылали гневом. Они шли, полные решимости, громко и бесстрашно выкрикивая свои требования. Кровь закипела в жилах Махмуда… О! Как он ненавидит и боится этих синеблузников. Он чувствовал, что эти рабочие — большая сила, которая неотделима от всего народа. Но все-таки они сумасшедшие… Они — сторонники крайних мер, готовы безжалостно разрушить все!.. Разве он может к ним присоединиться? Разве он может выйти на улицу, чтобы смешаться с этой толпой?.. Что он будет делать среди них? Громкие речи там никому не нужны, ужас и смерть витают над их головами. Ведь он будет только маленькой каплей среди этого гигантского потока! Он вспомнил, с каким презрением и насмешкой относился Касым к его речам и статьям.

«Долой империализм!» — доносилось со всех сторон. Махмуду захотелось броситься к двери, выбежать и влиться в поток демонстрантов. Вдруг вдалеке он заметил людей в красных фуражках. Они то собирались вместе, то расходились, окружая толпу со всех сторон. И тут он вспомнил слова диктора: «Собираться группами на улицах запрещено». Неужели что-нибудь произойдет? Неужели полиция вступит в борьбу с этой огромной толпой?

Махмуд, как бы пригвожденный к месту, со страхом наблюдал за происходящим. Мысль выйти на улицу, присоединиться к демонстрантам окончательно покинула его. В его голове промелькнули картины кровавых событий:… вот разгневанная толпа сокрушает все на своем пути, столкнулись две силы, реки крови текут по улицам. Смерть витает над окровавленными телами…

У Махмуда потемнело в глазах. Шум достиг своего предела: «Долой империализм!», «Долой тех, кто заставляет голодать народ!», «Вперед, не бойтесь смерти!» — слышалось отовсюду. Неожиданно раздались выстрелы. Толпа заметалась. Люди побежали, рассыпаясь по переулкам, прячась во дворах домов. Полицейские оцепили улицу и, стреляя, бросились в толпу, нанося удары дубинками направо и налево.

«Долой империализм! Долой врагов народа!» — доносилось отовсюду.

Синеблузники шли во главе демонстрации. С глазами, полными ненависти, пренебрегая смертью, они громко пели, а пули настигали их, и они падали, обагряя землю кровью. Один из упавших продолжал кричать: «Долой империализм!» Люди метались. Полицейские отступили перед этой бушующей людской лавиной. Махмуд стоял у окна и, содрогаясь, смотрел, как поднимали раненых, клали их у обочины мостовой и перевязывали. Вдалеке проревела сирена скорой помощи, ее страшный вой вселял ужас. Поток людей нарастал и, сметая все на своем пути, двигался вперед. Пули продолжали свистеть, раненые падали, земля обагрялась кровью. Махмуд не мог оторваться от этого жуткого зрелища. Вдруг взгляд его упал на большую лужу крови. Красными ручейками растекалась она по черной мостовой и тоненькой ниточкой текла по желобку трамвайного рельса.

Глаза Махмуда устремились вдаль. «Какую прекрасную статью можно было бы написать об этом грандиозном сражении!». Это была бы блестящая, зажигательная статья, которая вдохновила бы народ на борьбу за свободу. Неожиданно цепь полицейских была смята, и они как бы растворились в массе демонстрантов. Толпа хлынула вперед и через некоторое время остановилась перед зданием, где помещалась одна из национальных организаций.

В это мгновение Махмуд почувствовал, что он не может не выйти из дома. Он хотел произнести зажигательную речь, которая победит гневные и ненавидящие взгляды Касыма. Махмуд выскочил на улицу и побежал за толпой. Внезапно он поскользнулся и упал. Острая боль помешала ему сразу подняться. С отвращением посмотрев вокруг, он заметил, что его одежда вымазана липкой грязью, смешанной с кровью. Он решил было вернуться домой, но вдруг глаза его остановились на луже крови. Страшная мысль пришла ему в голову. Он приподнялся, украдкой оглядел окна ближайших домов, бросил осторожный взгляд на стоящих вдалеке людей, на карету скорой помощи, увозящую все новые и новые жертвы, и, опьяненный видом крови, одним движением разорвал на себе рубашку, окунул ее в лужу и принялся тщательно размазывать кровь по своей одежде. Потом он растрепал волосы и, бросившись вперед, незаметно проскользнул в самую гущу людей, туда, где рабочие вместе с представителями различных организаций обсуждали план дальнейших действий. Придя в себя, Махмуд постепенно начал вступать в разговор. Он бросал одну реплику за другой, все больше и больше возвышая голос…

Но чьи-то широко открытые глаза пристально следили за ним, рассматривали его вымазанную кровью одежду…

Вдруг глаза, в которых сверкнула молния, начали медленно приближаться. «Исчезни и скройся в свой дом, обманщик!» — громко сказал рабочий-текстильщик Касым.

Махмуд задрожал от страха под его гневным и ненавидящим взглядом. Ему казалось, что на него устремлены тысячи таких же глаз. Всем своим существом он ощущал ненависть, презрение и злобу этих людей. Испарина покрыла все его тело. Собрав последние силы, он пытался противиться охватившему его ужасу, но гневные глаза заставили его юркнуть обратно в толпу. Он проскользнул между людьми, как грязная трусливая кошка.

…Несколько минут спустя Махмуд, как и прежде, стоял у окна, разглядывал лужи крови на черной мостовой, трамвайные рельсы и людей, которые снова двинулись вперед…

…Сквозь пыль, возгласы и песни, на далеком горизонте видел Махмуд свою жизнь: годы учения, статьи, речи — и все это показалось ему таким ничтожным, словно это были маленькие, никому не нужные, пожелтевшие от времени клочки бумаги, которые начали стираться, исчезать и вот исчезли совсем и превратились в ничто… в ничто…

Новость облетела всю деревню: автомобиль господина задавил осла зеленщика Хайры! Когда жена Хайры услыхала об этом, она подняла такой вопль, что жители деревни мигом сбежались к месту происшествия. Соседка Хайры обошла все дома, разнося весть о случившемся несчастье.

Лицо у Хайры стало земляного цвета! Бедняга даже не знал, что сказать господину, стоявшему около роскошного автомобиля. Подоспевший староста уверял Хайру, что господин заплатит ему за увечье осла.

А кто в деревне не знает Хайры — зеленщика, который каждое утро объезжал деревню и, останавливаясь у каждого дома, вызывал хозяйку, предлагая ей свежие овощи.

— Госпожа Hyp, у меня есть для вас огурцы, помидоры, тыква, фасоль.

Если госпожа Hyp собиралась что-нибудь купить, он говорил своему ослу:

— Стой, братец. Ты же видишь, как все люди уважают твоего хозяина. У него сладкая речь, он любит правду, все товары у него превосходны.

Если же разговор с хозяйкой ограничивался лишь взаимным приветствием и пожеланием успешной торговли, он осторожно дергал вожжи и говорил:

— Тяни, браток!

Все в деревне смеялись над Хайрой, когда он называл своего осла братом. А почему бы ему так не называть его?

И в радости, и в горе осел был верным другом зеленщика. Сколько раз, когда не было овса, осел покорно жевал высохшую траву? Сколько раз Хайра вынужден был оставлять животное часами без воды? И в самом деле, разве осел не был вечным спутником и другом Хайры, разве дружба между ними не была крепкой?

Часто Хайра беседовал со своим ослом:

— И я, браток, и жена моя не мечтаем о богатстве. Мне нужно только, чтобы у нас каждый день был хлеб, было жилище, и все самое необходимое в нем. Я не из тех, которые мечтают о роскошной мебели и шелках, о дворцах и прислуге. Я, братец мой, всего лишь скромный зеленщик и хочу им остаться навсегда.

В тот злополучный день, когда Хайра возвращался со своим измученным ослом из обычной поездки, неожиданно из-за угла вырвался автомобиль и опрокинул осла. Не успел Хайра понять, что случилось, как вокруг него собралась толпа.

Автомобиль остановился. Из него вышел высокий человек с небольшой отделанной серебром тростью в руке. Он встал у края дороги и полным ненависти взглядом окинул собравшихся людей.

— О брат мой! О кормилец мой! Что же сделали с другом Хайры? Заслужил ли я это? О люди! Смотрите, осуждайте бедного Хайру. Кляните этого зеленщика, у которого не было ничего, кроме осла, и который не сумел его уберечь! — громко жаловался бедняга Хайра.

Хайра со своей женой сидели рядом с ослом, лежавшим на пыльной дороге, и, громко плача, пытались облегчить страдания животного. Жена Хайры гладила осла по голове и причитала.

Владелец автомобиля спокойно вынул из кармана сигару, закурил ее и, спросив, кто такой Хайра, направился к машине.

Когда машина скрылась, староста, пытаясь успокоить толпу, сказал:

— Ну, волноваться нечего. Это богатый господин. Он, конечно, даст Хайре достаточно денег для того, чтобы купить трех или четырех ослов.

Осла бережно положили на телегу и повезли к дому Хайры. Осмотрев животное, ветеринар обнаружил, что у него сломана нога и сильно ушиблен бок.

Ночью осел вопил так, что его было слышно даже на другом конце деревни. Сердца людей, слышавших эти крики, наполнялись жалостью.

На следующий день утром жена Хайры села на каменную скамью около дома и стала смотреть на траву, которую еще вчера ел осел. Перед ней вставали картины, милые ее сердцу. Она не говорила о них мужу, чтобы не углублять его горе. Она вспоминала, как ежедневно с восходом солнца осел отправлялся к источнику и, напившись, бегом возвращался обратно. В полдень, насытившись и утолив жажду, он подходил к тутовому дереву и громко кричал. По воскресеньям и в праздники, после того как Хайра освобождал осла от седла и веревок, он скакал к ближайшей полянке и начинал кататься там, переворачиваясь с боку на бок. Когда же в воздухе поднимались тучи пыли, осел вставал и переходил на новое место. Так он проводил, играя, целые часы…

Прошло две недели. Господин не вспомнил о Хайре. Напрасно староста обращался к мэру и членам муниципалитета. Напрасно советовался с адвокатами в городе относительно возможности предъявить иск на получение денег за увечье осла. Но кто посмеет подать жалобу на господина?

Адвокаты не советовали затевать этого дела, ибо Хайра неизбежно его проиграет. «Закон не тронет богатого». В самом деле, разве человек, у которого в руке сабля, нанесет сам себе удар?

Однако староста настоял на своем, и иск был предъявлен. Суд вынес решение, согласно которому разносчик зелени был оштрафован и посажен на неделю в тюрьму!

За что? Оказывается, за то, что господин из-за его осла задержался в пути и опоздал на свидание, где решались вопросы, касающиеся «общественных интересов»…

Когда Хайра узнал о решении суда, его лицо выразило недоумение. Жители деревни, получив это известие, возмутились. Многие поселяне отправились в Хайре, предлагая ему свою помощь. Но что они могли сделать?

Семь дней просидел Хайра в тюрьме. Какова же была радость Хайры, когда, вернувшись домой, он увидел своего осла, который пасся среди тутовых деревьев. Осел махал хвостом, а жена Хайры почесывала его за ушами.

Глаза супругов застилали слезы радости. Осел здоров и может работать!

…И вот снова, как обычно, Хайра, следуя за своим ослом, каждый день в одни и те же часы развозит овощи…

Сын мой, ты стал большим и видишь увечье своего отца. Даже когда я сижу к тебе спиной, я чувствую, что твои глаза устремлены на меня. Иной раз мне кажется, что я слышу, как твои губы шепчут: «Почему у всех людей два глаза, а у моего папы один?» Сын мой, я прекрасно понимаю, что тебе тяжело. А знаешь ли ты, как я мучаюсь, когда дети дразнят тебя твоим одноглазым отцом?

Сядь здесь, около меня, и послушай, что я тебе расскажу. Я хочу избавить тебя от необходимости задать мне этот вопрос, хочу успокоить себя. Недоумение, которое иногда появляется на твоем лице, омрачает мою жизнь, не дает мне покоя ни днем, ни ночью. Тридцать лет назад жил мальчик. Ему было столько же лет, сколько и тебе. Он каждый день, как и ты, ходил в школу. От его дома до школы был час ходьбы. Мальчик проделывал этот путь два раза в день с сумкой за плечами. Во всякую погоду — под дождем и под палящим солнцем — уходил он утром из дому и только вечером возвращался обратно. Мальчик рос сильным, никогда ни на что не жаловался, был всем всегда доволен. Только одного он боялся — отвечать учителю заданный урок.

Школа помещалась в одной неприглядной комнатушке маленького домика, приткнувшегося к стене деревенской церкви. В классе стояли старые парты, залитые чернилами, исписанные именами и цифрами, испещренные рисунками, которые вырезали ребята. Тут были новые рисунки и старые, сделанные еще их отцами и дедами. Но учителя не интересовало происхождение этих подписей и рисунков. Это был человек крутого нрава, и часто во время приступов плохого настроения он расправлялся с невиновными учениками за проступки их дедов, совершенные лет шестьдесят назад.

Утром занятия в школе начинались с того, что учитель посылал трех или четырех учеников в ближайшую рощу, принадлежавшую церкви, за прутьями. Учитель приказывал принести столько прутьев, чтобы их хватило на целый день.

— Помните, нужно выбирать прутья прямые, длинные, гибкие, и смотрите, чтобы их было много, чтобы не пришлось идти второй раз, — кричал им вдогонку учитель. Ребята шли в рощу, доставали из-за поясов ножи и срезали прутья. Они наотмашь хлестали ими по кустарнику, гадая в то же время, какой из этих прутьев будет потом хлестать их самих.

— Хана, это я для тебя выбрал, — шутили между собой ребята, размахивая прутьями.

Однажды учитель задал мальчику и его товарищам очень трудный урок из новой книги. Вернувшись домой, мальчик сразу же раскрыл книгу. Он старался как можно лучше приготовить урок, но это ему не удавалось. Все в этой книге было ему незнакомым. Он не мог разобраться ни в буквах, ни в словах, ни в рисунках. Книга казалась ему огромным талисманом, а буквы и слова — заколдованными знаками. Вся радость от полученной книги пропала, и его охватила безграничная ненависть к ней. Ему хотелось разорвать ее на куски и бросить в огонь.

«Но какой смысл сердиться на книгу, — подумал мальчик. — Без книги не обойдешься, и, кроме того, отец с большим трудом заработал деньги, чтобы купить ее».

Нет, так поступать нельзя. И в школе и дома его знали как очень послушного и аккуратного мальчика. Первый учебник, прочитанный им от корки до корки, выглядел как новый. Отец убрал его в шкаф, чтобы по нему потом могли учиться младшие братья.

Мальчик вновь и вновь возвращался к уроку, он пытался произносить слова так, как говорил учитель, но это ему не удавалось. У него потемнело в глазах, хотелось спать. Керосиновая лампочка слабо освещала маленькую низкую комнату, и в ее углах вырисовывались страшные тени. Все уже давно спали, мальчик с завистью смотрел на спящих. В эту ночь он впервые узнал, что такое зависть. «Как же они счастливы, — думал он, — им не надо выполнять домашние задания».

Мальчик почувствовал себя одиноким, покинутым и самым несчастным на свете. Им овладело отчаяние. Он представил себе, что будет завтра… Вот учитель своим громовым голосом закричит: «Поди сюда, отвечай урок». Мальчик медленно подойдет, нерешительно остановится в двух шагах от учителя. Толкнув стол, учитель встанет со стула и, наклонясь к ученику, прикажет: «Начинай!» Силы оставят мальчика. Он попытается что-нибудь ответить, но не сможет произнести ни слова. Он будет заикаться, язык его прилипнет к гортани. Тут наступит самое страшное. Учитель возьмет в руки прут и яростно прошипит: «Протяни руку!..»

Нет, нет! Мальчик уже не раз испытал удары этого прута на себе и видел, как плакали его товарищи, когда их бил учитель. Он не сможет еще раз вынести эту боль. Его ладони начинали гореть только от одного воспоминания о наказании. Мальчик посмотрел на свои руки, ему стало жалко их, и слезы потекли у него из глаз. Он отвернулся к стене и увидел, что на него с иконы, висевшей над изголовьем его отца, смотрит дева-спасительница. Он залюбовался нежной улыбкой девы и, склонив голову, долго смотрел на нее. Вдруг он подумал: «Говорят, что дева-спасительница ежедневно творит чудеса: она вылечивает больных, ставит на ноги хромых, делает зрячими слепых, и по ее воле даже в июле может пойти дождь. Неужели она не исполнит мою маленькую просьбу?»

Мальчик встал на колени, начал бить себя в грудь и зашептал: «О дева-спасительница, прошу у тебя помощи. Один раз в жизни, только один раз прошу тебя не говорить «нет». Губы мальчика касались иконы, слезы падали на нее. Он горячо целовал холодное стекло: «Ты всемогуща! Молю тебя, прикажи, чтобы завтра не наступило утро». И он заснул спокойным сном.

Каково же было его огорчение, когда, открыв глаза, он увидел, что утро наступило и мать, как обычно, будит его и торопит идти в школу.

— Мама, учитель уже прошел? — с беспокойством спросил он.

— Нет еще, — ответила мать.

Мальчик обрадовался, быстро оделся, схватил сумку, положил в нее завтрак и помчался в школу. «Надо опередить учителя хотя бы на четверть часа», — думал он.

Почти все ученики были уже во дворе школы и ожидали звонка. Мальчик, запыхавшись, пробежал мимо них, поднялся на лестницу церкви, поднял руку и закричал:

— Ребята, поздравляю вас, сегодня уроков не будет. У нашего учителя бабка умерла!

Школьники поверили своему товарищу. Они знали, что он был дальним родственником учителя и что ему и раньше приходилось исполнять его поручения. Во дворе стало шумно, книги, сумки, шапки полетели в воздух…

Рассказ мой, сынок, близится к концу… Через полчаса учитель пришел в школу, а там, кроме двух учеников, которые еще не умели бегать по полям и разорять птичьи гнезда, никого не оказалось. Они рассказали учителю про проделку мальчика. Разъяренный учитель бросился искать виновного. Он поклялся убить его.

Найти мальчика было нетрудно. Как только школьники разбрелись в разные стороны и двор опустел, он понял серьезность случившегося. Все шалости вылетели из его головы. Он бесцельно бродил по полю. «Что будет, то и будет», — думал он. Увидев учителя, который бежал к нему, поправляя на ходу свой кафтан, мальчик даже не попытался скрыться. Он застыл на месте, ни один мускул не дрогнул на его лице.

Учитель ударил его толстой палкой по голове, и мальчику показалось, что его голова разломилась пополам. Что было дальше, он не помнил. Он очнулся уже в постели, половину его лица закрывала повязка. Правый глаз у него горел, как будто на него положили раскаленный уголь. Он попробовал дотронуться до повязки, но закричал от боли. Мать обняла его и залилась слезами.

— Вот и все, сын мой. Я рассказал тебе это не только для того, чтобы ответить на твой немой вопрос, но и для того, чтобы предупредить тебя о тех трудностях, которые ты можешь встретить в школе.

Ты, конечно, спросишь, кто этот мальчик? Это был я…

После смерти Таниюса эль-Мурр целую неделю в его дом устремлялся народ, чтобы выразить сочувствие семье умершего. Казалось, что волнения, вызванные неприятной необходимостью выслушивать множество соболезнований, действовали на родных сильнее, чем горе от потери дорогого человека. Но таков обычай в Сирии. Традиции должны быть соблюдены, хотя бы разорвалось сердце и переполнилась чаша терпения. Посетители произносят слова соболезнования, как заученные молитвы, машинально повторяемые каждый день. А я, пишущий эти строки, сочувствую этой семье, но сочувствую не ее горю и потере, а тому, что, подавленная бедой, она вынуждена терпеливо выслушивать посетителей.

По милости аллаха принято, чтобы соболезнующие не задерживались долго в доме покойного. Они входят в комнату, сняв головные уборы; если же это бывает зимой, то остаются в верхней одежде.

Не думайте, что посетители хотят облегчить горе семьи покойного. Но их бывает много; комната не вмещает всех, и потому одни уходят, чтобы дать место следующим. Родственники усопшего сидят без движения, с опущенными глазами. В ответ на слова соболезнования: «Да возместит аллах вашу потерю тем, что сохранит вам жизнь» — они неизменно, почти бессознательно, повторяют: «Да сохранится и ваша жизнь».

С покойным Таниюсом эль-Мурр мне довелось встречаться, но я никогда не бывал у него дома. Несмотря на это, мой друг Бутрос Кировани заставил меня пойти с ним, чтобы выразить сочувствие семье покойного. Он сказал:

— Облегчить горе семьи обязан каждый, кто знал покойного, безразлично, родственник он, друг или просто знакомый…

Мы пошли. Мой друг хорошо знал все наши обычаи и был искуснее меня в разговоре. Я вошел за ним в дом покойного и сразу хотел сказать обычное приветствие: «Добрый день», — но мой друг строгим взглядом остановил меня и шепнул мне на ухо: «Скажи: да возместит аллах вашу потерю тем, что сохранит вам жизнь». Я произнес эти слова и сел, как будто был членом семьи покойного. Я сидел молча. Лицо мое покраснело от стыда, я не смел поднять глаза. На коленях у меня лежало пальто, из присутствующих только я один снял его.

Молчание длилось минут пять. Затем Бутрос заговорил:

— Рассказывают, что Александр Македонский предчувствовал свою близкую кончину. Он знал, что мать будет сильно опечалена его смертью. И вот он позвал ее и сказал: «О дорогая мать, вот тебе мое завещание. Я скоро умру, устрой тогда поминки и пригласи на них всех людей. Когда они сядут за стол, ты скажи: пусть тот, кто не испытал горя, кто не знает, что значит потерять близкого и любимого человека, первый протянет руку к еде». Мать так и сделала. После смерти Александра она устроила поминки и позвала на них всех людей. Наконец все собрались, и она сказала им то, что завещал ей сын. Ни один человек не дотронулся до еды. Так она узнала, что смерть обходит все дома, и утешилась в своем великом горе.

Услышав это назидание, я почувствовал большое уважение к рассказчику. Мне стало грустно: сколько лет я напрасно провел в школе! Да, Бутрос превзошел меня и произнес лучшее назидание, какое может быть сказано в подобном случае. И я, забыв, где нахожусь, сказал:

— Прекрасное назидание, клянусь аллахом. Это самое мудрое, что мне приходилось слышать.

Остальные присутствующие — а их было немного, так как прошла уже неделя после смерти Таниюса эль-Мурр — как будто ничего не слышали. Я удивился их молчанию и подумал: «Вероятно, эти люди такие невежды, что не поняли великого смысла сказанного».

Не успел Бутрос окончить свой великолепный рассказ, как в комнату вошло еще трое посетителей. Места было много, поэтому мы остались еще на некоторое время, вернее, остался Бутрос, так как он был главным, я лишь во всем слепо подражал ему.

Когда вновь прибывшие уселись, один из них приготовился говорить. Мне было очень грустно, и я думал про себя: «Как же это случилось, что я ничего не понимаю в наших обычаях и не знаю, что и когда надо говорить…» На этом мои мысли были прерваны.

— Таков мир. Смерть обходит всех, она неизбежна, и ее не миновать. Александр Великий тридцати лет от роду покорил весь мир…

Я прислушался — это уже второе назидание о жизни Александра Македонского. Мне даже захотелось немедленно пойти в публичную библиотеку и познакомиться с биографией этого великого человека, а пока я весь превратился в слух, боясь пропустить хоть одно слово. Но меня постигло разочарование: я услышал тот же самый рассказ об Александре…

Мой друг собрался уходить, но в этот момент вошли новые посетители, и я наступил Бутросу на ногу, чтобы подать ему знак остаться еще немного. Бутрос вынужден был мне уступить. Пришли двое, произнесли обычные слова соболезнования и сели. Не успели они занять места, как старший из них заговорил:

— Нелегко переносить смерть близкого человека, но против воли аллаха не пойдешь, как суждено, так и будет… Говорят, что Александр Македонский предчувствовал близость своей смерти…

Здесь я кашлянул, взглянул на Бутроса и увидел улыбку на его лице. Я сразу же повернулся к рассказчику. Мне хотелось услышать, что скажет он об Александре Двурогом[13]. После двух фраз я тоже начал улыбаться и, боясь, что улыбка перейдет в смех, встал. За мной встал и мой друг. Я сказал:

— Извините, что прерываю рассказчика. Да будет для вас этот день счастливым.

Мы вышли. Лицо Бутроса пылало гневом. Он схватил меня за руку:

— Какая польза от тебя и твоей науки, если ты не понимаешь, что в доме покойника нельзя говорить «да будет для вас этот день счастливым». Я остановил тебя, когда мы вошли, и ты тогда успел проглотить это приветствие. Что же заставило тебя забыть об этом теперь?

Я сказал:

— Оставь свои упреки, Бутрос, и скажи, где ты прочел то, что рассказал сейчас в доме покойника?

— Я слышал этот рассказ от своего деда на похоронах старшины деревни.

— А где же прочел его твой дед?

— Наверно, узнал от своего деда.

— Тогда ты в другой раз передавай историю точно и говори: — Мне рассказал ее дед, а он услышал от своего деда, а этот дед, в свою очередь, узнал ее от своего деда и так, пока не дойдешь до современников Александра Великого.

Бутрос засмеялся и простил меня. Он сказал:

— Скажу тебе по секрету, если бы мы пробыли в доме покойного около часу, мы бы услышали рассказ об Александре не менее двадцати раз.

Я ответил ему, что, если бы я был на месте семьи покойного, я бы сказал этим людям: — Покойник счастливее нас, он избавился от этого мира и от ваших назиданий…

Мы распрощались с Бутросом и пошли в разные стороны. По дороге я встретил группу людей, среди которых был один мой знакомый. Он сообщил мне, что идет выражать соболезнование семье Таниюса эль-Мурр. Я сказал:

— Я только что оттуда. Да поможет им аллах.

Он ответил:

— Да поможет им аллах и укрепит их.

Я рассказал ему, что я посетил семью покойного, но не сказал им ни слова в утешение, ибо не знаю наших обычаев. Он посмеялся надо мной и сказал:

— Разве это так трудно? Расскажи что-нибудь назидательное и утешь этим людей.

— А что ты собираешься рассказать?

Он начал говорить мне об Александре Двурогом, но я его прервал, сказав, что знаю этот рассказ, и посоветовал догнать своих друзей и поскорее утешить семью покойного. Да поможет ей аллах, да укрепит ее терпение и да помилует ее!

Умм Авад готовила орехи и миндаль для начинки теста. Внезапно она почувствовала какое-то тягостное беспокойство. Прервав песню, которую она тихо напевала, Умм Авад вытерла руки о край одежды и вышла во двор. Гнетущее чувство не оставляло ее. Кругом все было погружено в молчание, которое нарушалось лишь приглушенным журчанием ручейка, пересекавшего двор. Этот звук обострял ощущение одиночества. Умм Авад до боли захотелось, чтобы в эту минуту с ней рядом была какая-нибудь живая душа — соседка Умм Хамид или кто-нибудь из женщин, навещавших ее и доставлявших своей болтовней маленькое развлечение.

Испуганная, растерянная, стояла Умм Авад во дворе. Услышав звук поворачиваемого в замке ключа и увидев своего мужа Абу Авада, она с облегчением вздохнула и вернулась на кухню, говоря:

— Слава аллаху за достаток… Мужчина — опора жизни, да продлит аллах его годы…

Абу Авад прошел в свою комнату. Он шел медленно, опираясь на палку. Спина его была сгорблена больше, чем обычно, словно кто-то возложил на него тяжкую ношу.

Умм Авад давно привыкла к его угрюмому молчанию и никогда не пыталась нарушить установившийся порядок упреком или жалобой. Подобно большинству женщин Востока, она знала, что не имеет права жаловаться на мужчину. Но не только это заставляло Умм Авад сдерживать упреки, было еще нечто, что увеличивало тяжесть молчания, воцарившегося в их доме. Нечто тяжелое и горькое… Умм Авад беспрестанно пыталась отогнать от себя воспоминания, которые всякий раз приносили ей боль.

Умм Авад была единственным ребенком у своих родителей. Она покинула родимый кров и вошла в этот дом. Многое стерлось уже в ее памяти, но она никогда не забудет, как несколько женщин окружили ее, расчесали ей волосы, белым порошком покрыли лицо, нарисовали на бровях черные линии и усадили на лошадь. Вслед за ней целый кортеж двинулся в далекую деревню. Вокруг непрерывно стреляли.

Как она боялась мужа — этого чужого человека — в первую ночь! Но утром она ни единым словом не высказала своих чувств. Какой-то внутренний толчок побудил ее тихонько встать, пока Абу Авад еще спал, до блеска начистить его новые красные ботинки и поставить их у постели.

Жизнь ее потекла размеренно. Спокойствие было нарушено лишь рождением Авада. Сын заполнил всю ее жизнь. Он рос цветущим, здоровым, сильным мальчиком. Но вот пришел черный день, когда все исчезло, рассыпалось, подобно куче земли, когда по ней ударит дитя ифрита[14]. Рухнуло все — радость, надежда, опустилась высоко поднятая голова…

Несколько лет назад Авад с позором покинул деревню. О дальнейшей его судьбе ничего не было известно. В то время и родилось в душе Умм Авад тревожное чувство. С течением времени оно притупилось, а затем и вовсе растаяло. Но с новой силой оно возродилось, когда словно из небытия, точно воскресший мертвец из могилы, явился Авад.

Он толкнул дверь и вошел, как будто покинул родной дом всего несколько часов назад, уйдя работать в поле. Но его лицо… Как больно резнул ее по сердцу растерянный взгляд сына, как поразило ее его осунувшееся, покрытое морщинами лицо. Но это был ее сын — он вернулся, он стоял перед нею здоровый и невредимый, и она бросилась к нему, спрятала свое лицо на его груди, с наслаждением ощутив родной запах его пота. Она не обратила внимания на скрытый, молниеносный взгляд, которым обменялись отец и сын, — взгляд, напоминавший скрестившиеся лезвия двух мечей, на остриях которых была судьба их обладателей: одному — убить, другому — быть убитым.

Умм Авад думала, что настало перемирие. В ее душе зародилась надежда, что как разбушевавшаяся река возвращается в свое русло, так и отец станет по-старому относиться к сыну, что исчезнет из его памяти воспоминание о том печальном дне… К тому же Авад — единственный сын, а Абу Аваду уже семьдесят лет, и ему нечего рассчитывать на новое потомство. Она надеялась… Но она была смущена тем, что из уст Абу Авада не сорвалось ни одного слова радости или хотя бы удивления. Он молча вошел в дом и тотчас же покинул его, и только равномерный стук его палки о камни двора показывал, что он здесь, ходит взад и вперед. Тяжелое предчувствие охватило Умм Авад.

Возвращение Авада было неожиданным. Оно вызвало изумление всех соседей. И снова от дома к дому поползли старые, ужасные слухи, исчезнувшие за последние годы… Предатель… Отец предателя… Мать предателя… Как метко поражал Умм Авад этот страшный шепот, как жесток был его смысл… Как она страдала от этих воспоминаний! А они снова вернулись, вынырнули из прошлого, эти воспоминания, об ужасных, печальных днях…

Район Джебел Аз-завия горел, подвергаясь беспрерывным нападениям французских войск. Пылали посевы, матери лишались детей, ломались нежные побеги молодости, растаптывалась девичья честь…

Но деревня не покорилась захватчикам. Юноши, укрывшись за скалами, обрушивали на врага лавину огня. Женщины пекли хлеб, носили воду, подтаскивали боеприпасы восставшим. Вся деревня была сплошным морем огня и ненависти. Вся… но только не Авад. Он жил в каком-то другом мире, далеком от мира восставшей деревни.

Его непреодолимо тянуло к Ватфе, прелестной смуглянке, обладавшей какой-то гневной красотой, — таких женщин называют сестрами мужчин. Авад следовал за ней повсюду.

Ватфа была самой очаровательной девушкой во всей деревне. Стоило ей выйти из дому, как женщины, провожая ее взглядом, шептали: «О боже, красота прекрасна, будь она даже в отрепьях…» Мужчины всякий раз, когда показывалась Ватфа, опускали глаза, чтобы скрыть огонь страстей, который возбуждала смуглянка.

Ватфа была невестой Мансура. Когда Мансур скрылся в горах, посвятив свою жизнь делу свободы, Аваду представилось, что стена между ним и Ватфой скоро рухнет. Авад решил, что недалек тот день, когда он сможет прижать Ватфу к своей груди. Он был уверен, что этот день обязательно наступит, уверен, несмотря на гордость, которая сверкала на лице Ватфы всякий раз, когда при ней вспоминали Мансура, рассказывали о его подвигах в тылу французов.

Но мечты Авада развеялись, завяли, словно листья осенью, когда он узнал, что каждую ночь Ватфа встречается с Мансуром, несмотря на завесу огня, которую создали французы вокруг деревни…

Надежда Авада превратилась в ненависть, не знавшую границ. Эта ненависть захватила его целиком, овладела всем его существом…

Однажды утром, когда жители деревни проснулись, они были поражены: французские солдаты, марокканцы, сенегальцы заполнили площадь и улицы деревни, разместились на крышах домов. Говорили, что один из местных жителей выдал тайну ночных вылазок, которые время от времени предпринимали повстанцы. И у всех на устах было имя Авада.

Некоторые произносили его угрюмо, другие отрицательно качали головами, они не могли этому поверить, потому что Абу Авад был образцом для всех… Невозможно, чтобы Абу Авад был отцом предателя…

В тот мучительный день деревня стала свидетельницей кровавой трагедии.

Французы вывели на площадь группу юношей, привязанных веревками друг к другу. Их окружили старики, женщины и дети. Они смотрели на пленников с глубокой печалью… Ожидание надрывало сердце… На середине площади остановился низкорослый офицер с лицом, напоминавшим морду задушенной крысы. Рядом с ним стояли застывшие, словно деревянные, солдаты. Казалось, что их торчавшие вверх штыки готовы проткнуть небо.

Среди пленных был и Мансур, похожий на пойманного льва. Весь его вид выражал возмущение, ненависть и досаду. Но он делал все, чтобы побороть свои чувства и взять себя в руки, быть спокойным и выдержанным. Офицер лениво прохаживался перед людской стеной, весь поглощенный той ролью, которую ему предстояло сыграть. Внезапно он остановился, выпрямился и застучал концом хлыста по сапогу — именно так, по его мнению, должен был вести себя государственный муж, занятый решением важного дела, — а затем обратился к присутствующим.

— Даю вам пять минут, чтобы вы указали мне на Мансура. Пять минут — и только.

Сказав это и приподняв рукав, он посмотрел на часы… Время как будто остановилось. Но это было только на этом маленьком кусочке земли, вокруг жизнь текла по-прежнему: журчали ручьи, щебетали птички, мычали коровы…

Пять минут прошли, словно целая вечность. Никто не произнес ни слова. Офицер снова заговорил. Теперь он старался походить на доброжелательного советчика:

— Слушайте все. Упорство не даст вам ничего. Будьте благоразумны, иначе вы пожертвуете десятью за одного…

Но никто даже не шелохнулся. Ни один взгляд не был брошен в сторону Мансура…

Снова медленно, медленно потекли минуты. Словно огромная тяжесть навалилась на крестьян, тяжесть более страшная, чем та, которую приносили годы неурожая, страданий и мучений, годы, когда голодная смерть уносила отцов, матерей, детей… Крестьяне стояли, не меняя положения, только время от времени переминались с ноги на ногу… Но вот, подойдя к одному старику, офицер спросил:

— Скажи, разве у вас есть право на упорство?

Старик поковырял землю концом своей палки, а потом произнес холодно, с удивлением:

— Странно… А у тебя оно есть?..

Этот резкий ответ вызвал у офицера вспышку гнева. С яростью набросился он на старика, толкнул его и, еще более взвинченный и озлобленный, ударил его кулаком. Старик принял все это молча, стер кровавую полосу со своей серебристой бороды, потом плюнул, словно выстрелил, в лицо офицера и гордо поднял голову, ожидая своей участи.

Но, ко всеобщему удивлению, офицер спокойно перенес оскорбление. Это была кротость дикого зверя, поджидающего в засаде свою жертву; это было превосходство сильного зверя, внимательно наблюдающего за игрой лани, уверенного, что он совершит задуманное, когда пожелает. Офицер вытер плевок платком, затем повернулся к затихшей толпе крестьян и начал внимательно всматриваться в их лица. Когда его взор упал на Авада, он остановился и лицо его скривилось в подобие улыбки. С вкрадчивой любезностью офицер обратился к юноше:

— Подойди ко мне, сынок…

Это было настолько неожиданным, что Авад сначала застыл, но затем под тяжестью устремленного на него взгляда послушно вышел вперед. На нем скрестились, пронзая его насквозь, взоры односельчан. Офицер произнес:

— Скажи, юноша, — ведь ты самый умный среди них, — скажи правду… где среди этих собак… Мансур?..

Земля закружилась в глазах Авада, как волшебная ветряная мельница. Сотни картин, теснясь, смешивались в его сознании. На мгновение все кругом превратилось в кошмар. Аваду показалось, что Ватфа с презрением смотрит на него, что мать его в ужасе кричит, что отец бросает на землю свой укаль…[15] А офицер продолжал:

— Ну, отвечай. Не бойся.

Но Авад не успел еще произнести ни слова, как офицер добавил тоном человека, который исчерпал все возможности:

— Хорошо. Ты свободен, юноша, это не твоя обязанность. Мы уйдем, а ты вырывай свою занозу собственными руками, если сможешь, — в словах офицера звучала насмешка. Он произнес это и повернулся к солдатам, словно собираясь отдать какой-то приказ.

По толпе пробежал глухой ропот.

Абу Авад стоял, затаив дыхание, готовый провалиться сквозь землю от стыда и позора. Его взгляд так и впился в губы сына. Неужели этот мальчик — его сын, его плоть, его кровь?

Мучительная пауза длилась недолго. Ее прервал Авад. Голос его слегка дрожал, когда он указал на Мансура:

— Вот он, господин.

Из толпы вырвался пронзительный стон. Зарыдали женщины, дети теснее прижались к матерям. Кольцо, окружавшее Авада, начало сужаться, сужаться, как петля, затягивающаяся на шее приговоренного к смерти. Однако солдаты, по приказу своего коротышки офицера, поспешили отогнать людей прикладами ружей. Затем два солдата бросились к Мансуру, отделили его от группы связанных и вывели в центр площади. В мертвой тишине офицер вытащил пистолет и выстрелил в голову Мансура…

В ту ночь Авад не ночевал дома. Он тайком покинул деревню, оставив ее, одетую в черное, задыхающуюся от ненависти, подавленную горем…

… Когда наступило утро, все увидели Абу Авада. Он шел на свое поле мрачный, с согнутой спиной, и голова его была повязана аль-иадамией (куфией без укаля) — так надевает ее человек, давший клятву мести, и не снимает, пока не сдержит клятву…

Прошли годы. Абу Авад ни разу не нарушил молчания. Жители деревни сторонились его, он сторонился их, проходя по улицам, словно призрак. Целый день он работал в поле, а вечером спешил укрыться в своем доме.

Так проходили однообразные, долгие дни. Да, самое тяжелое, что может обрушиться на человека — это отчуждение… Абу Авада отвергли все, даже его старые товарищи, с которыми он вместе дрался с оружием в руках в горных снегах и ущельях. Когда Абу Авад встречался с ними, они отворачивались, а некоторые вызывающе сплевывали на землю так, чтобы Абу Авад видел это…

Ненависть бушевала, росла вокруг Абу Авада. Кто-то срубил несколько деревьев на его поле, кто-то пытался сжечь его урожай. Но Абу Авад терпеливо сносил эти обиды. Он ни разу не поднял свой голос, ни разу не пожаловался, ни разу не обратился к властям. Он хранил молчание, хорошо понимая чувства, которыми были охвачены жители деревни, твердо зная, что когда они со злобой и ненавистью отворачиваются от него — право на их стороне. Он был уверен, что заслуживает еще большего. О, как желал он, чтобы чья-нибудь благословенная рука выстрелила в него и избавила от мучений и позора! Да что выстрел! Даже если бы его захотели сжечь живьем, он не сомневался бы в справедливости кары…

Случалось иной раз, что он встречался с Ватфой. Ее лицо было еще прекраснее в ореоле черного траурного шарфа. Абу Авад на мгновение приостанавливался, как будто надеялся услышать от нее хоть одно слово… Но всякий раз она отворачивала от него свое каменное лицо, на котором не было ни следа злобы и ненависти, ибо ее горе было сильнее и ненависти и злобы…

Абу Авад смотрел на нее глазами, полными слез, сердце его сжималось от стыда и страдания. Часто ему хотелось покинуть деревню… Но он слишком любил родные места. Каждый уголок здесь напоминал о его веселом детстве, безмятежной юности; Абу Авад здесь прожил до старости, питающейся одними лишь воспоминаниями. Да и не хватало мужества бросить клочок земли, любимый клочок земли, на котором не было ни песчинки, не политой его потом.

Время шло. Миновали годы. Наполненная тревогами жизнь стирала из памяти людей глубокие борозды, вырытые трагическими событиями тех дней. Помнили о них лишь немногие, среди них был и Абу Авад. Несмотря ни на что, он по-прежнему оставался отчужденным, замкнутым, будто все произошло вчера. На его лице никогда нельзя было увидеть улыбки, он никого не посещал, ни с кем не разговаривал, ни разу не показался в новой одежде — ни в пятницу, ни в какой-либо другой праздник. На Абу Аваде всегда была аль-иадамия, которая придавала его скорби оттенок мученического героизма.

Стойкость, непоколебимость, выдержанность Абу Авада смыли позор, который пал на него из-за предательства сына, и он остался после этой трагедии невинным и чистым.

С Абу Авадом опять стали здороваться — сначала родственники, потом товарищи и наконец все односельчане. А вскоре ему уже уступали лучшее место на деревенской площади, где в лунные ночи вокруг колодца собирались крестьяне. И когда какой-нибудь рассказчик воскрешал прошедшее, он тотчас спохватывался и прерывал свой рассказ, если видел среди беседующих Абу Авада. Сколько горьких страданий приносила ему эта жалость, это видимое соболезнование! Как он хотел иной раз, чтобы земля разверзлась под ним и поглотила его! Но, тем не менее, боль постепенно притупилась…

Должно же было случиться, чтобы однажды, после девятилетнего отсутствия, в дверь постучал Авад. Он появился — и прошлое возродилось.

Авад почти не изменился, разве только на его висках появились седые волоски.

Увидев сына, Абу Авад растерялся. Он пытался собрать и привести в порядок обрывки своих мыслей. Умм Авад тоже застыла на месте. Сердца всех троих учащенно бились. Их охватили противоречивые чувства. В первый момент отец и сын готовы были броситься в объятья друг другу. Но… это желание быстро исчезло. Прошлое стояло между ними высокой стеной…

Абу Авад промолчал. Потом дверь закрылась за ним. Умм Авад бросилась к сыну, толкаемая любовью, которая была сильнее стыда и страха. Она осыпала его вопросами и скоро узнала все то, что было скрыто от нее в течение многих лет. Она узнала, что он голодал, был раздет и разут, спал на голой земле и одеялом ему служило небо, что после многих лет тяжелого, изнурительного труда ему удалось скопить немного денег и открыть в Бейруте небольшую лавку, в которой он торгует зеленью и фруктами.

Весть о возвращении Авада быстро облетела деревню. Снова проснулись горькие воспоминания, снова проснулась ненависть. Опять, как и девять лет назад, дом Абу Авада стал подобен убежищу дьявола. Каждый, кто проходил мимо, бросал камень и плевал в его сторону.

Умм Авад надеялась, что сумеет убедить мужа и сына покинуть деревню и уехать в Бейрут, подальше от этих мест, где их презирали и ненавидели… И в это утро Умм Авад проснулась с надеждой, которая в ней окрепла, когда она увидела Абу Авада, вышедшего из своего уединения и встретившегося с сыном.

Вначале Умм Авад с тревогой ожидала, что между стариком и юношей вспыхнет стычка, конец которой мог знать только аллах, но потом она свободно перевела дух — у мужчин завязалась беседа о земле, об уходе за ней, обо всем том, о чем обычно говорят люди, у которых есть общие интересы…

Вот поэтому-то она и хотела отпраздновать этот день. Ее рассмешило воспоминание о том, как когда-то, в прошлые времена, она готовила это блюдо, а мужчины ходили вокруг сковородки напевая: «Если в желудке несчастье, то его излечат только сладости…» Но радость скоро прошла.

Умм Авад вышла во двор, и ее охватил страх. Исчезли даже те жалкие остатки надежды, которые сохранились у нее, несмотря на черные дни. Она успокоилась, лишь когда увидела Абу Авада медленно, размеренно, небольшими шагами проходившего через двор. Умм Авад снова вернулась в кухню и прокляла гнусного дьявола, который внушил ей подозрения.

Не успела она, когда вошел муж, потупить свой взор, как сомнения снова охватили ее: лицо Абу Авада было еще более сумрачным, спина его согнулась больше, чем обычно. Она подумала: «А где же Авад?» Едва Умм Авад успела задать себе этот вопрос, как что-то сдавило ей грудь и вонзилось в нее острыми когтями. Исступленно крича, еще не сознавая, что произошло, она вбежала в комнату своего мужа. Ее поразило, что связки одежды, которые муж на разворачивал много лет, были разбросаны. В комнате было пусто. Она бросилась на улицу.

Абу Авад медленно шел, направляясь к деревенской площади, тяжело опираясь на палку и стуча ею по камням. Не успел он приблизиться, как на него поднялись глаза всех мужчин. Их взгляды жалили его, пронзали насквозь без тени сожаления его тело. Они с удивлением смотрели на него: на его новые красные ботинки, суконные шаровары с блестящей вышивкой, обшитую галуном куртку с широкими рукавами, куфию с шелковыми кисточками, с укрепленным сверху укалем, черным, с изящными шариками.

Когда он занял место среди присутствующих, некоторые поспешили покинуть площадь, многих остановило любопытство.

Старик с разноцветными глазами поднял голову и спросил с легкой усмешкой:

— Кто?.. Кто это?

Один из мужчин гнусаво произнес:

— Хм, хм… Вот разрядился!

Старик, притворяясь удивленным, продолжал:

— Кто?.. Абу Авад?!.

— Собственной персоной, словно жених в брачную ночь.

Абу Авад не ответил ни слова. Он достал табак и принялся аккуратно скручивать папиросу, словно все это касалось не его.

В этот момент на площадь вбежал десятилетний мальчишка и закричал:

— Скорее, все сюда! Около восточной дороги убит Авад.

Среди присутствующих раздались приглушенные восклицания.

Взгляды всех с восхищением и уважением остановились на фигуре Абу Авада, на его черном укале с блестящими шариками…

А он, с окаменевшим лицом, которое не выражало ни печали, ни радости, молча продолжал свертывать папиросу умелыми пальцами…

Три дня бушевал буран. Наконец он утих. Перестал падать снег. Караван едва не сбился с пути. Северный ветер погнал облака к югу. Дыхание ветра больно обжигало лица людей. На западе показались багровые лучи заходящего солнца, окрасившие края облаков в темно-красный цвет. Казалось, что огромная капля крови упала на небо и, зацепившись за вершину горы, растеклась по его поверхности.

Тьма подкралась незаметно. Бой утих. Зловещее молчание изредка нарушалось отдельными выстрелами, которыми обменивались заслоны отряда с авангардами врага.

Караван остановился в долине. Люди спешили ставить палатки, вбивали в землю колья, нарубленные в ближайшем лесу.

Часть отряда направилась к видневшемуся вблизи холму, чтобы достать хоть немного провизии. Женщины соседних племен обычно оставляли хлеб прямо на дороге, где должен был пройти караван.

Мужчины разошлись в разные стороны: некоторые подошли к женщинам и детям, другие, образовав кружок около развесистого дерева, либо закуривали, выбивая искру кремнем, либо жевали хлеб с солью и бастик[16], составлявший их дневной рацион.

А когда наступила ночь и дети заснули на коленях у матерей, усталость одолела воинов, и они капитулировали перед всевластным сном. Одни спали, положив под голову винтовку, другие расположились около дерева, прислонившись к нему спиной.

В небе, слегка подернутом легкими облаками, заблестели звезды. Долина погрузилась в мрачное безмолвие, в котором то там, то здесь раздавалось завывание волка в далеком лесу или слышались шаги патрулей.

В палатке командира — тишина. В боях пало много людей. Провизия и боеприпасы были почти на исходе. Казалось, близка катастрофа, казалось, что против отряда выступал не только враг, безжалостно сжигавший все вокруг, но и горы, покрытые снегом, который проваливался под ногами, и холод, и голод, и зловещая тишина… Близилась полночь.

Вдруг в лагере началось странное движение. Пробудившись от сна, воины узнали от суетившихся женщин, что у жены командира отряда начались роды. Как только это известие разнеслось по лагерю, беспокойство и тревога охватили всех женщин. Они с каким-то особенным усердием начали укачивать своих детей. А воины снова собрались возле огромного дерева и закурили.

Свисавшие во все стороны ветви этого дерева создали своеобразный навес. Прикрепив к веткам материю, у дерева устроили шалаш. Оттуда вышла старуха и попросила часового разжечь огонь.

Но где взять топливо? Вокруг не было даже сухой травы. Землю покрывал снег. Сырые, налитые соком ветки не будут гореть. Оставалось одно — разбить приклады и превратить их в топливо.

Около пламени костра, зажженного из полутора десятков сломанных о скалы винтовок, на шерстяном ковре, разостланном на покрытой снегом земле, мучилась в родовых схватках женщина. Раздавались приглушенные стоны, и ночь несла их вглубь долины. Волнение отражалось на суровых лицах воинов.

Прошло два часа, показавшихся вечностью. Языки пламени постепенно затухали, вспыхивая; они посылали свой бледный свет в глубину темного леса, озаряя стволы деревьев, стоявших, подобно колоннам древнего храма, давным-давно всеми покинутого. Люди то громко шумели, то шептались. Всякий раз, когда ветер качал языки пламени из стороны в сторону, тени людей принимали странные, причудливые очертания. Казалось, что все это происходит в заколдованном лесу. И когда огонь почти совсем погас, на шерстяной ковер над заснеженной землей упало нежное тельце, полное жизни. У ребенка вырвался первый крик, которому ответил радостный возглас: «Мальчик!»

С зарей караван тронулся в путь. Он поднялся в горный проход, чтобы через него выйти в долину.

Я не знаю, какое имя дали родившемуся ребенку, но твердо уверен, что это — сын восстания, что он родился в его огне и продолжит дело, начатое отцами.

Был десятый день мая… Евфрат бурлил, и его воды готовы были смыть береговые дамбы. Встревоженные крестьяне различных племен, обитавших между Зи аль-Кяфалем и Куфой, так же как и крестьяне других районов, расположенных по побережью Евфрата, день и ночь дежурили у дамб. Люди были напуганы надвигавшейся опасностью, еще месяц назад казавшейся незначительной.

Дул влажный ветерок, оживляя несчастных, вселяя в них силы, которые были им так необходимы.

Изнуренные тяжелым трудом, едва держась на ногах, крестьяне продолжали упорно бороться со стихией. Они спасали посевы и скот — единственный источник их существования.

В полях — возле крестьянских хижин, построенных из гнилого тростника, циновок и пальмовых листьев, и вдоль берега реки колосилась, радуя глаз, созревающая желтая пшеница. Близилось время жатвы.

Наступило утро. Люди снова принялись за укрепление дамб. Они, как муравьи, рассеялись по берегу, снуя взад и вперед, укрепляя непрочные места, поднося к ним песок, хворост, тростник, циновки, подпорки, веревки и другой материал.

Безжалостно подгоняемые инженерами и своими вождями, они работали без передышки. Немного отдохнуть им удалось лишь в полдень.

Внезапно, как это обычно бывает в Ираке, погода резко изменилась. Налетела буря, солнце скрылось, река взволновалась. Опасность наводнения усилилась, ибо дамбы и так уже сдерживали гораздо больший напор, чем это было рассчитано при их постройке.

На левом берегу реки опасность затопления была значительно более сильной, чем на правом, так как население здесь было малочисленнее, берег ниже, а дамбы хуже.

Вожди племен, и на том и на другом берегу имеющие дома, земли, еще больше, чем крестьяне, были заинтересованы в сохранении дамб. Они ходили среди работающих, то подгоняя, то подбадривая их, то избивая отстающих палками и плетьми…

Перенесемся на правый берег. Наступил вечер.

Перед одним из вождей племени стоял, гордо выпрямившись, исполненный достоинства, присущего кочевым арабам, высокий, смуглый и сильный юноша по имени Баддай аль-Фаиз. Он отличался от своих сверстников тем, что постоянно носил на поясе кинжал с серебряной насечкой. Юношу ударил вождь, как он бил и других. Ударил ли он его за промедление в работе или просто так, без причины, но Баддай не мог перенести этого. Он бросил работу и остановился, непокорный и бунтующий.

Вождь от неожиданности остолбенел. Он не мог отвести от юноши удивленного и возмущенного взгляда. Пораженный его гордостью и достоинством, считая это легкомыслием и высокомерием раба, он думал о том, что Баддай не оставляет своего кинжала с серебряной насечкой даже во время тяжелой работы, что его непокорность возмутительна, что он не смеет возражать против того, что другие переносят униженно.

Вождь хотел ударить его второй раз, но остановился и бросил ему в лицо оскорбление, а это у бедуинских племен считается хуже и унизительнее, чем удар палкой.

— Горе тебе, трус! — сказал он. — Уж не этот ли кинжал с серебряной насечкой дает тебе право задирать нос? И для какой цели ты носишь всегда этот кинжал и ружье, которое ты повесил на куст боярышника? А где же было это оружие в тот день, когда Джассам убил твоего брата Аббаса? Почему ты не отомстил за него, презренный трус?!

Вождь с особым ударением произнес имя «Джассам», усиливая «с» и растягивая «а», и при этом многозначительно указал своей палкой на противоположный берег реки. Потом он саркастически улыбнулся и ушел, прекрасно понимая, что смертельно оскорбил юношу.

Баддай, охваченный страшным душевным волнением и гневом, выслушал эти слова вождя перед большой толпой крестьян, которых он считал ниже себя по достоинству, гордости и умению постоять за себя. От обиды он закусил губу, а потом крикнул душераздирающим голосом:

— Пошел прочь! Я отомщу за смерть брата и смою с себя позор!

Жизнь стала для него тяжелым бременем. Лучше смерть, чем позор! Он оставил работу. Ему уже не было дела ни до посевов, ни до чего другого.

Недавно Джассам из соседнего племени убил его брата Аббаса в ссоре из-за старого долга и до сих пор не уплатил за кровь[17].

Баддаю было тяжело переносить позор, который лег на него, и он не отказался от своего права на месть. Но он решил подождать, пока окончится бедствие, постигшее все евфратские племена, — наводнение, и был достаточно благороден, чтобы оставить во время несчастья своего врага в покое. Но теперь, когда его упрекали за то, что он не отомстил, когда его позорили перед людьми, для него не могло быть жизни без мести.

Эти мысли мгновенно промелькнули в его голове. Отряхнув свой запылившийся во время работы плащ, он взял ружье и, не оборачиваясь, пошел прочь. Вскоре он скрылся в ночном мраке.

Перенесемся на левый берег.

Наступила ночь. Крестьяне возвратились в свои дома, почти физически ощущая подстерегающую их опасность, понимая, что вода, если хоть немного не схлынет, обрушится на них через несколько часов.

Ветер дул с неослабевающей силой, и поднятые им волны размывали дамбы. Однако усталость взяла свое, и люди заснули, положившись на аллаха, оставив на дамбах дежурных, готовых поднять тревогу при первой же опасности. Освещенные слабым светом луны, блеск которой скрывали тучи поднятой ветром пыли, дежурные ходили взад и вперед, как призраки. Одним из дежурных был Джассам.

Находясь среди своих, он ничего не опасался… Он не знал, что Баддай поклялся отомстить за свою честь этой ночью. Он не знал, что Баддай пробрался в стан его племени, с большим трудом переправившись через Евфрат на маленькой рыбачьей лодке. Он не знал, что Баддай, твердо решивший убить врага, подстерегает его в ночной темноте, закрыв лицо платком, закутавшись в свой черный плащ, укрывшись за пальмой в углу сада, примыкающего к окраине поселка и палатке дежурных.

Пост Джассама был рядом с садом, но Баддай с трудом различал своего врага. Юноша стоял у ограды сада и смотрел на Джассама, как разъяренный кабан смотрит на охотника. Приглушенным голосом он говорил:

— Недолго осталось тебе жить, собачий сын…

Баддай зарядил ружье. Сердце его забилось чаще, а на лице появилась зловещая улыбка. Он опустился на колено и тщательно прицелился в врага, готовый выстрелить. Но тут к Джассаму подошел другой дежурный. И теперь, стреляя в одного, Баддай мог убить другого, а этого он не хотел, потому что родственники и соплеменники убитых простили бы ему смерть Джассама — убийцы его брата, но не простили бы второго убийства и непременно отомстили бы.

Сначала он растерялся, но потом ему пришло на ум, что надо подождать, пока пришедший уйдет и оставит Баддая наедине с его жертвой.

Пока он размышлял, издалека донесся крик дежурного, звавшего на помощь. Вода прорвалась через брешь, образовавшуюся в соседней дамбе. Все дежурные, во главе с Джассамом, бросились, обгоняя друг друга, туда и пытались заделать брешь, но безуспешно: остановить разлившиеся бурные воды, несущиеся подобно горному потоку, было невозможно.

Люди, спавшие в домах, проснулись и с ужасом увидели поток. От страха они потеряли разум — погибали плоды их трудов, вложенных в посевы и строительство дамб. Они тщетно боролись с мощным потоком, но все их усилия были напрасны.

Им оставалось только спасаться бегством. Женщины плакали, дети в страхе кричали. У Джассама была жена, трое детей, старуха мать и сестра. Он последним побежал к своей семье, чтобы спасти ее от гибели.

В это время ветер стих, пыль рассеялась и показалась светлая луна, равнодушно смотревшая на разыгравшуюся на земле трагедию.

Брешь в дамбе продолжала расширяться, и скоро огромная масса воды хлынула в долину, затопляя дома и поля.

Баддай с состраданием смотрел на племя, попавшее в беду.

После того как жертва ускользнула от него, волнение в его душе улеглось и в нем проснулось странное чувство. Это была не жестокость и не жажда мести. Баддай забыл, зачем пришел сюда.

Медленно приблизился он к людям, и первое, что увидел, были трое детей Джассама, плачущие и дрожащие от страха. Он увидел отца, несущего двоих из них, маленьких, худеньких и слабых от болезней и голода, его жену, тащившую какие-то пожитки и ведущую корову за собой, сестру, пытающуюся поднять старуху мать, и третьего ребенка, сидящего на земле и цепляющегося за подол матери. Растерянная мать нагнулась, чтобы поднять его и взять на руки поверх вещей, но тут повод от коровы выскользнул у нее из рук. Потом потерявший голову отец, с двумя детьми на руках, вдруг вспомнил об овцах и побежал выводить их из загона, чтобы погнать перед собой…

Каждый был занят своей бедой, все встало вверх дном и напоминало день страшного суда. Лай собак, почуявших опасность, сливался с криками людей.

Баддай больше не раздумывал. Он крепче завязал свой платок, вскинул на плечо ружье и поспешил на помощь семье врага. Он подошел к растерявшейся матери и взял у нее ребенка, облегчив ей тяжелую ношу. Джассам, взгляд которого случайно упал на него, принял его за одного из своих родственников и ободряюще крикнул:

— Иди к дамбе!

Дамба, тянувшаяся вдоль реки, была единственным путем, по которому жители деревни могли уйти, спасаясь от наводнения, так как только она возвышалась над низменной равниной, начавшей уже скрываться под водой.

Когда Баддай взял у жены Джассама ребенка, она успокоилась за него и смогла вести за собой корову и спасать вещи, которые несла на спине. Сестра Джассама вела старуху мать. Вместе с Джассамом, несшим двух детей и гнавшим овец, они начали переходить вброд потоки воды и приготовились следовать за караваном племени, настигнутого страшной бедой и вынужденного бросить насиженное место.

Вслед за ними шел человек с лицом, закрытым платком, несший их младшего ребенка.

Подойдя к дамбе, Баддай поставил ребенка на землю, потом вплотную подошел к Джассаму, открыл лицо и при свете луны пристально посмотрел на него, как бы говоря: «Разве ты не узнаешь меня — своего врага, пришедшего отомстить за Аббаса?»

С минуту они неподвижно смотрели друг на друга, и у каждого из них готово было вспыхнуть желание убить противника: у одного, чтобы защититься, у другого — чтобы отомстить. Затем Джассам левой рукой медленно и осторожно отстранил от себя детей, а правой потянулся к кинжалу. Однако Баддай не взялся за оружие. Он отрицательно покачал головой и хрипло сказал:

— Теперь иди… с миром… Но не забывай, что твой час еще придет.

Он повернулся и зашагал к своей лодке, оставив Джассама и его жену, которая лишь теперь догадалась, кто был перед ней.

Баддай ал-Фаиз вернулся к своему племени спокойный, гордый своим поступком: он спас семью своего врага и ради нее оставил в живых, хотя и до поры до времени, человека, который должен был умереть.

После этих событий прошел год. Племя Джассама вернулось на свою землю как только схлынула вода, затоплявшая ее в течение нескольких месяцев, и на берегу реки была построена новая дамба.

И тогда от этого племени пришли посланцы в племя Баддая, чтобы заключить между врагами мир! Выкуп за убитого был заплачен деньгами и женщиной — сестрой убийцы. Баддай взял ее в жены, и таким образом мир, по обычаю и традициям племен, был восстановлен.

После этого уже никто не осмеливался сказать юноше, что он, как жалкий трус, отказался от мести.

Раздался звук, напоминающий выстрел из револьвера, что-то зашуршало, машина немного качнулась, чуть-чуть накренилась на бок и наконец остановилась. Шофер повернул к нам хмурое, потемневшее лицо. — Поздравляю, — сказал он. Выйдя из машины, шофер остановился у дверцы и громко выругался, затем наклонил голову, как будто делал что-то постыдное, и забормотал с мольбой в голосе:

— Господа… Вам придется выйти из машины. Нужно исправить повреждение.

Доктор зашевелился, бормоча проклятья на сирийском диалекте, которого шофер не понимал. Ему вторил правительственный чиновник, не забывая при этом поносить всех близких и дальних родственников шофера. Тот выслушал все покорно и сказал извиняясь:

— Что я могу сделать? Судьба.

Я вышел из машины, за мной последовали чиновники и два бедуина, едва умещавшиеся между нами. Читатель, очевидно, догадался, что мы ехали в такси, где каким-то чудом устроились впятером на заднем сиденье. Рядом с шофером сидели две женщины, а сзади к кузову прицепился «заяц». Известно, что такой «заяц» — явление неизбежное. Он едет, так сказать, на законном основании, если в машине имеется какое-нибудь официальное лицо, например наш чиновник.

В этом случае сверхкомплектный пассажир необходим шоферу, так как, хотя и едет на «заячьих» правах, но приобретает билет, оплачивая тем самым проезд официального «зайца». Обычно так путешествуют бедуины и феллахи. Они согласны полностью платить за проезд и ехать хоть на крыше, потому что на машине можно за несколько часов проехать такое же расстояние, какое осел пройдет за месяц, — все остальное им безразлично.

Шофер увидел бедуинов, остановившихся около машины, и крикнул одному из них:

— Иди скорее сюда! Ты, сын пса, иди и помоги мне!

Он обрушил поток бранных слов на бедуинов, чтобы отвести душу и взять реванш за оскорбления, полученные от чиновника.

Солнце стояло в зените, и вокруг ни пятнышка тени, где можно было бы укрыться от зноя. Почувствовав обжигающие лучи солнца, доктор в страхе закричал шоферу:

— Сколько времени тебе понадобится, чтобы починить машину? Сколько мы должны торчать на солнцепеке?

Шофер мрачно ответил:

— Около получаса. Нужно сменить баллон.

Чиновник и доктор разразились проклятиями, большую часть которых шофер тут же переадресовал трем крестьянам.

Пока шла эта перебранка, я любовался пейзажем. Казалось, что мы стоим на островке правильной круглой формы. В центре его, не более чем в ста шагах от нас, находился небольшой навес. Я повернулся к своим спутникам и сказал:

— Этот сарай защитит нас от зноя. Идемте туда.

Брюхо доктора заколыхалось, он вытер свое мокрое от пота лицо и сказал:

— Превосходная мысль! Идемте.

До строения оставалось несколько десятков шагов, когда на нас вдруг набросилась огромная собака, которую мы раньше не заметили, так как шерсть ее была одного цвета с землей. Затем из хижины вышел высокий старик. Цвет его лица и одежды сливался с цветом земли, как и шерсть собаки. Он, видимо, сначала не собирался удерживать собаку, но затем вдруг как-то вмиг преобразился, морщины на его лице разгладились, он улыбнулся и поспешил унять пса. Я оглянулся и понял причину этой перемены.

Мы двигались гуськом по узкой тропинке. Старик увидел чиновника не сразу. Сначала его закрывал собой доктор, потом я. Когда же чиновник отпрянул назад, услышав тревожный лай собаки, старик заметил его — и чудо свершилось. Мы вошли под навес, или вернее в дом с тремя стенками и пологой крышей из досок и глины. Все в этом убогом строении было сделано из земли.

Я обнаружил, что не одни мы искали здесь защиты от зноя. В хижине находились жена старика и осел. Целая стая мух кружилась вокруг нечистот и облепила какой-то предмет, лежавший на полу. Если бы жена старика не пошевелилась, ее нельзя было бы отличить от пола лачуги, точно так же как нельзя было бы отличить от земли осла, если бы не его седло.

Как только мы вошли в хижину, я услышал плач ребенка, но не мог понять, откуда он раздавался. Внезапно рой мух поднялся в воздух, и я заметил молодую бедуинку, державшую на руках сверток лохмотьев землянистого цвета. Этот сверток оказался ребенком, которого она кормила грудью.

Отдавая дань долгу гостеприимства, старик пригласил нас присесть на кусок войлока, цвет которого, как и цвет всего находящегося в этой лачуге, сливался с цветом земли. Я не мог понять, каким образом земля окрасила здесь все в серый цвет. Она как будто утверждала свое право владения всем в этом доме. Все здесь казалось неотделимой ее частью.

Чиновник, не обращая ни на что внимания, сел на землю, а доктор, заметив полчище мух, выбежал из хижины. Мне не хотелось сидеть на земле, и я уселся на седло осла, которое казалось более чистым, чем все остальное в этом жилище. Осел повернул голову, посмотрел на меня своими большими глазами, вытянул шею и потерся головой о мое колено. Мне показалось, что он улыбается.

Старик заметил наше отвращение и начал извиняться.

— Мы живем в грязи, о господа. Простите нас. Если бы вы пришли к нам в дни благополучия, мы постелили бы вам чистые постели и закололи бы двух баранов.

Я удивился тому, что этот человек знал когда-то дни благополучия, и спросил его:

— А когда это было?

Он несколько раз покачал головой, глубоко вздохнул и сказал:

— О господин! Посмотри на это широкое поле, которое нельзя охватить глазом. Оно принадлежало моему отцу и отцу моего отца. Богатый урожай и много денег приносило нам это поле. У нас были жилища, где мы принимали путников, как дорогих гостей. Они находили здесь радушный прием и, уходя, прославляли аллаха и благодарили нас. Мне исполнилось тогда лет пятнадцать, а жена моя была еще невестой, ей не было и двенадцати лет. В один весенний день приехал к нам сборщик налогов в сопровождении нескольких полицейских. Не доезжая до наших палаток, они встретили мою невесту, которая загоняла скот. Один из них соскочил с коня, схватил ее и начал целовать. Кровь бросилась мне в голову. Выхватив кинжал, я кинулся к полицейскому, и через минуту он упал к моим ногам, обливаясь кровью. Сборщик налогов и полицейские убежали и донесли обо всем Кязим-паше, бывшему в то время здесь губернатором. Он послал сюда отряд солдат, нам пришлось бежать вглубь бесплодной пустыни и скрываться там до тех пор, пока у нас не иссякли последние силы. Солдаты отняли у нас все, кроме наших собственных душ да ружей. Нужда заставила нас преграждать путь путешественникам и отнимать у них то, что могло поддержать наше существование. За это мы защищали их от настоящих разбойников, рыскавших в пустыне. Но власти не прекратили своих преследований. Мой отец и старший брат попали в их руки, и оба были повешены.

В живых остались только моя старая мать, жена и двое младших братьев. У нас не было средств к существованию, мы были очень слабы и переселились в сирийскую степь. Мы жили там пять лет, собирая подаяния, пока мне не удалось наняться к владельцу верблюжьих стад. Я работал от зари до зари и получал за это немного фиников и другой еды, которой едва хватало для моей семьи.

Наконец, я узнал, что турецкое государство распалось, англичане заняли страну и образовалось арабское правительство. Я обрадовался и подумал, что мне вернут права. Но, возвратясь в родные места, я пришел на свою землю и увидел, что ею владеет один из слуг Казим-паши, на имя которого записали мою землю при регистрации, и что этот новый владелец — верный друг и покорный раб всех власть имущих. Он отдает им часть своих доходов и урожая, чтобы они ему во всем помогали. И вот я пожертвовал своей свободой и всеми надеждами своей души для того, чтобы остаться на земле, где прошло мое детство. Я пошел к нему в работники, и аллах смилостивился над нами: мы построили этот дом и обрели свой очаг после долгих лет изгнания.

Старик умолк, и я не увидел на его лице выражения горя. Напротив, лицо его выражало радость: он был счастлив, что мы заинтересовались его историей.

Кто-то из моих спутников спросил:

— А где же остальные члены твоей семьи?

Старик ответил равнодушно:

— Мои братья умерли в прошлом году. Месяц назад умер мой старший сын, а вчера умерла дочь.

Доктор тоже решил принять участие в разговоре и спросил:

— От какой болезни умерла твоя дочь?

Старик ответил:

— Не знаю. В течение месяца до своей смерти она жаловалась на боли в животе. И у этой маленькой болит живот.

Доктор подошел, осмотрел ребенка и сказал:

— Она больна хронической дизентерией, и, кажется, все члены этой семьи больны трахомой. Взгляните на их глаза.

Чиновник не понял, что значит «хроническая», и спросил:

— Что такое «хроническая»?

Доктор ответил:

— Когда некоторые болезни неотступно преследуют человека, они становятся привычными для него и он меньше жалуется на страдания. В таком случае излечить болезнь особенно трудно.

Я добавил:

— Вы обратили внимание, доктор, как рассказывал этот старик о всех своих несчастьях. Без всякого выражения страдания или боли. Значит, боль его души и терзания сердца тоже стали хроническими.

В это время подошел один из наших попутчиков, бедуин, и сказал, что машина исправлена. С шофера градом лился пот, лицо его было вымазано грязью и маслом, а настроение стало совершенно невыносимым. Он осыпал бедуинов градом ругательств.

Ты уже заметил, читатель, что я склонен защищать этих несчастных.

— О друг, будь мягче, — сказал я. — Они помогли тебе в работе, за проезд же они заплатили полностью, как и мы. Молчи, по крайней мере, если не хочешь благодарить их.

Чиновник возразил:

— Какая польза защищать подобных ослов? Посмотрите, как они, улыбаясь, принимают оскорбления.

Доктор сказал шутливо:

— Может быть, они привыкли к этим хроническим унижениям.

Я ответил с болью в душе:

— Вы, без сомнения, правы. А ведь такие, как они, составляют подавляющее большинство жителей Ирака.

На маленьком троне восседал Великий Господин. Гордыня обуяла его. Величие проникло в его плоть и кровь. Но чувства эти не снизошли к нему сверху, а поднялись снизу, от деревянного стула, именуемого троном, который можно приобрести, затратив не более трех-четырех диргемов[18].

Однако сей Великий Господин и его присные утверждают, что в этом стуле таится неисчерпаемая духовная сила. И действительно, ценность таких людей определяется стулом.

Он не был ученым, но стал им, он не был поэтом, но стал им, он не был философом, но стал им, — и все это произошло, когда он сел на трон. Он был ничтожным, но стал великим и получил власть, потому что сел на трон. Он мог приказывать и запрещать, назначать и смещать, делать человека богатым или бедным. И тогда он решил, что раз так, значит он должен быть страшным, чтобы перед ним дрожали и трепетали люди.

Восседая на троне своем, он пожелал приравнять себя к людям благородным, людям бессмертным. И он приказал превозносить его имя в печати, прославлять его жизнь в книгах. Приказал он также своим подчиненным разыгрывать перед ним комедию послушания и покорности, и одни слушались его, боясь гнева, другие — надеясь получить вознаграждение. Когда же подчиненные оставались одни, они упрекали себя за все унижения, которые переносили от господина, мечтали отомстить ему, чем могли. Они смеялись над его глупостью, рассказывали разные истории о его нелепой деятельности, складывали пословицы о его бессмысленных поступках.

Однажды один из подчиненных решил поставить Великого Господина в трудное положение и сказал ему:

— В твоей стране живет известный поэт. Его славу разносят караваны. Так пусть и он славит имя твое дивными стихами, как это повелось среди великих поэтов во все времена.

И разгладились морщины на челе Великого Господина и спросил он говорившего:

— А сколько дворцов принадлежит поэту, о котором ты говоришь мне?

И ответил тот:

— Нет у него и пяди земли, где бы ему могли вырыть могилу, когда он умрет.

И спросил Великий Господин:

— Сколько золота у него?

Приближенный ответил ему:

— Если дать ему больше того, что он тратит на свой ежедневный прокорм, излишек он все равно отдаст людям.

И спросил еще Великий Господин:

— Сколько стоят сборники его стихов?

И ответил ему тот:

— Он не продает своих стихов за золото, он дарит их одним и отказывает в них другим.

И сказал Великий Господин:

— Пошли за ним, мы посмотрим, что он сможет сказать для прославления нашего.

И пришел в назначенный срок к Великому Господину поэт, бедняк в жалкой одежде, с лицом, испещренным морщинами, и улыбкой на устах. Из глаз его струилось сияние.

И спросил Великий Господин:

— Это ты великий поэт, о чьем искусстве в народе идет молва, славу о котором разносят караваны?

И ответил пришедший спокойным и приятным голосом:

— Я — поэт, о господин, но нет во мне важности, и если народ говорит обо мне, то это его дело.

И сказал господин:

— Не можешь ли ты увековечить имя мое в стихах?

И ответил поэт:

— Могу, но я бы хотел получить плату вперед.

И сказал господин:

— Я велю одеть тебя в самые пышные одежды, я велю накормить тебя самой изысканной пищей, я наполню твои карманы золотом, я дам тебе в руки силу, и станут люди бояться тебя.

И ответил ему поэт:

— Ты говоришь, как маленький ребенок, о господин. Моя одежда, на мой взгляд, прекрасна — она легка и не скрывает ни моих недостатков, ни моих достоинств. Да и зачем мне скрывать мои достоинства и недостатки? Пусть их видят все люди. Что же касается еды, то у меня ее достаточно. Я не из тех, кто желает иметь несварение желудка от жирной пищи. А золото? Какая польза будет от того, что я положу этот тяжелый металл в свой карман? Если бы я хотел отяжелить карман, я бы наполнил его камнями: ведь нет никакой разницы между золотом и камнями, они одинаково тяжелы, если лежат в кармане. Силы мне тоже не нужно. Ее у меня много, но не той, о которой говоришь ты, о господин. Моей силе люди доверяют и не боятся ее… И это все, чем ты можешь мне заплатить?

Поразился Великий Господин, тот, перед кем люди падали ниц, и сказал:

— Так чего же ты хочешь?

И ответил поэт:

— Я не хочу ничего из того, что ты мне предложил. Скажи мне, сколько угнетенных ты защитил, сколько истин раскрыл, сколько лживых дел разоблачил, сколько низких людей пристыдил, сколько нелепостей уничтожил? Перечисли мне свои заслуги. Это и будет твоя плата за великолепную поэму, в которой я прославлю тебя.

И сказал господин:

— Я обладатель жезла величия и власти, страшит людей мое господство, дрожат они перед моим могуществом и силой. Я лишаю их власти росчерком пера, я поднимаю их из пропасти мановением руки. Они едят, пьют и одеваются, когда и как я хочу. Они передвигаются, работают, думают согласно моим желаниям. Я могу превратить их в камень или в палки, которыми я бью, кого пожелаю, я могу собрать сколько угодно этих палок и сломать их перед монументом своего могущества. И поднимется тогда гимн победы и славы вокруг меня.

Улыбнулся поэт насмешливо и сказал с жалостью:

— О ты, живой истукан, о ты, окаменевший ум, о ты, чье сердце сделано из железа, ты, который слабее камня, — или не видишь ты, что кусок минерала и дерева обрабатывает и полирует искусный мастер, покуда не сделает из них трон? И этот трон, созданный руками человека, полностью овладел твоим телом, и твоим сердцем, и твоим умом. И не осталось в тебе ничего человеческого. Смеются над тобой умные, сожалеют о твоем потерянном разуме мудрые, презирают тебя поэты. Вот она та касыда, которую ты заслужил. Я не знаю, кто достоин ее более, чем ты. Читай эту касыду утром и вечером, быть может, она исправит то, что ты получил в наследство от своего трона…

И охватил гнев Великого Господина. Зарычал он, закричал, завопил. Позвал он своего советника и велел ему состряпать обвинение против поэта и бросить его в тюрьму. Рассмеялся поэт и сказал:

— Я — частица сущего, мне по душе всякое место. Моими собеседниками могут быть разные люди, а тюрьма, по-моему, чудесное место для прогулок. Там просторный замок с прекрасной архитектурой, там я найду и друзей, и братьев. А ты, о раб кресла, ты уже выбрал для себя самую маленькую, самую тесную тюрьму, в которой нет никого, кроме тебя, и тебе некому излить свои горести…

И удалился поэт в сопровождении главы дивана, смеясь над приговором Великого Господина, одаряя своего собеседника тончайшим остроумием. И сердце главы дивана наполнилось чувством признательности к мудрому поэту. А когда наступило время расставания, проклял глава дивана от всего сердца глупого господина и пожелал, чтобы под ним земля разверзлась и закрылось от него небо.

И стал глава дивана другом поэта.

Повел поэта в тюрьму стражник. Поэт ни на что не жаловался, он шел рядом со стражником спокойно, приветливо, радостно, как человек, идущий на праздник; удивился стражник этому и почувствовал влечение к поэту, который так много знает и перенес так много лишений. И стражник стал другом поэта.

Принял поэта начальник тюрьмы, почитатель его таланта, он всегда любил слушать рассказы о поэте. Прижал он поэта к груди своей и сказал:

— Я буду с тобой с утра до ночи, о друг мой, чтобы радовать свое сердце твоими песнями и просвещать свой ум перлами твоих стихов. Ты для меня великое благо. Боюсь я только, о друг мой, что твое пребывание в тюрьме будет причиной и моего пребывания здесь: разве я смогу оставить место, где находишься ты?

Обнял его поэт и сказал:

— Я буду жить с моими братьями в этой тюрьме, и ты, мой друг, будь с нами. Но прежде всего ты должен познакомить меня с моими товарищами по тюрьме, где отныне будет протекать моя жизнь…

Подвели к поэту первого заключенного, и спросил у него поэт о его вине. И ответил ему заключенный:

— Моя сестра прелюбодействовала, и я убил ее, потому что этого требовали обычаи нашего племени. И если бы я не сделал этого, я бы не смог ходить в кругу моей семьи и среди людей моего племени с поднятой головой, и стал бы я источником позора, которого не смыть поколениям.

И сказал ему поэт:

— Ты — несчастная жертва. По справедливости, надо посадить в тюрьму все твое племя, а тебя отпустить на свободу.

Подвели к поэту второго заключенного, и спросил его поэт, в чем он виновен. И тот отвечал:

— Я родился в семье, пришедшей со временем в упадок. Моя семья гордилась пролитием крови, убийствами, разбоем. Кинжалы моих родственников были обагрены кровью. Я вырос легкомысленным и гордым и думал лишь об одном: как возвеличить себя в глазах товарищей и соперников. И я убил, принес человека в жертву своей гордыне.

Рассмеялся поэт и сказал:

— Было бы справедливо, если бы тебя посадили на место того господина, который послал меня в тюрьму, ибо он тоже жаждет пролития крови. Он — собака, трус, он часто грозит, но неспособен сделать то, о чем говорит, ты же делаешь больше, чем говоришь. Ты — господин проливателей крови, их великий вождь.

Подошел к поэту третий заключенный, и поэт спросил о его вине. И тот ответил, что он почти умирал от голода и украл лепешку, что он задолго до кражи просил работу, но нигде не нашел ее…

Выразил поэт ему свое сочувствие и сказал:

— О бедный товарищ. Разве ты не слышал обо мне? Если бы ты пришел ко мне, я бы поделился с тобой тем, что было у меня.

Рассмеялся заключенный и сказал:

— Но ты ведь не можешь кормить меня всю жизнь, а в тюрьме меня кормят каждый день. И ты сейчас стал моим гостем, вместо того, чтобы я был твоим.

Подошел к поэту еще один заключенный, и спросил поэт о его вине. И встал тот в позу оратора и сказал:

— Я говорил, что аллах разделил хлеб между людьми, не сообразуясь с работой людей и с их пользой для человечества. Он дал немногим слитки золота и серебра, а миллионы лишил хлеба; он наградил трусов и предателей, присвоив им звание героев и победителей, а тех, кто пал жертвой на полях сражений, он заклеймил клеймом преступников и изменников.

И сказал ему поэт:

— Ты обижаешь аллаха. Все это — дела шайтана. Ты просто не знаешь, что люди ныне поклоняются не аллаху, а шайтану, и тем самым они мстят сами себе, разрывая свое мясо своими же зубами.

И когда поэт окончил свои расспросы, он понял, что находится в прекраснейшем месте, среди чудесных товарищей и верных друзей. И он стал мечтать о красивой жизни в стенах тюрьмы, о той жизни, которую он не нашел во время своих блужданий на свободе.

И спросили тогда поэта, за какую вину бросили его в тюрьму. И сказал поэт:

— Возможно, меня обвинили более справедливо, чем вас. Меня обвинили в желании разрушить идолов, и эти идолы приговорили меня к пожизненному заключению. Возможно, это — единственное хорошее дело, которое они сделали. Клянусь аллахом!