Документальная повесть, или Уголовное дело № Н-1381/214224

о так называемой «Петроградской боевой организации»

Историю нужно знать не только для того, чтобы пони­мать: кто мы, откуда и куда идем. Но и для того, чтобы из­бежать ошибок предков и не повторить преступлений предшественников.

Россия не раз проходила этап «смуты», чудовищных со­циальных потрясений. Один из таких периодов пришелся на 1918—1922 гг., когда «красный» и «белый» террор, жес­токость чрезвычаек, контрразведок, ревтрибуналов пре­взошли все, что могло бы представить себе даже самое вос­паленное воображение.

Сегодня уже не секрет, что органы ВЧК, созданные для «защиты революции», наряду с естественным исполнени­ем правозащитных функций и принятием внесудебных ре­шений осуществляли политические репрессии против миллионов граждан. В первые годы советской власти, ког­да новой прокуратуры еще не было, а старая осталась в прошлом, единственный контроль за деятельностью орга­нов ВЧК осуществляли руководящие органы РКП (б). Пример юридического нонсенса (наряду с ЧК, которые, защищая народ, его же и истребляли): партийные инстан­ции без соблюдения каких-либо принятых в юриспруден­ции процедур решали вопросы о наказании, вплоть до рас­стрела, или освобождении, оправдании арестованных граждан...

«Белый» террор, благодаря многолетней деятельности писателей, историков, журналистов и кинематографистов, более или менее известен читателю. О «красном» стали пи­сать и говорить лишь в последние годы.

Вся человеческая история убедительно свидетельствует: посеешь вражду — пожнешь ненависть, посеешь одну смерть — пожнешь сотни, жестокостью еще никого не удавалось переубедить, а без переубеждения, лишь на шты­ках, — долго не продержится ни одна идеология...

Книга, которую вы держите в руках, уважаемый чита­тель, рассказывает об одной из страниц истории «красного террора». Речь пойдет о деле № Н-1381/214224 — о так на­зываемой «Петроградской боевой организации», или «За­говоре Таганцева».

Почему же к «Делу Таганцева», о котором в последнее время уже не раз появлялась информация в прессе, инте­рес у широких кругов читателей не ослабевает? Наверное, это происходит потому, что многое в этом деле осталось недосказанным, нераскрытым, неисследованным. С дру­гой стороны, причины интереса общественности к этому делу, возможно, связаны с тем, что к уголовной ответ­ственности по нему привлекались известные люди: поэт Гумилев, скульптор Ухтомский, ученый-химик Тихвинс­кий. Кроме того, были расстреляны или осуждены на ла­герную муку представители древних дворянских фамилий России, много сделавших для блага Отечества: Голицы­ных, Голенищевых-Кутузовых, Дурново, Крузенштерн и др. Очень важно и то, что по «делу» проходило явно много для тех лет «резидентур» иностранных разведок. К тому же это было еще и первое крупное дело, от начала и до конца сфабрикованное Петрогубчека, и первое крупное полити­ческое дело, инспирированное, фактически, по прямому «заказу» властных структур тех лет с целью — создать пре­цедент осуждения по политическим мотивам большой группы представителей тех классов, сословий, профессий или менталитета, которые никак не вписывались в прокру­стово ложе новой идеологии.

Вот почему среди осужденных по «делу» профессора Владимира Николаевича Таганцева так много дворян, офицеров русской армии, представителей университет- ской профессуры, технической интеллигенции, типично русских интеллигентов, многие из которых так романти­чески восторженно встретили и февраль, и даже Октябрь 1917 года, но, в ужасе от «белого» и особенно «красного» террора, отшатнулись от политики вообще и оказались лишними на советском «празднике жизни».

По «Делу Таганцева» проходит много бывших крон­штадтских моряков. И это закономерно. Ибо после подав­ления в крови кронштадтского восстания нужно было доказать всей стране и всему миру, что подняли руку на «завоевания Октября» не обычные русские матросы, в мас­се своей крестьянские сыновья, а некие вражеские заго­ворщики, шпионы, контрреволюционеры. Нужно было создать прецедент — «второй Кронштадт», как точно обо­значил направление раскрытия «заговора» В. И. Ленин, — осудив как вражеских агентов оставшихся в живых кронш­тадтских моряков и навсегда вычеркнув из российской истории попытку «народного бунта» против «народной власти».

Ушедший с политической арены тоталитарный режим любил создавать прецеденты. Но если, скажем, в английс­кой юриспруденции к прецедентам обращаются для того, чтобы доказать правомерность того или иного приговора, создатели тоталитарного общества в Советской России стремились в первые же годы его существования загото­вить достаточное количество таких прецедентов, которы­ми можно было бы раскручивать маховик массовых реп­рессий.

«Заговор Таганцева» стал своего рода пробным кам­нем, оселком, или, как у нас на Урале говорят, осельем, на котором оттачивалось острие топора массового терро­ра 30-х гг. И еще: он стал уникальным опытом создания массовыми арестами и казнями, а также кампанией в прес­се, — атмосферы страха, взаимного доносительства, стукачества...

Как бы трудно сейчас ни жилось, согласимся: то, что че­ловек сегодня у нас чувствует себя достаточно свободным хотя бы в плане своих политических симпатий или антипа­тий, и уверен, что за инакомыслие или за иные, чем, ска­жем, у его непосредственного начальника или коллег, да­же — у президента или премьер-министра, —его не расстреляют, не сошлют на лесоповал, не лишат эле­ментарных человеческих прав, — все это уже определенное достижение и перестройки, и первых лет демократическо­го правления. Но для того, чтобы лучше оценить приобре­тенное, нужно чаще оглядываться назад.

Читая «Дело Таганцева», очень скоро начинаешь пони­мать, что истинным «начальником террора» был вовсе не экзальтированный, психически неуравновешенный русский паренек Орловский, а, скорее, следователь. Яков Агранов, один из тех, кто фабриковал «заговор». А еще точ­нее — «начальниками террора» были те, кто в угоду своим непомерным политическим амбициям, политическим док­тринам, идеологическим концепциям придумали «пере­вернутый мир» тоталитарного общества и из Кремля руко­водили фабрикацией отдельных крупных политических процессов и катком массовых репрессий в стране в целом. Только поняв это, вы поймете и другое: существует чу­довищная закономерность: развязывающий репрессии от них и погибает. Инициаторы и «фабрикаторы» «дел» 20-х гг. погибали в лагерях и в подвалах НКВД в 30-е гг., инициаторов и исполнителей массовых казней 30-х гг. постигла та же участь. Об этом неплохо бы сегодня по­мнить тем, кто вновь призывает «выйти на баррикады», или искать «агентов влияния» и «новых врагов». Опыт ис­тории показывает: любой экстремизм самоубийственен, ибо на первом витке «террора против инакомыслящих» ты поражаешь выявленного «врага», на втором погибаешь сам. Я очень рад, что после августа 1991 г. всем нам, и пра­вителям, избранным народом, и народным депутатам, и самому народу хватило и государственной мудрости, и мудрости народной, чтобы не развязать очередной виток «охоты на ведьм». А ведь раздавались призывы возродить практику анонимных доносов, судить всех, кто не вышел из партии до августа 1991 года, репрессировать всех, кто принадлежал к прежним властным структурам. Страш­но подумать, к чему это могло привести. Впрочем, мы ведь уже знаем, к чему это приводило ранее: террор, какого бы цвета он ни был, развивается по законам ядерного взрыва...

И здесь я хотел бы подчеркнуть одну важную мысль. Ог­лядываясь назад, восстанавливая, а не переписывая заново страницы истории, очень важно сохранить беспристраст­ность, оставаясь в своих оценках, по возможности, «над схваткой», пытаясь понять в историческом контексте каж­дую из сторон, участвующих в непримиримой схватке —- гражданской ли войне, идеологическом ли противосто­янии инакомыслящих и государства. Речь идет о беспри­страстной позиции юриста и историка. Конечно же, нрав­ственная оценка этих преступлений, кем бы они ни были совершены, должна присутствовать всегда: и в обычном судебном процессе, и в таком необычном, как суд ис­тории...

Однако когда мы обращаемся к конкретным правовым (а в данном контексте — не правовым) действиям, то, кро­ме нравственной оценки, юристы, изучающие дела о пре­ступлениях тоталитарного режима против своего народа, дают этим действиям и юридическую оценку. Именно юридический беспристрастный анализ и позволяет опыт­ным прокурорским работникам — с чистой совестью и бе­зупречно с точки зрения юриспруденции — готовить мате­риалы к реабилитации невинно осужденных.

Процесс этот начался давно, еще в период хрущев­ской «оттепели». Но тогда он велся как бы «выборочно», с оглядкой на тех, кто был причастен к произволу и про­должал занимать высокие партийные и государственные посты. Так, например, «ленинградское дело» и ряд других «дел» были признаны сфабрикованными, а подавляющее большинство проходивших по ним граждан реабилити­рованы.

Говоря в те годы с трибун, в печати о необходимости восстановления справедливости, укреплении законности, «бонзы» командно-административной системы хотели лишь выпустить пар, по сути ничего не меняя в этой систе­ме и управляемом ею обществе. И громко требовали «по­вышать и впредь революционную бдительность коммунис­тов и всех трудящихся».

Результаты не замедлили сказаться: процесс реабилита­ции пошел на убыль, о трагических событиях прошлого стали вспоминать все реже и реже, а вскоре последовали и новые политические преследования. Вспомним писателей Даниэля, Синявского, Солженицына, академика Сахарова и многих других.

С начала демократических преобразований в обществе работа по реабилитации пошла по восходящей. Причем она заметно активизировалась после принятия Закона «О реабилитации жертв политических репрессий» от 18.10.91. Сейчас ею занимаются квалифицированные и опытные сотрудники прокуратуры России, так как правовые вопро­сы реабилитации отнесены законодательством к компе­тенции органов прокуратуры.

В многогранной деятельности, связанной с реабилита­цией невинно осужденных в 20—50-е гг., прокурорским работникам важно не только добиться конечного результа­та, квалифицированно и беспристрастно разобраться в деле. Им хочется по-человечески понять — почему такое вообще могло произойти? Как работал механизм полити­ческих провокаций тех лет? Как вели себя на следствии и следователи, и арестованные? Как принимались внесудеб­ные решения и как такая надсудебная инстанция, как ру­ководство партии большевиков, принимала решение — кого «казнить», кого «миловать».

Думаю, что это нужно не только работникам правоохра­нительных органов, но и всему народу...

Ведь это сегодня в своем абсолютном большинстве общество однозначно отрицает любой террор, будь он «белый», «красный» или «коричневый». А в те годы, ко­гда «красный террор» тяжелым катком прокатился по России, ему нашлось множество оправданий и объясне­ний. Да и потом, в 30—70-е гг., коммунистической пропа­гандой было сделано все, чтобы вначале его оправдать, а потом — просто забыть, принизить его масштаб, смягчить формы и методы... Наша история была еще раз основатель­но переписана, при этом из нее были вырваны целые стра­ницы.

Сегодня мы пытаемся нашу недавнюю историю восста­новить.

Должен честно признаться: при серьезном, тщательном изучении материалов политических процессов 20—30-х гг. более всего поражает вопиющая необъективность, ко­торая буквально выпирает из всех известных «дел» тех лет.

И что самое поразительное, эта необъективность теоре­тиками и практиками от юриспруденции тогда возводи­лась во главу угла деятельности не только ЧК-ОГПУ- НКВД, но и суда, прокуратуры. Сплошь и рядом обвиняли и судили не за конкретные преступления, а за происхожде­ние, воспитание и образование, принадлежность к той или иной партии, политическому течению, к той или иной про­фессии, мировоззрению, религии... «В этом — смысл и сущность красного террора», — писал еще в 1918 г. один из крупнейших его теоретиков и практиков Мартын Лацис. Как борцы за свободу народа могли дойти до такого право­вого беспредела?

Обращаясь сегодня к «делам» начала 20-х гг., мне, как человеку, большую часть жизни прожившему в годы, когда массовые репрессии, повальный страх, повсеместное до­носительство отошли в прошлое, важно понять и другое: как вообще в огромной стране с определенной, достаточно высокой нравственной культурой (не будем забывать: де­сятки миллионов людей жили по законам и канонам своих религиозных конфессий, что уже как бы ограждало их от совершения безнравственных поступков), в довольно ко­роткий срок была создана обстановка всеобщей подозри­тельности и доносительной истерии?

И вновь следы юридических расследований ведут в пер­вые годы советской власти. Еще в 1918 г., например, один из старых большевиков, известный революционер Г. Пята­ков, бывший в те годы председателем ревтрибунала на Дону, призывал население к доносам и предупреждал, что всякое недонесение или умолчание будет рассматриваться как преступление против революции и караться по всей строгости законов военно-революционного времени. За­кона о наказании за недонесение не было, а практика уже сложилась. В газетах открыто публиковались призывы аре­стовывать всех представителей «эксплуататорских клас­сов», задерживать их в качестве заложников и при первой необходимости — расстреливать. И расстреливали — по всей России, без суда и следствия, от Дона до Петрогра­да, где особенно свирепствовал Г. Зиновьев, от Петро­заводска до Крыма, где безоружных пленных буквально утопили в крови Землячка, Бела Кун и тот же Г. Пятаков, — все трое, как писалось в их характеристиках тех лет, — пла­менные революционеры, беззаветно преданные делу рево­люции.

Как это ни парадоксально, но именно такие вот старые большевики, романтики революционной борьбы за народ­ное счастье, выступали вместе с товарищами по руковод­ству партией в роли истинных «начальников террора». И фактически в отношении к террору они оказывались в компании с Лацисом, Менжинским, Артузовым, Ягодой — с одной стороны, и Сталиным, Кагановичем, Молото­вым — с другой.

Занимаясь своего рода восстановлением нашей под­линной истории, мучительно отказываясь от исторических стереотипов, мы делаем для себя все новые и новые откры­тия. После публикации ряда документов, в том числе ранее не известных записок В. И. Ленина, мы узнали, что «крас­ный террор» был неизбежен, ибо его теоретики были гото­вы во имя захвата и сохранения власти не останавливаться перед любыми средствами.

Повесть «Заговор, которого не было...», безусловно, несет в себе авторскую позицию, по ряду моментов, воз­можно, субъективную и спорную. Но мы ведь живем в сво­бодном государстве, где каждый волен излагать свою вер­сию, свой взгляд.

В книге приводится много фактов. Отчасти уже знако­мые вам по публикациям прошлых лет и здесь собранные вместе, они дают необходимое для восприятия давних со­бытий ощущение исторического фона. Другие факты, ма­лоизвестные для большинства читателей, даются по мате­риалам, предоставленным сотрудниками Генеральной прокуратуры и ФСБ.

И все-таки чтение этой документальной повести, при всей трагичности описываемых в ней событий, оставляет простор для оптимизма: коли мы набрались мужества рас­сказать соотечественникам обо всех преступлениях тота­литарного режима, значит, нам наверняка удастся не допу­стить его повторения...

УТВЕРЖДАЮ Помощник Генерального

прокурора Российской Федерации старший советник юстиции Г. Ф. Весновская 27 апреля 1992 г.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

в отношении Таганцева В. Н.

по материалам уголовного дела № 214224

Фамилия, имя, отчество Таганцев Владимир Николаевич

Год рождения 1890

Место рождения г. Петроград

Место жительства до ареста г. Петроград, пер. Литей­ный, 46, кв. 20

Место работы и должность до ареста профессор-гео­граф, секретарь Сапропелевого комитета Академии наук

Дата ареста, каким органом осужден (репрессирован), за что и по каким статьям УК, предъявленное обвинение (инкриминированные действия), последующие измене­ния состоявшегося решения по делу и мера наказания.

Арестован 1 июня 1921 г. Петроградской губЧК. По по­становлению президиума ПетрогубЧК от 24 августа 1921 г. расстрелян. Согласно указанному постановлению являлся руководителем Петроградской контрреволюционной бое­вой организации, ставившей своей целью свержение со­ветской власти путем вооруженного восстания, примене­ния тактики политического и экономического террора.

Обвинение Таганцева основано на собственных некон­кретных и противоречивых показаниях арестованного, первоначально показавшего лишь о своей спекулятивной деятельности, а затем заявившего, что саму организацию мыслил исключительно теоретически. Других доказа­тельств виновности в деле не имеется.

Следствием по делу Таганцева руководил бывший осо­боуполномоченный ВЧК Агранов, который в 1938 г. Воен­ной Коллегией Верховного Суда СССР осужден к ВМН за фальсификацию находившихся в его производстве след­ственных дел и другие нарушения законности.

Уголовное дело на Таганцева В.Н. не пересматривалось. На Таганцева Владимира Николаевича распространя­ется действие ст. 3, ст. 5 Закона РСФСР «О реабилитации жертв политических репрессий» от 18 октября 1991 года. Данные о реабилитированном и его родственниках Кому, когда и по какому адресу направлена справка о реабилитации.

Прокурор Управления

Прокуратуры Российской Федерации

старший советник юстиции.

Дело это, по которому в 1921 г. привлекалось к уголов­ной ответственности 833 человека, занимает 382 тома. Чи­тать их интересно и жутко. Интересно, потому что это ис­тория нашего многострадального Отечества, потому что привлеченные по делу представляли практически все со­словия, классы, многие национальности, профессии Рос­сии тех лет, и уже потому «дело» отражало «революцион­ную ситуацию», эпоху.

Не менее важно и то, что «Заговор Таганцева», которо­го не было, и «дело» никогда не существовавшей «Петро­градской организации» отражали еще и наиболее типич­ные методы следствия, показывали, как «защищалась революция» от своего же народа. Словом, самое обычное, типичное и нетипичное дело той суровой поры, когда жи­ла Россия под дамокловым мечом произвола Чрезвычай­ной комиссии. Как писал один из чекистских поэтов в сво­ем признании, опубликованном в сборнике «Улыбка Чека»:

Черкнуть мне хочется на вашем приговоре Одно бестрепетное «К стенке! Расстрелять!!».

«Дело Таганцева»... В свое время, рассматривая матери­алы уголовного дела № Н-1381 в связи с предстоящей реа­билитацией Н. Гумилева (30.09.91 судебной коллегией по уголовным делам Верховного суда РСФСР» Н.С. Гумилев был реабилитирован), я поражался чудовищной жестокос­ти и бессмысленности этой провокации, задумывался над тем, нельзя ли, не откладывая, очистить от скверны не только имя великого поэта, но и имена сотен других людей, проходивших по делу о «Заговоре Таганцева».

Работая несколько лет назад над серией очерков о рус­ских поэтах-эмигрантах, в частности, об Ирине Одоевцевой, читая ее мемуары о Петрограде 1921 г., еще парижско­го издания, я удивлялся явной немотивированности ареста и, тем более, убийства Николая Степановича Гумилева. «Если и все остальные участники «Заговора Таганцева» такие же уголовники, — приходила в голову мысль, — то гигантское дело с сотнями арестованных и невинно убиен­ных приобретало фантасмагорические очертания. В пуб­личных лекциях той полудемократической, но еще вполне цензурной поры я, мотивируя поступок поэта, приводил такой пример: Н. С. Гумилев (об этом вспоминает Ирина Одоевцева) в своей пустой, холодной и голодной квартире приручил мышку и подкармливал ее скудными крохами еды, которую иногда удавалось доставать в Петрограде 1920 года. На вопрос молодой поэтессы: «О чем же вы с ней вечерами беседуете?» — Гумилев ответил: «Ну, этого я вам сказать не могу, это было бы неблагородно». Дворянин, офицер не мог «выдать» даже мышку. Мог ли он выдать то­варища по окопам Первой мировой, или, как ее тогда на­зывали — «германской», войны! Арестован он был 03.08.21 по показаниям о том, что подполковник царской армии Вячеслав Григорьевич Шведов, хороший знакомый про­фессора В. Н. Таганцева, дал Гумилеву для изготовления прокламаций 200000 руб.

Ирина Одоевцева и в своих мемуарах, позднее издан­ных у нас в России, и в интервью журналистам после воз­вращения на родину утверждала, что даже видела эти день­ги у Гумилева в ящике его стола (каков конспиратор-подполыцик!). Очень хотелось тогда узнать о том, что не было никаких денег, что ни в чем не виноват поэт Николай Гу­милев перед советской властью... Разве мало было приме­ров того, как арестовывали и казнили невинных людей. Но нет... Материалы дела, с которыми довелось познакомить­ся лишь в 1992 г. в процессе подготовки этих материалов к реабилитации привлеченных по делу и невинно реп­рессированных людей, свидетельствуют: Николай Степа­нович от советской власти в восторге не был (и тут многим из нас еще придется преодолеть стереотип прошлых лет, когда любое выступление против советской власти воспри­нималось как преступление и любой «контрреволюцио­нер» — как негодяй и подлец). Однако, как были вынужде­ны признать и петроградские чекисты, никакой активной контрреволюционной деятельности поэт не проводил. Что, впрочем, и неудивительно, ибо было у него другое предназначение — писать стихи. Отказать же товарищу, просившему, по одной версии, просто взять деньги на со­хранение, по другой — якобы на печатание прокламаций, он не мог. Не мог и донести на него. Донос, по крайней мере в России в те годы, среди порядочных, честных лю­дей, особенно дворян и офицеров (сословный кодекс чес­ти), считался большим позором. Но именно за «недоноси­тельство» и был осужден и расстрелян большой русский поэт, хотя такая статья и появилась значительно позже в советском Уголовном кодексе. Что же было на самом деле? Это с полной достоверностью уже, наверное, не удастся ус­тановить. Но вот, что было «в деле», установить легко. «Доп­рошенный на предварительном следствии Гумилев Н. С. признал получение 200 ООО рублей, однако показал, что ничего совершенно не делал для организации, в ней не участвовал и никого в нее не вербовал» — что наверняка соответствует действительности, ибо, как мы уже подчер­кивали, организации-то, собственно, и не было, как не было «Заговора Таганцева», к которому «пристегнули» поэта.

Читаю в «Деле» далее: «Допрошенный 6.08.21 г. Таганцев В. Н. показал, что «на расходы Гумилеву было выдано 200 000 рублей и лента для пишущей машины. Про группу свою Гумилев дал уклончивый ответ, сказав, что для органи­зации ему нужно время. Стороной я услыхал, что Гумилев весьма отходит от контрреволюционных взглядов. Я к нему больше не обращался, как и Шведов, и Герман (два других, кроме Таганцева, члена «Комитета боевой организации» так называемой «Петроградской боевой организации»), и поли­тических прокламаций нам не пришлось ожидать».

«Ожидать не пришлось...» Организации Гумилев не со­здал, прокламаций, как убедились чекисты, не печатал. Весь грех — хранил у себя 200000 рублей. Где-то даже дове­лось читать, что был Гумилев чуть ли не казначеем контр­революционной организации в Петрограде. Ну разве не смешно?

Читаю справку, подготовленную Отделом по реабилита­ции жертв политических репрессий Генеральной прокурату­ры РФ уже в наши дни: «При проверке обстоятельств совер­шения Гумилевым Н. С. указанного «преступления» была получена из Управления эмиссионно-кассовых операций Госбанка СССР справка, согласно которой, «исходя из отно­шения реальной ценности денег, 200000 рублей на 1.04.21 г. составляли 5,6 руб. 1913 г.». Такая вот «казна» была...

И только сравнительно недавно по многочисленным запросам и просьбам русской интеллигенции (в 1921 г. на такие просьбы власть предержащие, естественно, не реа­гировали, осень же 1991 г. была в этом плане иной эпохой) «Дело Гумилева» было пересмотрено, и определением су­дебной коллегии по уголовным делам Верховного суда РСФСР от 30.09.91 постановление Президиума ПЧК от 24.08.21 о расстреле Гумилева Н. С. отменено, уголовное дело прекращено за отсутствием состава преступления».

Поэта, увы, не вернуть. Но настало время реабилитиро­вать тех, кто был так же незаконно репрессирован вместе с ним, одновременно с ним по «сшитому» петроградскими чекистами делу о «Петроградской боевой организации»! И такая работа началась, активизировавшись после приня­тия Закона РСФСР «О реабилитации жертв политических репрессий» от 18.10.91. К «Заговору Таганцева» обратились наиболее опытные и квалифицированные сотрудники Ге­неральной прокуратуры России и Министерства безопас­ности Российской Федерации.

И в настоящее время все участники так называемой «Петроградской боевой организации», «за исключением лиц, в отношении которых отсутствуют решения след­ственных органов», реабилитированы...

Один из итальянских фильмов, кажется, так назывался: «Следствие закончено, забудьте...» Следствие и «переслед­ствие» закончены, невинно убиенные наши соотечествен­ники реабилитированы. Забыть? Что-то не получается... Хочется разобраться — почему такое вообще могло быть? Как работал сам механизм чекистских провокаций тех лет? Как вели себя на следствии арестованные? Это ведь все за­гадки, или точнее — задачки из области исторической пси­хологии, решение которых небесполезно и сегодня. Инте­ресно проследить на примере «Заговора Таганцева» и, если так можно выразиться, «демографию террора» — какие слои российского населения репрессировались (как видно из дела, далеко не только представители «привилегирован­ных классов»), какие группы населения «пользовались особым успехом» у чекистов (применительно к этому делу, например, — это бывшие кронштадтские моряки, бежав­шие после подавления восстания в Финляндию и пытав­шиеся пробраться обратно на родину, — их просто десят­ками «пристегивали» к «Заговору Таганцева» как финских шпионов) и т. д. Словом, «Дело № Н-1381» интересно и как наиболее типичное, и как весьма специфическое для тех лет, отражавшее и конкретное время, и конкретное место (Петроград). Вот почему первым моим желанием было на­писать аналитическую статью.

Но, читая «расстрельные списки», я все острей и мучи­тельней ощущал наш долг перед погибшими. Хотелось «всех поименно назвать» — университетских профессоров, юных студенток, отважных, служивших верой и правдой Отечеству офицеров, малограмотных кронштадтских мат­росов из крестьян, финских контрабандистов, переводив­ших через границу в Финляндию «политических бежен­цев» тех лет, далеких от политики домохозяек, откровенно аполитичных интеллигентов и так же откровенно антисо­ветски настроенных «контрреволюционеров», пытавших­ся хотя бы рассказать миру о «красном терроре».

Поэтому я решил совместить обе эти задачи в серии очерков, составивших документальную повесть.

Поначалу было несколько вариантов ее названия: «За­говор Таганцева», «Дело № Н-1381», «Петроградской бое­вой организации не было...», «Второй Кронштадт» (так сами чекисты называли свой «большой успех» по разобла­чению несуществовавшей контрреволюционной органи­зации в Петрограде, сравнивая его с победой над мятежни­ками Кронштадта. Учитывая бессмысленную жестокость победы, возможно, в таком сравнении и был смысл), и, на­конец, «Начальник террора». Откуда возникло это после­днее название? По «Делу Таганцева» проходил Василий Иванович Орловский (о нем мы расскажем несколько под­робнее ниже), на которого, несмотря на отсутствие каких бы то ни было доказательств, изобретательные чекисты «повесили» обвинения во взрыве памятника Володарско­му, попытке убийства и ограбления поезда Красина и мно­гое другое. Так вот, в «Деле В. И. Орловского» сказано: «Активный участник «Петроградской боевой организа­ции» был избран (!) начальником террора...» Несуразность придуманной «должности» была столь явна, что просилась в заголовок книги, ибо несуразна, фантасмагорична, чудо­вищна была вся эта спровоцированная, надуманная и от­кровенно сфальсифицированная история с «Заговором Та­ганцева». Конечно же, не был Василий Иванович «избран» на эту никогда не существовавшую должность в несуще­ствовавшей организации. Но словосочетание емкое и весь­ма красноречивое. Ведь, по сути дела, «начальниками тер­рора» в России чувствовали себя все работники чрезвычай­ных комиссий, от рядового исполнителя приговоров до самого «железного Феликса». Тем не менее окончательное название повести («Заговор, которого не было...») представ­ляется мне как автору наиболее верным и обобщающим.

Но прежде чем перейти к анализу «дел» «контрреволю­ционных организаций», составивших одно большое «дело» под названием «Заговор Таганцева», мне хотелось бы пред­ложить читателю, малознакомому с эпохой, несколько ис­торических реминисценций.

Читатели старшего поколения помнят такой симпатич­ный фильм с очень популярными актерами — «Незабывае­мый 1919», — он остался незабываемым для большевиков, отстоявших в борьбе с политическими противниками и собственным народом право реализовывать далее начатый в октябре 1917-го эксперимент. Конечно, это мы сейчас так воспринимаем тот далекий исторический срез. А в 30—70-е гг. наша пропаганда сделала все, чтобы мировоззрение большевиков стало мировоззрением миллионов. История была основательно переписана, и, словно по рецепту фан­таста Оруэлла, из нее были вычеркнуты многие страницы. Казалось, навсегда. Но история — старуха, как известно, насмешливая и мстительная. И сегодня мы, слава Богу, ис­торию уже не переписываем. Мы ее пытаемся восстано­вить. По возможности, объективно, стараясь и в отборе фак­тов, и в их интерпретации держать историческую дистан­цию: как советовал поэт Максимилиан Волошин, — понять и тех, и других. Но согласитесь, что субъективно в паре «па­лач—жертва» всегда больше сочувствуешь жертве — так уж устроен человек вообще, тем более — наш российский, века­ми воспитывавшийся на постулатах православия, а значит, любви и сочувствия к слабому, гонимому, преследуемому...

Итак, что же это была за эпоха, незабываемый 1921 год? Незабываемый для жертв террора, для тех, кто выжил, для родных и близких казненных...

«Всякая революция лишь тогда чего-нибудь стоит, если она умеет защищаться» — эти слова В. И. Ленина милли­оны россиян учили в школах, вузах, на семинарах и полит­информациях. На протяжении десятилетий в нас заклады­вался стереотип: революция произошла в интересах наро­да, следовательно, защищая революцию, большевики и их карающий меч — ЧК защищали весь народ.

И не просто защищали, а, как писал В. И. Ленин, «до последней капли крови!» (т. 40, с. 182). До последней капли крови тех, кому революция чем-то не понравилась, а заод­но и тех, кто почему-то не нравился революционерам...

Революция начала защищаться, по сути дела, с конца 1917 — начала 1918 г., когда стало более или менее понят­но, что она несет массам, и когда у нее появились реальные противники. И в этих своих защитных мероприятиях, надо сказать, революция далеко не всегда чувствовала себя уве­ренно. Так, лишь в конце 80-х гг. стало известно, что в 1919 г., например, положение Советской власти было столь тяжелым, что большевики начали готовиться к... возвра­щению в подполье. Но, учитывая, что государственные по­зиции были под их контролем, это был совсем другой уро­вень ухода в подполье, чем, скажем, в 1905—1907 гг., — зак­ладывались клады из экспроприированных ценностей, на имя преданных партии людей осуществлялись купчие на дома, готовились документы для подпольщиков, для них читались лекции по конспирации... И вот что интересно: Россия редко училась на своих исторических ошибках. Но вот большевики сумели, похоже, учесть опыт 1919 г. в кон­це 1991—1992 гг. Однако вернемся в прошлое. Итак, «неза­бываемые» 1918—1921 гг., исторический фон событий, приведших среди других итогов и к созданию сфальсифи­цированного «Заговора Таганцева».

Когда стало ясно, что критическая отметка позади, большевики продолжили свое романтическое дело по за­щите революции «до последней капли крови». Но от кого же они защищали революцию? До последнего времени официальная точка зрения разделялась миллионами рос­сиян, а стереотип «революционер — контрреволюционер» так глубоко вошел в наше сознание и растворился в крови, что недавняя история Отечества воспринималась лишь в двух красках: черное и белое, точнее — красное и белое. А ведь история, как и жизнь, не терпит упрощения, она многоцветна. Попробуем и мы, в связи с анализом «Дела № Н-1381», восстановить некоторые ее потускневшие краски.

Вот как, например, вспоминал «незабываемый 1918» писатель, впоследствии лауреат Нобелевской премии, Иван Бунин:

«Говорят, матросы, присланные к нам из Петербурга, совсем осатанели от пьянства, от кокаина, от своеволия. Пьяные, врываются к заключенным в чрезвычайки без приказов начальства и убивают кого попало. Недавно ки­нулись убивать какую-то женщину с ребенком. Она моли­ла, чтобы ее пощадили ради ребенка, но матросы крикну­ли: «Не беспокойся, дадим и ему маслинку!» — и застрели­ли и его. Для потехи выгоняют заключенных во двор и заставляют бегать, а сами стреляют, нарочно делая прома­хи» («Окаянные дни», Петрополис, 1935, Берлин, с. 162).

Чем угрожала революции та женщина с ребенком? А ка­кую опасность для революции представляли крестьяне Тульской губернии, обвиненные в создании террористи­ческой кулацкой банды? А дело то, как и «заговор Таганце­ва», не стоило выеденного яйца: в одной из деревень про­изошло обычное уголовное преступление, — безвредного, никому не успевшего насолить заместителя председателя сельсовета сын раскулаченного односельчанина застал в сарае со своей женой и убил. Арестовали шесть десятков ни в чем не повинных крестьян и пытками выбивали у них признание в планировании массовых террористических актов против Советской власти (не забудьте, читатель, вспомнить об этой практике приклеивания политических ярлыков к уголовным преступлениям, а то и проступкам, когда будете читать страницы нашей повести, посвящен­ные привлечению к «заговору Таганцева» петербургских и финских (выборгских) контрабандистов).

Находившийся в те дни в застенках чекистов вместе с арестованными крестьянами русский дворянин, впослед­ствии известный писатель Олег Волков в своей книге «По­гружение во тьму» (М., 1989) так вспоминал свои ощуще­ния: «Мне во всем ужасе представлялись переживания этих крестьян, оторванных от мирных своих дел, внезапно, нежданно-негаданно переловленных, вповалку насован­ных в грузовики и брошенных в застенок. За что? Как? По­чему «рабоче-крестьянская» власть обращается с мужика­ми, как с разбойниками? Ведь это не классовые враги, не прежние «угнетатели и кровопийцы», а те самые «тружени­ки», ради освобождения которых зажгли «мировой по­жар»? Пахари, над чьей долей причитали все поборники равенства и братства».

И. Бунин писал о годах, предшествовавших «незабывае­мому 1921», О. Волков — о годах, последовавших за ним. Но методы «защиты революции» от ее реальных и вообра­жаемых, придуманных противников оставались одни и те же. Вот как Олег Волков описывает «формирование дела» об убийстве сельского активиста: «Получалось, однако, бе­столково, разнобойные признания, выбитые из отдельных мужиков, не складывались в единое, стройное сочинение о заговоре, зачинщиках, тайных сборищах, распределении ролей... Их было слишком много — мычащих нечленораз­дельно, загнанно глядящих исподлобья, лохматых, гряз­ных — и картина путалась. Присланный из Москвы упол­номоченный — там, видно, заинтересовались перспектив­ным делом — торопил (так же Москва «заинтересуется» и «делом Таганцева» — сфальсифицированным делом о «Петроградской боевой организации», в Туле было очень похоже — и там «тульские бдительные органы обезвредили банду кулацких заговорщиков, вставших на путь террора на селе!» — Но спешка только увеличивала нескла­дицу. Приезжий хотел было поучить своих провинциаль­ных коллег, как поступать, устроил несколько показатель­ных очных ставок, где, являя пример, бил ногами, норовя угодить носком сапога в пах (мужики говорили: «по яйцам метит»). Однако ожидаемого сдвига не произошло. Во- первых, у тульской братии и у самой были в ходу такие при­емчики, какие дай Бог, как говорится, знать столичным белоручкам, а кроме того, окончательно запуганные и рас­терявшиеся подследственные уже ни от чего не отнекива­лись, зарядили отвечать на один лад: «Виноват гражданин начальник, виноват... Давай бумагу-то, подпишу...» «Дав разгон, москвич отбыл, приказав со всем покончить в крат­чайший срок. И тогда пришли к мудрому решению: чем биться с непонятливым народом, обойтись без него. При­везенных мужиков гуртом отправили в губернскую тюрь­му, следователей побойчее и наторевших по письменной части засадили за составление протоколов и обвинительного заключения. Они должны были по собственному разумению очерчивать участие каждого обвиняемого в заговоре — со­гласно заранее подготовленному списку...» (с. 132).

В воспоминаниях Олега Волкова поражают не точная картина в целом, не яркие и жуткие детали, а способность, пусть и спустя годы, понять и высветить концепцию чекис­тской деятельности тех лет.

Действительно, книг историков, журналистов, мемуа­ристов о «зверствах ЧЕКА» — множество. Выходили они за пределами Отечества, нынче издаются и в пределах. Но да­леко не всем авторам удавалось увидеть за отдельными, пусть даже массовыми, преступлениями — систему. И в этом плане, особенно применительно к «Заговору Таганцева», где «система» сработала широко и с размахом, пред­ставляют исключительный интерес страницы воспомина­ний другого писателя-дворянина, потомка древнего кня­жеского рода Голицыных, Сергея Голицына, — «Записки уцелевшего» (М., 1990). Голицын действительно уцелел и не был репрессирован, подобно Олегу Волкову. И даже бо­лее того — ему часто приходилось бывать в «карательных органах революции» по разным поводам, в основном свя­занным с хлопотами за арестованных родственников, что позволило ему, как и Олегу Волкову, увидеть и понять ту же бесчеловечную систему. Обратимся же к страницам его книги — они тоже многое помогут нам понять при даль­нейшем знакомстве с делом о «Заговоре Таганцева»:

«Сейчас много пишут об особой бдительности чекистов, об их поразительном умении раскрывать заговоры. Глав­ный метод сыска был предельно прост, посадить как мож­но больше первых попавшихся и начинать их допраши­вать, в надежде, что авось обнаружится какая-то неожи­данная ниточка. Угрожали напуганным людям, говорили, что «о заговоре мы знаем, но нам хотелось бы выяснить с вами некоторые подробности». И люди, иногда ни в чем не повинные и лишь отдаленно что-то слышавшие, выбалты­вали. Иные, слабые, признавались в несуществующих гре­хах. Тогда открытые суды с робкими защитниками и гроз­ным прокурором Крыленко устраивались редко, и редки были приговоры на столько-то лет. Из тюрем было два вы­хода: либо к стенке, либо на свободу, Наверное, большую часть все же выпускали; так посадили, а потом выпустили артистов Станиславского, Москвина, художника Нестеро­ва, академика Вернадского...

Получили широкое распространение так называемые «засады». В квартиру, казавшуюся подозрительной, заби­рались чекисты и оставались там дежурить, никого не вы­пуская, а тех, кто заходил, задерживали. Так посетители, иногда совершенно случайные, попадали, как рыба в вер­шу; мог попасть священник с причтом, молочница, тата­рин — старье-берем, приятель сына, подруга дочери. Дня через три засада снималась, чекисты уходили, отпустив большую часть задержанных на все четыре стороны, а иных забирали с собой». (Поразительно — опять же — другой город, несколько другое время, а как похоже на «фор­мирование» «Заговора Таганцева»!)

«Большое значение имели хлопоты, — вспоминает да­лее князь С. Голицын, приводя еще одну типичную для той поры примету времени, о которой мы еще вспомним в свя­зи с анализом «Дела № Н-1381». — Надо было найти ход к какому-либо видному коммунисту и постараться убедить его в невиновности арестованного. И нередко благодаря своему авторитету этот коммунист, или хорошо знавший ходатая, либо самого арестованного, или только одним ухом слышавший о нем, снимал трубку — и вскоре заклю­ченный выпускался на свободу. Таких коммунистов называ­ли «ручными»... Система хлопот действовала с начала рево­люции до середины тридцатых годов. Но .все это касалось арестованных, более или менее невиновных» (с. 24-25).

Что такое быть «виновным» или «невиновным» перед советской властью, перед революцией, которую были при­званы защищать органы ВЧК? Были ли виновны хоть в чем-либо расстрелянные по «таганцевскому заговору» Н. И. Лазаревский или князь Ухтомский? Беру фамилии на­угад — они стоят рядом в списке расстрелянных по поста­новлению Президиума губернской чрезвычайной комис­сии от 24 августа 1921 г. Кто такой Ухтомский Сергей Алек­сандрович, 1886 г. р., уроженец Новгородской губернии, ассистент художественного отдела Русского музея? В чем провинился скульптор, кроме своего происхождения, пе­ред своими соотечественниками? В обвинительном заклю­чении сказано: доставлял Петроградской боевой организа­ции для передачи за границу «сведения о музейном деле и доклад о том же для напечатания в белой прессе». В голове не укладывается, как нормальные психически люди все­рьез могут приговаривать к смерти человека за такие вот «преступления».

А если к этому добавить, что статья С. А. Ухтомского «Музей и революция», не содержавшая ни слова лжи, была реально обнаруженным сотрудниками Гене­ральной прокуратуры России «обвинительным» материа­лом в деле, по которому проходили десятки расстрелян­ных? Как тогда постичь запредельную логику?

Я еще вернусь к одному из сфальсифицированных дел («Комитет боевой организации»), составивших «большое дело» под названием «Петроградская боевая организа­ция». Пока же, забегая несколько вперед, замечу, что ста­тья С. А. Ухтомского фигурировала в нем с первых мгнове­ний. Дело в том, что 31 мая 1921 г. уполномоченный Пет­роградской губчека Александров в рапорте в Президиум Петроградской губчека сообщил об убийстве на финской границе в ночь с 30 на 1 мая 1921 г. Ю. П. Германа, у кото­рого были, якобы, обнаружены «по тысяче экземпляров листовок с заглавиями»:

1. «Граждане» — о расстрелах коммунистами лучших ра­бочих, — подписаны «Боевой комитет»;

2.  «Крестьяне, комиссары отбирают у вас хлеб, обещая отдать, но не отдают, а платят пулей» — подпись «Народ­ный комитет»;

3.    «Ко всем» — «Большевики распинают Россию...» Кроме того, у него обнаружена почтовая переписка, спис­ки районов с объяснениями, порядок связи, статья «Музей и революция», письмо от 20.02.21 в Гельсингфорс на имя Гримма Д. Д....»

В справке по этому делу Генеральной прокуратуры РФ отмечено: «Указанные документы в деле отсутствуют, кро­ме статьи «Музей и революция».

Неужели на основе одной (пусть даже и содержащей критику в адрес Советской власти — за хулиганское отно­шение победившей революции к музеям и музейным цен­ностям) статьи Сергея Александровича Ухтомского было сфабриковано все дело о никогда не существовавшей «Петроградской боевой организации», были расстреляны и осуждены к длительным срокам лишения свободы и ссылке сотни ни в чем не повинных людей? Приходится допускать и такую возможность, ведь если бы, кроме выби­тых пытками самооговоров арестованных, у следователей Петроградской губчека были хоть какие-то документаль­ные материалы, они непременно нашли бы отражение в деле. Но их нет...

Что же касается самого Ухтомского, то чекистам пока­залось мало обвинить его в написании научной музейной статьи или, как сказано в деле, «доклада о состоянии музе­ев в Советской России». Поскольку к делу постепенно были подключены сотни людей, найти среди них тех, с кем хотя бы шапочно был знаком Ухтомский, для трудолюби­вых петроградских чекистов не составило труда. И в обви­нительное заключение вошли слова о «порочащих» Ухтом­ского «преступных связях» с проходящими по делу о «Пет­роградской боевой организации» Таганцевым, Поповым, Козловским. И все-таки основное обвинение, как сказано в справке Генеральной прокуратуры России, — «расстре­лян по постановлению Президиума ВЧК от 24.08.21 г. за написание доклада о состоянии музеев в Советской Рос­сии». Красивое, конечно, обвинение, ничего не скажешь... Впрочем, время было такое, что за красотой обвинитель­ного заключения не гнались. Помните, как писал поэт-че- кист тех лет:

Черкнуть мне хочется на вашем приговоре Одно бестрепетное: «К стенке! Расстрелять!!».

Ну, а коли хочется, и власть есть, за чем дело стало — черкнули.

История с князем Ухтомским даже до этого момента представляется трагически парадоксальной, фантасмаго­рической. Но это еще не все... Есть основания полагать, что расстреляли его не только за маловероятное знаком­ство с не совершившими никаких преступлений людьми, проходившими по делу «Петроградской боевой организа­ции», но и за вымышленное родство с подозреваемым в контрреволюционной деятельности другим Ухтомским — Константином.

Это могло бы показаться историческим анекдотом, если бы не имеющиеся в делах материалы.

Показательно, что Ухтомский С. А. был «подстегнут» к сфабрикованному делу «Курьеры Петроградской боевой организации». Поскольку такой организации не было, то, естественно, у нее не было и быть не могло никаких курье­ров. Просто группу людей, вину которых доказать не представлялось возможным, обвинили в знакомстве с теми псевдоучастниками псевдоорганизации, которые «призна­ли свою вину». А поскольку обвиняемые по делу «Курьеры ПВО» с ними, будучи знакомы, встречались, их и предста­вили как «курьеров». Якобы при встречах они передавали контрреволюционные материалы. Парадокс же в том, что, как подчеркивают готовившие дела к реабилитации рос­сийские прокурорские работники, «доказательств совер­шения ими какого-либо противоправного деяния в мате­риалах дела не имеется».

Зато имеется кое-что другое. 9 августа 1921 г. замести­тель начальника секретного отдела ВЧК Артузов (помните, читатель, как нам импонировал этот честный и романтич­ный чекист в исполнении Армена Джигарханяна в талант­ливом телефильме Сергея Колосова «Операция Трест», как переживали мы тогда, узнав, что чекист этот, Дзержин­ской школы, позднее был репрессирован?..) телеграммой № 92935861/ІІІ в Петроградскую губчека сообщил: «Связи раскрытой организацией Ростове-на-Дону названием «Комитет по формированию Армии спасения России» не­обходимо немедленно установить самое строгое наблюде­ние за выехавшим июле из Ростова Петроград на житель­ство Андриевским... По сведениям Андриевский занимает большой пост финансовом ведомстве и является участни­ком этой организации. Необходимо принять его установ­лению самые срочные меры, так как организация на юге ликвидируется и есть опасение, что Андриевский может скрыться. Необходимо учесть Вам следующее обстоятель­ство: во главе организации Ростове стоит Ухтомский Кон­стантин Эрастович, арестованный делу Таганцева фигури­рует Ухтомский Сергей Александрович, нет ли чего обще­го? Результаты сообщите».

Сейчас уже трудно проследить, «сообщили ли результа­ты», как на них реагировал «рыцарь революции» Артузов, но надо сказать, что аргумент, кажущийся по меньшей мере странным, чекистам тех лет казался вполне убеди­тельным: однофамилец? Значит «К стенке! Расстрелять!» Недаром тогда была популярна шутка (которую, есте­ственно, позволяли себе лишь в очень узком кругу): «Ска­жите, Ваша фамилия (допустим) Иванов? А Иванов такой- то Вам не родственник?» «Даже не однофамилец». Опасно было иметь как родственников, так и однофамильцев. Но если людей без родственников в то кровавое время еще можно было встретить, то не имеющих однофамильцев — куда сложнее. За что, судя по всему, и поплатился князь Сергей Ухтомский...

Судьба скульптора Ухтомского, проходившего по «Делу № Н-1381», видимо, настолько потрясла известного рус­ского историка и журналиста Сергея Петровича Мельгунова, что в своей книге «Красный террор в России: 1918— 1923», изданной впервые в Берлине уже в 1923 г. и не­однократно переиздававшейся, он из всех невинно рас­стрелянных и репрессированных, «участвовавших» в «За­говоре Таганцева», выделяет лишь двоих — Ухтомского и Лазаревского. Действительно, особенно сегодня, когда в России каждый второй — реформатор, каждый третий — ученый-экономист, у каждого четвертого — своя концеп­ция выхода из кризиса, небезынтересно почитать о «кон­цепции» профессора Лазаревского, болевшего за судьбу России не меньше, чем «пламенные революционеры», и разрабатывавшего в «незабываемом 1921» свои проекты вы­хода из кризиса. Николай Иванович Лазаревский, 1868 года рождения (то есть к моменту убийства — во цвете творчес­ких сил), уроженец города Варшавы (для особо забывчи­вых напомним, что в те времена это была территория Рос­сийской империи), профессор Петроградского универси­тета. С. П. Мельгунов получил информацию о том, в чем обвинялся профессор Лазаревский, из официального со­общения в советской печати: «по убеждению сторонник демократического строя» (хорошее обвинение с точки зре­ния сегодняшнего дня, не правда ли? — к моменту свержения советской власти подготовлял проекты по це­лому ряду вопросов, как-то: а) формы местного самоуправ­ления в России, б) о судьбе разного рода бумажных денег (русских), в) о форме восстановления кредита в России». И все. Очень нужным оказался бы человеком профессор Ла­заревский, доживи он действительно до «момента сверже­ния советской власти», и нам бы сегодня пригодились его знания и идеи... Не суждено было. За такие убеждения тог­да расстреливали... Николай Иванович Лазаревский про­ходил по сфабрикованному делу под названием «Профес­сорская группа». Еще один штрих к истории фальсифика­ций: если ходил в гости — подключали к делу «Курьеры», если профессор — к делу «Профессорская группа». А группа-то всего состояла из двух профессоров — Лазаревского и Тихвинского.

Книгу С. Мельгунова, которую я только что цитировал, стоит прочитать всем, кто искренне хочет самостоятельно разобраться, без гнева и пристрастия, в нашей недавней истории: она насыщена огромным фактическим материа­лом и в этом смысле по своему предвосхищает «Архипелаг ГУЛАГ» А. И. Солженицына; второе же ее неоспоримое достоинство — она очень концептуальна, аргументированна, аналитична, множество фактов, почерпнутых из раз­личных, порой противоречивых источников, историк и журналист укладывает в четкую и страшную мозаику «Красного террора». И, подобно тем книгам мемуаристов, которые мы цитировали в начале нашего повествования, книга С. П. Мельгунова дает представление о той эпохе, помогает понять, увидеть фон исторических событий, на котором фабриковалось «Дело о Петроградской боевой организации».

В частности, она как бы проясняет позицию самих большевиков и большевиков-чекистов в частности. С. Мельгунов проанализировал выступления в печати наи­более видных чекистов тех лет — Дзержинского, Менжин­ского, Лациса, Артузова. Вот такая, например, в книге уни­кальная цитата из газеты, семь десятилетий находившейся в спецхранении с «двумя звездочками»:

«Мы не ведем войны против отдельных лиц, — писал известный чекист Лацис в газете с красноречивым назва­нием «Красный террор» 1 ноября 1918 г. — Мы истребляем буржуазию как класс». Тут, казалось бы, ничего нового — парафраз ленинских выступлений. Но дальше — уже при­знания профессиональные, специфические, заставляю­щие вытравить из памяти образ приятного во всех отноше­ниях Лациса в исполнении режиссера-постановщика фильма «Адъютант его Превосходительства» Е. Ташкова: «Не ищите на следствии материала и доказательств того, что обвиняемый действовал или против со­ветской власти. Первый вопрос, который вы должны ему предложить, какого он происхождения, воспитания, обра­зования, и кто он по профессии. Эти вопросы и должны определить судьбу обвиняемого. В этом смысл и сущность красного террора». Идея не новая — еще пламенный рево­люционер Робеспьер призывал казнить врагов отечества на основе представлений об их личности, ибо «требуется не наказание, а уничтожение врагов».

И тем не менее, словно опасаясь обвинений в мягкости и чрезмерной доброте, Мартин Лацис писал: «Если можно обвинить в чем-нибудь Ч. К., то не в излишней ревности к расстрелам, а в недостаточности применения высшей меры наказания... Мы все время были чересчур мягки, ве­ликодушны к побежденному врагу!»

Вначале тысячи, потом сотни тысяч, потом миллионы расстрелянных, репрессированных. А все мягко, велико­душно... Да и о каких врагах говорит Лацис, если счет их на миллионы. Но тогда вопрос: можно ли победить народ? Анализ дела Таганцева свидетельствует о том, что привер­женцы этой доктрины придерживались ее старательно, не обращая внимания на такие пустяки, как отсутствие каких бы то ни было материалов, доказывающих вину арестован­ных, не выступавших «ни словом, ни делом» против влас­ти. Не потому, что она им сильно нравилась, а потому что не были они борцами по натуре, а были студентками, по­этами, университетскими профессорами, скульпторами, домохозяйками, крестьянами, кронштадтскими моряка­ми, пробиравшимися после поражения восстания из Фин­ляндии (куда бежали по льду Финского залива) домой, в Россию... Но все же лукавил Лацис: не обращали внимания и на «происхождение, воспитание, образование или про­фессию» — брали подряд, не думая уже о «защите револю­ции» от противников тайных или явных, а мечтали о фаб­рикации крупных и громких дел, приносящих вполне ре­альные награды. Ничем иначе не объяснить чудовищно раздутые дела типа «Заговора Таганцева».

С. Мельгунов, может быть, больше, чем другие авторы, занимавшиеся этим сюжетом, пишет о чекистских прово­кациях. А поскольку «Заговор Таганцева» от начала до кон­ца был именно провокацией, стоит перечитать страницы книги «Красный террор», где, в частности, обращает на себя внимание такой провокационный прием, как регист­рация или перерегистрация: не важно, кого — дворян, офицеров, кронштадтских моряков. По «Делу Таганцева» не случайно проходит много моряков Балтийского флота. Дело в том, что командный состав Флота, а также все арес­тованные при обратном переходе границы кронштадтские моряки воспринимались петроградскими чекистами одно­значно как враги, подлежащие уничтожению вне зависи­мости от наличия (а уж тем более доказанности) вины. К 1921 г. таких арестованных накопилось довольно много, и их, ничтоже сумняшеся, пристегнули к сфабрикованному делу о «Петроградской боевой организации». Но доблест­ным чекистам этого оказалось мало. Уже давно у них чеса­лись руки на тех морских офицеров, кто не эмигрировал, не скрылся, не переправился к Юденичу, Колчаку или Де­никину, проявлял лояльность к новой власти и даже слу­жил в новых учреждениях. В августе 1921 г. объявили (когда «Дело Таганцева» уже было «сверстано») — их перерегист­рацию. При этом свыше 300 человек было задержано. Часть без суда и следствия была отправлена в тюрьмы и ла­геря — в Орел, Вологду, Ярославль. Часть — расстреляна вместе с «контрреволюционерами» из «Петроградской бо­евой организации».

В это трудно поверить (все-таки, были же и реальные враги советской власти, пытавшиеся вооруженным путем свергнуть ее), но подавляющее большинство так называе­мых «заговоров с целью свержения» — полностью или час­тично фальсифицированы, спровоцированы. Под каждый из таких заговоров «подвёрстываются» сотни вообще ни в чем не повинных людей, случайных, захваченных в ходе засад, обысков, друзей и знакомых тех, кто каким-то боком оказался в поле зрения.

Как правило, короткое расследование и — расстрел. С. Мельгунов в «Красном терроре» пишет: «Все это, конеч­но, «бывшие князья, генералы и дворяне» или «бандиты», а в действительности в огромном количестве социалисти­ческая и демократическая интеллигенция, сельские учите­ля, кооператоры, рабочие и крестьяне» (с. 85).

Как ни странно, но анализ направленности террора большевиков в 1918—1923 гг. показывает, что острие его было направлено главным образом против внеклассовой интеллигенции. «Задача террора, — говорилось в передо­вой статье первого номера «Еженедельника ВЧК», — унич­тожение идеологов и руководителей врагов «пролетариа­та». В приговорах ЧК и трибуналов говорилось иногда о снисхождении, которое делалось обвиняемому, «прини­мая во внимание его пролетарское происхождение». Но на самом деле, отмечает С. Мельгунов в «Красном терроре», «это было только вывеской, нужной в видах самой разнуз­данной демагогии». Он приводит в качестве примера сле­дователя, который, когда ему приводили арестованного, требовал: «Покажь руку! Раздеть!» И если после этого со­мнения в непролетарском происхождении получали под­тверждение, задержанный расстреливался. Газета «Прав­да», обсуждая проблемы целесообразности арестов «врагов революции», опубликовала в те годы ход обсуждения в Моссовете вопроса о прерогативах ЧК и тезиса Лациса о ненужности судебного следствия. При этом особо выделя­лось выступление некого рабочего лефортовского района в Москве Мизикина, который заявил: «К чему даже и эти вопросы? (о происхождении, образовании, занятии и пр. — пройду к нему на кухню и загляну в горшок: если есть мясо — враг народа! К стенке!» Парадокс же со­стоял в том, что мясо в те годы можно было найти скорее в горшках, как пишет С. В. Мельгунов, «коммунистических хозяйств», и, быть может, спекулирующей буржуазии, а не офицеров русской армии, дворян и разночинной интелли­генции. Расстреливали же прежде всего представителей этих слоев, да еще крупного купечества, предпринимате­лей, которые в массе своей после 1917 г. тоже голодали и в силу ряда причин даже не помышляли о вооруженном за­говоре против власти, которой явно не симпатизировали.

Правда, по воспоминаниям Ирины Одоевцевой, на обе­денном столе поэта Николая Гумилева незадолго до его расстрела действительно был кусок мяса (гонорар за его то ли выступление, то ли консультацию), — но уже сам факт, что кусок этот страшно поразил юную поэтессу, запомнив­шись на 70 с лишним лет, свидетельствует об отсутствии мяса в «горшках» российской интеллигенции 18—23 гг. Но, с точки зрения рабочего Мизикина, коли Гумилев и раз в год ел мясо, его расстреляли справедливо...

Вместе с Гумилевым расстреляли еще десятки людей, даже не поинтересовавшись, когда они последний раз ели мясо, не спросив, какого они происхождения и служили ли ранее в царской армии (ответы на эти вопросы были явно «не в пользу» дворянина, талантливого русского поэта, изве­стного путешественника, храбро сражавшегося на полях ми­ровой войны офицера). Казнили и тех, кого подозревали в участии в несуществовавшем заговоре, и тех, кто не донес на его участников (потусторонняя логика: как, скажите, можно донести на участника заговора, которого нет и не было?).

Может быть, читатели вспомнят, что в связи с реабили­тацией Николая Степановича Гумилева на страницах пе­рестроечной печати юристы уже обсуждали эту проблему, и эксперты напомнили — не было тогда и статьи такой, по которой якобы судили и расстреляли Гумилева «за недоне­сение». Статьи, действительно, не было в те первые годы советской власти. А практика сложилась такая еще в 1918 г. Так, в газете «Харьковская Звезда» от 7 июня 1919 г. было помещено обращение к населению председателя чрезвы­чайного Военно-революционного трибунала Донецкого бассейна, пламенного революционера Г. Пятакова, где были такие слова: «всякое недонесение будет рассматриваться как преступление, против революции направленное, и караться по всей строгости законов военно-революционного време­ни». Донос же объявлялся гражданским долгом и добродете­лью. Так что наши Павлики Морозовы родились не в 30-е, а еще в 20-е гг. И обаятельный Николай Иванович Бухарин, любимец всей партии большевиков (и действительно, один из лучших в ней), провозглашал: «Отныне мы все должны стать агентами Чека» (когда автору этих строк, уже в пе­рестроечные, «свободные» времена предложили написать книгу «Соратники Ленина», именно эта фраза самого сим­патичного из соратников вождя остановила его).

По сути дела, всей коммунистической партии предлага­лось стать политической полицией, а со временем в аген­тов ЧК должны были превратиться и беспартийные — так защищалась революция...

Как говорилось в одном из опубликованных в газетах тех лет призывов, «населению» (!) разрешалось «арестовы­вать всех, выступающих против советской власти, брать за­ложников из числа богатых и в случае контрреволюцион­ных выступлений расстреливать их...»

Время от времени, тем не менее, руководители ЧК пы­тались придать своим действиям видимость законности. В интервью газете «Новая жизнь» (8 июля 1918 г.) Ф. Э. Дзер­жинский так охарактеризовал приемы деятельности чрез­вычайных комиссий:

«Мы судим быстро. В большинстве случаев от поимки преступника до постановления (о казни. — проходят сутки или несколько суток, но это однако не означает, что приговоры наши не обоснованы. Конечно, и мы можем ошибаться, но до сих пор ошибок не было, и тому доказа­тельство — наши протоколы. Почти во всех случаях пре­ступники, припертые к стенке уликами, сознаются в пре­ступлениях, а какой же аргумент имеет больший вес, чем собственное признание обвиняемого». Но как получали признания в застенках, мы сегодня знаем. Что же касается «улик», которыми «припирали к стене» обвиняемых, то приходится предположить, что во многих случаях «припи­рали» отнюдь не уликами, а чем-то другим. Во всяком случае, в многотомном деле о «Петроградской боевой организа­ции», которой и посвящена в основном эта публикация, есть множество полученных от обвиняемых признаний, и прак­тически... нет улик! Судя по протоколам, на которые ссыла­ется Феликс Эдмундович, именно на основе этих неизвест­но (часто — совершенно очевидно) как полученных призна­ний людей судили, осуждали, приговаривали к смерти...

О том, что при вынесении смертных приговоров не рас­сматривались никакие улики, говорят и списки расстрели­ваемых, печатавшиеся в «Еженедельнике ВЧК». Ведь эле­ментарная логика требует указать — за что приговорен к смерти человек. В списках же указаны, и то нередко при­близительно, лишь фамилия, социальное положение: Ра­зумовский — бывший полковник, Котомазов — бывший студент, и лишь изредка — информация в качестве объяс­нения (но не оправданий) приговора: «явный контррево­люционер», «белогвардеец», «протоирей», «бывший ми­нистр внутренних дел, контрреволюционер Хвостов». Бы­вали и такие сообщения в газетах о расстрелах: «расстреляно 39 видных помещиков» (внешне, что ли, «видных», в чем криминал-то?), «расстреляно 6 человек слуг самодержавия». Могут ли нас после этого удивлять формулировки, по которым были расстреляны упоминав­шиеся выше скульптор Ухтомский и профессор Лазаревс­кий, — один за то, что был «по убеждениям сторонником демократического строя» и «подготовлял проекты по цело­му ряду вопросов», а другой — за написание доклада о со­стоянии музейного дела в советской России!

При неряшливом (образное выражение С. Мельгунова) отношении к человеческой жизни нередко расстреливали однофамильцев, или (как это было с делом Ухтомского) под арест попадал однофамилец какого-либо подозревае­мого, и там уж статья всегда находилась... Удивляться это­му не приходится, если М. Лацис в своих открыто опубли­кованных в те годы статьях свидетельствовал, что было не­мало случаев, когда расстрелы применялись не в наказание арестованных, а в целях воздействия на обывателя. Счита­лось, видите ли, что лучший способ «предотвращения за­ранее всяких контрреволюционных движений» — это «тер­роризировать население». И надо сказать, чаще всего цель эта достигалась...

Вообще чекистам первых лет советской власти не отка­жешь ни в логике, ни в изобретательности. И цели ставили перед собой вполне реальные, и достигали их с обескура­живающей быстротой. Был, например, такой быстрый способ получить признание у подозреваемого, если улик, которые бы «приперли его к стенке», не просто не хватало, а они блистательно отсутствовали. Назывался способ «ки­тайским». О нем пишет С. Мельгунов. Вот его описание: «Пытаемого привязывали к стене или столбу; потом к нему крепко привязывали одним концом железную трубу в не­сколько дюймов ширины... Через другое отверстие в нее сажалась крыса, отверстие тут же закрывалось проволочной сеткой и к нему подносился огонь. Приведенное жаром в от­чаяние животное начинало въедаться в тело несчастного, чтобы найти выход. Такая пытка длилась часами, порой, до следующего дня, пока жертва не умирала». А если оставалась в живых, то непременно сознавалась в своей контрреволю­ционной деятельности. Жестокость порождала жестокость: страшные пытки применяли и красные, и белые...

Самое же поразительное, когда читаешь материалы о «красном терроре», это не описание пыток и иных методов добывания улик следователями, а их полная уверенность в своем праве на бесправие! Арестовывали сотнями тысяч, кого-то, не доказав вины, расстреливали, кого-то, не дока­зав невинности, отпускали. Полный правовой беспредел! В своих статьях один из главных теоретиков такой практи­ки Лацис отмечал, что многих арестованных в первые годы советской власти чекисты отпускали на свободу довольно скоро. «...Нас спросят, — писал он, — откуда же такая мас­са невинно арестованных (логика такая — раз отпустили, значит зря арестовали. — Авт.)?.. Происходит это потому, что когда целое учреждение, полк или военная школа заме­шаны в заговоре, то какой другой способ, как арестовать (курсив наш. — чтобы предупредить возможную ошибку и в процессе тщательного разбора дела выделить и освободить невиновных?»

Руководитель петроградских большевиков Григорий Зиновьев известен в истории как один из первых большевиков-руководителей, кто начал расстреливать заложни­ков, устраивать крупномасштабные провокации против представителей «свергнутых классов», духовенства Рус­ской православной церкви, идеологических противников. Так что в его трагической гибели в застенках более поздне­го времени — есть своя историческая закономерность. Петроградские чекисты имели, таким образом, весьма симпатизирующего им партийного босса, благосклонное отношение руководства в Москве и достаточное количество «исполнителей» для конкретной практической работы.

К этим объективным факторам, обусловившим даль­нейшее развитие событий, нужно добавить и субъек­тивный.

Петроградским чекистам, наверное, уж очень хотелось показать, что и они не лыком шиты, что и в Петрограде, ставшем после отъезда правительства губернским городом, умеют раскрывать крупные контрреволюционные загово­ры. И такой случай предоставился... Точнее, его создали — под названием «Заговор Таганцева» или «Петроградская боевая организация».

Чтобы придать размах делу, оно было структурировано, разбито на несколько как бы самостоятельных, но тесно связанных «заговорщиков». Так и работать с арестованны­ми легче, и ощущение грандиозной деятельности возника­ет. Шутка ли! Добрый десяток контрреволюционных под­полий, объединенных зловещим антисоветским штабом...

Первым в материалах дела идет «Комитет боевой орга­низации», ее штаб. Основные обвиняемые — Юрий Пав­лович Герман, Владимир Николаевич Таганцев и Вячеслав Григорьевич Шведов.

Идея фабрикации крупного дела возникла у петроградс­ких чекистов, вероятно, летом 1921 г., когда на финской границе при ее переходе в ночь с 30 на 31 мая был убит Ю. П. Герман. Случай, в общем-то, достаточно ординар­ный для тех лет: и границу переходили постоянно десятка­ми, туда и обратно, и постреливали на ней, и убивали время от времени. Но тут как раз подоспело время красного тер­рора, а у убитого были обнаружены вроде бы и ни в чем страшном его не уличающие, но для той эпохи достаточно опасные документы: письмо от 20.02.21 в Гельсингфорс на имя Д. Д. Гримм из Парижа от зам. председателя «Бюро по защите прав русских граждан за границей», организован­ного Российско-промышленным торговым Союзом. Орга­низация, как видно из названия, никакого отношения к заговорам и восстаниям не имела, но связь с империалис­тическим Западом была налицо. Судя по рапорту уполно­моченного Петроградской губчека Александрова были при убитом на границе еще и почтовая переписка (кроме этого письма), «порядок связи» (таинственное обозначение, скорее всего, — рожденное воспаленной фантазией упол­номоченного), и статья «Музей и революция». Печальный же парадокс состоит в том, что теперь нам остается га­дать — были ли указанные документы при убитом, или все они — выдумка. Ибо если они были, то уж, наверное, ока­зались бы в деле — хоть какие-то, да улики. Увы, папка пу­ста — в ней сиротливо покоится лишь статья «Музей и ре­волюция», о которой мы уже рассказывали выше, как и о печальной участи ее автора.

Таинственность, таким образом, была характерна для «Дела № Н-1381» с первых дней его рождения. Кто такой убитый Юрий Петрович Герман? Тишина... Кто такой Д. Д. Гримм, письмо которого якобы (потому что в деле-то его нет!) было найдено на теле убитого Германа? Среди сотен репрессированных по делу находим знакомую фами­лию: Вера Оскаровна Гримм, 1886 г.р., уроженка г. Петер­бурга, уборщица лаборатории государственного дерево- пропиточного завода. По окончании дела была выслана из города, дальнейшая судьба ее неясна... Скорее всего, как и подавляющее большинство высланных, осужденных на короткие сроки или оправданных по делу о «Петроград­ской боевой организации», она была позднее, в конце 30-х гг., репрессирована (как правило, привлекавшихся за участие в контрреволюционной деятельности, и даже пол­ностью оправданных, в 1937—1939 гг. расстреливали без дополнительного следствия). Судя по всему, молодая еще женщина, работавшая уборщицей на заводе, была предста­вительницей «эксплуататорского класса», и даже если не удалось доказать ее родство с убитым Гриммом, рано или поздно каток чрезвычайки ей все равно грозил.

А что Шведов, другой «член» «Комитета боевой органи­зации»? Опять тишина... Известно из материалов дела, что

Вячеслав Григорьевич Шведов, 1896 г.р., бывший подпол­ковник артиллерии царской армии, был по постановлению Президиума Петроградской губчека приговорен 24 августа 1921 г. к расстрелу.

По объективным данным вполне подходил на «роль» одного из руководителей заговора — волевой, молодой офицер, судя по тому, что в двадцать с небольшим стал подполковником, — человек геройский, ибо столь быстро пройти ступени офицерской карьеры можно было лишь на войне. Где родился, как попал в Петроград — неизвестно. Но среди списков высланных из Петрограда находим зна­комую фамилию (кстати, рядом с фамилией Веры Оска­ровны Гримм, и здесь они оказались вместе) — Пелагея Григорьевна Шведова, 1902 г. уроженка Саратовской губернии, студентка химико-фармацевтического институ­та. Почти нет сомнений, что младшая сестра Шведова. Может быть, саратовские краеведы разыщут следы этой многострадальной семьи? Мы же вернемся в Петроград 1921 г., вновь перелистаем страницы дела «Комитета бое­вой организации». О Шведове — лишь одна запись (если не считать престранного упоминания этой фамилии в показа­ниях Таганцева, которых мы коснемся чуть ниже). Дело в том, что в материалах документов на Шведова В. Г. нет! Есть лишь два листа в его папке с машинописным тек­стом об отношении жителей г. Петрограда к советской вла­сти, о голоде, о дезертирстве из армии и т.д. На первом ли­сте — запись: «Найдено при побеге Вячеслава Григорьеви­ча Шведова». Откуда взяты эти документы, кому на самом деле принадлежали, кто их исполнитель, — все это покры­то мраком неизвестности. Неясно и другое: расстреляли Шведова или только приговорили и храброму подполков­нику удалось бежать, при побеге же где-то были обнаруже­ны указанные выше документы и приобщены к делу, за не­имением иных, доказывающих руководящую роль Шведо­ва в заговоре?

Поначалу, думается, и сами петроградские чекисты не очень ясно и четко представляли, куда заведет развязанное ими дело. После ареста Владимира Николаевича Таганце­ва и доверительных бесед с ним дело стало приобретать ка­кие-то реальные очертания.

Я уже не раз упоминал в этой книге имя В. Н. Таганцева, ставшего волей и фантазией петроградских чекистов ка­кой-то гигантской фигурой российской контрреволю­ции — масштаба Савинкова. Самое время хотя бы немного рассказать об этом человеке, втянутом в мясорубку «крас­ного террора».

Владимир Николаевич Таганцев родился 2 октября 1889 г. в семье доктора уголовного права, профессора ка­федры Уголовного права Петербургского университета, действительного тайного советника, сенатора (с 1887), члена Государственного Совета (с 1906), председателя Ко­миссии по тюремному преобразованию, почетного члена Российской Академии Наук (с 1917) Н. С. Таганцева (1843-1923).

Н. С. Таганцев происходил из небогатой купеческой се­мьи. Родом был из г. Пензы. Лишь благодаря своим лич­ным качествам он стал не только широкообразованным че­ловеком, но и крупным ученым, видным общественным деятелем России. И, к слову сказать, у него учились юриди­ческим премудростям в Петербургском университете мно­гие будущие крупные политики. Учиться у Таганцева счи­тали честью петербургские юристы-студенты, его репута­ция человека и ученого была весьма высока. В отличие от отца или, скажем, другого юриста, постигавшего законы юриспруденции в стенах университета и спустя два десяти­летия решившего его судьбу — Вл. Ульянова, юный Влади­мир Таганцев без интереса перелистывал речи судебных ораторов прошлого, старинные фолианты римского права в библиотеке отца или «Кодекс Наполеона»... Юношу при­влекала биология. Кстати, в петербургской гимназии К. Мая, куда он в августе 1903 г. поступил, преподавание это­го предмета было поставлено образцово (как, впрочем, и остальных). Любопытно, что если В. Ульянов учился на юрфаке, где преподавал Таганцев-старший, Таганцев- младший учился в гимназии, председателем попечитель­ного совета которой был П. М. Горбунов, отец будущего личного секретаря В. И. Ленина, а затем управделами Со­внаркома. Неисповедимы пути твои, Господи!

Однако пока ни В. Ульянов, ни тем более юный сын П. М. Горбунов ничем молодому Таганцеву не угрожают и не мешают. И не от них пока зависит судьба Владимира Николаевича, который, закончил по первому разряду в 1907 г. гимназию К. Мая, поступает в биологическую груп­пу естественного раздела физико-математического фа­культета Петербургского университета.

В 1912 г. он так же успешно, как поступил, заканчивает университет. И так же, как поступал без блата, лишь за свои способности и усердие к наукам, получает предложе­ние остаться при университете. И 20 ноября 1912 г. начина­ет свою научную самостоятельную деятельность в должно­сти внештатного младшего лаборанта, но с ориентацией на подготовку к профессорскому званию по кафедре геогра­фии. Впоследствии был командирован за границу — для повышения знаний и развития навыков.

Война на некоторое время прервала удачно склады­вающуюся научную карьеру. В октябре 1916 г. он берет отпуск в университете и едет с отрядом Красного Креста на фронт.

Начавшаяся в России революция внесла еще одну кор­рективу в биографию Владимира Таганцева. Он возвраща­ется в Петроград, на кафедру, исполняет обязанности пре­подавателя. 28 сентября 1919 г. он избран преподавателем по кафедре географии. Надо сказать, что еще 1 октября 1918 г. Народный комиссариат просвещения, чтобы, как было объявлено, демократизировать состав преподавате­лей в университетах (а по сути, ввиду того, что большая часть старой профессуры эмигрировала либо отказалась служить большевикам, либо была репрессирована, либо, в силу недоверия, отлучена от кафедр), отменил традицион­ные ученые степени: доктор, магистр, адъюнкт. И ввел единое ученое звание «профессор» для всех, читающих са­мостоятельные курсы. Так совсем молодым В. Н. Таганцев стал профессором, но заметим, однако, — по своим знани­ям, подготовке он этому высокому званию вполне соответ­ствовал...

Одновременно В. Н. Таганцев начинает работать в Сап­ропелевом комитете. Сапропель — ил, образующийся из перегнивших растительных и животных останков на дне некоторых стоячих водоемов. Органических и химических удобрений не хватало, возникла идея использовать для удобрения истощенных полей сапропель. Комитет, в кото­рый вошел В. Н. Таганцев (многих его соратников по Ко­митету постигла та же печальная участь репрессирован­ных), и взял на себя научную проработку всех этих вопро­сов. Во время поездок в «экспедиции» он, как и его товарищи, привозил из российской глубинки в голодный Петроград небольшие толики продуктов, выменянных бог знает на что... В конце 1919 г. его арестовали вологодские  чекисты[1], обвинив в незаконном провозе продуктов сапро­пеля, а также продуктов питания для преподавателей ка­федры (не эту ли «спекулятивную деятельность» имели в виду и петроградские чекисты, собирая обвинения против Таганцева?). Казалось бы, дело житейское — вся Россия кишела мешочниками, вся Россия барахталась, пытаясь выбиться из тисков голода, в которые затащили ее пламен­ные революционеры.

От вологодских удалось вырваться, отделавшись легким испугом. Но спустя несколько месяцев он случайно попа­дает в засаду, устроенную по методу верши. «Ну, — поду­мали, должно быть, друзья и коллеги ставшего почему-то невезучим когда-то везучего профессора Таганцева, — из этакой мелкой беды вытащим в одночасье». Трагические иллюзии. Кончился 1920. «Красный террор» набирал силу. И тех, кого брали, так просто не отпускали. Вначале прове­ряли на возможность подключить к какому-либо заговору. Таганцев показался петроградским чекистам фигурой вполне подходящей. Петроградский университет прислал поначалу весьма гневное, возмущенное письмо в Губчека — с просьбой немедленно (!) освободить из-под ареста профессора В. Н. Таганцева, случайно попавшего в засаду и арестованного 29 ноября 1920 г. И на этот раз его выпус­тили. Но, видно, взяли на заметку. И когда арестовали 1.06.1921 г. — то уже навсегда. Напрасно бросается хлопо­тать за сына академик Н. С. Таганцев, не в силах понять, на каком основании арестован и содержится под стражей его сын. Он пытается разобраться в юридических аспектах ареста, добиваясь сведений — в чем обвиняют сына, что ему инкриминируется?

А сына тем временем уже «назначили» руководителем создаваемой в кабинетах Петрогубчека новой «боевой» контрреволюционной организации. В. Н. Таганцев был, по сути дела, обречен. Его не могли спасти ни ходатайства, ни мужественное поведение на допросах, отказ давать «улича­ющие» друзей показания, отсутствие фактов его контрре­волюционной деятельности, показаний свидетелей, дока­зывающих его руководящую деятельность в «Петроградс­кой боевой организации»... Все было напрасно. Профессор Таганцев попал под равнодушный тяжелый каток «красно­го террора».

Вполне возможно, что его даже не пытали. Он просто стал жертвой очередной провокации. Что обычно делал порядочный человек, арестованный в годы массовых реп­рессий 1919—1953 гг.? Если видел, что судьба его решена, старался оградить, спасти других людей, вырвать из-под топора убийц близких, взять на себя вину невинных... Так и поступал руководитель не существовавшего никогда «Комитета боевой организации».

Арестованному Таганцеву не потребовалось много вре­мени, чтобы понять, что его судьба решена, и единствен­ное, что он может сделать, это постараться спасти других проходивших по делу ни в чем не виновных людей. Надеж­да на это у него появилась после того, как ему были переда­ны заверения руководителей Президиума ВЧК Дзержинс­кого, Менжинского, Уншлихта и Ягоды в том, что ЧК не будет применять к членам «боевой организации» высшую меру наказания, не будет арестовывать лиц, «случайно или слабо связанных, а равно и освобожденных лиц» и т. д. От

Таганцева же требовалось одно — «разоружиться», подроб­но рассказать о целях и задачах «боевой организации», ее деятельности. Потребность в такой информации была ог­ромной, так как шитое белыми нитками дело начало «тре­щать по всем швам», а это было чревато немалыми непри­ятностями, ведь о нем раззвонили на всю страну.

Понимая, что предложенные следствием «правила игры» все равно придется принять, Таганцев стал действо­вать: основную вину за деятельность не существовавшей в реальности контрреволюционной организации взял на себя, потребовал от руководства ЧК освободить тех, кто был задержан во время облав и засад случайно! Поставил вопрос о том, чтобы был освидетельствован Василий Ива­нович Орловский, дававший фантасмагорические показа­ния о «контрреволюционном подполье», не без оснований предполагая его явную психическую невменяемость!

Ход дела принял такой оборот, что В. Таганцев уже не может отрицать антисоветский характер своих воззрений, но еще пытается убедить палачей, что даже если приписы­ваемую ему мифическую организацию можно определить как контрреволюционную, то никак нельзя как «боевую», готовившую вооруженный террор. Он всячески открещи­вается от боевиков Савинкова и требует от руководства ВЧК дать опровержение в газете «Свобода»: об отсутствии связей между «Петроградской боевой организацией» и Савинковской организацией...

И обратите внимание на последовательность событий: только после получения всех гарантий и обещаний от руко­водства ВЧК Таганцев начинает давать показания, без ко­торых не было бы многостраничного дела... Ценой своей жизни он спасал других. Еще раз подчеркиваю этот мо­мент: Таганцев не выдавал своих друзей, а пытался вывес­ти их из-под «расстрельной» статьи, под которую их явно подводили уже в силу личного знакомства с Таганцевым.

Показания Таганцева — смесь его реальных признаний в антипатии к советской власти (и тут ему, видимо, не при­ходилось ни притворяться, ни наговаривать на себя) и яв­ной фантастики, когда речь идет, в угоду следствию, о дея­тельности не существовавшей в реальности организации. При этом, читая дело, трудно избавиться от ощущения, что

Таганцев, словно предполагая, что спустя десятилетия его показания будут читать беспристрастные историки, встав­ляет то и дело фразы типа «целиком ни одной части в рас­поряжении заговорщиков не было», «ни одной бронема­шины, ни одной батареи не было», «не было у заговорщи­ков и денег», «только в г. Вышний Волочек я случайно узнал, что моя фамилия в качестве юденичского заговор­щика фигурирует в списке в Петрограде», — как бы вскользь подбрасывая мысль — не было «боевой» органи­зации в Петрограде, не было...

Если, как мы утверждали в предыдущей главе, Петрог­радской боевой организации не было, то что же было? Были люди в Петрограде, настроенные антисоветски. И понять их можно — ничего хорошего не получили от Сове­тов целые социальные слои и группы. И была контрабанда через советско-финскую границу, в рамках которой суще­ствовал коридор по перемещению граждан бывшей России в суверенную теперь Финляндию. Поскольку других мате­риалов у чекистов не было, а Таганцева удалось убедить (как обычно, обманув, наобещав «три короба») давать по­казания, он и давал. Вынужден было наговаривать следо­вателям хоть какую-то информацию. Все это, естественно, наши предположения, основанные на анализе материалов дела. Несколько страниц в показаниях Таганцева, на кото­рых строилось все обвинительное заключение, — это ана­лиз политической и экономической ситуации в России 1921 г., пересказ, в общем-то, современникам достаточно известных сведений о причинах попыток представителей репрессируемых классов и сословий перехода советско- финской границы и т. д. Есть в этих показаниях не имею­щая отношения к теме информация, есть и такая, что диву даешься, как она могла оставаться в деле! Единственное объяснение: чекисты были абсолютно уверены, что дело останется закрытым на миллион лет. Ибо в показаниях Та­ганцева не признание его вины, не факты, подтверждающие существование какое-то «боевой» организации, а обвине­ние. Приведем хотя бы один фрагмент в подтверждение:

«...После приезда в Москву я получил известие, что дома (в Вышнем Волочке, где Таганцев тогда временно служил. — был обыск и оставлена засада... засада си­дела, ловила приходивших, потихоньку реквизировала вещи (! — причины были для многих совершенно непонятные, в особенности когда попал курьер Сапропе­левого комитета, принесший от академика Ольденбурга находившуюся у последнего рукопись отца (академика Н. С. Таганцева, известного ученого), показавшуюся весь­ма контрреволюционного содержания, ибо там был разбор «Двенадцати» Блока с бунтарскими, как правило, рифма­ми. Курьер имел несчастье походить на поляка, называться Болеславом и обладать фамилией Гиль, служившей явным указанием на связь с англичанами». (В списках созданных фантазией петроградских чекистов «Английской шпионе - ко-белогвардейской группы» и «Польской шпионско-белогвардейской группы» фамилии курьера мы так и не на­шли. Но, кстати, несчастный Гиль был курьером обычного учреждения, то есть разносчиком корреспонденции, а не курьером-подпольщиком тайной организации, и дальней­шая его судьба нам не известна, поскольку он не попал даже в группу «Курьеры Петроградской боевой организа­ции», которая, отчасти, подходила ему по должности).

И далее читаем в показаниях Таганцева поразительную фразу: «Для других слухов... о поисках меня как англо­польского шпиона, не было никаких оснований».

В первых показаниях Таганцева, таким образом, нет не только признания какой-то юридической вины перед Оте­чеством, но нет и никаких порочащих его фактов, которые могли бы использовать против него. Если даже и имели ме­сто антисоветские взгляды, то не было даже антисоветской агитации, тем более — вооруженной борьбы против суще­ствующей на тот момент власти. Как отмечено, между строк, в показаниях Таганцева, «Петроградская организа­ция получила дополнительное наименование «боевой» уже во время следствия».

На допросе 16.08.21 г. Таганцев категорически отрицает связь его и близких ему по настроениям людей с Савинко­вым, которая была исключена, учитывая «близость его (Са­винкова) к польской разведке, дружбу Савинкова с Пилсудским и отношение к Польше». А 27.08.21 Таганцеву приносят текст этих же показаний, в которые он вносит коррективы. Заметим при этом, что постановление Пет­роградской ЧК о его расстреле было вынесено 24.08.21. Он был уже обречен, а ему все давали показания на редактуру, обещали, сулили, обманывали, клятвенно заверяя, что ос­вободят тех или иных случайно арестованных по делу, не будут инкриминировать те или иные преступления... Уди­вительный цинизм...

А он все пытался вывести других из-под удара: вынуж­денный давать показания, он признает, что во главе «орга­низации» стояли он сам, Ю. Герман (убитый при переходе границы) и В. Шведов (бежавший при аресте), но при этом, на всякий случай, подчеркивает: «однако двое после­дних не играли доминирующей роли». Казалось, все пре­дусмотрел, всех «отвел» от расстрела. А если и признал что- то, то, во-первых, — уж очень невинные вещи. Так, коли вынужден он признать существование «организации», и коли уж нужно как-то объяснить принадлежность к ней достаточно далеких от борьбы людей (чекисты, судя по всему, уже тогда заставляли самих арестованных сочинять свои «легенды»), то он признает: «профессор Лазаревский должен был разработать закон о выборах в Советы, Ухтом­ский написал статью о музейном деле в Советской респуб­лике», для «мобилизации военных сил был привлечен Ива­нов П. П., а его помощником должен был стать Майволдов, однако ни тот, ни другой ничего не делали». Вот тебе и боевая организация! Ай да заговорщики — пишут научные статьи, прожекты, ничего не делают!

Вел себя Таганцев в ходе этого запредельного по логике, фантасмагорического следствия, когда можно было поте­рять не только волю, но и разум, очень мужественно.

Неожиданный арест, предварительные допросы, в ходе которых ему становится понятно, что «шьется» белыми нитками «расстрельное дело», друзья пытаются как-то по­влиять на ход следствия, выйти на «ручных большевиков» (помните, мы писали в первых главах о нередко удавшихся попытках спасти невинных людей от произвола?). Его отец, академик Н.С. Таганцев, 16 июня 1921 г. обращается к В. И. Ленину с просьбой о смягчении участи сына, а заод­но (будучи уверенным, должно быть, в силу бездоказатель­ности предъявленных обвинений, что скоро выпустят сына) — и о возврате вещей, «экспроприированных» при аресте.

17 июня В. И. Ленин поручает М. И. Калинину, А. С. Енукидзе, Д. И. Курскому и Ф. Э. Дзержинскому (двое из этих четырех в 30-е гг. будут также бездоказательно приговорены к «высшей мере», как сейчас — Таганцев, но ведь не дано заглянуть в будущее, и пока что они — «ка­рающие мечи революции»...) — «рассмотреть возможно скорее».

Уже 18 июня — оперативность оперработников — на­грабленные вещи возвращают Н. С. Таганцеву.

А тем временем идут пристрастные допросы его сына. Таганцеву-младшему становится ясно, что не удастся ему спасти ни себя, ни друзей, и в ночь с 21 на 22 июня он пыта­ется покончить жизнь самоубийством — повеситься на скрученном полотенце. Из петли вынули. Чтобы пригово­рить к расстрелу. В документах уже созрел «заговор Таган­цева», и без главного заговорщика дело дальше двигаться не может. Таганцев нужен, даже если будет все отрицать или давать «заведомо ложную информацию».

Тем временем уже 23 июня 1921 г. начальник секретного отдела ВЧК Самсонов, а затем и помощник начальника осо­бого отдела ВЧК Артузов телеграфируют в Петрочека: выс­лать информацию о деле и этапировать Таганцева в Москву.

Ах, какая оперативность — в ответ на запрос Ильича! Мгновенно из петли вынули, вещички, случайно прихва­ченные в квартире, родственникам вернули, и вот уже го­товятся этапировать подследственного, чтобы наверняка, лично разобраться— виноват или невиновен...

17 июня Ильич запросил информацию по делу, а уже 19 секретарь Председателя ВЧК В. Герсон направляет сек­ретарю Ленина Фотиевой справку Дзержинского по делу Таганцева:

«Вл. Ильичу! 429 от 17.06. Питерской ЧК дано рас­поряжение — немедленно вернуть вещи Таганцеву (как мы помним, питерские чекисты сумели собрать украденное и вернули). Таганцев Вл. Ник. — активнейший член терро­ристической (правой) организации «Союз возрождения России», связанной и организующей матросов из Кронш­тадта в Финляндию, взорвавшей для опыта памятник Во­лодарского (обвинение столь же абсурдное, как и знамени­тый тоннель в Индию. — Непримиримый и опасный враг Совласти. Дело очень большое и нескоро закончится. Буду следить за его ходом. Ф. Дзержинский».

У записки был еще и замечательный постскриптум:

«Организация готовила убийство Зиновьева, Кузьмина, Анцеловича, Красина».

В качестве комментария к этим совершенно фантасти­ческим документам — пометка в справке, подготовленной сотрудниками Генеральной прокуратуры России: «Откуда были взяты эти фантастические данные, неизвестно, и в материалах уголовного дела таковых не имеется».

Феликс Эдмундович был прав — дело было большое. Но большим оно стало благодаря буйной фантазии петроград­ских чекистов-карьеристов. А вот что «нескоро закончит­ся» — ошибся, день и ночь работали перья следователей Петрочека, и тома дела были готовы в срок. Можно ли было в таком раскладе интересов признать невинность Та­ганцева, освободить его от наказания? Нет, конечно, он был обречен. И обращение отца к Ленину не только не спасло профессора Таганцева, но, скорее всего, даже уско­рило смертный приговор — чекисты торопились, как бы забота «самого человечного» не развалила дело. Напрасно беспокоились.

Пламенный революционер Курский, сам позднее рас­стрелянный как контрреволюционер, 5 июля направляет заключение по делу В. Н. Таганцева. Министр юстиции, которому, видимо, при изучении дела (если таковое имело место) почему-то не бросились в глаза явные несуразицы, белые пятна, провалы в следственных материалах, полное отсутствие доказательств вины, — пишет: «В. Н. Таганцев должен понести суровое наказание в связи с тем, что иг­рал активную роль в контрреволюционной организации «Союз возрождения России». Парадокс, но даже название придуманной контрреволюционной организации — в раз­ных документах разное. Курский пишет о «Союзе возрож­дения России», в деле она названа «Петроградская боевая организация»...

О смягчении участи племянника обращается с письмо к Ленину заведующая научным отделом библиотеки Петрог­радского университета А. Ю. Кадьян.

Замечательный исторический документ: Владимир Иль­ич, на основании заключения Курского, в ответ А. Ю. Ка­дьян, пишет записку секретарю СТО Фотиевой: «Напиши­те ей, что я письмо прочел, по болезни уехал и поручил Вам ответить: Таганцев так серьезно обвиняется и с такими уликами, что освободить сейчас (!) невозможно: я наводил справки о нем не раз уже».

Добрый, больной, принципиальный Владимир Ильич... По опубликованным на сегодня документам (запискам секретарей Ленина, сборнику «Ленин и ВЧК»), Владимир Ильич в те дни чувствовал себя совсем неплохо и никуда не выезжал.

А Владимир Николаевич Таганцев, 1890 г. р., проживав­ший в г. Петрограде, Литейный пр., д. 46, кв. 20, профес­сор-географ, секретарь Сапропелевого комитета Академии наук, арестованный 1 июня 1921 г. и расстрелянный по постановлению президиума Петрогубчека от 24 августа 1921 г. с санкции высшего руководства страны, так никогда и не узнал о заботе Ильича...

В заключении Генеральной прокураторы Российской Федерации от 27 апреля 1982 г. сказано:

«Обвинение Таганцева основано на собственных не­конкретных и противоречивых показаниях арестованного, первоначально показавшего лишь о своей спекулятивной деятельности (речь идет о содействии переправке в Пет­роград семьям русских эмигрантов в Финляндию денег, продуктов питания. — а затем заявившего, что саму организацию мыслил исключительно теоретически. Дру­гих доказательств виновности в деле не имеется».

И далее — интересная для историка ремарка:

«Следствием по делу Таганцева руководил бывший осо­боуполномоченный ВЧК Агранов, который в 1938 г. Воен­ной Коллегией Верховного Суда СССР осужден к ВМН (высшей мере наказания. — за фальсификацию находившихся в его производстве следственных дел и другие нарушения законности».

Парадокс же в том, что в 1938 г. другие «особоуполномо­ченные» такими же средствами выбивали показания из арестованных, фальсифицировали находившиеся в их производстве следственные дела. Но это уже никого не ин­тересовало. Потому что судили и расстреляли печально из­вестного Якова Сауловича Агранова, по сути дела, не за фальсификацию дела Таганцева, а просто подошло время для расстрела первого эшелона чекистов, так жестко шла смена поколений у обладателей щита и меча.

Недаром в «Заключении в отношении Таганцева В. Н. по материалам уголовного дела № 214224» Генеральной прокуратуры России отдельной строкой указано:

«Уголовное дело на Таганцева В. Н. не пересматри­валось».

А ведь казалось бы, логично было сделать именно так: коли следователь Агранов осужден, коли доказано в ходе следствия по его делу, что фальсифицировал он материалы «заговора Таганцева», — пересмотреть и дело Таганцева! И оправдать, тогда же, в 1938!

Предложение, естественно, такое же фантастическое, как и само дело.

Реабилитирован Владимир Николаевич был лишь в 1992 г. Как и его несчастные «подельники», люди, привле­ченные чекистом-«фантастом» Аграновым по «делу» о «За­говоре Таганцева» в 1921 г.

Но о их судьбе в следующих главах...

В конце августа 1929 г., вскоре после расстрела боль­шинства участников «Заговора Таганцева», советские газе­ты широко публиковали материалы о законченном «деле», в частности, официальную информацию «О раскрытом в Петрограде заговоре против Советской власти (От Всерос­сийской Чрезвычайной комиссии)» — своего рода пресс- релиз тогдашнего Пресс-центра ВЧК. Многословные и на 99 % фантастические пассажи заканчивались типичным для тех лет образным выражением: «Они уже мечтали о близкой кровавой расправе с русскими рабочими и кресть­янами. Но тяжелая рука пролетарской диктатуры вовремя разрушила их черные планы».

В публиковавшихся в те дни в петроградских газетах ма­териалах о заседании Пленума Петросовета приводились слова председателя Губчека Семенова: «Общее число чле­нов раскрытой организации превышает 200 чел. Что каса­ется социального состава, то 90 % участников составляют потомственные дворяне, князья, графы, бароны, почет­ные граждане, духовенство и бывшие жандармы».

Типичный пример не столько даже классового подхода, сколько фальсификации в угоду мифу о классовой борьбе. То есть борьба, конечно, имела место. И гражданская вой­на была. И антисоветские настроения были распростране­ны среди «поверженных классов». Не было только широ­кого, тем более вооруженного сопротивления новой влас­ти со стороны представителей этих классов. По целому ряду причин они оказались не готовы к этой борьбе. И очень многие заговоры, раскрытые чекистами, были сфальсифицированы или спровоцированы. «Заговор Та­ганцева» в этом плане особенно характерен. Во-первых, потому что никакого отношения к террору, к вооруженно­му сопротивлению проходившие по делу люди не имели. Во-вторых, подавляющее большинство этих людей были не «князья, графы и бароны», а те самые рабочие и крестьяне, которых защищали от происков контрреволюционеров че­кисты, имевшие «чистые руки и холодные сердца». Действи­тельно, только обладая холодным сердцем, можно было при­говаривать к расстрелу бывших кронштадтских моряков, финских крестьян, петроградских домохозяек, не имея ни­каких свидетельств их вины перед народом и государством.

Впрочем, были и князья, подобно скульптору Ухтомс­кому, были и бывшие дворяне, ученые, моряки и офицеры.

Их, чтоб не путаться, чекисты распределили на три ос­новные группы. В «пресс-релизе» Петрогубчека так сказано: «Петроградская боевая организация («П. Б. О.») состояла из нескольких групп: а) офицерской организации, б) группы профессоров, в) объединенной организации кронморяков».

Странно даже, что не придумали в Петрогубчека группы баронов, группы князей, группы жандармов... Может, по­тому что не набрали нужного количества? Ведь можно об­винить в шпионаже в пользу финской разведки финского крестьянина, в пользу польской — случайную знакомую человека, родившегося в Варшаве 54 года назад, но обви­нить в княжеском происхождении, скажем, потомствен­ного калужского крестьянина или сына витебского порт­ного — это было бы уж слишком.

Так родилась «профессорская группа». Правда, не всех профессоров из проходивших по делу в нее почему-то собрали. Так, по другому делу был расстрелян профессор Г. Г. Максимов, по другой группе проходил носивший про­фессорское звание В. Н. Таганцев, но в основном в «груп­пу» отобрали заметных профессоров Петрограда, которых удалось чекистам как-то пристегнуть к «делу Таганцева». Действительно, читаешь основные списки расстрелян­ных, — то и дело мелькает: домохозяйка, сестра милосер­дия, минный специалист, практикант на подводной лодке, курсистка, электрик корабля, матрос корабля, статист, де­лопроизводитель, старший кочегар яхты, рабочий-пекарь, слесарь 2 разряда, матрос берегового отряда и т. д.

Такие вот «бароны». Никак они в профессора не годи­лись...

Годились же в группу профессоров, придуманную това­рищем Аграновым Я. С. из Петроградской ЧК, два челове­ка, в конечном итоге ее и составившие. Профессор Лаза­ревский и профессор Тихвинский. Более разных людей просто придумать трудно. А соединить их вместе могла только горячечная фантазия Якова Агранова (трудно ска­зать, почему он выбрал себе именно этот псевдоним, но «гранил» он свои фальшивые «брильянты» — фальсифици­руемые им дела контрреволюционеров, явно бездарно). О профессоре Лазаревском мы писали в первой части нашей печальной повести. Напомним лишь, что (цитируем офи­циальную справку, опубликованную в августе 1921 г. в советских газетах в связи с его расстрелом) «Лазаревский Николай Николаевич, 53 лет, бывший дворянин, профес­сор-юрисконсульт, по убеждениям сторонник демократи­ческого строя, бывший сенатор, профессор Петроград­ского университета, женат, активный участник Петроградской боевой организации, подготавливал к моменту свержения Советской власти проекты по целому ряду воп­росов...» и т. д. Проекты, судя по всему, были очень грамот­ные, профессиональные, свидетельствовавшие о широко известной юридической компетентности петроградского профессора. Жаль только, что в 1921 г. факт «свержения Советской власти» имел место лишь в бумагах Петрочека, а то бы, кто знает, в какое действительно счастливое буду­щее могла бы привести реализация проектов профессора Лазаревского. Вовремя его товарищ Агранов остановил. Впрочем, как уже говорилось, этот печальный сюжет при­открыт в первой части повести. Сейчас же хотелось бы под­робнее остановиться на весьма противоречивой и коло­ритной фигуре другого участника группы — профессора Тихвинского.

Вновь процитируем «объективку» из газеты августа «не­забываемого 1921»:

«Тихвинский Михаил Михайлович, 53 лет, бывший лич­ный дворянин, профессор и инженер по обработке нефти, женат, бывший социал-демократ группы «Освобождение труда», профессор и управляющий лабораториями Отдела Главного Нефтяного Комитета». Ну, а дальше, как водит­ся, «активный член Петроградской боевой организации». И т. д. А в этом «т. д.», между прочим, суровые, «расстрельные» обвинения в связях с иностранными спецслужбами.

Профессор М. М. Тихвинский был арестован 22 июля 1921 г. Вскоре был вызван на допрос, где чистосердечно и наивно отвечая на «хитрые» наводящие вопросы следова­теля, рассказал, что действительно получил от профессора Таганцева 100000 рублей (сумма по курсу того времени ничтожная, только на прокорм, и то полуголодный) — для передачи одному из особо нуждающихся петроградских ученых профессору Селиванову... Ох, уж эта российская интеллигенция, его еще и не прижали как следует, а он уже «колется». Тут грех не инкриминировать арестованному получение крупных сумм денег от иностранных разведок на сбор шпионской информации (где он там работает? В Нефтекомитете?) о состоянии нефтепромыслов в Советс­кой России.

Казалось бы, дело и вовсе простое. М. М. Тихвинский, как и Лазаревский, — бывший личный дворянин (напом­ним читателям, что это означает вовсе не княжеское про­исхождение, а лишь то, что дворянского звания удостоен по тогдашним законам России, после получения высшего образования и занятия профессорской кафедры, при этом такой «бывший личный дворянин» мог быть по происхож­дению и «из крестьян», и «из рабочих», выучившихся «на медные гроши»). Правда, происхождение у профессора все-таки «подгуляло», ибо был он из семьи священника, что с точки зрения следователей уже достаточно подозри­тельно. Судили же его не за происхождение, а за достаточ­но случайное знакомство с попавшим под каток Петрогубчека профессором Таганцевым. Но судьба этого человека столь необычна, что рассказ о нем требуется более подробный.

Вот и представьте себе достаточно типичную жертву произвола тех лет, человека с причудливой биографией, в которой отразились странные зигзаги судьбы России кон­ца XIX — начала XX века.

Родился он 25 июля 1869 г. в Санкт-Петербурге, в семье священника 6 Лейб-Драгунского полка, участника войны с Турцией в 1877—1878 гг.

В 1890 г. окончил Санкт-Петербургский практический технологический институт. После окончания с 1890 по 1893 гг. работал лаборантом в экспедиции заготовления го­сударственных бумаг. Получил предложение вернуться в свой институт на преподавательскую работу. С этой целью за счет средств института (что уже говорит о небогатом бюджете будущего «личного дворянина») и для углубления знаний был направлен за границу. По возвращении он с ян­варя 1896 по октябрь 1898 г. работает лаборантом, а затем — преподавателем Технологического института. После двух­летней подготовки к профессорскому званию за грани­цей — также за счет института (все-таки «ужасно» относи­лось царское правительство к талантливым молодым лю­дям из бедных семей) — М. М. Тихвинский с 25 ноября 1900 по 18 апреля 1911 — профессор кафедры химической технологии Киевского Политехнического института.

Все условия были созданы молодому ученому для науч­ных изысканий. Однако честолюбие бедного поповича или (почему бы и нет) жажда справедливости и социального равенства приводят его в стан социал-демократов.

25 мая 1905 г. М. М. Тихвинский как профессор было произведен в чиновники V класса, что, в соответствии с «Табелем о рангах» давало право на личное дворянство. И в это же время честолюбивый попович участвует в студен­ческих волнениях, в его квартире полиция производит обыск. В декабре 1905 г. полиции становится известно, что молодой профессор скрывает у себя дома руководителя восстания саперов Б. Ждановского! Сей факт докладыва­ется по инстанциям. Поступки дворянина и ученого об­суждаются Министерством внутренних дел, Министер­ством финансов и киевским губернатором. Казалось бы, что тут думать — с точки зрения юриспруденции тех лет, — виновен, во всяком случае, заслуживает удаления с кафед­ры, а, возможно, и лишения личного дворянства. Однако сатрапы «Николая Кровавого» почему-то решают никаких мер против молодого профессора не принимать. Авось одумается, продолжит свои полезные занятия наукой, к коей он явно имел большую склонность.

При этом замечу, корреспондируя сей факт с теми фак­тами, что будут иметь место в творческой биографии уче­ного спустя 15 лет, что в тогдашнем деле Тихвинского было немало убедительных доказательств его вины перед за­коном...

На это мало кто раньше обращал внимание, но будущий контрреволюционер, между прочим, действительно вошел в историю революционного движения в России. Его упо­минают в своих воспоминаниях многие «старые большеви­ки» — как химика, «спеца» по изготовлению «бомб» для большевиков-боевиков. Упоминают и его подпольный псевдоним «Эллипс», называют его «талантливейшим ин­женером». В 1934 г. издательство «Старый большевик» вы­пустило книгу «Первая боевая организация большевиков» (1905—1907). Поскольку из песен тогда еще слов не выбра­сывали, в том числе и из песен о славном революционном прошлом ВКП(б), то без упоминания активного члена бое­вой технической группы ЦК нельзя было обойтись. Это уже потом, спустя несколько лет, почти не останется тех, кто мог бы что-то вспомнить, а случайно уцелевшие будут в своих мемуарах преподносить уже стерилизованную, пере­писанную (по Оруэллу) историю. В 1934 г. еще помнили. Но уже не могли «помнить» подлинную фамилию расстре­лянного «контрреволюционера». Вот почему в этой книге, давно по ряду причин ставшей библиографической редко­стью, о Тихвинском упоминания присутствуют, но фигу­рирует он в воспоминаниях лишь под подпольными клич­ками — «Эллипс» и «Добрый». Ну, «Эллипс» — скорее от технической специальности, а «Добрый», судя по всему, в какой-то степени отражает характер молодого профессора. Вот почему я склонен верить воспоминаниям тех, кто пи­шет о Тихвинском с симпатией, и не верить или верить с большими оговорками мемуарам, например В. Д. Бонч- Бруевича, писавшего в 40-х гг. о встречах с Тихвинским в Цюрихе, куда приват-доцент Киевского университета при­был для встречи с находившимися в эмиграции руководи­телями российской социал-демократии. Мало того, что молодой ученый предстает в воспоминаниях как крайне неприятный, озлобленный, экстремистски настроенный человек, он еще и весьма подозрителен большевикам- эмигрантам: уж не провокатор ли — высказывали они тогда якобы предположения... Хотя никаких подтверждений этим предположениям не приводится, Бонч-Бруевич выс­казывает даже предположение: не из-за Тихвинского ли провалились мастерские по изготовлению взрывчатых ве­ществ для террора? Столь негативная оценка бывшего то­варища по партии становится понятна, когда читаешь сле­дующий пассаж в мемуарах: «В 1919 (тут Бонч-Бруевичу изменяет память, ибо до ареста в 1921 г. Тихвинский был вне подозрений, спокойно служил советской власти. — он оказался одним из вредителей, направив все свое устремление против Советской власти и против диктатуры пролетариата».

И далее: «Он был изобличен в пересылке сведений сво­им бывшим хозяевам-капиталистам о работе нефтяных промыслов и всевозможных иных по советскому строи­тельству, был арестован ВЧК, после доклада этого дела Владимиру Ильичу (!) был приговорен к расстрелу и рас­стрелян как злостный враг диктатуры пролетариата. Так окончилась жизненная карьера этого ненавистника орто­доксальной социал-демократии, который так зло проявил себя еще в Цюрихе в 1900 г.».

Никаких доказательств «провокационной деятельнос­ти» бывшего «товарища по партии» В. Д. Бонч-Бруевич, разумеется, не приводит, как не затрудняли себя доказа­тельствами в 1921 г. петроградские партийцы. Но не будем здесь размышлять над своеобразием человеческой памяти, нашим умением «задним умом» объяснять события и фак­ты прошлого. Не будем иронизировать над признаниями старых большевиков, на протяжении нескольких десяти­летий не раз отказывавшихся от своих товарищей по борь­бе, когда их приговаривали к расстрелу, и вновь вспоми­навших о замечательных человеческих качествах пламен­ных революционеров, когда прокурорскими работниками доказывалась юридическая невиновность погибших в ре­зультате внесудебной расправы. Бог им судья. Поразмыш­ляем над другим. При том, что «Дело Тихвинского М. М.» практически — пустая папка, история сохранила ряд фак­тов, характеризующих этого человека неоднозначно, давая возможность взглянуть на эту неординарную фигуру как бы с разных ракурсов. Итак, вернемся в 1905—1906 гг., ког­да, по позднему убеждению В. Д, Бонч-Бруевича, враг дик­татуры пролетариата и возможный агент охранки Михаил Тихвинский служит вначале приват-доцентом, а затем и профессором в Киевском университете, помогает социал- демократам в изготовлении бомб для их террористической деятельности, укрывает, сильно при этом рискуя, партийцев-подпольщиков.

Попробуем взглянуть на жизнь молодого ученого как бы сквозь факты его «общественной» деятельности. Что это был за человек? Злой или «Добрый» (может, кличку дали от противного?), надежный, порядочный или так себе?

Вот, скажем, факты семейной жизни. Мать его, вдова священника, получала пенсию 28 рублей. Михаил Михай­лович не только постоянно оказывает ей материальную по­мощь, но и фактически «выучивает» брата Всеволода. В де­кабре 1906 г. младший брат, наконец, заканчивает Санкт- Петербургский университет.

А вот другой штрих: 11 января 1911г. Совет министров России издал постановление «О недопущении в стенах высших учебных заведений студенческих собраний и вме­нении в обязанность полицейским чинам применять быст­рые и решительные меры против них».

Посчитав сей факт проявлением политических репрес­сий против российской интеллигенции, считая политику тогдашнего министра просвещения недемократической и «репрессивной», 131 видный представитель передовой рус­ской науки, крупнейшие профессора российских универси­тетов покинули свои должности. Подали в отставку. Среди них был и молодой ученый М. М. Тихвинский. Что, тоже, скажете, полицейская провокация? Хотел тогда еще проник­нуть в сплоченные ряды большевиков, чтобы «заваливать» подпольные мастерские «бомбистов»? А может с дальним прицелом создавал себе репутацию прогрессивного предста­вителя российской интеллигенции, чтобы после 1917 г. про­никнуть на руководящие должности при советской власти и выдавать секреты советской промышленности коварному шведу Нобелю? Не укладываются факты в прокрустово ложе явно заданной концепции мемуариста В. Д. Бонч-Бруевича. Зато они вполне в рамках жизни типичного для начала века, действительно прогрессивного российского интеллигента.

9 марта 1911 г. профессор М. М. Тихвинский подает ректору Киевского политехнического института заявление следующего содержания:

«Увольнение деканов А. Нечаева, С. Тимошенко и К. Шиндлера и невозможность возвращения этих видных

2. 

3.  

4.  

1) 

2) 

2.   

3. 

4. 

5.   

1.

2. 

3.

4.

1.

2.

10.Х.21.

С ком. приветом Ленин».

Ленин.

Ленин

— 

—

—

—

— 

—

—

—   

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

— 

—

—

—

—

—  

—

—

—

— 

—

—

—

—

—

—

—

— 

—

—

— 

—

—

—

—

—

—

—

—

—  

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—     

—

—

—

—

—

—

—

—     

—

—

—

— 

— 

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—  

—

—

—

—

—

—

— 

—

— 

—

—

—

—

— 

—

—  

—

—

—

—

—

— 

— 

—

—

—  

—

—

—

—

—

—

— 

—

—

—

— 

—

—

—

—

—

—

— 

— 

— 

—

—

— 

—

—

—

—

—

—

—  

—

—

— 

— 

— 

—

— 

— 

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

— 

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

— 

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—  

—

—  

—

—

— 

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

— 

—

—

—  

—

—

— 

—

—

—

— 

—

—

—

—

—     

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—     

—  

— 

— 

—

—     

—

—

—

—

— 

— 

— 

—

—

—

— 

—

— 

—

—

—

—

—

— 

—

—

—

—

—

—

—

— 

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

— 

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—  

—

—

—

—

—

—

— 

—

—

—

—

—

—     

—

—

—

—

—  

—

—

—

—

—

—

—     

—

— 

—

—

—

— 

—

—

—

— 

—

—

—  

— 

—

— 

—

—

—

—

—

—

—

— 

—

—

— 

—

—

—

— 

—

—

— 

—

— 

—

—

—

—

—

—

—

—

— 

—

—

—

—

—

—

—

— 

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

— 

—

—  

— 

—

—

— 

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

— 

—

— 

—     

—

—

—

—

—

—

— 

— 

— 

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

— 

—

—

— 

— 

—

—

—

—

—

— 

— 

—

—

—

—

—

— 

—

— 

—

— 

—

—

—

—

—

—

—

—

— 

—

—

—

—

—

— 

—

—

— 

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

— 

— 

—

— 

—

—

—     

—

—

— 

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

— 

— 

—

—

—

—

— 

— 

—

—

—

—

—

— 

—

— 

—  

—

— 

—

—

—

—

—

—

— 

— 

—

—

—

—

—

— 

—  

—

—

—

— 

—

—

—

—

—

—

—

—

— 

—

— 

—

—

—

—

—

— 

—

—

— 

— 

— 

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—  

—

— 

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

— 

— 

—

—

— 

— 

—

—

—

— 

—

—

—

—

—

—

—

—

—

— 

—  

—

—

—

—

—

—

—

—

— 

—  

—

— 

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

— 

—

—

—

—

—

—

—

—

—

— 

— 

—

— 

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—   

— 

—

—

—

— 

—

—

— 

—

— 

—

—

—

—

—

—

— 

—

—

—

— 

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

— 

— 

—

—

—

—

—

—

— 

—

—

—  

—

—

—

—

—  

—

—

—

—

# * *

— 

—

— 

—

—

—

—

—

— 

—

—

—

—

—

—

— 

—

—

—

— 

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

— 

—

—

— 

—

—

— 

—

—

—

— 

—

—