Женщина жала траву. Хватала рукой за вихор и под корень срезала серпом. Медная по виду трава и в жесткости не уступала металлу. Лето после морозной зимы выдалось жаркое и, пока стояло, как на сковороде, вытопило из травы всю влагу. Поодаль, на болоте, трава была зеленой и аппетитной, но женщина боялась болота и ни за что бы не рискнула довериться его обманчивой тверди. Знала, что за твердь. Наступишь и, как на качелях, ух вниз, с той только разницей, что качели, опустившись, тут же и поднимутся, а болотный дерн, если и выпрямится, то уже без тебя.

— А-а-а-а!

То ли комар пропел, то ли человек: тоненько, далеко и тревожно.

Женщина выпрямилась и прислушалась.

— А-а-а-а!..

Человек!

Женщина метнулась к болоту, которое источало звук, и замерла у воды, зло поблескивающей между кочек. Человек, где же он? Зашевелились рыжие папахи камышей в зеленом убранстве листвы и, расступившись, открыли девочку, всю в жиже, как в мазуте, — жалкую, дрожащую, испуганную… Увидев женщину, она неожиданно улыбнулась и подалась навстречу. Но тут же и ухнула в одно из лукавых окошек мертвой воды. Женщина всплеснула руками, выбросила босые ноги из опорок и, подобрав подол, отважно сиганула туда же. Болото сыто зачавкало, радуясь добыче, но осталось в дураках. Женщина схватила девочку за руку и вытащила на берег.

Возле болота вразброс стояло несколько домишек. К одному из них и направилась женщина, таща на буксире девочку — щупленькую, белокурую, легкую, как перышко. И пока тащила, с опаской поглядывала на окошки домишек: не дрожит ли занавеска, не высунется ли из-за нее чей-нибудь любопытный нос? И подкараулила. Одно из окон, наслепо зашторенное, вдруг прозрело, и оттуда на идущих уставился черный мужской глаз. Поморгал и скрылся вместе с бородой, веником свисавшей с лица. Женщина испуганно поклонилась окну и ускорила шаг, чуть слышно ругнувшись:

— Черт глазастый!

Вошли в дом, и женщина захлопотала со скоростью десяти рук в минуту. Выхватила из печи чугун с горячей водой. Смешала с холодной. Содрала с девочки, как та ни сопротивлялась, все мокрое. Одела во все сухое и, пригласив за стол, подала, что могла: картошку в мундире, луку, сольцы и ломтик хлеба.

Девочка, как проголодавшийся окунек, накинулась на еду-наживку…

А женщина уселась напротив и, глядя на девочку, заплакала.

Девочка, увидев, поперхнулась.

— Вы плачете?

— Плачу, — кивнула женщина, смахивая мизинчиками слезинки. — По дочке… Дочка, как ты… В Германию ее, на каторгу…

— Угнали, — покраснев, догадалась девочка. От стыда покраснев, что вот она ест, а у женщины такое горе… Отодвинула миску с картошкой и встала.

Но женщина была начеку. Усадила снова и заставила все доесть. Убирая за девочкой, сказала:

— Когда только отольется им, супостатам?..

— Скоро! Вот увидите, скоро! — вырвалось вдруг у девочки. — До слезинки все отольется…

— Глупенькая, — вздохнула женщина, — ты-то откуда знаешь?

Знать бы ей то, что знала девочка! Но то, что знала девочка, было большой военной тайной, и ее разглашение каралось суровым наказанием. Даже того, что сказала, она не имела права говорить. Поэтому, чтобы отвлечь женщину от сказанного, она притворно пригорюнилась и повинилась:

— Ой, конечно, откуда же? Не знаю я… — И без всякого перехода, но и без притворства, с восхищением сказала: — Ой, это что? Это откуда у вас? — внимание девочки привлекли травинки и листики, «натюрмортами» развешанные на стене.

— Дочкина флора, — просветлев, ответила женщина.

В домашних и огородных хлопотах пробежал день. И за весь день облачко печали ни разу не затуманило лица хозяйки. От шуток и прибауток гостьи оно так и лучилось забытой радостью.

— А я когда маленькой была, раз ушиблась и не заплакала. Терплю, а не реву. Пока мама не пришла. А как маму увидела, так и в слезы. «Ты чего?» — спрашивает мама. А я ей: «Палец ушибла». «Когда?» — спрашивает мама. А я ей: «Давно уже». «Что ж тогда не ревела?» — спрашивает мама. А я ей: «Тебя дома не было!»

Но девочка не все смешила и развлекала. Не утаила и горького, поведав о своих мытарствах. И про Ленинград, где жила и училась. И про Сольцы, где гостила на каникулах. И про войну, которая разлучила ее с мамой и сожгла дом в Сольцах. И про то, как она одна-одинешенька добралась до Стругов Красных, а оттуда сюда вот, на станцию Мшинская. А в конце спохватилась:

— Ах, зовут меня Зина Пескова, а вас?

— Ларионова… Елизавета, — назвалась хозяйка. В селах, а станция Мшинская была все равно что село, отчества никогда не были в ходу.

Ночью девочке не спалось. Думалось о хозяйке: какая она добрая, открытая, и о себе — обманщице поневоле. Она ведь ее с самого начала обманывала. Прикинулась терпящей бедствие — и: «Помогите, тону…» А сама и не думала тонуть. «Тонула» для того, чтобы вызвать к себе жалость и найти приют. И потом обманывала, сказавшись сироткой-побирушкой. И как зовут, наврала. Зина Пескова. А она вовсе не Зина, а Юта. И не Пескова, а Бондаровская. И не побирушка несчастная, а партизанская разведчица. А что до болота, то не ей бы ругать его жабой. Болото для нее дом родной, хоть и холодный, хоть и без крыши над головой. Для нее и для тех, кто послал ее в разведку на станцию Мшинская. Спи, Юта, спи, твоя ложь перед хозяйкой свята. Не всякий, творящий добро, действует в открытую. Партизаны, помогающие Красной Армии освобождать родную землю, свое добро творят втайне. Но как уснешь, если в голову, не родившись еще, уже лезет завтрашний день со всеми своими заботами?

Не спалось в ту ночь не только Юте Бондаровской, юной разведчице 4-го отряда 6-й Ленинградской партизанской бригады, не спалось и ее хозяйке, озабоченной судьбой девочки-сиротки, и соседу хозяйки, старику Михеичу, ходившему у немцев в тайных полицаях и исподволь присматривавшему за обитателями пристанционного поселка. Служа немцам, Михеич мстил тем, кто когда-то согнал его, кулака, с богатых земель и лишил мельницы. А не спалось ему вот почему. Вчера его вместе с другими спекулирующими на станции кое-какой огородной снедью забрали в комендатуру. Других тут же выпустили, а Михеича задержали. Но задержка не испугала старика, была условной. Старик доносил немцам на тех, кого подозревал в сочувствии к партизанам, а от немцев вместе с иудиными оккупационными марками получал новое задание. Вчерашнее повергло его в ужас. По неподтвержденным данным, а точнее, по слухам, в Мшинских болотах завелись партизаны. Воздушное наблюдение, правда, не подтвердило этого, но немцы на всякий случай решили провести еще и наземное. И вот это самое наземное наблюдение поручалось старику Михеичу. Он под видом охотника на уток должен был поблуждать по болоту и, узрев партизан, немедленно доложить о них немецкому командованию. Михеича снабдили охотничьими принадлежностями и пожелали счастливого пути. Счастливого, потому что немцы нисколько не сомневались, что, даже встретившись с партизанами, Михеич счастливо отделается. А чего ему бояться? Свой, русский, в связях с фашистами, как русские называют их, немцев, не замечен. Проверят в крайнем случае, если сразу не поверят, и отпустят. А он — от них — к новым своим хозяевам.

Увы, то, что немцам казалось таким простым, самому Михеичу виделось не в радужном, а в мрачном свете. Он сам себя предал, польстившись на сребро и злато. Когда Гитлер, как Змей-Горыныч, стал хватать малолеток и уносить в свою берлогу — Германию, Михеич по соседству намекнул кое-кому о выкупе. Будет выкуп — останется сын или дочь при матери, не будет — поедет к Гитлеру в гости. Ехать на фашистскую каторгу никому не хотелось, и матери, выкупая детей, несли Михеичу все, чем были тайно богаты: нательный крестик, венчальное колечко, часики, ложечку… А дети тех, у кого благородного металла не было, доставались Гитлеру. Как же после всего этого не знать было землякам Михеича о его связях с гитлеровцами? А то, что знали земляки, могли знать и партизаны, если они водились на Мшинских болотах. Да сунься туда только Михеич, там ему и капут! Соврать, сказав, что был, мол, и никого не видел? А вдруг дойдет, что не был и потому не видел? А другие были и видели. Не там, так тут капут. Немцы обмана не простят. Что же делать? Все утро прособирался Михеич в дорогу, примеряя охотничье снаряжение и не ведая, выберется или не выберется живым из Мшинских болот, как вдруг, выглянув в оконце, узрел спасение: соседка Лиза, по колено в воде, выуживала из болотной жижи плачущую девчонку. Он сразу смекнул: через болото шла, и уже не спускал с нее глаз, то прячась за шторой, то выглядывая из-за нее. А ночью почти не спал, раздумывая, как, не вызывая подозрений, расспросить девчонку о том, что его интересует.

Утром ни свет ни заря он постучался к соседям. Хозяйка, открыв дверь, окаменела. За Зиной пришел. Когда Зины не было, не приходил. Схватит, как коршун, и потащит ласточку на станцию. Как других перетаскал. Тех, за кого не было выкупа. Только бы Зина не испугалась. Зина про него уже все знает. От нее же. Эх, проспала! Что бы пораньше выпроводить. Пусть бы тогда приходил. «Где гостья?» — «Улетела, ищи-свищи ветра в поле». Позлился бы да отстал. А теперь ни за что не отстанет. Не миновать ласточке фашистской неволи.

Покосилась на топор. Топором его, что ли, черта? И мысленно перекрестилась: разве она сможет с топором на живого? Петуха зарубить и то рука не поднимается. Его же, черта старого, зовет.

Впустив, не села — рухнула на табурет и, скрывая страх, пригласила:

— Садись Михеич, дело ко мне, ай так?

— По делу. До нее вот, — буркнул Михеич и скосил глаз на Юту.

Юта, еще лежавшая, подхватилась, как заводная, и уселась на сундуке.

— А я вас не знаю! — сказала нараспев, глядя весело и бесстрашно.

— Ловец здешний, — назвался Михеич, — рыбку по заводям промышляю. — И к хозяйке: — Ай, племянница?

Хозяйка обрадовалась подсказке. Михеич, новосел здешних мест, мог и не знать истины, мог и чужую — что ей на руку — принять за родную.

— Ро́дная, — закивала, — ро́дная. Сестры дочь. За Мшами живет. У, шустрая, — пугнула в сторону девочки. — Одна… через болото… А залилась бы, а?

— Там, на болоте, нынче людно, — встрял Михеич, пряча глаза.

— Людно? Ой!.. — Юта зашлась в смехе. — Камыш да жабы. А я все равно не боялась…

— Бог спас, — перекрестился Михеич и, зевнув, заторопился к выходу. Он вызнал, что хотел, и мог с чистой совестью поручиться перед начальством: партизан на болоте нет. Теперь бы только от девки избавиться. Как-никак свидетельница его греха. Открыл дверь в сенцы и позвал хозяйку. Наедине сказал:

— Девку спровадь… Как бы не угнали… — скинул щеколду и ушел, не закрыв дверь. Хозяйка поклонилась в спину и плюнула вслед. Вернулась и обреченно сказала:

— Уходить надо. Как бы не донес. В неметчине на таких, как ты, спрос.

Юта обрадовалась: сама гонит. Легче будет расставаться.

Станция Мшинская с двух точек зрения выглядела так: приземистый кирпично-красный каравай вокзала, узкий прямоугольник перрона, рельсы веером от входной до выходной стрелки, два семафора поодаль от них, как две виселицы, желтобрюхое стадо вагонов, забивших подъездные пути, серый блин площади за вокзалом и желтоокая серость домишек, сбившихся вокруг площади. А «точками зрения» были — дежурная вышка бензохранилища и помост с будкой на высокой насыпи у железнодорожного моста. Там и тут — на вышке и на помосте — топтались часовые, щурясь из-под касок на утреннее солнце и мозоля животы прикладами автоматов. С ленцой текла под мостом река, недовольно морщась, когда набегал ветер и лишал ее дремотного покоя.

Возле бензохранилища было шумней. Сердито, как львы, рвущиеся на водопой, рычали бензовозы. Им, как пьяницам, не терпелось насытиться горючим и разбежаться по воинским частям.

Но так было не всегда. Вдруг откуда-то с неба гремел сердитый рев, и львы-бензовозы замирали в тишине. Зато зенитки, как собаки, почуявшие чужого, поднимали оглушительный лай и брехали до тех пор, пока не исчезал в облаках советский бомбардировщик.

Часовой на вышке возле бензохранилища и часовой возле будки на железнодорожном мосту смотрели чаще на небо, чем на землю. С земли им нечего было бояться. С тыла и с фронта они были под надежной защитой своих частей. Но небо… Небо было самой худой, самой ненадежной крышей у них над головой. Что зенитки! Они порой били в белый свет, как в копеечку, а самолеты лупили по ним и по всему, что возле них прицельно. Черт с ней, с землей! Не проглядеть бы неба да унести вовремя ноги в норы-убежища, когда появятся охотники за немецкими душами.

Глядя в небо, немцы-часовые упускали многое из того, что могли видеть на земле. Так, например, часовой у моста не обратил внимания на странную девочку, которая забавлялась тем, что пускала по течению разные дощечки. А часовой у бензохранилища и не подумал взглянуть в сторону той же девочки, когда она пускала под гору голыши. И уж конечно, даже обнаружив ее в поле своего зрения, ни тот, ни другой ни за что бы не догадались, что девочка-шалунья не кто иная, как разведчица партизанского отряда Цветкова. И не от безделья пускает она дощечки по течению и катает голыши под гору. Высчитывает, за какое время дощечки доплывают до моста, а камни докатываются до бензохранилища.

Полдень. Солнце, как альпинист, карабкается на самую макушку дня и, забравшись, гордо поглядывает оттуда на землю. Юта, попрошайничая, стучится то в один, то в другой дом и наконец добирается до кромки болот. Приседает, чтобы оглядеться, и, убедившись, что «хвоста» нет, скрывается в камышах. Где ползком, где переступая с кочки на кочку, добирается до заветной вчерашней тропинки, которая вывела ее из болота, и еще раз останавливается, чтобы отдохнуть перед дальней дорогой. Камыши, кланяясь ветру, открывают берег, и Юта видит два дома поодаль друг от друга. Дом друга и дом врага.

В полусне, в полубодрствовании томятся в Мшинских болотах партизаны комиссара Цветкова. Ни поесть путем, ни согреться. Зажечь костер — значит выдать себя и обречь на гибель. Налетят «рамы» — и конец! Дела не сделав, отправляйся на дно, к жабам в гости. Они, «рамы» то есть, и так уже все небо над болотами проутюжили, выведывая, нет ли на болотах жизни. Спасибо камышам, не выдали. Да и жабы не подкачали, держа партизанскую сторону. Всякий людской звук гасили своим ревом.

Шел третий, последний день болотного сидения. Завтра на заре они выйдут отсюда и с боем, круша все на своем пути, пойдут на соединение с Красной Армией. Завтра… А до завтра еще целый день. Самый трудный. Потому что голод ест партизан изнутри, а холод снаружи.

Комиссар Цветков встает и, легкий на подъем, хотя весь с ног до головы увешан тяжелым оружием, идет по партизанскому лагерю. Звенит болото комариным голосом, кричит лягушечьим, и, хотя солнце палит, отогревая замерзших за ночь, партизаны все еще жмутся друг к другу: чем плотней, тем теплей.

Вдали дважды коротко крякает утка. Ей, как эхо, вторит другая. Эхо звучит ближе к лагерю, и комиссар догадывается: перекликаются часовые или, возвещая о себе, по-утиному, возвращается Юта Бондаровская, партизанская разведчица!

Она! Комиссар, проворный, маленький, ломая камыши, как спички, спешит навстречу и заключает разведчицу в объятия. Веселая! Смеется! Значит, все в порядке!..

Адъютанту Мите тотчас находится дело: собрать командиров подразделений.

Совещаются недолго. Все и так давным-давно разработано, распределено и намечено: кому с кем идти, куда двигаться, что делать. Совещаются, чтобы подтвердить намеченное, и расходятся готовить команды и группы.

Сердито-розовое, как ребенок, которому смерть как не хочется вставать, занимается над Мшинскими болотами утро. Вернее, это даже не утро, намек на утро, робкая улыбка на мрачном лице ночи.

Строятся, знобко ежась, на островке, где провели три долгих томительных дня. Впереди, перед всеми, черной тенью в белом тумане комиссар Цветков. Справа, на фланге, Юта Бондаровская.

— Товарищи… братья!.. — голос у маленького комиссара густ, как болотный туман. — Вперед, на Мшинскую. — Он выхватывает пистолет и грозит им небу.

— Ура-а-а! — тоненько, как комарик, но звонко и весело кричит Юта. — За Родину!.. За маму!.. За Ленинград!..

Отряд приходит в движение и, рассеивая туман, как сторукая ветряная мельница, во главе с комиссаром устремляется за юной разведчицей.

Перед выходом из болот отряд распадается на три части: бо́льшая, копя злость и волю перед решительным броском, остается в камышах, а две других, по двое в группе, выходят на берег. Их сопровождает Юта Бондаровская, юная разведчица.

Часовой на мосту клюет носом. Часовой на вышке возле бензохранилища следует его незримому примеру. Того и другого клонит ко сну, и они, борясь с дремой, наотмашь лупят себя руками по бокам. Лечит не только от сна, но и от холода. Лечит-то лечит, да смотреть мешает. Занимаясь собой, они упускают из вида других, тех, что привела Юта. Таясь от врага, партизаны занялись двумя делами сразу: спускают с берега реки плотик, а с холма тележку на резиновом ходу, и вот плот поплыл, а тележка поехала, неся на своих спинах страшный груз — мины сокрушительной силы с часовыми механизмами. Достигнув предела — упоров моста и ворот бензохранилища, мины в урочное время должны были взорваться и подать сигнал тем, кто, таясь на болоте, копил злость и волю для атаки. Но кроме этих двух ожидался и еще один сигнал к атаке, третий…

Михеичу не спалось. Чуткий сон старца то и дело прерывался. Но не совесть тому была причиной — черная совесть Михеича, в отличие от него самого, спала беспробудно, — а мыши. Они, как заведенные, шуршали во всех концах старикова дома и лишь в конце ночи, угомонившись, позволили Михеичу задать храпака. И пока он сладко почивал, возмездие в лице юной разведчицы Юты Бондаровской готовило ему горькое пробуждение.

Михеич, очнувшись, лбом вышиб раму и в одном исподнем выскочил на улицу. Дом пылал со всех сторон. Михеич пометался возле и бросился будить соседей. Но как ни гремел, стуча, как ни ругался, взывая к совести, ни один дом не отозвался. Зато на станции — где-то у моста, а потом еще где-то возле бензохранилища — так рявкнуло, что Михеич присел с испуга и на карачках пополз к болоту, спасаясь от огня и молчаливого людского гнева. Но и там ему не было спасения. Болото, веками немое, вдруг обрело голос и — «Ура-а-а!!!» — понеслось на него стоногой лавой.

Полковника Гунерта, начальника Мшинского гарнизона, поднял с постели телефон и тремя ударами-сообщениями, обессиленного, пригвоздил к креслу.

— Взорван мост… Горит бензохранилище… Красные прорвали фронт и наступают на Мшинскую.

Полковник встал и, вновь обретя власть над своим телом, проорал в трубку:

— Отходить!.. К Мшинским болотам!..

— Отхода нет, — безнадежно проскулила трубка, — мшинские стреляют…

Полковник Гунерт выронил трубку. «Мшинские стреляют? Если это не чудо, значит, партизаны. А раз партизаны, значит, конец». На столе, в кобуре лежал «вальтер». Полковник взял его, поднял и, задумчиво понянчив, сунул в стол. Прошелся по комнате, встал посередине, лицом к двери, и, репетируя сдачу в плен, поднял над головой руки.

Он всюду ходил за ней по пятам. Как тень. Не отставая и не забегая вперед. Про себя она так его и прозвала «человек-тень». Но вслух называть не смела, боялась обидеть и потерять. Он был тих и светел, как вода в колодце, пока ее не замутишь. И молчаливо-созерцателен. Она бы сказала даже, пассивно-созерцателен. Смотрел, любовался, радовался тому, что умеют другие, а спроси, на что сам способен, искренне удивится: «Я? Я — ни на что!» Есть тихие «зрители» в жизни. И что бы она ни делала: творила стенную газету в учительской или балетный танец на школьной сцене, била без промаха из мелкокалиберной в клубном тире или по-мальчишечьи на саженках «ходила» через речку, на которой стоял их пионерский лагерь, он всегда был рядом, ее верный почитатель. Его почтение льстило ей, и она постепенно привыкла к нему, как привыкают к сладкому.

Подруги смеялись:

— Жених и невеста!.. Из одного теста!..

Она злилась и оправдывалась:

— А вот и нет. Я — его шеф!

— Это по какому же предмету? — ехидничали подруги. — У него одни пятерки, а у тебя…

— По физкультуре, — перебивала она, и подруги оставались с косом. По физкультуре она превосходила многих. А он, ее почитатель, нет, не превосходил.

— Ну почему ты такой инертный? — возмущалась она. — Как газ аргон. Ни с чем в реакцию не вступает…

— Почему же ни с чем… то есть ни с кем? — смущался он. — С тобой вот…

Она злилась и прогоняла его. Но, прогнав, тут же сама искала встречи. Не из жалости, нет, из упрямства. Чтобы она, да с ее характером не сделала из Обломова Штольца?!

Она тащила, а он не шел, упираясь, как мул, и философствовал: «Есть люди-языки. Им петь и говорить. Есть люди-ноги. Им бегать, прыгать и гонять мяч. Есть люди-руки. Им мастерить. Я — человек-голова. Мне думать».

— А если враг? — изумлялась она. — Если на человека-голову нападет человек-зверь? Что будет делать человек-голова?

— Ничего, — отвечал он, — человека-голову защитит человек-ружье.

И откуда он набрался всего этого? Впрочем, она недолго терялась в догадках. У его деда, врача, была большая библиотека. Он, наверное, наугад, как попугай на счастье, вытаскивал с полок книги и читал… Он был куда начитанней ее. Да, видно, не впрок пошла ему эта начитанность. Его звали Сеня. Ему и ей пробило по четырнадцать, когда в Щорс пришли немцы. Они были из одного теста, «жених» и «невеста», но разной выпечки. Он, узнав о фашистах, сломался сразу: хрупкий тростничок! Она, украинский дубочек, лишь склонилась под ветром беды, но тут же выпрямилась. Она, встретив немцев, еще не знала, что будет делать, но знала, что-то делать будет! Но что? Как? С кем? Пренебрегая опасностью, она ходила по городу, смело, с вызовом глядя в лица врагов. Но тем, к счастью, было не до нее.

И когда в доме, возле которого она проходила, гремела, опережая бабий вой, автоматная очередь, она знала, там убит еще один человек. И когда навстречу ей волокли еще одного, избитого в кровь, она знала, куда и зачем его волокут. То там, то тут, как страшные стервятники, парили виселицы, раскинув над землей перекладины-крылья. Ужасаясь виденному, Нина в то же время радовалась слухам, которые, как телеграммы, отстукивала народная молва: «Взорван железнодорожный мост…», «Из госпиталя бежал пленный советский командир…», «Разгромлена и опустошена аптека…». Радовалась и места себе не находила от зла на саму себя. Другие мстят: взрывают мосты, опустошают немецкие склады, казнят, где могут, оккупантов, а она, как щепочка, плавает по воле волн, бродя по родному городу, и палец о палец не может ударить для его освобождения!..

А что, если взять и разрисовать все заборы и стены призывами: «К оружию, товарищи! Смерть немецким оккупантам!» Села и задумалась. Ну призовет она к оружию. А что толку? Где ее призывники возьмут его? Нет, звать к оружию, не имея оружия, смешно. Лучше она вот что сделает: просто расклеит по городу листовки, в которых опишет все, что сама видела и о чем от других слышала. Листовки, а не мел, вот ее оружие!

Она собрала, сколько было, чистые тетради в линейку и клеточку и пошла к Сене. Сеня умный, Сеня голова! Вместе они так распишут зверства фашистов, что самому Гитлеру икнется!

Он даже не открыл ей, хотя она постучала, как еще в школе условились: дважды не спеша, и трижды быстро-быстро. Тогда, разозлившись, она загремела без всяких условностей, и он, стоя за дверью, жалким голосом спросил:

— Кто там?

— Это я, — отозвалась она, не скрывая гнева, — Нина Сагайдак. Открой!

До этого, она знала, ему и в голову не приходило ослушаться ее. Верилось, не ослушается и сейчас, откроет. Но она ошиблась. Он не открыл.

— Я не могу… Я боюсь… — сказал он, и нашелся: — Мама не велела.

Но Нина уже все поняла. Он не мамы боялся. Он ее боялся.

…— Теперь всему конец! — сказал он Нине, когда они встретились после прихода немцев.

— Не конец, а начало, — сказала она, — начало борьбы…

Его губы, тонкие и обидчивые, скривились в усмешке.

— Борьба… Какая борьба? — он смотрел на Нину, как на сумасшедшую. — Немцы на Москву идут, и нам всем смерть!

— Лучше умереть в борьбе, чем… — начала она, но он перебил ее:

— Лучше самому от себя умереть, чем от других. Борьба… Какая борьба? — Он приподнял занавеску на окне и горько засмеялся: — Против кого борьба?

По улице, люто рыча, слоноподобные, шли танки.

…Нина зло пнула дверь и ушла. А на другой день утром он сам прибежал к ней. Бледный как мел, не сел — рухнул на табурет и одними губами, без слов, проговорил:

— Маму арестовали!

Нина опешила. Сенина мама, тихая, застенчивая и безответная, меньше всего походила на тех, кого мог опасаться Гитлер. Но вспомнила про аптеку и подумала, что судить так преждевременно. Что, если налет на аптеку был совершен не без ее участия и фашисты проведали это?

Сеня плакал, а она ходила возле, как наседка, не знающая, чем помочь цыпленку. И вдруг решилась.

— Сиди у нас и жди меня, — сказала она и, наскоро одевшись, в мамином платке, наброшенном на голову, выскользнула из дома.

Она не шла — летела, пугая встречных тревогой, написанной у нее на лице. Сама же не замечала никого и ничего. Только один образ стоял у нее перед глазами. Образ старика: седого, усатого и прямого, как палка. Его звали Иван Степанович. Он еще в гражданскую был партизаном и, случалось, бывал у них на сборах. Она до сих пор помнит, как волшебно звенели у него на груди ордена и медали. Он почему-то не ушел от немцев и остался в городе. То ли не успел, то ли счел старость и давность былого гарантией от преследования. Но не мог же он, не мог, внушала себе Нина, не знать дороги к партизанам…

Она шла к нему, чтобы выведать эту дорогу и с помощью партизан спасти Сенину маму.

Они столкнулись у входа во двор — она и какой-то чисто бритый немец. Но даже бритва не могла устранить следов старости на его лице. Наоборот, обнажились морщины и показали, как старо у немца лицо.

Немец вежливо отступил и улыбнулся, пропуская Нину. Ух, как ей вдруг захотелось смазать его по чистой роже! Не смазала, конечно. Но и «спасибо» не буркнула, войдя во двор. И тут вдруг сообразила, что входить к Ивану Степановичу при немце нельзя. Вдруг он действительно связан с партизанами, а она к нему. Кто такая, зачем пожаловала, спросит, подкараулив, немец.

Пока Нина для отвода немецких глаз чертила во дворе «классы» (пригодился мелок!), немец, пошныряв из двери в дверь многолюдного дома, зашел к Ивану Степановичу. И тут, привлеченная Нининым рисованием, во двор выбежала какая-то девочка.

— Поиграем, да?

— Ага, — сказала Нина, — а фриц чего ищет?

— Квартиру, — ответила девочка, нетерпеливо поглядывая на Нину: взялась, мол, рисовать, так рисуй скорей, замерзнуть можно в ожидании.

Нине сразу не повезло. Наподдала стеклышко ногой, а оно вместо того, чтобы тихонько перескочить в клеточку по соседству, закатилось куда-то под сарай. Незнакомая девочка кинулась искать, а Нина, в тревоге вся, уставилась на окошечко Ивана Степановича. Почему бритый так долго? Она, не торопясь, «классы» успела нарисовать, а его все нет. Уж не случилось ли чего с Иваном Степановичем? Нина не выдержала. Скок-поскок на одной ножке — и к окну. Замерла, как цапля, заглядывая, и тут же, вне себя, отпрянула обратно. То, что она увидела, было ужасно. Иван Степанович, стоя у двери, по-братски обнимал немца. Прощался, провожая, и обнимал немца! Бежать! Сейчас же! Бежать и всем рассказать, что бывший партизан Иван Степанович никакой не партизан, а предатель! Стоп, кому всем? А если среди этих всех найдется еще предатель? Ее тут же схватят и заставят навеки замолчать. Нет, до поры до времени она должна держать в тайне то, что видела. Потом, когда она найдет тех, кого ищет, — и будет искать, пока не найдет! — она расскажет им, расскажет… расскажет… Но как это мучительно, знать и не мочь ничего сделать!..

— Эй, Сагайдак!

Нина вздрогнула и обернулась. Звала девочка, с которой она играла в «классы». Но откуда она знает, как ее зовут? А, наверное, из ее школы. Из октябрят. Она у многих была вожатой. Значит, есть предлог задержаться во дворе дома, где живет Иван Степанович. Предлог есть, а зачем он ей?

Нина не раз ловила себя на том, как подсознательная мысль опережала сознательную. Вот и сейчас, подчиняясь подсознательной мысли, она нашла предлог, чтобы задержаться в чужом дворе. Найти нашла, а зачем ей это, не знает? То есть как не знает? Не знала, до самой последней секунды не знала, а теперь — Нина даже вспыхнула от волнения, — теперь знает: чтобы предупредить тех, кто придет к Ивану Степановичу. Она вела в игре, когда во двор вошла женщина.

— Сагайдак? — удивилась вошедшая. — Ты чего здесь?

Но и Нина удивилась, увидев женщину и узнав в ней свою классную руководительницу. Та никогда здесь не жила. Может быть, переехала по обмену? Однако спросили у нее. Она и должна отвечать первой.

— Играю, — сказала Нина, оглянувшись на девочку, и убавила голос: — Как вожатая.

Женщина понимающе кивнула и сказала:

— А я к Ивану Степановичу. С починкой. Он теперь сапожничает…

Она подкараулила ее у ворот и пошла рядом. Шла и пыхтела, то разевая рот, то вскидывая глаза и все не решаясь на признание.

Волнение девочки не осталось без внимания.

— Что-нибудь случилось? — участливо спросила классная.

— Да! — сорвалась Нина. — Он не наш… Он предатель…

Учительница с состраданием посмотрела на Нину: кто-то про кого-то ей наговорил, вот она и терзается, подозревая этого «кого-то» в измене. Однако любопытно, кого она имеет в виду?

— Ивана Степановича.

Учительница рассмеялась:

— Сапожника?

— Не сапожника, а бывшего партизана, — сказала Нина.

Учительница остановилась и привлекла Нину к себе. Расстегнула на Нине пальто и, заправляя платок, будто для этого и остановилась, проговорила:

— Никогда никому не смей этого говорить.

— Что он предатель? — по-своему поняла Нина.

— Предатель — это наговор, — сказала учительница. — Он бывший партизан.

— Ой, — Нина чуть не заплакала, — не верьте ему, не верьте. Я сама видела, как он с немцем обнимался.

— С каким немцем? — учительница так посмотрела на Нину, что той стало страшно.

«Испугалась», — решила Нина и рассказала все без утайки.

Учительница, выслушав, стояла как громом пораженная.

Переживает, решила Нина. Еще бы! Узнать такое…

— Нина! — Взгляд у классной руководительницы был долгим, а голос тихим. — Нина, ты мне веришь?

— Верю! — сказала Нина.

— Пойдешь, куда я тебя поведу?

— Пойду, — сказала Нина.

— И ни о чем не спросишь, пока не узнаешь всего?

— Не спрошу, — сказала Нина.

Тот же двор, та же девочка во дворе и квартира в доме с рукописной табличкой на двери: «Кочин и К°. Сапожная мастерская». Кочин? Это же Иван Степанович. Но ведь он… Зачем же они к нему?..

Она вошла, прислонилась к косяку двери и со страхом уставилась на Ивана Степановича, который поднялся им навстречу. Учительница, войдя следом, плотно прикрыла дверь и с усмешкой сказала:

— Иван Степанович, а вы предатель!

Усмешка не подтверждала обвинение, наоборот, снимала его, но все равно Кочин насторожился.

— По сведениям? — спросил он.

— По сведениям этой девочки, — сказала учительница. — Она видела, как вы здесь вот, в этой комнате, обнимали немца.

Иван Степанович, услышав, не сразу нашелся что сказать. Наконец овладел собой:

— Это правда. Но как она могла?.. — И указал глазами на Нину, хрупким вьюнком прильнувшую к косяку двери.

Учительница, вздохнув, слово в слово передала ему то, что узнала от Нины.

— Моя вина, — сказал Иван Степанович.

Воцарилась тревожная тишина.

Бам… бам… бам… Нина, прислушавшись, удивилась: неужели сердце так стучит? Но глаза тут же нашли источник звука. В раковине мокла кожа. И на нее с барабанным боем капала вода.

— Что же делать? — спросил наконец Иван Степанович.

— Верить, — ответила учительница, пристально посмотрев на Нину. — Верить, что эта девочка не предаст нас.

У Нины от слышанного голова пошла кругом: о каком предательстве они говорят? Кто здесь предатель? Она хотела уже выступить, но сдержалась, вспомнив о том, что обещала учительнице: не спрашивать ни о чем, пока не узнает всего…

Иван Степанович подошел, и мозолистая, в прожилках, как мрамор, рука его легла Нине на голову.

— Ты не предашь нас. Мы верим. Но ты знаешь страшную тайну. И мы боимся. Тот, кого ты видела здесь, наш друг. Он немец. Но он антифашист. И, как немец-антифашист, ищет у нас помощи против немцев-фашистов. И сам, чем может, помогает нам. Если ты хоть кому — все равно кому! — заикнешься об этом, ты можешь выдать всех нас. И тогда — сама знаешь…

— Я не выдам! — вскинулась Нина. — Честное пионерское! — И отдала салют.

— Этого довольно, — сказал Иван Степанович и тоже отдал салют.

В мирное время он всегда всем галстукам отдавал салют и сердился, если ребята не делали того же. Останавливался и внушал:

— Ты пионер, и я пионер (он был почетным). На тебе галстук и на мне. Под флагом идешь, а к бою не готов…

— К какому бою? — опешив, спрашивал распекаемый.

— Всякое дело бой, — отвечал Иван Степанович, — учиться — бой, помогать старшим — бой, собирать металл — бой… А ты не помнишь…

— Почему же? — алея, отбивался пионер. — Я помню!

— Как же помнишь, — сердился Иван Степанович, — если салют не отдаешь? Салют не отдать, все равно что флаг спустить…

Но он не всегда был таким строгим. И не хотел, чтобы дети строили из себя взрослых. Нина помнит, как попалась как-то, скомандовав:

— Смирно! Товарищ Кочин, отряд в вашу честь… — И не договорила. На слове «построен» Иван Степанович сердито перебил ее и сказал:

— Не заслужил! Не за что! В мою честь только куры кудахчут. Когда я кормить несу. И не кличь товарищем. Не ровесники. А кличь просто дедом. Дед Кочин!

Она сперва растерялась, но тут же нашлась и под аплодисменты ребят крикнула:

— Добро пожаловать, дедушка Кочин!

Она и теперь решила его так называть. И очень удивилась, когда дед Кочин, взгромоздившись на табурет за верстаком, подозвал их, ее и учительницу, и, усадив, сказал:

— Рассказывай, товарищ Сагайдак, зачем пришла?

«Товарищ»… Одно слово — и нет детства. Нет деда Кочина, нет девочки Нины. Есть товарищ Кочин и товарищ Сагайдак, равные перед Родиной в борьбе за нее.

Итак, зачем она пришла к товарищу Кочину? За помощью. Мама ее товарища Сени — провизор аптеки… Может быть, Иван Степанович знает ее? Знает? Тем лучше. Мама Сени арестована. И они, пионеры, хотят освободить ее так, как партизаны освободили советского летчика, который лежал в госпитале для военнопленных.

«Они»… «Пионеры»… «Хотят»… Она горела от смущения, говоря это. Какой, наверное, смешной и глупой кажется она сейчас Ивану Степановичу: они, моськи, — и вдруг против слона! А «товарищ»? Нет, не мог Иван Степанович, назвав ее товарищем и тем уравняв с собой в боевых правах, отнестись несерьезно к тому, что она говорила. Она не ошиблась.

— Сколько вас? — спросил Кочин, пряча колени под кожаный фартук.

Вот она и влипла! Соврать? Но она уверена во всех своих, как в себе. Позови она, и весь класс пойдет за ней. Так что она нисколечко не соврет, если на вопрос Кочина: «Сколько вас?» — ответит: «Весь класс»…

Кочин, напялив на железную лапу починочный башмак, ждал ответа.

— Я завтра скажу, можно? — выкрутилась она. — Сосчитаю и скажу.

— Можно, — сказал Кочин, постукивая молоточком по башмаку. Снял башмак с лапы, прибавил к нему второй, протянул Нине и кивнул на дверь: — Иди… Завтра снова принесешь… В это же время.

Взялась, уходя, за ручку двери и вдруг спохватилась:

— А мама? Сенина мама?

— Не одна Сенина, — глухо, как лесное эхо, отозвался Кочин, — вчера многих забрали. Завтра подумаем, что делать. А пока собирай отряд! Но кроме тебя, меня никто не должен знать. — И отпустил, попрощавшись.

Она отбирала их, как ягоды для варенья. Незрелых не брала. Ловок, проворен, смекалист, находчив — давай в туесок! Слаб, труслив — вон из туеска. Впрочем, с трусливыми и слабыми до туеска не доходило. Об отряде она им даже не заикалась. Сеня тоже ничего не знал. Он жил с бабушкой, как и она, но к ней больше не приходил. И она его ни разу не могла выманить из дому. А потом и пытаться перестала. Не потому, что махнула на него рукой, а потому, что стыдилась Сениных глаз. Обещала помочь маме, а где ее помощь?

Иван Степанович, когда она вторично пришла, сказал, что о помощи пока думать рано. И что надо ждать и собирать отряд. И потом, когда она приходила в другие дни, интересовался только отрядом. Но странно, не тем, умеют ли ребята стрелять, а тем, умеют ли они… плясать?

— Умеют! — сердилась Нина. — Плясать, петь и стрелять!

Иван Степанович усмехался в усы и, смирив гнев гостьи длинной паузой и долгим взглядом, загадочно ронял:

— В иной момент плясание нужней стреляния.

О том, что Нина балерина, он и без нее знал.

Странно, почему это так? Нина еще только собирается сделать то, что задумано, а сердце уже ходуном ходит. Бьется, как будто она на спор бежала. Может быть, заранее тревожится за нее и стучит, стучит, предупреждая об опасности. Хотя какая опасность? Сегодня в бывшем Доме культуры, переименованном в народный дом, она будет всего-навсего танцевать Снегурочку. Вся сцена в хлопьях ваты. Зима. И посреди зимы она — Снегурочка — одна-одинешенька. Танцует, извиваясь, как белая змейка. Вспыхивает искусственный костер. Змейка-девочка взлетает над ним и исчезает в пламени костра. Вот и все, вся балетная сцена, которую Нина должна сыграть. И она сыграет ее, будьте уверены! Но каково ей будет играть — играть и видеть в зале не родные русские лица, а подлые рожи палачей-гитлеровцев. Не будь приказа… Но он был, и говорить не о чем.

Играть перед гитлеровцами ей приказал Иван Степанович.

Прошел день, а на следующий она стала знаменитым человеком в городе. Афишки и молва раззвонили ее имя по всему Щорсу: «Балерина Сагайдак… Танец «Снегурочка»… В сопровождении инструментального ансамбля и хора…»

Афишки писали ребята. Они же и развешивали их с разрешения лысого мошенника Юркина, взятого немцами из тюрьмы в помощники бургомистра по культурным связям с местным населением.

И вот этот день наступил, скучный, слякотный, осенний. Нина идет в народный дом и мысленно репетирует танец Снегурочки. На душе тягостно и обидно, что послали плясать, а сами, наверное, в это время освободят узников. Она знает, их, как скот, держат в телячьем вагоне вместе с военнопленными и ночью должны куда-то угнать. Скорее всего в Германию, в фашистское рабство.

…Нина выбегает на сцену и замирает в позе цапли. Оркестранты в яме, пощипывая балалайки, робко начинают камаринскую. Одно с другим не вяжется — Снегурочка с камаринской, — но для тех, что сидят в зале, и так сойдет: чем грубей, тем доступней. Услышали камаринскую и рады: «Рус мужик!.. Рус мужик!..»

Оркестр, преодолев робость, гремит во всю ивановскую, и Нина, подхваченная музыкальным ветром, начинает стремительно, как волчок, вращаться на сцене.

…Часовой у вагона зябко ежится под шинелишкой и с тревогой прислушивается к вечерним звукам. В небе облачно, и луна в просветах, как пловец в проруби: то нырнет, то вынырнет. Паровоз свистнул… Петух вскрикнул, не разобрав спросонок, кому откликается. Плотоядно подумалось: «На жаркое бы крикуна». Шаги… Робкие и шаркающие. Часовой вскинул автомат, боязливо оглядываясь. Он один здесь вместо двух, и в караульной не густо. Чуть не всех черт понес на концерт, который давала какая-то русская балерина. Понес бы и его, да жребий не выпал. Они честно — орел или решка? — разыграли, кому идти, а кому толочься возле вагона с арестованными.

…Нина вращается все скорей и скорей.

…Шаги, услышанные часовым, все ближе, ближе, ближе.

…Нина внезапно останавливается и, раскинув руки, замирает в позе летящей ласточки.

…Часовой узнает шаркающего и опускает автомат. Это свой. Осмотрщик состава. Ходит с длинным, как швабра, молоточком и выстукивает и выслушивает колеса.

…В зале народного дома гремят аплодисменты. Нина продолжает танец.

…Железнодорожник с молоточком подходит к вагону и стучит по колесам. Вагон оживает: голоса доносятся из него.

…Нина, оттанцевав, скрывается за кулисами.

…Часовой, поднимает винтовку и прикладом стучит в дверь: «Швайген!» Только и успевает скомандовать и получает удар молотком в висок.

— Помолчи лучше сам, — шепотом командует железнодорожник рухнувшему солдату.

…Нина выходит на аплодисменты.

…Из вагона один за другим выпрыгивают освобожденные и скрываются во мраке ночи…

…На сцене зала народного дома вспыхивает костер. Нина — Снегурочка прыгает в огонь и… не успевает сгореть. Воет сирена, и зрители в панике выскакивают из светлого зала на темную улицу.

— На вокзал!.. На вокзал!.. — кричит им кто-то злой и незримый.

Утром в городе безлюдье и мертвая тишина. Щорс всю ночь не спал. Шли повальные обыски. Искали беглецов. Увы, безуспешно… Но Нину вдруг вызвали к бургомистру. Шла, как на казнь, не зная только, какая ей уготована. Лысый помощник по культурным связям встретил лисьей улыбкой.

— Продолжайте репетиции…

— Хорошо, — сказала Нина, — будем продолжать.

Сердце у нее билось ровно, зло и радостно.

Он не видел, как его расстреляли. Он видел, как его схватили, а потом слышал, как автоматы просыпали под окнами страшный грохот. Он выбежал на глиняную улицу поселка, и яркий свет южного дня померк у него в глазах. Возле дома навзничь лежал отец и, не боясь, открытыми глазами смотрел на ослепительное солнце. Только незрячие и мертвые глаза могли так смотреть на солнце. Его отец не был слеп, значит, он был мертв.

Он плохо помнил, что случилось потом, когда он увидел отца и свет померк в его глазах. Он вроде бежал, не разбирая дороги, тычась, как котенок, в узких мышеловках-улочках города, и если плакал, то не навзрыд, потому что горе как обручем перехватило его маленькое тельце, мешая дышать и рыдать. Потом сознание его прояснилось, и он понял, куда и зачем бежит: мстить! Жечь, взрывать, стрелять… Они его еще узнают, палачи-фашисты! Он им еще покажет!

Все было против него в этом злом мире. Деревья, выгоревшие на солнце и не дававшие тени, само солнце, горячим пауком висевшее у него над головой и грозящее лучами-паутинками, змея-дорога, жалящая босые ноги острозубым ракушечником… По мере того как мысль овладевала чувствами, бег его замедлялся и в конце концов перешел в шаг. Ветер, летевший с моря, освежил лицо и высушил слезы. Гнев, туманивший голову, отступил, и он увидел себя на обочине дороги, заставленной слоноподобными танками. Они грелись на солнце, задрав хоботы пушек, бок о бок с машинами, мотоциклами, тягачами, а поодаль от них на пожухлой траве вповалку лежала машинная прислуга: танкисты, артиллеристы, водители. Простоволосые, с расстегнутыми воротами, а то и босые, они блаженно нежились под деревьями, дававшими скупую тень. Все это, сонное, ленивое, дремлющее, было только внешне таким, а на самом деле было полно страшной силы, которая, как камень из пращи, могла быть во мгновение ока запущена в направлении главного удара. А главным направлением, он знал, был Инкерман, предместье Севастополя, который сражался и не сдавался врагу. Среди немцев изредка сновали крымские мальчишки. По глазам было видно, страх гнал их прочь, те же глаза выдавали другое: любопытство. И оно удерживало мальчишек на месте. Он вполне мог сойти за одного из них. Любопытство, вот что привело его сюда. Любопытство! Пусть они так и думают, проклятые, развалившиеся на его родной земле, как на своих немецких пуховиках. Они его еще узнают, он им еще покажет!..

Отец…

Туман снова заволок голову, но он тут же усилием воли рассеял его и увидел канистру, стоящую на земле возле машины. И то ли сам он это сделал, то ли другой кто, влезший в него и взявшийся руководить его движениями, но только он взял эту канистру спокойно, без оглядки и поволок по дороге. Немцы, видевшие это, глазом не повели: ну взял, ну поволок — значит, велели. Не мог же мальчишка сам, без спроса… Нет, в это они, лишенные собственной воли, просто не могли поверить. И потом, это же безрассудство — под носом у всего войска! А мальчишка, судя по лицу, ангельски тонкому, робким глазам-медалькам и дрожащим губам-бантикам, только цыкни, упадет на спину и лапки кверху, как кошечка.

Знай они, отчего у этой кошечки дрожат губы! Не от страха они дрожали — от ненависти, и ненависть эта начала действовать с того самого момента, как в руках у мальчишки оказалась канистра с бензином.

Карл Эгер, командир танка, морщил лоб и вспоминал. Сидел по-турецки на броне, подставив солнцу белокурую голову, и вспоминал слова корпусного гимна.

«Смертью смерть поправ, мы идем, — бормотал он. — Идем, идем, идем…» Вспомнил продолжение: «В земной шар, как в барабан, бьем, бьем, бьем!» — и, радостный, оглянулся. В поле зрения лейтенанта попал мальчишка с канистрой. Постоял, послушал, ожег лейтенантика неприветливым взглядом и ушел восвояси. Лейтенант, плюнув, тяжело посмотрел вслед. Грубые, не понимающие ласки люди. Смерть, и та их не пугает. Час назад в поселке для устрашения расстреляли каждого десятого мужчину, а спустя полчаса на мине, едва покинув стоянку, подорвался танк.

Мальчишка тем временем юркнул за угол сарая. И вдруг оттуда взметнулось пламя, из сарая с воплями повалили солдаты.

Лейтенант Эгер, сообразив, кто поджег склад и куда мог убежать поджигатель, вырвал из кобуры пистолет, слетел с танка и понесся следом. Он ведь не знал, что крымские мальчишки в море и в степи чувствуют себя в такой же безопасности, как дельфины и суслики. Степь утаила мальчишку и заставила лейтенанта Эгера вернуться ни с чем к своему танку. Он взобрался на него и в бессильной ярости смотрел, как поодаль от него догорает склад с войсковой амуницией.

А мальчишка? Он весь день проплутал по степи, а к ночи, измученный и голодный, свалился без сил в степной балке где-то за Чергунем. Здесь его и нашли разведчики 7-й бригады морской пехоты. Напоили, накормили и спросили, как зовут.

— Валерий Волков, — сказал мальчик, — а отца нет… Отца фашисты… В Чергуне… Вчера… — и, уткнув голову в колени, навзрыд заплакал. При своих можно было вслух.

Город, ощетинившись, как еж, лежал у самого моря и не давался врагу. Отбивался от него всеми своими огневыми точками — дотами, дзотами, окопными ячейками, зенитными батареями. Одной из таких стреляющих точек была школа на окраине города. У Инкермана, там, где балка, сужаясь, упиралась с двух сторон в насыпное шоссе. Немцы всей силой рвались через это шоссе, как через горлышко, к школе, а школа отбивалась от них всем, чем могла, закупоривая узкое горлышко шоссе огнем своих гранат, пулеметов, автоматов и бутылок с горючей смесью.

Их было десять, но каждый из десяти стоил… Впрочем, они никогда не задумывались, кто чего из них стоил — роты, батальона или целого полка. Как не интересовались и тем, какая сила на них шла — рота, батальон или целый полк. Что бы там ни шло, они живыми не имели права сойти со своего поста. Единственным разводящим у них признавалась только смерть.

Валерий Волков был самый молодой из них. Но посмел бы кто намекнуть ему на эту молодость! Валерий сам следил за тем, чтобы ему не оказывалось никакого снисхождения, и не раз грозился сбежать, если его обойдут дежурством на линии огня, в балке — естественном окопе, лежавшем между ними и немцами, — или разбудят на дежурство позже, чем других. И его, помня об угрозе, будили вовремя. Легким касанием руки. Негромким звуком голоса. Хотя ни мины, ухавшие поблизости, ни снаряды, с клацаньем проносившиеся над головой, ни сама земля, нервно, как кобылица, вздрагивавшая при каждом взрыве, не могли нарушить его сна.

Но ему и доставалось больше, чем другим. От старших же и доставалось. Первый выговор он схлопотал, лежа перед строем бойцов в балке-окопе (лежа! Попробуй поднимись, без головы останешься!), за то, что водрузил над школой красный флаг. Ну, не флаг, флажок всего-навсего, а если еще точней, то крошечный серпик своего пионерского галстука, но разве в этом дело? Дело в том, что, водружая флаг, он рисковал головой: немцы, увидев, открыли по Валерию бешеный пулеметный огонь, что в случае его гибели могло ослабить ряды обороняющихся. Вот за это, за невольное, но возможное «ослабление рядов», он и схлопотал свой первый выговор, лежа перед строем бойцов.

Второй выговор в том же положении он получил за то, что играл с фрицем в прятки. Но об этом чуть позже. Сперва о том, с кем он играл в прятки.

Лейтенант Карл Эгер был человек не робкого десятка. Он, вступив в войну, заранее заказал себе: испытать все. И сколько раз уже, вымаливая разрешение, простым автоматчиком ходил в атаку, ставил мины, наводил понтонные переправы, рубил противника из пулемета и, радуясь своей удачливости, покидал поле боя без единой царапинки. Одного до сих пор не пришлось испытать лейтенанту Эгеру: разведки! И когда его вместе с танком пригнали под Инкерман и он застрял там в ожидании атаки, лейтенанту Эгеру наконец-то улыбнулось счастье. Берлинский знакомый, командир пехотинцев, осаждавших школу над балкой, Ганс Лернер внял его просьбе и разрешил поохотиться за «языком». Его солдатам, увы, эта охота до сих пор не принесла трофеев. А как они нужны были, эти трофеи! Ни лейтенант Ганс Лернер, ни старший командир над ним майор Фриц Бауэр не знали, против кого воюют и кто в конце концов держит школу над балкой и саму проклятую балку: рота, полк, дивизия? Не знали — так узнают! И порукой им в этом слово сорвиголовы лейтенанта Эгера.

Он дождался ночи и, когда вызвездило, пополз к воронке, которую выглядел с вечера. На что он рассчитывал? На азарт русской души, о которой читал и слышал. Он занимает воронку поодаль от балки, начинает, постреливая, «дразнить гусей». Русские, обнаружив его, сперва отвечают огнем на огонь, а потом, охваченные азартом, решают взять фашиста живьем. Посылают одного, двух, не важно сколько, — ему, первой боксерской перчатке дивизии, это не важно — и под прикрытием огня наваливаются на его воронку. Остальное — дело техники. Оглушить, дождаться ночи, выбрать кого полегче и отползти к своим…

Оставим Эгера в воронке и вернемся к Валерию Волкову. Никто не знал, что он поэт. А он был им. И в передышках между схватками сочинял стихи. Темой этих стихов была война. Она же подсказывала сюжеты. Один из них был такой. Окончилась война нашей, конечно, победой. Бойцы вспоминают минувшее, и один из них говорит другому:

Вместе с четверостишием рождается мысль о газете — своей, окопной. Он будет ее автором и редактором в одном лице.

…Для того чтобы летать, нужны крылья. Для того чтобы выпускать газету, нужна бумага. Увы, бумаги у Валерия было с гулькин нос. Да и ту вскоре пришлось пустить на письмо к матери. Написать письмо его надоумил капитан-кавалерист Гебаладзе, командир десятки. Не прямо — мол, напиши! — а иносказательно, размечтавшись при всех вслух.

— Эх, — вздохнул капитан, отряхиваясь после минометного обстрела, — кто тот герой, что внушит фрицам мысль о нашем множестве?

— О каком множестве? — не понял Валерий.

— Я знаю, о каком? — продувая усы, сказал капитан-кавалерист. — Взвод, рота, батальон! Чем больше, тем лучше.

— А, — догадался Валерий и расцвел оттого, что догадался. — Это чтобы они про нас так думали…

— Да, дорогой, да, — сказал капитан-кавалерист и от души похвалил Валерия. — Умный!.. Багратион!.. Пусть думают, что нас гора, а нас горсть. Гору одолеть — сила нужна. Вот и пусть копят силу. Чем больше копить будут, тем дольше мы продержимся. У войны каждый день на счету. Да не все с плюсом. Есть и с минусом. Мы день продержались — нам плюс. Они на день задержались — им минус. Чем больше минусов, тем дальше победа. А у нас наоборот, чем больше плюсов, тем ближе победа. Эх, кто тот герой, что внушит немцам мысль о нашем множестве?

— Я внушу, — задумчиво проговорил Валерий.

— Молодец!.. Багратион!.. — похвалил капитан-кавалерист, но надежды в глазах у него не было. Похвалил скорее всего за храбрость и за пионерскую готовность помочь.

А он пробрался из балки в погребок-блиндажик возле школы и сел сочинять письмо:

Написал, посыпал написанное золой из печурки, сложенной здесь же, в погребке, и, пожелав письму попутного ветра, пополз в балку. От золы письмо вроде читаное-перечитаное.

Над балкой-окопом невидимкой ходил ветер и взад-вперед, то от нас к фашистам, то от фашистов к нам, гонял тучи пыли.

Ветер подул в сторону врага. Попутный ветер! Теперь не мешкай, Валерий! Вспомни, как гонял бумажных голубей. Изловчись, сунь письмо в ветряную щель «для почты» и пусть он, ветер, несет твой обман врагам. Чем черт не шутит, может быть, и поверят!

Валерий осторожно, как снежок, помял письмо и… И не успел подбросить. Где-то впереди него ухнула мина, и он, присев, спрятался под козырек фуражки, защищаясь от пыли, шумным водопадиком хлынувшей в балку. Но тут же, едва пыль осела, выглянул наружу и опешил: увидел, что над полем боя мечется стая белых голубей. Глаза, правда, тут же разглядели обман, и он узнал в голубях листы белой бумаги. Но откуда они взялись? А, из легковой машины, куда-то спешившей да так и застрявшей между двух огней и бывшей предметом долгой и безуспешной охоты гитлеровских минометчиков. Значит, накрыли они ее все-таки… Вон она, перекувырнувшись, лежит уже в другом месте.

Мина — за мину, и наши тоже послали «гостинец» в расположение врага. Дуэль на этом иссякла, а «голуби», покружив, приземлились. И тут, как табличка «Выход», в мозгу вспыхнуло: «Окопная правда»! Вот он на чем будет ее выпускать, на «голубях»!

Никто не ожидал от него такой прыти! Он, как пружина, вдруг распрямился и ящеркой выпрыгнул на край балки. Кажется, кто-то что-то крикнул, чтобы вернуть сорванца. Кажется, кто-то даже попытался ухватить его за сапожок. Но попробуй удержи ящерицу за хвост, поймай ветер в поле!

Ветер, гонявший по полю боя тучи пыли, скрыл его от глаз врага. Свои тоже вскоре потеряли его из виду, и он полз, держа солнце справа, чтобы не сбиться с пути и настичь «голубей» точно в том месте, которое он приметил заранее. Полз осторожно, как слепец, ощупывая землю.

Услышал крылоподобный мах мины и — кувырком в воронку. До чего же кстати она оказалась у него под носом! Мина, прошелестев, взорвалась где-то в стороне, и он выглянул, чтобы осмотреться… Прямо перед ним, как в сказке, торчала из земли живая голова. Он тут же понял свою ошибку: торчала из воронки, а не из земли, но все равно, как она могла сюда попасть? А он как? Как он, так и она. «Голова» — такой же, как и он, лазутчик. Вражеский лазутчик. А значит, разговор у него с ним может быть только один — кто кого? «Голова» старше его, а значит, и сильнее. И наверняка при оружии. Значит, сильнее вдвое. А потому как зло обрадовалась, увидев его, и глупый догадается, обрадовалась, как змея добыче. Ладно, пусть порадуется. Как бы не подавилась этой добычей, забыв о русской пословице: «На чужой каравай рот не разевай». Вспомнил о письме. Пошарил за пазухой и достал — вот оно! Теперь незачем ждать попутного ветра, раз есть «попутный» немец. Мина за мину. Сейчас наши пошлют ответную, и он, услышав ее, ускользнет из-под носа врага. Только бы не спешили, только бы дали время подготовиться. Долой обувку, долой пиджачишко, пусть все, что увидит «голова», наведет ее на мысль о поспешном бегстве. Письмо в кармашек пиджачишка, и он готов. Мина за мину, где она? Вот, слышно, летит. «Голова», услышав, наверное, зарылась носом в землю. А ему нельзя. Хоть и страшно, а нельзя. Чтобы спасти жизнь, он должен, как не раз до этого, рискнуть ею. И выскочить из воронки до того, как мина разорвется…

Лейтенант Карл Эгер сразу узнал мальчишку. Брови вразлет… Губы узелком… В лице больше нежности, чем строгости… Он! Конечно, не та добыча, о какой он мечтал. Зато легче будет взять. А это такое преимущество, каким не следует пренебрегать, когда рискуешь жизнью.

Мина пропела и ухнула, сорвав голос. Горизонт завалило пылью, и Карл Эгер, ловкий, как рысь, легко переметнулся из одной воронки в другую…

Вечер того же дня застал лейтенанта Эгера сидящим в блиндаже майора Бауэра, а Валерия Волкова лежащим перед строем друзей в балке-окопе.

Первый за ценные сведения о противнике получил благодарность, а второй за неоправданный риск, связанный с добычей писчебумажных принадлежностей, — выговор. Лейтенант Эгер, получив благодарность, был, конечно, в восторге, и — в который раз! — поздравил себя с везением. Еще бы, раздобыть такое письмо… «Сыночек, соколочек… низкий поклон твоим командирам…» И все командиры в письме как на ладони, от командира полка, до командира взвода. Да он бы на месте Бауэра за такое письмо… за такие ценные сведения о тех, кто держит против него оборону, не то что медали, Железного креста не пожалел! Впрочем, он не обидчивый, он подождет. Будут подвиги — а за ним дело не станет! — будут и кресты и чины. Хайль Гитлер!

Что касается Валерия Волкова, то он тоже был в восторге. Не от выговора, конечно, нет, выговор, честно говоря, да еще второй, привел его в уныние, а оттого, что добыл бумагу, за которую схлопотал выговор. Да и не продержаться ему долго, этому выговору. Слетит, как городок с кона, едва десятка узнает, зачем ему понадобились эти самые писчебумажные принадлежности.

Она узнала об этом на другое утро. Валерий выполз — в саже весь — из погребка-блиндажика, где провел за коптилкой всю ночь, и протянул капитану-кавалеристу лист бумаги. Капитан не так понял и, поблагодарив, стал сворачивать козью ножку.

— Читать… — простонал, бледнея, Валерий. — Это надо читать, а не курить.

Капитан-кавалерист развернул лист и вслух, медленно, словно пробуя на вкус каждое слово, стал читать:

— «Окопная правда». Номер первый. Автор-редактор Валерий Волков…»

На голос командира, как на огонек, потянулись те, кто не спал и не нес боевой вахты. А голос капитана гудел:

Он еще долго гудел, командирский голос, читая о подвигах тех, кого автор стихотворения назвал братьями. О каждом из девяти что-нибудь да нашлось в газете. И только о десятом не было ничего, если не считать двух коротеньких строчек: одной под заголовком — «Автор-редактор Валерий Волков», и второй под стихотворением — «Валерий Волк, поэт».

Дочитал до последней точки и умолк, прикрыв глаза ладонью, как козырьком. Задумался, что ли? Но когда отнял ладонь, все догадались: плакал! Слезы, наверное, все еще душили его, потому что, обняв Валерия, он смог выжать из себя всего пяток слов, да и те с повторением.

— Друг!.. Друг!.. Какой ты… друг!

С тех пор «Окопная правда» выходила ежедневно, а то и ежечасно, если боевой материал сам заявлял о себе и требовал гласности.

Земля вздрогнула и, неловкая, опрокинула стол, за которым писал Валерий. «Тяжелый лег рядом», — догадался он и, схватив газету, выскочил наверх. Во дворе школы, зияя, дымилась воронка от снаряда. Валерий подбежал и спрятался. Знал: при новом выстреле старая воронка самое безопасное место. Вдруг услышал, зовут, но не успел вскочить, как над головой запело и тут же рвануло, но не рядом, а по ту сторону школы. Третьего снаряда — а немцы, видно, взялись за школу всерьез — он не стал дожидаться. Выкарабкался наверх и по-пластунски, загребая руками и ногами, пополз к балке-окопу. Что это? Все налицо, никто не убит, а десятка сидит, как на похоронах, смирная и угрюмая. Хотел спросить, что с ними, и не успел. Ответ командира опередил вопрос:

— Отходим…

Валерий растерянно посмотрел на всех.

— А как же, — сказал он, — «умрем, а не отступим», а?

Командир вздохнул и ответил за всех:

— Если все умрем, кто будет потом наступать? — И видя, что Валерий не сдается, повысил голос: — Идти надо! Приказ командования.

Ничего не оставалось, как согласиться с приказом командования оставить город. Оставить так оставить, но пионер поднял кулак и погрозил стреляющим немцам: они еще вернутся сюда. Вернутся и отберут Севастополь!

Вдруг стрельба прекратилась, и на балку, бесшумная и насквозь прозрачная, опустилась утренняя тишина. Они замерли в предчувствии новой беды. Тишина после стрельбы — примета атаки. Значит, отхода не будет. То есть он будет, но не раньше, чем они отобьют еще одну, последнюю атаку гитлеровцев. Они рассыпались по балке, лицом к врагу, и не увидели врага. Вернее, увидели, но не в том обличье, в каком привыкли видеть, — не в кургузых курточках и коротеньких, как боты, сапожках, с автоматом на пузе, — а в ином, броневом. На них, утюжа горловину балки, по шоссе перли три немецких танка.

Все были готовы к последнему подвигу. Но командир из всех выбрал только троих. Три танка, три бойца — с фашистов и этого хватит! Они вооружились гранатами, по три в связке, и поползли навстречу. Три танка, три бойца, девять гранат. Гранаты уравновешивали их силы, а ненависть к врагу и любовь к Родине эти силы утраивали. Три танка, три бойца… Где бегом, где ползком они устремляются наперерез серым, и вдруг — стон, как вздох, проносится по балке — один из трех, едва поднявшись, падает, сраженный пулеметной очередью. Только дисциплина удержала всех семерых на месте. Пойдет тот, кому прикажет командир. Но над одним из семерых дисциплина была не так властна, как над другими. И он опередил командирский приказ. Схватил связки и пополз туда, где уже закипал бой. Это был Валерий Волков.

Карл Эгер, вперив глаз в броневую щель, командует ходом и стрельбой. Танк, послушный его воле, то бьет с ходу прямо перед собой, то, развернувшись, бьет вправо или влево. Бьет не прицельно, бьет наобум, подозревая то там, то тут советские батареи. Странно, черт возьми, почему они молчат? Ну и выдержка у этих русских медведей. Заманивают в самую берлогу. А, пусть! С такой машиной сам черт не страшен!

Он зря бравировал. Не черта увидел — обыкновенного мальчишку, а вздрогнул так, будто действительно увидел черта. Брови вразлет… Губы узелком… В лице, нет, в лице на этот раз больше строгости, чем нежности… А в руках… Нет, это могло присниться только в страшном сне… В руках у мальчишки была связка гранат. О, черт! Куда же он прет прямо на мальчишку с гранатами? Лейтенант потерял самообладание и приказал танку остановиться. Мальчишка размахнулся и швырнул связку гранат под гусеницу. Ухнул взрыв. Карл Эгер замер и не сразу решился окликнуть водителя. Наконец решился:

— Правая?

— Действует, — отозвался водитель.

— Левая?

— В порядке, — отозвался водитель.

Обе гусеницы действовали, и Карл Эгер, обрадованный, что взрыв не достал его, погнал танк вперед. Опять тот же мальчишка? Черт с ним. Без гранат он все равно что оса без жала. Ишь какой храбрый! Прет, как бычок, навстречу, ладно что не мычит: «Уступи дорогу! »

Идет и, по губам видно, бормочет что-то. Может, с ума сошел? Сошел, тем лучше. Одним сумасшедшим сейчас станет меньше. А может, не сошел, может, сам он снаряд? Бросится под танк и… Нет, лучше не рисковать. Ни собой, ни машиной. Назад, сейчас же назад!..

И танк, пятясь, стал отступать. А мальчишка все шел и шел, нагоняя его и что-то твердя. Но что, что, черт возьми, мог твердить этот мальчишка, то и дело развязывавший узелок губ?

Лейтенант Эгер так никогда и не узнал этого… Пятясь с танком, он, сам того не желая, подставил его под удар другой машины, и та, горящая, вертясь, как волчок, на одной гусенице, протаранила лейтенантов танк в бок. Танк взорвался, и Эгер, обгоревший до неузнаваемости, был позже похоронен неподалеку от его последнего боя. На его могиле поставили крест и повесили каску. И этот крест был единственной наградой, которую он заслужил за войну.

Но танк, взорвавшись, отнял жизнь не у одного немецкого лейтенанта Карла Эгера. Еще и у русского мальчика Валерия Волкова.

Майор Бауэр, взяв школу, был вне себя. Батальоном, а тем более полком, якобы державшим в школе оборону, здесь и не пахло. Рота, на худой конец взвод, это еще туда сюда. Да и то подумать, где они здесь укрывались, откуда вели огонь? Ни дотов, ни дзотов, ни окопов полного профиля с ходами-сообщениями, ни артиллерийских позиций… Погребок на школьном дворе да балка поодаль от школы, вот и все «инженерные сооружения» русских. Сколько же их, черт возьми, держало здесь оборону?

Ответить на этот вопрос майору помогла «Окопная правда», найденная саперами, рыскавшими по школе в поисках мин. Читая ее, Бауэр, знавший русский не хуже своего немецкого, то бледнел, то зеленел, то во всеуслышание чертыхался.

Прочитав «Окопную правду», майор Бауэр повел себя странно. Приказал перевести ее на немецкий и размножить. Может быть, чистокровный ариец хотел сохранить ее для потомства как образчик глупого упрямства русских?

Ну, нет, майор Бауэр так далеко не заглядывал. Он был умным человеком и решил использовать «Окопную правду» в интересах сегодняшнего дня. Переведенную на немецкий прочитать вслух во всех подразделениях вверенной ему части под заголовком «Фанатизм — секретное оружие русских», и с послесловием, в котором, в назидание и поучение своим, воздавалась хвала советским богатырям, державшим фронт против немецких богатырей в пропорции 1 : 100.

Он же, майор Бауэр, узнав о гибели Валерия Волкова, велел разыскать и украсить могилу героя. Но тут ему не повезло. Солдаты, посланные на розыски, вернулись ни с чем. Могилу они, правда, нашли, но пустую. Куда же делся тот, кто был в ней похоронен? Узнали и это, но о подробностях рассказывали друг другу шепотом, с оглядкой на командиров. Один дед, свидетель похорон, сказал им якобы через переводчика: «Был, помнится. Отлежался, стало быть, и пошел. А куда — неведомо».

Это, конечно, не всякий брал на веру. Но тому, кто брал, не раз потом казалось, что города и села, которые им приходилось атаковать, не сдавались потому, что там держал оборону пионер Валерий Волков.

У разведчика два чувства всегда начеку: чувство опасности и чувство осторожности.

— Тимур, эй, Тимур! — услышал Володя, и чувство опасности тут же скомандовало: беги! Но чувство осторожности оказалось сильней. Тут же отменило приказ чувства опасности и удержало разведчика от бегства. Бегущий, подсказало оно, всегда подозрителен.

Он, как шел, так и продолжал идти, шага не ускорив, с видом человека, которого никто и ничто не касается, но в том, что окликают именно его, Володя не сомневался. Во-первых, потому, что на улице, ни рядом, ни поодаль, не было никакого другого мальчишки. Во-вторых, потому, что он, Володя Дубинин, до прихода немцев в Керчь был «Тимуром» той самой улицы Борьбы, по которой сейчас шел.

Он шел, а голос, нагоняя его и чуть не плача, все звал и звал.

— Тимур!.. Эй, Тимур!..

Володя замедлил шаг и остановился, озираясь. Никого. Ни русских, ни немцев. Да и откуда им, немцам, знать о каком-то Тимуре? Советских книг они у себя в Германии не читали. А какие и попадали туда, горели, как Жанна д’Арк, на костре. Но то, что никого нет, ему на руку. Сейчас он так отчитает «голос», что тот света белого невзвидит. Это же надо додуматься: окликать разведчика на задании довоенной кличкой!

Володя, задумавшись, опустил голову, а когда поднял, опешил: перед ним стояла кроха, девочка лет шести, и умоляюще смотрела на него. Круглое и скуластенькое, как антоновское яблочко, личико отнюдь не сияло румянцем, а лишь слегка рдело летним загаром.

«К этому бы загару да мешок картошки». Этими словами встретили его в Аджимушкайских каменоломнях, когда он, загорелый и голодный, впервые спустился в подземную крепость. Картошки! Какой там картошки? Шелухе картофельной и той были рады партизаны после того, как на них навалилась оккупация. Все остальное немец сам поел, оставив партизанам одно солнце. Ему бы, фашисту, хотелось и до солнца дотянуться, чтобы погасить над всем миром, да руки коротки! Однако чего хочет от него эта незнакомая девочка? Корочки хлеба? Это теперь в обычае побираться, милостыню просить. Где они только прятались, эти слова? Фашисты пришли, и они, как крысы, вылезли из подполья. Но что он подаст девочке? Хлеба у него ни крошки. Свой, пайковый, он с ночи сжевал, растягивая удовольствие. Чем дольше жуешь, тем хлеб вкуснее. А сжевал, чтобы в мыслях не держать, когда есть захочется. Он в разведке. Ему не о хлебе думать надо, а о том, чтобы у немцев что-нибудь высмотреть и своим доложить.

— А я тебя знаю, — сказало «яблочко», — ты наш Тимур.

— Да, — сказал Володя, — но теперь это тайна. Ты тайны хранить умеешь?

Глаза у девочки загорелись.

— Умею, — сказала она.

— Тогда, смотри, никому ни слова, что я Тимур, ладно?

— Ладно, — сказала девочка, — только маме и бабушке.

Так он и знал. От мамы и бабушки у нее никаких тайн.

Но ему надо было выиграть время, и он принял сказанное без возражений.

— Хорошо, — сказал он, — расскажешь, когда я уйду.

— Нет, — вдруг вскрикнула девочка, — не уходи!

— Почему? — удивился Володя. — Разве я тебе нужен?

— Не мне, а бабушке, — сказала девочка, — когда она раньше вызывала, ты приходил.

Володя вспомнил: было! Прошлой осенью они всем звеном по вызову ходили к какой-то бабушке. И вызывала их…

Ну да — как он мог ее забыть? — вызывала их по просьбе бабушки эта вот девочка с круглым и скуластеньким, как антоновское яблочко, личиком. И вызывала зачем, вспомнил! Воду спустить. У ее бабушки, матери папы-красноармейца, огород водой залило. Они его тогда в два счета осушили. Ну а теперь он зачем понадобился?

— Бабушка больна, а лекарства нет, — захныкала девочка, — а доктор сказал, не будет лекарства, не будет ба… ба… бааа…

Володя погрустнел. Лекарства в подземной крепости были на вес золота. Дадут ли? Дадут, решил, не могут не дать. Такой случай.

— Я приду… Завтра, — сказал Володя, скользя взглядом вдоль улицы и стараясь вспомнить, в каком доме живет девочка. Кажется, вспомнил: под крышей, расписанной в два цвета, зеленый и оранжевый. Зеленый цвет — девочкин, оранжевый — какого-то другого хозяина. Крыша одна, а цвета на крыше разные, чудно! Девочка подтвердила догадку: ее дом!

Ну, кажется, все. Можно прощаться и… Нет, уходить рано. Он ведь не только Тимур, еще и разведчик. А это самое главное. Как же ему, разведчику, уйти и не узнать, куда это, натужно воя, прет вверх по улице немецкий грузовик. Откуда прет — ясно. Внизу порт. Со стороны порта прет. Но что и куда везет? Володя насторожился, как гончая, вглядываясь в грузовик. А тот вдруг взвыл, выплюнув струю сизого дыма, и остановился. Дым пошел вверх, и пустые кроны акаций из бледно-желтых в момент сделались седыми. Странно, остановился там, где когда-то был детский сад. Он и сейчас там — не сам сад, а дом от сада, просторный, стеклянный и звонкий, как гитара. Звонкий! Был звон, да где он? Как детей повыгоняли, так и дом оглох. Без детей кому в нем звенеть?

Распахнулись ворота, и грузовик задом въехал во двор. Из кузова, зеленые, как лягушки, вниз, на землю, попрыгали немецкие солдаты. Но не все, часть «лягушек» осталась наверху, в кузове. И верхние стали спускать нижним какие-то ящики. Володя напряг зрение и на одном из ящиков по-немецки прочитал: «Кофе». А прочитав, поскучнел, кофе не та добыча, которая может интересовать партизан подземной крепости. Кофе не стреляет. Боеприпасы — другое дело. Разведай он склад с боеприпасами…

— А-а-а! — Володя, услышав крик со двора, вздрогнул, а девочка-яблочко, испугавшись крика, бросилась под его защиту и, дрожа, прижалась к Володе.

Кричал увалень-солдат, смешно пританцовывая на одной ноге и поддерживая руками другую. Поодаль от «танцора» валялся ящик, который, видимо, и заставил солдата заголосить. Крик заглушил гогот. «Лягушки» смеялись над «лягушкой», попавшей в беду. Солдат, повыв, пнул ящик здоровой ногой и, прихрамывая, поволок его в глубь двора.

Володя задумался. Чтобы кофе мог так отдавить ногу? Не скрывается ли под кофе что-то другое? И что? Это ему еще предстояло выяснить. Не сегодня, нет, сегодня он здесь уже довольно помаячил. А разведчик не артист, чтобы всем в глаза бросаться. А если и артист, то особого, или, как говорят, оригинального, жанра: ловкость рук — и никакого мошенства. Ну, не рук, скорее, ума, но все равно ловкость. А к ловкости еще хитрость надо прибавить, наблюдательность, осторожность, ну, разумеется, и смелость. Вот тогда и выйдет разведчик. Эх, жаль, что перед войной они мало в разведчиков играли! Как бы сейчас все пригодилось…

Володя попрощался с девочкой и ушел, обещав быть завтра.

По булыжной мостовой, сбитой из круглых, как яйца, голышей, лениво цокал конь. На передке телеги, которую он тянул, коротенький, как окурок, сидел погонщик. Позади него зло гремели пустые бидоны. Но по мере того как телега катилась вдоль мостовой, голоса у бидонов добрели. Дело в том, что всякий раз, подъезжая к хате, стоявшей по ту или другую сторону мостовой, — а мостовая была не чем иным, как улицей украинского села Коленцы, — телега притормаживала, коротенький соскакивал и сапогом с железными подковами на носке и каблуке, стучал в ворота, громко кудахча:

— Матка!.. Млеко-о-о!..

«Матка» выходила и выносила кувшин. Коротенький сливал добычу в бидон и ехал дальше.

Случалось, что «матка» не выходила, но это как будто нисколько не огорчало погонщика. Подождав, сколько надо, он вынимал из зеленого френча книжицу и под математическим символом «минус» заносил в нее номер хаты, отказавшей вермахту в молоке. И ехал дальше, зная, что «минус» этот будет дорого стоить хозяевам хаты.

…«Одарив» коротенького молоком, угрюмые «матки» гневно смотрели ему вслед и рассерженно, как гусыни, шипели:

— У, проклятый Окурок!.. Чтоб тебя лихо хватило с того молока!

А Окурок ехал дальше, довольный собой и судьбой, дважды благословляя ее за то, что она пустила его на свет недомерком, а благодаря этому не упекла и на передовую, где другие, «полнометражные», льют кровь — «Хайль Гитлер!» — за фатерланд. Хай льют. «Хай» — так, кажется, по-украински. А он — он будет подкармливать их украинским маслицем, сбитым из украинского молока на немецком заводе: свой советские, отступая, дотла сожгли.

Окурок был труслив и, как все трусы, знающие за собой этот непреодолимый для них порок, безобразно подл. Но из-за трусости он и подличал-то лишь скрытно, с оглядкой, чтобы, не дай бог, не попасться и не поплатиться за эту подлость. Подличал, заранее зная, что не попадется на этой подлости или что обиженный им никогда не обидит его.

Как все немцы-тыловики, он боялся партизан. Эта боязнь ему уже дорого стоила. «Рус партизан!» — разбудил его как-то казарменный шутник. Он вскочил, сонный, и, как отзывом на пароль, ответил: «Гитлер капут». Потом в ногах у шутника валялся, чтобы тот не доносил на него…

Последняя хата, а там, через поле, и молокозавод. При взгляде на мазанку немец поморщился: нет чтобы побелить заново, вся в подтеках, как в слезах. Хаты на Украине всегда сверкали празднично-березовой белизной. Загоревали люди — почернели хаты.

…Он как на забор наткнулся, случайно поймав его взгляд. Потянулся почесать спину кнутовищем и, повернувшись влево, увидел мальчишку лет двенадцати-тринадцати. Синяя, пузырем рубашка на животе. Подумал, усмехнувшись: животы не от одной сытости пухнут. В длинных до пят черных штанах, в рыжих сандалиях на босу ногу. И вихор на голове, как петушиный хохолок. Мальчишка как мальчишка. Щелкни, как вошь, ногтем, и нет его! Но глаза… Он, как на забор, наткнулся на них и, струхнув, поежился. Сам мал — от горшка два вершка, так, кажется, у русских говорят, — а зла в глазах на целый котел хватит. И дай ему волю, он бы его в том котле со всем рейхом сварил…

Хотел отвести глаза, мальчишка не отпускает. Смотрит зло и пристально. Испугался: может, за мальчишкой кто? Потому тот так и смотрит… Вытянулся, озираясь. Нет, никого. Один мальчишка. Глянул еще раз и плюнул, досадуя на трусость. Глаза у мальчишки злы не от ненависти, а от голода. Вон он как жадно на бидоны с молоком поглядывает. Ну, что ж, сейчас сыт будет.

Окурок, отвернувшись, отстегнул от пояса флягу, что на манер кобуры болталась сбоку. Пошарил, запасливый, в штанах и вынул табакерку… с солью. Отвинтил у фляжки крышку, высыпал в нее содержимое табакерки и, разболтав, поманил.

— Пей! — приказал. — Млеко!..

Мальчишка запрокинул голову и стал пить. Поперхнулся, и его стошнило. Окурок радостно заржал…

Пусть ржет, пусть. Мальчишка свое дело сделал. Выследил, куда Окурок возит молоко, и познакомился с тем, кто его возит. Когда негодяй возница уехал, мальчишка беззвучно засмеялся.

Вечерело. Солнце, склонив голову на заход, искоса озирало землю, но уже не заглядывало в буерак, в котором изнемогал от тошноты мальчик. Лучи скользили поверх убежища. Он все теперь привык делать беззвучно и незримо, как человек-невидимка. Ночью, крадучись, во всем черном, как сама украинская ночь, пробирался то в одно, то в другое село на родной Киевщине и на столбах без проводов — провода пообрывала война — развешивал листовки собственного сочинения и исполнения:

Отряд — это сам Петя. Он мстит врагам, как может: листовками, поджогами, а теперь вот операцию «Молоко» задумал. Пусть Окурок чуть и не отравил его, пусть, зато он выследил, куда тот свозит свою добычу. Вчера еще выследил, а сегодня перепроверил. Повез туда же, куда и вчера возил.

…Окурок свез молоко на склад и отправился в казарму. Склад — объект охраны команды, в которой он служит, поэтому казарма и склад — соседи.

Ночь. Окна в казарме настежь, и с улицы в казарму прет духота. Среди ночи Окурку подъем: до утра в дневальные. Приняв дежурство, он, чтобы невзначай не задремать, ищет дела. Выходит во двор под огонь дежурной лампочки и выносит фляжку. С утра за молоком. Не мешает заранее сполоснуть. Трясет, наполнив водой, и вместе с нею выплескивает на землю что-то белое. Наклоняется, поднимает и вдруг, вглядевшись в то, что поднял, вопит, как оглашенный. Минута, и вся казарма на ногах. Над Окурком с пистолетом в руке офицер. Усы — пиками вперед, пряди волос на лбу — рогом, лохматые гусеницы бровей изогнуты, как два вопроса, все тычет в Окурка и спрашивает: «Что?»

«Вот… Пустая была… Там, на подоконнике… А тут смотрю… в ней вот…» — И потрясенный Окурок протягивает офицеру в одной руке фляжку, а в другой листовку, на которой вкривь и вкось нацарапано:

Офицер, едва взглянув, тут же командует казарме: «В ружье». Он бодрится, командуя, но его, как и всех, держит страх: «Партизаны в казарме? Не может быть. А впрочем, чем черт или те же партизаны, что еще хуже черта, не шутят!..»

Обыскивают казарму и, не найдя ничего, успокаиваются. Но это внешнее спокойствие. Сердце у всех в клещах страха. И когда где-то вдали за казармой гремит автоматная очередь, они — самим страхом, самим ощущением партизан уже подготовлены к ней — воспринимают ее без всякого удивления. Не спеша и уступая друг другу, выбегают из казармы и, рассыпавшись в цепь, идут в сторону, противоположную молочному складу. Еще два шага… еще шаг… еще полшага, и вот она, ожидаемая, — в тишине украинской ночи гремит автоматная очередь… Падают как подкошенные, но ни убитых, ни раненых среди подкошенных нет. Автоматная очередь гремит где-то позади них. Прислушиваются и догадываются: гремит на молочном складе!..

Когда они, подбадривая друг друга, врываются наконец на склад, то уразумевают: склад в их опеке больше не нуждается. В молочной белизне рассвета видно, как из всех бидонов хлещет молоко, и ни один не годится в дело. Все они изрешечены пулями. А на одном из них угольком нацарапано:

Привычные звуки не будят. Поэтому спящий и не проснулся, когда под окно снова подошел дождь и — мелкий, осенний — принялся назойливо грызть семечки, сплевывая скорлупки на железный подоконник. Но вот в сенях жалобно мяукнула половица, выходившая одним концом на крыльцо дома, и спящий сразу проснулся. И хотя в комнате было жарко натоплено, почувствовал, что проснулся в ледяном поту. «Патруль… За ним… Сейчас войдут и…» Он поднял голову, настороженно, как загнанный зверь, ожидая нападения, и вдруг, боднув подушку головой, истерически захохотал. «Патруль… Какой патруль? Пугливой мыши кажется, что все кошки на свете только за ней и охотятся».

Посмеявшись, опрокинулся навзничь — так легче снова заснуть, но сон не шел, и он лежал, задрав рожок бороденки к потолку, и размышлял о том, чего до недавнего времени смертельно боялся, — о возмездии. Возмездие грозило тогда ему со всех сторон, и он, беглец с поля боя, страшился всего: копны сена в поле, одинокого дерева, растущего на меже, лесниковой сторожки на курьих ножках, притаившейся в сыром бору… Из-под копны, из-за дерева, из лесной сторожки мог явиться некто грозный и грозно — непременно грозный и непременно грозно: у страха глаза велики! — спросить, кто он и куда держит путь. Уверенности, что сможет удачно соврать, у него не было, и при мысли о встрече с неким грозным душа у него уходила в пятки и ноги от тяжести этой души свинцово тяжелели и отказывались двигаться. Он приземлялся там, где заставал его прилив страха, и, отлежавшись, шел дальше. А никем другим, кроме него, не слышимые голоса кидали ему вслед тяжелые, как камни, слова: «дезертир», «предатель», «изменник Родины»… Слова догоняли его и жалили, как осы. Но здравый смысл, которым он, по его мнению, обладал, в отличие от тех, кто в это время бесславно погибал там, на поле боя, с которого он бежал, тут же гасил эти укусы. В конце концов, он не был капитаном в родной стране. И не обязан был, как капитан, тонуть вместе с кораблем-Родиной. А в том, что корабль-Родина тонет, и если не пошел еще ко дну, то непременно вот-вот пойдет, он был твердо уверен. И не о том уже думал, чтобы как-то оправдать себя в своем дезертирстве, а о том, чтобы не поспеть к «шапочному разбору», когда немцы-победители, сытые добычей, будут бросать крохи этой добычи тем, кого они победили. И он, кажется, не опоздал. В князи, правда не вышел, из-за «отсутствия провинностей перед Советской властью», но получил во владение дом, конфискованный у кого-то из бывших представителей этой власти, и был по прежней профессии приставлен к делу: валять валенки. На носу была зима, и немецкая армия нуждалась в валяной русской обуви.

В своем дому среди своих — а иными он уже немцев и не считал — дезертир Глухов мог чувствовать себя спокойно. Но подсознательно все еще трепетал перед возмездием. Однако почему, черт возьми, скрипнула половица? Он встал и, шлепая босыми ногами по холодной, как лужица, лаковой корочке пола, вышел в темные сени. Огляделся, впустив за собой робкий свет раннего утра, и остолбенел, увидев, вернее угадав, что видит, квадратик бумажки, торчавшей из-под входной двери. Сердце упало. Вот оно, возмездие! Не само еще, нет. Предупреждение о возмездии: открыт, мол, и не уйдешь!..

Лишенной силы рукой он поднял квадратик, и отчаяние тут же уступило место ликованию. Он держал сводку Совинформбюро с припиской:

Два чувства — злобы и жалости — охватили его. Чувство злобы к тем, кто и малых зовет бороться с врагом. И чувство жалости к ним, малым, которые, поверь они старшим, только напрасно пожертвуют собой в борьбе с неодолимым врагом.

Но вдруг третье чувство, вернее предчувствие, вытеснило все другие. Этим чувством — предчувствием была удача. Оставляя его жить в Торковичах, главная немецкая власть в поселке обещала вспомнить о нем, если он в свою очередь чем-нибудь докажет свою преданность этой власти. Вот оно, это доказательство, листовка Советского информбюро! Вот он сейчас оденется, пойдет и понесет…

Никуда он не пошел и ничего не понес, вспомнив притчу о крестьянине, который пожаловался судье на ветер, развеявший по полю его зерно. Судья, не моргнув глазом, приговорил ветер к наказанию кнутом, а высечь его велел самому крестьянину.

Листовка что! Сама по себе листовка подлежит уничтожению. А вот укажи он на того, кто сунул ее под дверь… Он вспомнил, как недавно в селе Кипено за сводку Советского информбюро, найденную в кармане, были повешены два мальчика, и зябко поежился. А вдруг и тут дети? Тут же оправдал себя. Ну и что, что дети? Значит, испорченные, а все испорченное подлежит удалению.

…Командир Бухов сидел в шалашике, как большой скворец в маленьком скворечнике, и, смеясь про себя, размышлял, как это он, здоровенный такой, влез в это коротенькое, не по росту, лесное жилище, похожее на индейский вигвам. Встань он во весь рост, и партизаны обхохочутся, узрев своего командира в шляпе-вигваме. Но эти смешные мысли были мысли для отдыха. Прогнав их, командир Бухов стал размышлять о том, что требовало серьезности: о группе связных, созданной при его отряде. Вспоминая тех, кто ему был представлен Оредежским подпольным райкомом партии, он сгибает пальцы. Первый, большой, — Катя Богданова, второй, указательный, — Тася Яковлева. Лена Нечаева — третий, средний, четвертый, безымянный, — Сусанна Яковлева, все комсомолки, все ему, Бухову, ведомые. И наконец мизинец — Галя Комлева. Кто она? Мысль ловила и не могла поймать в сети воспоминаний образ Гали Комлевой. Правда, вспыхнуло, но тут же и погасло личико звонкой, как комарик, девочки-семиклассницы из поселка Торковичи. Почему вспыхнуло? А он ее как-то слышал, не то с трибуны пионерского слета, не то со сцены, когда пионеры давали концерт художественной самодеятельности. Слышал и запомнил звонкую, как комарик, вместе с ее фамилией — Комлева. Фамилии он запоминал без труда и на всю жизнь. Но она не могла быть связной. Пионерка, ребенок еще и вдруг партизанская связная, что не всякому взрослому по плечу? Нет, нет… Та Комлева, пионерка, просто-напросто однофамилица этой, его связной, которую он, к сожалению, не может вспомнить. Да и не зря ли старается? Вдруг из новоселок, и он в глаза ее никогда не видел…

Вечереет. Моросит дождь. Командир Бухов по-медвежьи вылезает из шалашика и вполголоса окликает дневального, прикорнувшего под плащом на лесной светлинке. Бережется от дождя? Как бы не так. Не себя бережет, а костерок. Прибьет дождем, останется отряд без горячего. Новый не очень-то разожжешь.

Командир Бухов через дневального вызывает посыльного и отправляет его в Торковичи на встречу со связной…

Совсем уже свечерело. Моросит дождь. Торковичи спят. Плотно занавешены окна, закрыты двери. Вдруг — чав, чав, чав — патруль! Два немца в шинелишках в обтяжку и пилотках набекрень топают по грязи, боязливо устремив вперед носы и автоматы. Прочавкали и тут же, едва скрылись во мгле, скрипнула дверь, выпустив на улицу тоненькую, закутанную в черную шаль фигурку. Судя по платьицу, это девочка. Девочка и есть. И зовут ее Галя Комлева. А под шалью у нее то, что надо для победы над врагом: листовки Советского информбюро и разведданные. Первые для посельчан, вторые для посыльного из партизанского отряда Бухова: сколько, какой и куда прошло боевой техники и живой силы врага через Торковичи. Бухов, получив эти сведения, сам решит, какие дальше передать, какими самому воспользоваться. Воинский эшелон — подорвать. Велосипедистов-самокатчиков — подстеречь и перебить. Конечно, всех врагов сразу не перебьешь. У них — сила! Но во всяком случае не сильней нашей, советской силы. И пионерка Галя верит, рано или поздно, а наша, советская сила одолеет немецкую силу, какой бы непобедимой та ни казалась.

…Ночь. Дождь. Глухов — во всем походном, в плаще, капюшоне, сапогах, — лежит на топчане в сенях и, изнемогая в борьбе со сном, прислушивается к шорохам ночи. За сенями, по крыше, как по темени: кап, кап, кап… С ума можно сойти! Вдруг скрип половицы… Ага, на третью ночь наконец тот, кто ему нужен. Ночной почтальон! Глухов подхватывается и как тень, дверью не скрипнув, — петли с той, первой ночи смазаны, — выскальзывает на улицу и, как кот за мышью, крадется вслед за почтальоном.

…Ночь. Дождь. Галя, раскидав листовки по домам, спешит на свидание с посыльным.

…Ночь. Дождь. Посыльный, дрожа от холода, сидит на корточках в кустах и прислушивается: не идет ли связная? Он знает, что услышит ее прежде, чем увидит. «Хлюп, хлюп, хлюп…» Она! Теперь встать и окликнуть: кто? Назвать пароль, получить отзыв, и, обменявшись почтой — он ей листовки, она ему разведданные, — не медля назад, в отряд.

Он с трудом поднимается, борясь с электрической болью в ногах, и, едва оглядевшись, тут же ныряет назад, в кусты. Что за черт? Связная не одна, а с кем-то. Он увидел не один, как ожидал, а два силуэта. Неужели связная тянет «хвост»? Или, нарушив инструкцию, взяла с собой еще кого-то? Сейчас все станет ясно. Сейчас она пройдет мимо и, не найдя его, подзовет того, другого, чтобы посоветоваться. Где же он? Странно, скрылся, как только связная остановилась, чтобы оглядеться. Значит, без сомнения, связная тянет «хвост». А это, в свою очередь, значит, что ему надо немедленно уйти и обо всем доложить командиру Бухову…

…Ночь. Дождь. Галя в панике. Сколько ни шарит в кустах, нигде никого. Да и ни к чему это — шарить. Будь посыльный на месте, он сам бы ее окликнул. Но его нет, и она сама должна решить, чет или нечет. Нечет — возвращаться, не выполнив задания, чет — идти самой к Бухову.

И она не задумываясь пошла, хотя в иное время ее, девочку, в сумерки и за ворота нельзя было выманить.

…Ночь. Дождь. Глухов, чертыхаясь про себя, преследует черную шаль. Он то топит в болоте, то с трудом вызволяет из болота сапоги. А та, незримо преследуемая им, легко, как стрекоза, порхает с кочки на кочку. Порхай, порхай, стрекоза, пока не склевали!..

…Ночь. Дождь. Галя останавливается и, щуря до боли глаза, всматривается вдаль, за болота: ну где же, где же он, Черный лес? Знать, потому и черный, что черен, как ночь. Отдохнув, идет дальше, перепархивая с кочки на кочку. Как у стрекозы уже не получается. Перепархивает, как усталая птица, нащупав ногой ближайшую кочку.

…Ночь. Дождь. У партизан Бухова тревога: связная тянет в отряд «хвост». Об этом, прибежав, донес посыльный. А что как за «хвостом» каратели? «Автоматы к бою!» — командует Бухов и ведет отряд на болото, навстречу врагу, за Черный лес.

…Ночь. Дождь. Галя, изнемогая от усталости, останавливается и прислушивается. От усталости, что ли, — когда устанешь, всегда звенит в ушах, — но сдается, что кто-то неотступно преследует ее. Она остановится, и преследователь замрет. Она шагнет, и он, как под музыку, печатает за ней свой шаг… Эхо? Да не бывает его на болоте, эха! Вот и сейчас остановилась — внезапно, с разбегу, — и отчетливо уловила, как у ее преследователя хлюпнула под ногой болотная жижа. Кто он? Друг? Тогда почему не окликнет? А если не друг, значит, враг, и она, сама того не ведая, ведет врага в стан друзей!.. Помертвела, поняв, какой бедой это грозит отряду, и решительно свернула в сторону, в обход секретной тропинки, ведущей в расположение партизан. В сторону нельзя, знала — гиблое место! Но пусть лучше и он, преследователь, погибнет вместе с ней, чем она погубит отряд. Да и не погибнет еще, может быть. Она легкая, и, если с кочки на кочку перебираться ползком, можно и уцелеть.

Обрадовалась, остановившись и поймав шаг преследователя. За ней пошел, за ней! И как оборвалось вдруг что-то, тяжело ухнув в болото. Прислушалась: крикнет или нет? Не крикнул. Видно, спазма страха сразу схватила за горло, и он утонул молча. А может, никого и не было? Может, преследователь ей только померещился? Был — не был, не до него сейчас, мнимого или настоящего. Скорей к своим!

…Ночь. Дождь. Отряд Бухова прочесывает болота. Бухов в отчаянии: связной нет. Утонула? Убита тем, кто шел за ней? А он где? Убил и ушел, чтобы привести карателей? Теперь это можно. Теперь они от него узнают, как пробраться в отряд. Вот беда так беда, меняй, Бухов, резиденцию!

— Вот она, вот!

Нашедший вынес ее, полуживую, навстречу Бухову.

…Ночь. Дождь. Истощив себя, он цедит все реже и реже. И партизаны у костра давно уже махнули на него рукой. Галя, сидя с ними, прихлебывает чай из горячей, как сам чай, кружки. Бухов долго всматривается в ее лицо, озаряемое фотографическими вспышками костра, и наконец догадывается, кого видит перед собой.

— Галя Комлева? Пионерка?

Галя молча кивает и, допив чай, встает. Ей пора. Бухов знает это и не удерживает. Завтра Торковичи, как всегда, получат сводку Советского информбюро. И там, в частности, в этой сводке, в трех строках — но дорого, ой как дорого обошлись фашистам эти три строки — будет сказано о боевых делах соединения ленинградских партизан, в которое входит отряд Бухова и все пять его отважных связных.

Мальчик офицерам понравился. Шустрый. Умел и проворен. И серьезен не по летам. Тринадцати не дашь, а задумается — старик стариком. Одно настораживало — угодлив. С чего бы это? Они — немцы и на сегодня — враги его. Ему ли врагам угождать? Но Вилли, гестаповец с руками, как у пианиста, белыми и длинными, — знали бы они, украинцы, на каких он там, у себя, «пианинах» играет, — успокоил всех:

— Верный песик…

Он, оказывается, давно уже разгадал мальчикову душу. Да что там мальчикову! Для него не была секретом ни одна славянская душа: ни русская, ни украинская, ни белорусская. Трусость и жадность — вот и все гены, из которых они были сотканы. Почему так отчаянно сопротивляются? А зайцы? Зайцы, случается, тоже на собак кидаются, когда им, загнанным, некуда больше податься. Он — охотник, он знает…

А мальчикову жадность Вилли-гестаповец проверил на деле. Посверкал как-то у того под носом «Везувием», снял с зажигалки огонек, прикуривая, и спросил, щекоча ноздри дымком:

— Нравится?

Просто так спросил, потому что и без слов, по жадным мальчиковым глазам, видел: иного, кроме протяжного, со вздохом «да-а», ответа быть не может.

— Дарю! — Зажигалка выпорхнула из тонких пальцев гестаповца Вилли и, описав в воздухе полукруг, тут же, на лету, была проглочена крошечной ладошкой мальчика. Как он обрадовался подарку! Лицо его засияло, как месяц в полнолуние, а крошечные ушки-раковинки зарделись от волнения. Одно насторожило Вилли-гестаповца. Приняв подарок, мальчик вдруг поклонился ему в пояс. Но где, черт возьми, он мог научиться этому? У них в Советской России поклоны, кажется, были не в обычае? Впрочем, он не придал этому большого значения и на поклон ответил снисходительным кивком.

Это было вечером, а утром, когда Вилли-гестаповец из теплой хаты, где квартировал, вышел на запорошенную улицу села Погорельцы, сапоги его в яркости могли соперничать с зимним солнцем. Мальчик постарался на славу. Надраил их до блеска.

Другой случай совершенно убедил Вилли-гестаповца в тонкости и точности своих наблюдений над славянской душой. Он выглянул в отпотевшее оконце хаты, где единолично творил суд и расправу над партизанскими лазутчиками — а таковыми, по мнению Вилли-гестаповца, могли быть все погореловцы, — и вдруг увидел офицерского мальчика в компании с каким-то рыжебородым. Неуклюжий, топорной работы бородач, как гора нависал над мальчиком, и, судя по выражению лица, злому и непреклонному, что-то сердито внушал ему. А мальчик понурив голову слушал и, как заметил Вилли, искоса поглядывал на оконца гестапо.

Что означал этот взгляд?

Он недолго терялся в догадках. Дверь хаты вдруг распахнулась, дохнув холодом, мальчик вбежал и, рухнув на лавку, забился в истерике.

Вилли с холодным спокойствием наблюдал за мальчиком, разгадывая, как ребус разгадывают, всерьез это он или понарошку? Первый вопрос и первый ответ на него должны были решить все. Если мальчик сразу раскроется, значит, верить ему нельзя, если попытается уйти от ответа, значит, наоборот, верить ему можно. Вилли-гестаповец мнил себя психологом и полагал, что разбирается в тонкостях человеческой натуры с такой же точностью, с какой командир батальона угрюмый Шварц, к которому он был прикомандирован, разбирается в тонкостях полевой карты.

— Я все видел, — сказал он, кивнув за окно, — рассказывай.

Мальчик с ужасом посмотрел на Вилли-гестаповца и забубнил:

— Ббб… боюсь!

«Клин вышибают клином». А страх? Может быть, русская пословица и для страха годится?

Вилли-гестаповец крикнул солдата и — по-русски, чтобы дошло по назначению, — приказал отвести мальчика в погреб «отдышаться».

Страх сразу вышиб страх, и мальчик заговорил. Вилли-гестаповец отослал солдата и, перебив мальчика — мало ли что тот сам наговорит! — стал донимать его вопросами. Он донимал, налетая, как оса, и жаля в незащищенное. Так, по-крайней мере, ему, допросчику, казалось. Но мальчик вопреки его ожиданию и не думал защищаться. Рыжебородый? Нет, не сват, не брат и не отец. Бывший начмил. Начмил? Начальник милиции. Какой милиции? А кто ж его знает. Сказал только, что начальник. И что всех его родных со света сживет, если он его не послушается. В чем? А в том, чтобы ему про карателей все собирать и сообщать. Ну, не про карателей. Это он оговорился. Про батальон, что в Погорельцах стоит (тут Вилли-гестаповец внутренне поежился. Мальчишка немало знал. При них как-никак давно крутится: печи топит, в казармах убирает…) Когда встречу назначил? А на послезавтра. Возле Старого дуба. Дуба, правда, давно нет — бурей свалило, но место, где он стоял, так и зовется — Старый дуб.

Первым побуждением Вилли-гестаповца было позвонить Шварцу, и он было взялся за ручку полевого телефона, но тут же передумал и оставил телефон в покое. Нет, он не станет прочесывать Погорельцы, чтобы поймать рыжебородого. Наоборот, он даст ему спокойно уйти из села. И даже позволит — да что там позволит! — прикажет офицерскому мальчику пойти на свидание с начальником к Старому дубу. А чтобы мальчик как-нибудь невзначай не заблудился или, не дай бог, лесные бродяги не причинили мальчику зла, даст ему эскорт из тех самых солдат, которых мальчик по ошибке назвал карателями. Не велика ошибка. Они, в конце концов, и есть каратели. То есть те, кто карает партизан за беды, чинимые ими воинам Адольфа Гитлера. О бедах, чинимых гитлеровцами советским людям, он как-то не задумывался.

Мальчика на все два дня — сегодняшний и завтрашний — заперли и, оберегая от партизан, приставили караул. Послезавтра — он знал это — каратели во главе с ним пойдут на партизан. Знал и вопреки прогнозу Вилли-гестаповца, который согласно своей теории «приговорил» его к трусости, ни капельки не боялся предстоящего похода. Да, он мог погибнуть, очутившись между двух огней, — а он точно знал, что будет именно два огня: тех, кто стреляет, и тех, кто отстреливается, — но ни капельки не боялся предстоящего похода. Наоборот, желал, чтобы то, что было задумано, поскорее сбылось и родное село не шипело бы ему вслед по-змеиному, называя фашистским холуем и предателем.

Сидя взаперти, ему было что вспомнить. Вот он еще совсем маленький, первоклашечка. В школьном зале дают концерт. На сцене хрупкая, как стебелек ромашки, и такая же, от волос, беленькая, как ромашка, девочка. Она стоит в глубине сцены в комсомольской гимнастерке с портупеей через плечо и, играя чью-то роль, бросает в школьный зал гневные слова о том, что ничего на свете не боится и, если Родина прикажет, пойдет за нее на штыки.

Сладкий мороз подирает его по спине, когда он слушает хрупкую, как стебелек, девочку, почти его ровесницу. Сомнения, кем быть, у него больше нет: артистом!

Первый человек, которому он доверяет свою тайну, — мама. Нет, она не смеется, услышав его признание. Она поступает хуже. Обнимает его и, побаюкав, сожалеючи говорит:

— С твоим-то носом!..

Этого достаточно, чтобы он возненавидел свой нос. Неужели, когда он станет артистом, нос и в самом деле помешает ему сыграть свою роль?

Не помешал, как видно. Пришло время, и он сыграл ее так, что даже Вилли-гестаповца заставил поверить в себя. А подозрительного Вилли-гестаповца вообще трудно было убедить в чем бы то ни было. Он, неубедимый, не верил ни во что, кроме трех вещей: в превосходство арийской расы над всеми прочими, в своего фюрера и в непременную победу немецкого оружия. К черту Вилли! Он, если удастся, еще рассчитается с ним. И за себя — за свое, хоть и невольное, унижение, — и за ту русскую радистку-разведчицу, которую он никогда не видел.

Как-то вернувшись домой в компании подвыпивших собутыльников, Вилли-гестаповец кинул ему перчатки и велел выстирать. Его едва не стошнило, когда он увидел на белой лайке красное пятно. И похолодел, когда пришедшие, упражняясь в русском, стали, хохоча, упрекать Вилли-гестаповца за то, что он повредил русской барышне-радистке ее жемчужные зубки. «Повисит без жемчугов», — гогоча, как и все, огрызнулся Вилли-гестаповец. К черту Вилли! Не о нем надо думать, а о том, как доиграть роль. Там, в последнем акте, у него режиссера не будет, как был до этого командир партизанского отряда, заславший его к немцам. «Они нашу славянскую душу сквозь призму своей подлой фашистской души рассматривают. Вот ты и прикинься тем, кого они в тебе хотят видеть». Так наставлял он его и, хотя не слыл знатоком чьих-либо душ, душу Вилли разломал, как гнилое яблоко, и разглядел, что там.

Теперь о том, что можно предвидеть. Вот он ведет их, и они у него за спиной, как два белых крыла. При подходе к цели, крылья сомкнутся, и партизаны попадут в мышеловку окружения. Они, как он догадался из разговоров, так и назвали операцию — «Мышеловка».

Итак, он ведет их, и они, безмолвные, как привидения, в белых маскхалатах, послушно следуют за ним. От него до них рукой подать. Но надо думать, ближе всех прочих к нему будет Вилли-гестаповец. Вот бы по нему и шарахнуть из «вальтера», которым тот обещал вооружить его на время операции. А не сдержит обещание, так у него кое-что из своих огнестрельных запасов найдется… Но нет! Жаль, но нет! Первая пуля его «вальтера» предназначена не ему, Вилли-гестаповцу, а совсем другому. Тому, кто первым по-русски, именно по-русски, крикнет ему: «Стой!» — к спросит: «Кто идет?» Вот тут без промедления он должен выстрелить и наповал уложить того, кто его окликнет. Потому что тот, кто его окликнет, хоть и русский, но ничем не лучше фашиста. «Не лучше!..» В сто раз хуже, потому что предал Родину, служит фашистам. Ну и получит по заслугам. Будет уничтожен автоматами тех, кому служит. Нет, не на партизан поведет он карателей, а на полицаев. Ишь что, подлые, придумали: прикинуться партизанами, заманить к себе настоящих партизан и всех, как кур, передушить. Не вышло! Партизанская разведка, как в песне поется, «доложила точно»: под личиной партизан в лесу под Погорельцами действуют предатели полицаи. Напасть на них исподтишка и истребить? Можно и так. А еще лучше предоставить это самим фашистам. О том, кому вести фашистов на полицаев, в отряде двух мнений не было: партизанскому лазутчику при карателях. С этим и приходил к нему рыжебородый.

Все так и было. Он шел впереди, чавкая сапогами с ноги Вилли-гестаповца, по непрочному и талому от теплых стволов снегу и все время оглядывался то через правое, то через левое плечо. И когда оглядывался, то прежде всего ловил взглядом Вилли-гестаповца, шагающего по прямой позади него, а потом уже всех других, забирающих вправо и влево от него.

Вилли шел, держа на изготовке «вальтер», и он, идущий впереди него, был первой мишенью этого «вальтера». Случись что…

— Стой, кто идет?

Ему показалось, что голос, неожиданный и тревожный, упал откуда-то с неба. Поднял голову и обомлел, увидев распятого на сосне человека. Всего на долю секунды и обомлел, но тут же сообразил, что человек вовсе не распят, а, стоя на нижнем суке, руками держится за два верхних, причем в одной из них, правой, держит автомат, — прицелился и выстрелил в «распятого».

— Вася Коробко идет, — шепнул он вслед пуле.

И тотчас в ответ на его выстрел со всех сторон — спереди, сзади, справа и слева от него, — как эхо, загремели другие выстрелы.

Он прикинулся убитым и лежал, раскинув руки и уткнув нос в прокисший от земного тепла и пахнувший затхлой прелью неглубокий снежок, лежал до тех пор, пока не убедился, что через него, преследуя мнимых партизан, перевалили все, кто мог это сделать. Другие, которым, увы, сделать это было уже невозможно, валялись, взывая о помощи или навсегда замкнув уста, как Вилли-гестаповец, которого он узнал среди убитых.

Заяц поднял голову и навострил уши. Он сидел на сырой от росы поляне, а из леса прямо на него валил большой шум. Такой большой и густой, что заяц сперва подумал на шмелиную тучу: летит и жужжит. Заяц был не из трусливых и, хотя сердечко у него так и затопало ножками, будто само без него хотело убежать от опасности, не снялся с места, а дождался, когда шум примет зримую форму. И дождался!.. Но и тут не задал стрекача, а лишь отпрянул в сторону, с ужасом глядя, как из леса выползает большая, с лесникову сторожку, серая гусеница. Выползает и жужжит, как шмелиная туча. Тут он не выдержал и, подталкиваемый сердечком, пустился наутек.

А гусеница, миновав поляну, напала на деревья, мешающие ее ходу, и, ломая их, как спички, уползла в лес.

Время все лечит, в том числе и страх. Когда чувство страха прошло, заяц снова вернулся на поляну. Кроме поваленных по ту и по другую сторону деревьев, на ней, казалось, ничто не изменилось. Устало кудрявилась пожухлая трава, стыдливо дрожал на осеннем холоде ковыль, растопырив голые ладошки метелок, безжизненно свисали со стебельков головки колокольчиков, утративших летний звон.

Заяц попрыгал, попищал, жалуясь самому себе, что нечем полакомиться, и вдруг увидел блестящую паутину, которая, пересекая поляну, тянулась вслед за ушедшей гусеницей. Может быть, то была не гусеница, а большой паук? Ведь только паук, а не что иное в природе тянет за собой живой след — паутину. Но по сравнению с паучьей она была куда толще… В сто, тысячу раз толще и столь же несъедобна, как и паучья.

Глупый заяц, где ему было знать, что это за «паутина»? А будь он умный заяц, да разбирайся в технике, да ко всему этому понимай по-немецки… В общем, если бы да кабы! Но заяц не разбирался в технике, не понимал по-немецки, поэтому и не мог знать, что то, что он принял за паутину, никакая не паутина, а кабель телефонной связи. И что если послушать то, о чем говорят по этому кабелю, то можно услышать, как на одном конце провода сердитый голос кричит: «Здесь Гитлер, говорит Гитлер», а на другом конце — другой голос испуганно отвечает: «Здесь командир дивизии СС фон Тюльф. Я вас слушаю, мой фюрер…» И тут же, вибрируя от страха, — еще бы, самому фюреру докладывает! — сообщает о положении дел на своем участке фронта.

Но заяц, как было сказано, не разбирался в технике и не понимал по-немецки, поэтому и не мог знать, кто и о чем разговаривает по телефонному кабелю, который он принял за паучью паутину. Тем более он не знал и не мог знать, что кабель этот связывает ставку Гитлера в Варшаве с гитлеровской армией на востоке.

На этот раз зайца насторожили шаги. Робкие, осторожные… Он навострил уши и глаза и увидел мальчика в желтой, как блин, кепке, посаженной глубоко на лоб. Для фасона, что ли? Но вот, вывалившись из-за туч, прямо в лицо мальчику брызнуло солнце, но он не отвел взгляда и не прикрыл глаза ладошкой. Козырек, служа ладошкой, надежно, не мешая смотреть, прикрывал его глаза от прямых лучей солнца.

Капельку ртути, выпущенную на свободу, трудно водворить обратно. Она вся в движении и не дается в руки. Мальчик, появившийся на поляне, был, наверное, сродни этой капельке, потому что весь был в движении. Ноги у него шарили в траве, руки в кустах орешника, глаза успевали следить за ногами и руками, не упуская из вида того, что они находили: ни скользкой от слизи чернушки, ни позднего ядрышка в коричневой скорлупке. Губы у него при этом что-то неслышно насвистывали, а ушки шевелились, подкарауливая звуки. Вдруг под ногами что-то глянцевито сверкнуло.

«Змея!» — подсказали глаза, и он, как ужаленный, вскрикнул и отпрянул в сторону. Оглянулся — не слышит ли кто? — и сам себя вслух выругал дураком. Змея!.. Какая змея? Уж, наверно, а он наступил и, как девчонка: «Ма-ма!» Узнают в отряде — засмеют. От кого узнают, если он один и никто не видел? А от него же и узнают. Как-никак приключение, а его хлебом не корми, дай порассказать о чем-нибудь страшном и таинственном. Где костерок, там и он, а где он, там и слушатели.

…Он от нее, а она за ним! Зигзагами! Обогнала его, уставилась, гипнотизируя, как кролика, и пасть разинула: добро, мол, пожаловать! Ну, он не растерялся — не кролик, выхватил пистолет и всю обойму в пасть: бах, бах, бах!

На этом они его и поймают, на пистолете. Разведчику в разведке пистолет не положен. С ним попадешь — пропадешь. Без него, может, и выкрутишься. Поймают и высмеют: «Пистолет из двух пальцев, бах, бах, бах, ври, да не завирайся!..» Ну он для вида поломается, а потом и повинится: не было змеи, выдумал, уж был! Вместе со всеми над собой же и похохочет. Тем более что настоящей храбрости ему не занимать. Она у всех в памяти. Как он год назад, когда еще с партизанами не был связан, подорвал гранатой машину, в которой ехал начальник районной жандармерии…

Однако что ж показалось ему? Уж? Если уж, то его и след простыл. А если не уж… Мальчик, наклонясь, пошарил в траве и, пораженный, выудил из нее жилу провода. Потянул на себя справа, потянул слева, но провод, как репка, сидел прочно и не поддавался его усилиям. Может, концами был привязан к чему-то? Мальчик не успел в этом разобраться.

— Хенде хох! — рявкнуло у него над ухом, и он выпустил провод из рук…

Пауль Шульман перед войной был пивоваром. И среди своих — тех, кто варил пиво, и тех, кто растил в хозяйстве хлеб, — любил, обращаясь к последним, пошутить: «Если вы вскормили Гитлера, то мы его вспоили». Он был недалек от истины. Пивная кружка помогла Гитлеру найти друзей и единомышленников. Она же, пивная кружка, помогла толстяку Шульману найти покровителей среди друзей Гитлера и, когда началась война, устроиться с их помощью в команду особого назначения. Что за команда — тайна. Развяжешь язык — смерть. Да Шульману это и ни к чему. Он готов до могилы молчать, лишь бы не турнули из команды и не послали, чего доброго, на фронт, под большевистские пули.

Фронт шел на восток, и команда шла за фронтом. Она обеспечивала телефонную связь фронта со ставкой Гитлера.

Шульман в команде держался прочно. И опять-таки благодаря все той же пивной кружке. Иные из его коллег, мародерничая по завоеванным городам и селам, гнали посылки с награбленным в фатерланд, а Шульман, наоборот, полной горстью черпал из фатерланда. Пивная кружка, при которой состояла жена Шульмана, продолжала кормить и ее, и главу семьи, которому она от щедрот своих посылала то сальце, то колбаску. Шульман, не будь дурак, делился всем этим с кем нужно и оттого так прочно держался в команде.

Тот, кто дает, тот и берет. Не столько от жадности, сколько от зависти. Я, мол, дал, почему же мне самому не взять? Увы, самому Шульману взять было не с кого, и он, видя, как его сыры и колбасы уплывают в чужие руки, мучился черной завистью: к нему бы так плыли!

Он шел, уперев автомат в живот и распарывая им кусты. Березы, заступая дорогу, бренчали листвой, как медалями, и листва, осыпаясь, падала на каску с недоразвитыми рожками, на зеленошкурую шинель, липла к цилиндрам сапог в пятнах ржавчины.

Поляна… Он вышел на нее и замер, охваченный изумлением, негодованием и страхом. На поляне стоял мальчик и держал в руках линию связи «Гитлер — фронт». Пристрелить? Именно это он и хотел сделать. Пристрелить и концы в воду. Ведь ему же головы не сносить, если узнают, что он допустил к линии связи русского, пусть мальчика, но все равно русского! Но благоразумие удержало его от выстрела. Вдруг мальчик не один и на выстрел прибегут другие? Вдруг из своих кто услышит?

— Хенде хох! — крикнул он, и мальчик послушно поднял руки. Но странно, смотрел не испуганно, а удивленно.

Спросил по-немецки, кто, откуда и чего по лесу шляется.

Мальчик, ничего не поняв, уловил, что о чем-то спрашивают, и поднял корзину.

— Гриб! — как глухому крикнул он. — Чернушка! — А сам лихорадочно размышлял, видел или не видел фашист, что он держал в руках.

— О, гриб! — понимающе кивнул Шульман, в свою очередь лихорадочно размышляя, уяснил или не уяснил себе мальчик назначение провода, который держал в руках.

Мальчик опустил корзину, да так неловко, что она, задев за куст репейника, опрокинулась и вывалила бутылку с какой-то жидкостью.

— Васер? — спросил Шульман.

Мальчик лукаво ощерился:

— Са-мо-гон!

Глаза Шульмана загорелись.

— Дай! — протянул он руку.

Но мальчик, как наседка, набросился на бутыль и залопотал, мешая немецкие слова с русскими:

— Нихт… Нельзя! Гросфатер давать, киндер относить… базар!

Шульман осклабился: хоть и русская душа, а родственная. С той только разницей, что он доброе пиво варит, а они — внук с дедом — дикую водку гонят. Отобрать и прогнать? По-глупому можно и так. Но он, Шульман, не глуп, а, наоборот, умен и поступит не по-глупому, а по-умному. Перед ним кто? Маленький дикарь из большой дикарской страны. А дикари, как ему точно известно, во всех дикарских странах одинаковые. Помани дикаря побрякушкой, и он потянется за ней, как карась за наживой. К сожалению, никаких блестящих побрякушек у Шульмана не было. Но это его не смутило. У него было нечто такое, на что юный дикарь — при известной ему, Шульману, распущенности юных дикарей — непременно должен был клюнуть. Шульман порылся в карманах шинели и извлек на свет картонный пакетик с дымящей барышней.

Глаза у юного дикаря восхищенно заиграли: сигареты!

— На — дай! — сказал Шульман, протягивая пачку.

— Дай — на! — в тон ему ответил мальчик, беря сигареты и протягивая в обмен бутыль с самогоном.

Все? Можно расходиться? Как бы не так. Нечто, более сильное, чем магнит, удерживало их на месте.

«Знает или не знает, что держал в руках?» — размышлял Шульман, пытливо глядя на мальчика.

«Видел или не видел, что я держал в руках?» — размышлял мальчик, угодливо глядя на толстяка немца. А если видел, неужели ничего не заподозрил? Может, потому и не отпускает, что видел и заподозрил? Если так, подозрение надо снять и еще раз провести за нос эту толстую бочку…

Он вдруг наклонился, поднял провод в свинцовом чехольчике и с невинным видом спросил:

— Вас ист дас?

Ни один мускул не дрогнул на жирном лице-пузыре обер-ефрейтора. Он равнодушно взглянул на провод и, ткнув пальцем в небо, по складам проговорил:

— Гро-мо-отвод!

И тут же был вознагражден за свою находчивость. Мальчик испуганно отдернул руку, и провод утонул в траве.

Шульман хохотнул над его испугом и тут же турнул прочь, выпалив в мальчика всю обойму заученных слов:

— Шнель!.. Ходить!.. Мотать!.. Марш!

Мальчик скользнул в лес и как сквозь землю провалился. Но это для Шульмана. Сам же он обер-ефрейтора из глаз не выпускал. Не для того маленький с большим играл в кошки-мышки, чтобы выпустить. Он сразу, при первом взгляде на ефрейтора, понял, кто это, зачем здесь и что это за змея, которую он принял за ужа. Не змея и не уж это, а телефонный кабель! А сам обер-ефрейтор — телефонист, о чем у него не на лбу, правда, а на шинели было написано. Из-под шинели у него — Валя ее сразу узнал — «ухом» наружу торчала телефонная трубка. Одного Валя не знал, кого и с кем связывает телефонный провод.

Обер-ефрейтор, помыкавшись в оба конца вдоль по проводу, притомился и решил отдохнуть. Разобрался, сняв шинель, уселся на нее, застелив газетой, аккуратно настрогал сальца, сырку, колбаски, хлебца и принялся работать, пустив в ход жернова зубов. Закусив, распечатал бутылку, из которой потянуло вдруг таким духом, что он, не пригубив еще, ощутил легкое головокружение. Помотав по-конски головой, пошарил в крыльях шинели и достал раздвижной, как гармошка, стаканчик.

Валя, затаясь поодаль, наблюдал за тем, что будет дальше. Вот и ожидаемое! Обер-ефрейтор опрокинул стаканчик и замер без дыхания, выпучив глаза.

Он не сразу уснул, нет. Валя и не надеялся, что сразу. Еще бы, такая бочка! Но, приняв второй стаканчик и осоловев, опрокинулся навзничь замертво! Партизанский «гросфатер» постарался на славу, сварив сногсшибательное зелье. Партизаны нарочно снабжали своих разведчиков этим зельем. И разведчики часто откупались им от врагов.

Выкрасть у пьяного телефонную трубку не стоило труда. Она лежала на шинели среди объедков. Но когда тащил, вдруг вздрогнул. Над ним — «Держи вора!» — сердито гаркнула ворона. Она, как видно, не терпела соперников в своем деле.

Отмахав метров сто вдоль провода, Валя остановился и прислушался. Тихо. Только слышно, как богачки березки сыплют медное подаяние голым кустам-сиротам.

Валя вынул из кармана нож и, как кожуру с репы, принялся срезать с провода свинцовую обложку. Срезал, обнажив две жилы — белую и желтую, и тут же рассек их на две части. Подсоединил к проводам, желтому и белому, телефонную трубку и замер, прислушиваясь.

Вдруг над ухом так рявкнуло, что Валя вторично за день вскочил как ужаленный. Думал, подкрался кто и рявкнул! Но нет, рявкнуло в трубке и продолжало рявкать сердито и однотонно: «Остен», «Остен», их «Гарц», их «Гарц»…» Ну ясно, он прервал связь, и никто не отзывается. «Остен» и «Гарц» — это позывные. Остен — восток, Гарц — кажется, горы. Но кто кого вызывает, убей — не понять. «Их» — это по-немецки «я». Может быть, отозваться?

Валя нажал на клапан и, прикрыв микрофон ладошкой, тихонько крикнул:

— Их «Остен», их «Остен»…

В трубке сразу заорало:

— Их Гитлер!.. Их Гитлер!

Валя обомлел: вот так штука, на проводе был сам Гитлер.

— Гитлер капут! — крикнул он и выключился. Надо было как можно скорей уносить ноги. Уносить подобру-поздорову, пока не налетела и не слопала его зеленая саранча. «Гитлер капут!..» Ведь он кому это крикнул? Самому Гитлеру!

Скорей к своим, в партизанский отряд имени Кармелюка. Скорей, скорей! Нет, стоп! Уходить так нельзя. Надо навредить еще больше! Как? А вот как: вырубить сколько можно провода и раскидать по лесу.

Он бежал, рубил и раскидывал. А сердце выстукивало, как приговор: «Гитлер капут!.. Гитлер капут!..»

Через несколько дней подпольная Шепетовка донесла штабу партизанских соединений в Москве:

В летнюю ночь навстречу друг другу ползли два солдата — наш, советский, и чужой, немецкий. Советского солдата звали Иван Селезнев, немецкого — Фриц Бауэр.

Оба они, советский и немецкий, были саперами, и у того и у другого было одно задание — пробить брешь в минном поле для прохода разведчиков.

Ночь стояла теплая и тихая. По небу взлохмаченными — то ли спросонок, то ли с испуга — птицами бежали облака. Когда одни убегали, ночь, приманивая другие, швыряла в небо пшенные пригоршни звезд. И птицы-облака набегали снова…

Наш и немецкий саперы ползли не спеша, потому что в саперном деле поспешишь — врага насмешишь, напорешься на мину и — поминай как звали. Враги, а одеты, как близнецы-братья, в одинаковые зеленые балахоны в крапинку, иначе, маскхалаты. У того и у другого в руках по небольшому обручу на палках, а под стальными касками наушники. Обручи не для игры — для работы, но озорной солдат Иван Селезнев даже свою опасную работу и ту называл игрой. «Есть разминировать!» — отвечали все прочие саперы, когда получали приказ расчистить путь пехоте. Сапер Селезнев, ухмыльнувшись, отвечал иначе: «Есть переиграть фрица». И переигрывал, обезвреживая самые хитроумные мины-ловушки, которые между собой советские саперы называли пропуском на тот свет. Называть называли, а сами туда не спешили, норовя подольше задержаться на этом.

От травы пахло вкусно и пряно, дразня аппетит. И слышно было, как поверху ходил гребешок ветра. Это было на руку и нашему и немецкому саперам. Если кто и присмотрится в бинокль, из которого видно в темноте, не подумает на человека: ветер ходит! Вдруг в ушах у того и у другого запели комарики: мины! Обруч-миноискатель, как гончий пес, унюхал добычу и подал голос.

Руки у сапера — единственный инструмент, которым он работает. Но это не просто инструмент, каким бывают отвертка, плоскозубцы или клещи. Это думающий инструмент, сам по ходу работы определяющий, с чего ее начать, как вести и чем кончить.

Минное поле, о котором идет речь, было немецкое. Своего чего бояться! И немец сапер взялся за работу без особой опаски. Наш, русский, поняв, что поле чужое, был осторожнее. Вот он, как и немец, нащупал земляной холмик, какие обычно наваливают суслики, роя норы. Вот, расчистив, ощутил гибельный холодок железа, таящего смерть. Отправил пальцы в разведку, и разведка доложила: мина натяжного действия. К этому же выводу пришел и немецкий сапер. Теперь главное, нащупать проволочку, которая, если ее натянуть, вызывает взрыв. Вот она, эта страшная проволочка. Перекусить ее — и взрыва не будет. Оба сапера так и сделали: кусачками гильотинировали мину. И, расправившись с одной, поползли к другой, о которой уже пел миноискатель. Но тут в их действиях не было единообразия. Русский сапер, помня о немецком коварстве, действовал с большой осторожностью. А немецкий пер напролом. Он-то знал секретное устройство. Да ведь и на старуху бывает проруха. Пренебрег осторожностью, и мина, взорвавшись, не оставила от него ни рожек, ни ножек. Но не миновал беды и наш сапер. Задел, проползая, мину сапогом и потерял ногу. Его, истекающего кровью, вскоре подобрали товарищи-саперы и на плащ-палатке, как на носилках, доставили в медсанбат. Там после операции сапер Иван Селезнев сделал важное сообщение: мины, установленные на переднем крае немцев, особого устройства и без чертежей разминированию не поддадутся.

Немцы, потеряв сапера, пришли в отчаяние. Сапер был не простой. Его специально вызвали, чтобы разминировать плацдарм предстоящей атаки, заминированный ранее в целях обороны. И в Берлин из Пскова полетела шифрованная радиограмма: прислать нарочного с чертежами. Примерно такую же радиограмму в тот же день получил один из партизанских отрядов, действовавших в глубине псковских лесов на временно оккупированной фашистами территории. Ее прислал осажденный Ленинград. Отряду предписывалось во что бы то ни стало раздобыть чертежи мин особого устройства.

Леня Голиков не только в душе, но и внешне был добрый мальчик. В лице ничего острого, все круглое — нос, щеки, подбородок, глаза, лоб. А круглое, в отличие от острого, как многим думается, всегда доброе. Но это смотря для кого Леня добр. Для своих — да! Для врагов, фашистов, которые топчут его родную землю, — нет, нет и нет! Для них он злой мальчик. Эх, попался бы он фашистам! Но Леня не попадался, и врагам оставалось одно — скрежетать зубами, узнавая о новых похождениях юного мстителя. Тем более что похождения эти уже стоили фашистам около сотни выведенных из строя солдат, двух железнодорожных и двенадцати шоссейных мостов, восьми автомашин с боеприпасами и двух сожженных продовольственных складов…

Если хочешь разглядеть что-нибудь в подробностях, подойди поближе. Андрей Ленц, русский немец, не верил тому, что пишут о фашистах в газетах. Вешают, убивают, жгут? Не щадят детей? Враки. Порабощают другие народы? Враки вдвойне! Гитлер, наоборот, несет людям свободу, ранее не виданную и небывалую. И такую жизнь, про которую ни в сказке сказать, ни пером описать. Андрей Ленц был русский немец, читал русские книги, и ничего удивительного, что мыслил образами русских сказок: «Ни в сказке сказать, ни пером описать».

Когда началась война, Андрей Ленц сдался в плен. Ему и доказывать не надо было, что он немец. Свои своего сразу узнали: по языку и по внешнему облику. Немецкий Андрей Ленц знал лучше самих пруссаков, а своей арийской внешностью мог затмить любого белокурого арийца. Да и в «Адресной книге», с которой гитлеровцы отправились на восток, нашелся след его фамилии. В ней числились фамилии всех немцев, проживающих на территории СССР. Его проверили, как могли, и пристроили переводчиком к немецкой комендатуре в городе Пскове. Вот когда Андрей — теперь Генрих Ленц — мог разглядеть фашизм в подробностях. И что же? Вблизи он не показался ему таким красивым, каким казался издали. Наоборот, когда далекое стало близким и Андрей Ленц посмотрел фашизму глаза в глаза, он ужаснулся и вспомнил детство. Он жил на Волге. У них был дом, а при доме курятник с разной птицей. А еще у Андрея был кот — добрый и тихий. «Ученый, как у Пушкина», — рекомендовал своего любимца мальчик. И когда приходили гости, надевал на кота медную цепочку и пускал по кругу. Кот ходил и мурлыкал, как у Пушкина. «Идет направо — песнь заводит, налево — сказку говорит». Как-то раз кот пропал, и Андрей отправился на розыски. Его насторожил тревожный писк в курятнике. Он приоткрыл дверь и в свете хлынувших в курятник лучей увидел своего любимца. Кот был страшен. Зубы ощерены. В глазах — лютость. Белая грудка, как фартук у мясника, вся в крови. А лапы… Того, что делали лапы, Андрей вынести не мог и с воем ринулся из курятника в дом. Лапы живьем драли цыплят!

Таким вот, кровавым, открылся фашизм Андрею Ленцу, когда он увидел его вблизи. Было все: и виселицы, и расстрелы, и пожары… И невинно гибнущие дети… Сколько раз потом Андрей Ленц с виной смотрел на восток, где оставил настоящих своих. Но понимал: назад хода нет. Его там никто и ничто не ждет. А если и ждет, то разве что пуля. Военное время не щадило изменников. Но ведь человек отвечает не только перед временем, еще и перед собой. И Андрей Ленц, изменник, учинив свой собственный суд, приговорил себя… нет, нет, не к смерти, как делали другие изменники, осознавшие вину перед Родиной, а к тайному служению этой Родине.

Перед комендантом навытяжку, длинный, как подсолнух, стоял полицай. Комендант — маленький, тучный — сидел в кресле, как жирный зверек в норе, и, глядя на полицая, зло поблескивал стеклышками очков. Комендант злился не просто так, на всякий случай, чтобы нагнать страха на полицая, — без страха нет власти, полагал он, — а с основанием. Псков — запретная зона. Никому, кроме своих, ни в нее, ни из нее хода нет, а, по словам полицая, псковские мальчишки, эти «мерзкие русские гавроши», беспрепятственно шныряли туда и обратно. «Туда» — значит в леса, «обратно» — значит из лесов. Ну а кто поручится, что шныряют они за грибами и ягодами, а не за партизанскими листовками, например? На псковских улицах поутру не заря красит заборы, а эти самые листовки:

Полицай докладывает, Андрей Ленц переводит, комендант слушает. Выслушав, приводит в действие обратную связь и через Андрея передает следующее: с мальчишками не церемониться. Перестрелять, как куропаток. Свалить на партизан и похоронить за казенный счет. По городу объявить: «Невинные жертвы бандитов-партизан». Мертвые правду не выдадут, а живые больше в лес не сунутся. Всё! Господин рус-полицай может идти и действовать.

Из комендатуры Андрей Ленц вышел сам не свой. Как предупредить мальчишек? Горело лето, жаркое на втором военном году даже в этих северных краях. Одноэтажный город не скрывает голубых раскатов небосвода. Высоко в небе тают легкие облачка. На окраине, над желтой жилкой большака, пенится клубами пыль, взбиваемая шинами. То тут, то там маячат черные остовы домов, пяля на улицы слепые глазницы окон. Пахнет гарью, взбитой пылью и осыпающимся разнотравьем. А вот и гавроши. На чем только штаны держатся, тощие, как спички! В глазах — голодный блеск. И устремлены не на него, а на его карманы: что там? Он уводит их подальше от комендатуры и там распихивает по голодным ртам куски колбасы и хлеба. «Спасибо, господин немец». У него язык не поворачивается сказать, что он не немец. Не немец, а служит немцам? Они бескомпромиссны, эти русские гавроши. И, узнав, что он не немец, ни за что больше не подойдут к нему. Не немец, русский, значит, изменник. А с изменниками у них один расчет — смерть. А не смерть, так презрение. Они же как последняя ниточка от него к Родине. И ему жаль потерять эту ниточку. Да и кто знает, не пригодится ли она ему в будущем? А раз так, то для него лучше всего оставаться «немцем». Их, как и его, с детства учили: немцы бывают разные — фашисты и коммунисты. Первые — враги, вторые — братья. Вот они, видно, и принимают его за брата. Ну и пусть принимают. Ему это на руку.

Слопав хлеб и колбасу, троица, именующая себя Мишей, Гришей и Олегом, снова во все глаза уставилась на переводчика. Но на этот раз объектом их внимания был не карман, а рот Андрея Ленца. О чем-то сегодня расскажет им глупый немец? А в том, что он глупый, троица гаврошей нисколько не сомневалась. Какой же умный немец станет хвастаться перед ними, уличными мальчишками, тайнами комендатуры: «Завтра наши на ваших в лес пойдут и так вжарят, что от партизан мокрое место останется… А вчера ваш Тихон, что лесничим служит, вашего слепого Федора нашим гестаповцам выдал. А у нас ему как вжарили, сразу прозрел». У гаврошей от гнева сжимались кулаки, но что они могли поделать с немцем, убить его? Не имели права. Глупый немец нужен был им живым. Ведь это только ему они казались простыми уличными мальчишками, с которыми приятно было почесать языком. А на самом деле троица была подпольной пионерской организацией «Юный мститель», которую создал и которой руководил четвертый из их числа, такой же мальчишка, как и они, только не здешний, а пришлый из лесу. Его фамилия? Тайна. Его имя? Вторая тайна. Он появился внезапно, когда они удили рыбу на реке Поле. Но между этими двумя внезапностями успел многое. Узнать, кто они и откуда. Поразить пистолетом, который выудил из-за пазухи, и рассказами о своих партизанских подвигах. Вовлечь в организацию «Юный мститель». Дать задание, назначить место явки и уйти внезапно и незаметно, как и пришел. Явка — лес близ деревни Лукино неподалеку от города Старая Русса. Они ходят на нее по очереди, то Миша, то Гриша, то Олег.

Есть ли что, нет ли ничего, все равно ходят. И рассказывают командиру обо всем, что узнают в Старой Руссе. Но про глупого немца даже говорить не хотели. Услышит командир, высмеет. Нашли с кем связываться! А он, услышав, не то что не высмеял, а, наоборот, поблагодарил и приказал дружбы с немцем не терять и обо всем, что выловят из разговора с ним, докладывать ему, командиру «Юного мстителя». Сегодняшнего улова на целую партизанскую уху хватит. Тихон — предатель, надо же! Конечно, может, и наговор. Может, не он, а другой кто Федора-разведчика немцам выдал. Но все равно, проверить надо. А за этим у партизан дело не станет.

Помялись, прощаясь и благодаря за еду, и уже пошли было, но немец вдруг окликнул и вернул.

— Еще вот что… — проговорил и, как показалось, в лице почернел, — в лес не ходить… Убьют… Приказ коменданта — стрелять…

— В нас? — удивился, не поверив, старший.

— В вас! — клюнув носом, подтвердил немец.

— Спасибо, — поблагодарил старший и, отвернувшись, с ехидцей подмигнул двум другим: слышали, мол? А когда отошли, дал выход гневу: — В лес не ходить, а? Нашел дураков. — И засмеялся, радуясь собственной прозорливости. — Это он нас от партизан отваживает…

Лес встретил их комарьем и птицами. Комарье жгло, как крапива, а птицы чирикали так, будто пришел их последний час и они, пока живы, спешили высказать лесу все свои обиды. Что ни днем, ни ночью не дает им, бедным, покоя. Нагнал целый лес охотников, и те, стреляя, распугивают пернатых и не дают им высидеть потомство. Что мало ему охотников, так он еще науськивает на них красного петуха, и тот заживо сжигает целые птичьи стаи…

Они шли гуськом, держась друг от друга на расстоянии вытянутой руки, чтобы в случае чего не голосом, а рукой подать знак тревоги. Но они не смогли ни предугадать ее, ни предупредить друг друга об опасности. Они, как муравьишки — где на своих двоих, а где и на четвереньках, — перебирались по бревну через лесной овраг, как вдруг затрещало, засвистело, и их словно ветром сдуло с бревна в овраг. Упав, кто на живот, кто на спину, они тотчас подхватились и, вскочив на ноги, понеслись вдоль по оврагу, даря колючкам клочья одежды и на бегу слюнявя места крапивных поцелуев. А вверху гремела стрельба. И временами им казалось, что они бегут прямо на нее. Но это было не так. Они, напротив, удалялись от нее, принимая очередной изгиб петляющего, как змея, оврага за возвращение к тому месту, где они взяли свой страшный старт. Наконец стрельба удалилась, притихла и оборвалась, как струна у мандолины, уставшей бренчать. Они перевели дух.

— А наш-то… немец… не соврал, а? — сказал, отдышавшись, старший и, виновато посмотрев на двух других, уточнил: — Насчет стрельбы, а? А я не поверил…

Но они не приняли его вины, отведя взгляды. Старший ни в чем не был виноват перед ними. Они, как и старший, тоже не поверили немцу. С чего бы он, враг, стал вдруг предупреждать их? А может быть, он не враг, а друг? Тот немецкий друг-пролетарий, о котором им говорили в школе? Друг — враг. Друг — враг… Кто его знает, кто он, этот загадочный немец, такой на первый взгляд простофиля.

Вот и явка — крошечная полянка в лесу. Подошли и затаились, поглядывая на одинокую, как свеча, березку, росшую посреди полянки.

«Ку-ку, ку-ку, ку-ку…» — и обрыв. Он, командир, его позывные.

Встретились возле березки и не успели, присев, разговориться, как вдруг командир вскочил и скомандовал:

— Встать! Смирно! — И продолжал, обращаясь к кому-то позади них: — Товарищ комиссар, группа «Юный мститель» по вашему приказанию…

Так вот, оказывается, зачем их всех троих вызвали на явку! Чтобы представить комиссару партизанского отряда. Невольно оглянулись и, оглушенные восхищением, замерли, как заколдованные. Перед ними, вооруженная снизу доверху гранатами, пистолетом и автоматом, стояла невиданная, мыслимая разве что в сказке борода.

— Здравствуйте, товарищи пионеры! — весело подмигнув, сказала борода.

Колдовство спало, и они, как грачи, прогалдели в ответ:

— Здррр… авствуйте!

Уселись в кружок, подбив под себя побольше травы, и троица, слово за словом, выложила все, что принесла: и про нашего-ненашего Тихона, и про «слепого» Федора, и про детей, в которых приказано стрелять…

У всякого слова свой вес. Иного и не почувствуешь, услышав. А иное придавит так, что сразу и не поднимешься.

Узнав о Тихоне, комиссар помрачнел: такую змею пригрели! Что он знал о нем до войны? То, что знали все: лесной разбойник. Ему, лесничему, доверили лесное зверье, а он это зверье потихоньку глушил и торговал мясом. Его лишили должности и судили. И когда пришли немцы, никого не удивило, что Тихон снова стал лесничим. Все, кого карала Советская власть, были у них в почете. Три судимости, которые имел Тихон, были для него лучшей рекомендацией перед врагом. А Тихон, став лесничим, пришел к ним. И не с пустыми руками, а с кассой, которую, по его словам, взял перед войной в магазине на станции Дно. Они потом проверили: было! Магазин на станции Дно действительно грабили. И унесли кассу. Жуликов задержать не удалось. Но подозревали его, Тихона. И вот он пришел к нам и принес кассу. Его не прогнали, но и не приняли, хотя деньги взяли. Обещали присмотреться и подумать. Жди, сказали. А он не стал ждать. Снова разыскал их и выдал провокатора, которого приставили к ним враги. Теперь ясно, жертвуя одним, немцы вводили к ним другого. А они не догадались и приняли его в отряд. Дорого, как видно, стоила им эта ошибка — лучшего разведчика! Стоп, а не ложь ли то, о чем говорят мальчишки? Нет, в них он не сомневался. Мальчишки свои, пионерские. А вот правда ли то, что они передают? Ведь то, о чем они рассказывают, известно им с чужих слов, со слов какого-то странного немца-простофили. Так вот, не ложь ли то, что он им внушил? А если правда, то не повторяются ли немцы в своей игре, выдавая с головой Тихона? Тихона выдадут, а другого кого, похитрей, зашлют. Думай, комиссар, думай… Немец-простофиля, враг он или доброжелатель? Да и не немец он, то есть не немецкий немец, а наш, русский, немец. Дезертир. Это они сразу установили, как только узнали о нем от «Юного мстителя». Пытается внедриться к нам? Раскаялся и, вредя немцам, хочет замолить грехи? Эх, встретиться бы с этим немцем, поговорить с глазу на глаз… А пока… Пока пусть все идет так, как идет. Он — ребятам, ребята — партизанам, и никакой обратной связи, игра только в одни ворота. Хочет того немец или не хочет, а ответного «мяча» не получит. Так безопасней и для него, если он доброжелатель, и для них, если он враг и притворщик…

Борода встает. За ним, как за магнитом, поднимаются остальные. Ну что ж, момент серьезный, и приказ, который он сейчас отдаст, пожалуй, лучше выслушать стоя…

— Приказ по группе «Юный мститель», — наизусть, как заученное, произносит он. — На одном из участков Ленинградского фронта советскими саперами обнаружены мины неизвестной конструкции. Без схемы мины обезвреживанию не поддаются. Приказываю, используя все возможные связи и средства, добыть чертежи секретной мины. Командир партизанского отряда Старик, комиссар… Комиссар — я, — сказал он и помел бородой в сторону командира: — Командир группы «Юный мститель» Леонид Голиков, подтвердите получение приказа.

Леня не сразу отозвался. Во-первых, потому что застыдился ребят. Ведь свое имя он до сих пор держал от них в секрете. Во-вторых, потому, что обиделся на комиссара. Как же, себя без фамилии представил, а его раскрыл, как коробочку: смотрите, пожалуйста!.. Но комиссар нетерпеливо вскинул голову, не одобряя Лениного молчания, и тот, как с горы сорвался.

— Есть подтвердить получение приказа! — крикнул он, прикладывая ладошку к пилотке.

— Есть!

— Есть!!

— Есть!!! — по старшинству отозвались трое. Но ладошек не выкинули, знали уже воины, что к пустой голове рук не прикладывают.

Комиссар ушел, дремучий, как дуб, в своей бороде, а они остались — трое бойцов и командир — и стали держать совет: как добыть чертеж новой мины.

— Знать бы, где искать, — вздохнул самый младший, Олег. — А так никак не найти.

Средний, Миша, смотрел на дело не столь безнадежно.

— А что? Потолкаемся среди фрицев, послушаем, — подсказал он, — может, что и выудим.

Но младший, усмехнувшись, выбросил два пальца, и средний стушевался, поняв намек. Не многое выудишь, имея «пару» по-немецкому. А младший и старший «ехали» на той же «колесной паре». Эх, знать бы, что война…

— А наш немец, — напомнил старший, Гриша, — может, через него что, а?

— Ну, узнаем, — сказал младший, Олег. — А потом куда, в лес? Мы в лес, а они на нас из лесу, фрицы, пиф-паф…

— Я пройду! — убежденно сказал старший, Гриша.

— И я, — потянулся за старшим средний, Миша.

— Ну и я не отстану, — сдался младший, Олег.

Но у командира Голикова был другой план: в лес не ходить и собой не рисковать. Завтра вечером, а точнее, в семнадцать ноль-ноль ждать его возле церковных развалин. Самим к нему не подходить, он сам их подзовет. А сейчас в лес за пропуском, без которого домой не добраться. Что за пропуск? А грибы! Набирай, выходи на большак и просись на воз. Кто-нибудь да подхватит. Конных упряжек на большаке немало. По немецким делам бегают. Из Старой Руссы порожняком, а в Старую Руссу со славянской данью — хлебом, мясом и маслом, — подавиться бы им, гадам!

Они так и сделали. Набрали грибов и напросились в попутчики на воз с соломой. Возница, злой как черт, сперва не хотел брать, а потом сжалился и посадил.

Едучи, стали разгадывать, кому и зачем солома.

— Поросятам на подстилку, — сказал старший, Гриша, — чтобы сало лучше нагуливали.

— Коронам на сечку, — сказал средний, Миша, — от сечки у коров молоко гуще.

— Немецкий хлеб, — сказал младший, Олег. — Для нас с вами. Когда жрать нечего будет.

Возница, послушав, зло буркнул:

— Гитлеру под зад. Чтобы падать мягче было.

Троица гоготнула, но возница цыкнул, и ребята притихли.

Миновали заставу — возница по пропуску, они по грибам — и въехали в город. А в городе с утра переполох: в лесу партизанами убиты три мальчика. Тела убитых пока не найдены, но разыскиваются. Матери, черные от горя, галками мечутся по городу, разыскивая сыновей. «Мой цел, соседкин цел, чьи же убиты?» А они, вот они, «убитые», прямо из лесу: старший, Гриша, средний, Миша, и младший, Олег. Матери налетели с поркой, но рука не поднялась ударить. Ударили словом: «В лес ни ногой!» Троица для вида покуражилась: «Это почему еще?» — «Стреляют». — «А мы целые…» — «Ну так биты будете!» И матери в негодовании хватаются за отцовские ремни. Троица сдается и торжественно обещает: в лес ни ногой! Это ведь не только материнский, это еще боевой приказ.

Хлеб умят, колбаса съедена, можно и поговорить. Да и погода располагает. Солнце заходит. Летняя жара растворилась в вечерней прохладе. Но немец не спешит с разговором. Может, почуял что неладное? Тогда беда, гестапо вон оно — кирпичный квадрат с решетками и с часовым возле, торчащим возле квадрата, как зеленый подсолнух. Да нет, где ему, простофиле, почуять что-нибудь… Просто помалкивает, как мотор, который забыли завести.

Первым немца подначивает старший, Гриша:

— А у нас… у нас мины, которых вашим ни за что не разгрызть…

— Где им! — кривится средний, Миша.

— А может, и у них есть, — примиряет стороны младший, Олег. — Секретные-пресекретные…

Немец усмехается. Он уже разгадал их игру: ищут чертежи мины, о которых самому ему стало известно лишь сегодня. Да и вообще, вся троица у него как под микроскопом. Час назад сообщили: погиб Тихон, подорвался на мине. Вряд ли сам подорвался. Скорее всего, подорвали, мстя за измену. Но сам не сам — не докажешь. А ему эти доказательства и не нужны. Он точно знает — не сам! И не без его, Андрея Ленца, участия. И не без участия троицы, которая — вот она — заговаривает ему зубы, стараясь вызвать на откровенность. И невдомек им, глупым, что он сам рад во искупление своей неискупимой вины пооткровенничать с ними.

— Секретные-пресекретные? — подхватывает он слово, выпущенное младшим, Олегом, и кивает: — Есть! — У троицы ушки на макушке, они все трое — одно сплошное внимание. — Такие, что без чертежей не разминируешь. А до чертежей вашим ни за что не добраться. Они, как сердце у Кащея, в штабном яйце-сейфе. Их к нам генерал-майор привез. Ричард Вирту по имени. Из самого Берлина. Завтра дальше повезет. В легковой машине. На Старую Руссу. До свидания. Приятного аппетита! — И, сунув каждому по печеньицу, уходит, перекинув тень через улицу и взбивая пыль. Троица, постояв, тоже расходится. И хотя всем им надо в одно место — к церковным развалинам, — расходятся в трех разных направлениях, веером — на запад, юг и восток. Но это для конспирации. Пройдя немного, возьмут условный курс и сойдутся возле развалин. Интересно, кто и что их там ждет?

Прошла, ковыляя, старушка. Она ли? Проплелся, сгорбившись, дед. Он или не он? Проскакала на одной ножке, пыля подолом, девчонка в белом платочке, сидевшем на голове плотно, как скорлупа на яйце. Ну это ясно, что не она.

Вдруг девчонка подскакала к ним и спросила:

— Вы кто?

— Отвали! — огрызнулся младший, Олег.

— А я — кукушка, — не отступая, сказала девчонка и взмахнула руками-крыльями.

— Ах ты… — начал средний Миша и, не успев подобрать ругательства, осекся: «Кукушка» — это же пароль! А эхо пароля — отзыв. И Миша тут же откликнулся: — «Волга»!

— Что для командира? — шепотом спросила девочка.

Старший, Гриша, слово в слово передал то, что слышал от немца: и про чертежи, и про генерала, и про дорогу, по которой тот поедет завтра поутру… А передав, спросил:

— Что с командиром? Сам обещал быть.

— Командир здесь! — мальчишеским баском хохотнула девчонка и, наградив Гришу дружеским тумаком, умчалась, подпрыгивая на бегу.

Троица растерянно переглянулась.

— Кто это? — спросил самый недогадливый, младший.

— Командир… Голиков… — ответил самый догадливый, средний.

Гриша благоразумно промолчал, хотя тоже узнал командира: не его тайна. И если командир не хочет открывать себя, зачем Грише делать это за него?

Дети всегда кому-нибудь и чему-нибудь подражают: прическе, походке, манере говорить… Примеров для подражания у них сколько угодно — кино, книга, сосед по улице или по парте…

Толиным соседом по улице и по парте одно время был Паша Меев, и не было у Толи горшего соседства в жизни, чем это. Павлик во всем подражал Толе, и Толя ужасно злился, когда в обезьяньих повадках Павлика узнавал самого себя. «Толя, как дела?» — спрашивали у него ребята. «На большой!» — отвечал Толя жаргонным словечком. Ребята похохатывали: оригинал! А Толе это и надо было — прослыть необыкновенным, хоть в чем-нибудь да отличиться от всех. И вдруг на тот же вопрос, тот же ответ: «На большой!» Но отвечает не он, а сосед по парте Паша Меев.

И так во всем Паша, как тень, повторяет Толю. Скроит Толя пилотку, как у испанцев-республиканцев, а на другой день глядь — и у Пашиной головы тот же пилоточный силуэт, что и у Толиной. Набьет Толя на башмаки подковки, чтобы цокали по-красноармейски, слышь, и Паша такими же цокает.

Злится Толя на Пашу за украденную оригинальность, а поделать ничего не может. Не треснешь ведь его по затылку за то, что он, как и ты, грассирует, катая во рту «р», словно горошинку, или ходит по-моряцки вразвалочку… Позлившись, прощал: что с него возьмешь, если он на выдумку не хитер? Ладно, пусть уж крохами с чужого стола пробавляется!

Паша подражал Толе, завидуя его успеху у одноклассников. Глупый, он думал, что Толя берет тем, что оригинальничает. А Толя брал не этим, то есть не только этим, а еще и тем, что был на выдумку горазд. Простой сбор металлического лома при нем становился охотой за сокровищами, соревнования по плаванию на реке Рузе — форсированием водного плацдарма, помощь подшефному колхозу в прополке свеклы — высадкой десанта в тыл генералу Сорняку. С Толей было интересно, весело, красиво, и одноклассники тянулись к нему, как подсолнухи к солнцу.

Паша хотел того же, но он не был «солнцем», и ребята не только не тянулись к нему, а, наоборот, отталкивали, не прощая заносчивости и обидчивости.

То и другое было у Паши от мамы Елизаветы Ивановны. Мама ничего не жалела для Паши и, нанимая преподавателей, учила его музыке, пению, рисованию и языкам, сразу трем: немецкому, английскому и французскому. Но предпочтение отдавала почему-то немецкому.

К Пашиным товарищам по классу она относилась высокомерно: «Серенькие, бог талантами обидел…» — и наставляла Пашу гордиться своим даром художника и полиглота. Паша гордился, не упуская случая распустить павлиньи перья талантов, но при этом так важно надувался и смотрел на всех сверху вниз, что ребята вместо признательности награждали его смехом. Паша обижался и шел искать утешения у мамы. Но мама никогда не утешала Пашу, наоборот, растравляла обиду, как палач рану, и внушала никогда и ни в чем не прощать обидчикам. «Ты выше их, — говорила она, загадочно глядя на Пашу, — и, пробьет час, ты сам узнаешь об этом».

Час пробил, когда Гитлер напал на СССР. В тот же день, когда это случилось, мама, Елизавета Ивановна, увела Пашу на берег Рузы подальше от людских глаз и ушей и заговорила с ним на… чистейшем немецком языке. У Паши от удивления язык отнялся: мама, уча его немецкому, сама, как он знал, всю жизнь довольствовалась русским.

— Ты знаешь немецкий? — испуганно спросил он. Испуганно, потому что за всем этим скрывалась какая-то тайна, а все таинственное Пашу пугало с детства.

— С тех пор, как научилась говорить, — сказала мама и открыла Паше тайну, которую хранила все годы жизни при Советской власти.

Она, а значит, и он, Паша, из обрусевших немцев. Ее, а значит, и его, Пашины, дальние предки служили еще царю Петру. Ближние предки служили другим, ближним царям, пока последнего из них, царя Николая, не скинула революция. С царем, лишившись нажитых имений, слетели и царевы слуги. В том числе и ближние предки Пашиной мамы, а значит, и самого Паши. Изгнанные из Петрограда, они осели в Осташеве, где и дали потомство в лице Эльзы Иоганновны и ее сына Пауля Оскаровича.

«Какой Эльзы? Какого Пауля?» — вопросы готовы были сорваться с Пашиного языка, но мысль опередила мамин ответ, и Паша понял: Эльза и Пауль — их подлинные имена, мамино и его. Спросил только, Меевы они или еще кто?

— Мейеры! — сказала мама Эльза, и в голосе у нее прозвучала гордость. — Арийцы!

У Толи Шумова в отличие от новоиспеченного арийца Пауля не было таких знатных холуев-предков.

У него тоже была мама, Евдокия Степановна, и, когда началась война, она, как и мама Эльза, тоже увела сына из дома. Но не так, как та, чтобы быть подальше от людей, а наоборот, чтобы быть к людям поближе. И у знакомых, куда они пришли, сказала, что уезжает в командировку «по линии райкома партии». Куда — еще не знает, но вернется не скоро и поэтому оставляет Толю на попечение своей подруги Анны Ильиничны.

— Время от времени я тебя буду навещать, — проговорилась мама, едва сдерживая слезы, и по словам этим, по набухшим мешочкам маминых век Толя вдруг догадался, о какой «командировке» идет речь. Читал ведь:

А оккупанты перли ходко. Недолог час, и сюда нагрянут, в Осташево. А раз нагрянут, значит, и у них, нагрянувших, тоже загорится под ногами русская земля. И подожжет эту землю его мама. Мама? Одна? Пусть не одна, пусть вместе с другими, но другие, хоть и верные, все равно не так надежны, как он, ее сын. Только он в случае чего, не щадя себя, сможет защитить свою маму, партизанку и подпольщицу, а раз так, пусть знает, что он от нее ни на шаг!

— Я с тобой, — сказал Толя и отвернулся, боясь маминых глаз. Мама часто убеждала его не столько словами, сколько глазами.

— Пароль? — вдруг спросила мама. Толя, опешив, поднял голову: шутит она, что ли? Но мама смотрела строго и ждала ответа. Толя растерялся.

— Я… я не знаю… — сказал он, пожав плечами.

— Ну вот, — мама посмотрела на Анну Ильиничну, как бы приглашая ту в свидетельницы. — Не знает, а хочет со мной. — И к сыну: — Как же я приму тебя без пароля?

— Куда примешь? — схитрил Толя.

Но мама была начеку и не открылась, уйдя от прямого ответа.

— Куда ты сам хочешь, — сказала она и, сочтя, что игра «горячо-холодно» зашла слишком далеко, сердито умолкла. Но, видя, что сын обиженно нахмурился, сказала, оправдывая свою неуступчивость: — Ты пионер, а я коммунистка. Нас много, а дисциплина одна на всех. Хоть и называется по-разному. На твоем, детском, языке — пионерской, на моем, взрослом, — партийной. Тебе со мной нельзя! Не я не велю, дисциплина!

Но у Толи насчет дисциплины были свои соображения…

В дверь тихонько поскреблись, но не мяукнули, и Зинаида Тихонова, бывшая колхозница, а ныне, при немцах, вольная крестьянка, догадалась: скребется не кошка, а человек. Зинаида, в слезах и одиночестве коротавшая ночь, подошла к двери и прислушалась. Может, вовсе и не человек скребется, а ветла у крылечка? Когда дует ветер, она всегда скребется, как кошка, будто тоже в хату просится. Тая тревогу, спросила:

— Кто? Услышала:

— Лара я… Михеенко… — И сердце испуганно забилось.

Лара… Чувствуя, что слабеет в ногах, грохнулась на сундук, стоявший в сенях возле двери. Лара, та самая Лара, из-за которой ее дочке Кате, может быть, грозит смерть…

Немцы, как пришли, переписали девочек-подростков и объявили, что всем им выпала честь ехать в Германию. Проклятая честь и проклятая Германия! Но в тот же день все переписанные, боясь угроз, явились на место сбора. Все, за исключением трех, вот этой Лары, что, как кошка, скребется под дверью, и двух ее подруг — Фроси Кондруненко и Раи Михеенковой. Они убежали неведомо куда, и немцы развесили по деревне объявления, что расстреляют каждого десятого, если беглянки не явятся. И вот, значит, устрашась, явились. Да все ли три? Немцы счет любят и, если хоть одной недостанет, не простят. А может, вовсе и не затем явились, чтобы сдаться и отвести беду от других, а за едой? Разжиться хлебом с сальцем и податься куда подальше с немецких глаз? А о том, что каждого десятого смерть караулит, они и знать ничего не знают? Не знают, так узнают, она, впустив, все им выложит. И заставит, да, заставит беженок пойти с повинной! Подняла руку, чтобы снять крючок, и, бессильную, уронила на фартук. Рука не покорилась ее воле. А сердце, сердце разве покорится, если она за одну жертву отдаст целых три? Ведь им, беглянкам, наверняка грозит смерть. Так и в объявлении сказано: поймают — казнят. Нет, никогда и ни за что не покорится ее сердце ее же злой воле.

Пересилив себя, она поднялась и открыла дверь. Первым, слепо щурясь в облаках, сунулся в хату месяц. За ним, тихие, как мыши, гуськом вошли три девочки.

Зинаида Ивановна, не сдержавшись, на ощупь обняла их всех по очереди, всех подруг своей дочки Кати, и заплакала.

— Не плачьте, — по-своему истолковав причину ее слез, сказала та, что вошла первой, — мы пришли сдаваться…

Это и была Лара Михеенко.

Франца Бунге мобилизовал в армию не Гитлер, а Коммунистическая партия. Он до жгучих слез, до слепого отчаяния помнил то, что случилось перед тем, как он пошел служить в армию. Пришли гестаповцы и — пистолет в живот — увели отца-коммуниста. Прощаясь, коротышка отец привлек к себе долговязого сына и вместе с поцелуем на щеке запечатлел в сердце слова, сказанные шепотом:

— Гитлер — не наше будущее. Наше будущее — свободная Германия. Помни это и борись за нее.

В тот же день, после ареста, Франц пришел в подпольную ячейку, которую возглавлял отец, и сказал, что тоже хочет быть подпольщиком. Его выслушали и постановили: «Считать Франца Бунге мобилизованным в армию».

Франц кинулся в спор, но его спокойно осадили: «Ты спартаковец?» — «Спартаковец». — «Спартаковскую дисциплину признаешь?» — «Признаю». — «Коммунистическую партию вожаком коммунистического союза молодежи считаешь?» — «Считаю». — «Иди и служи».

Он, конечно, понимал, на какую службу его посылают, но, черт-дьявол, каково ему будет идти против своих по классу и не сметь во всеуслышание крикнуть им, что он свой, свой, свой! Впрочем, ему и это разрешили, посоветовав кричать шепотом, на ухо, да и то не раньше чем убедишься, что слушает не враг, а друг.

Он не скрывал, кто он, когда пришел служить. Да и смысла не было. Гестапо и без него все про него знало. Он присягнул фюреру, «осудив» отца, и ему, как камень, повесили на шею автомат. Однако, помня о происхождении, на передовую не послали, а назначили в «подметальщики», в войска, что шли за наступающими, добивая недобитых и грабя недограбленное.

Солдаты по инструкции глаз с него не спускали, и он, бессильный что-нибудь сделать, катился спицей в колесе войны по городам и весям России, пока не докатился до деревни Пиченево.

Он стоял на часах, как на горячих углях и, не слушая, слышал, как девичьими голосами стонет сарай. «Мама… проклятые… пить…» Слова были слабые, но он, острослухий и знавший русский от отца, частого гостя Советской России, все отлично слышал и понимал. И слова эти, как кровь, сочившиеся из сарая, проникали в него и гневом туманили голову. Но что, что он мог сделать? Как мог спасти тех, кого каратели, а значит, и он вместе с ними, обрекли на немецкую каторгу?

Сдав караул, он не пошел спать. Схватился за ремень, сделав вид, что расстегивает, и удалился на огород.

— Не засиживайся! — гоготнул вслед толстяк Берг, сменивший его на посту, и, мучимый сном, привалился к колоде, торчавшей возле сарая. Он так и продрых все дежурство. А когда, разбуженный разводящим, простившим ему по дружбе сон на посту, ввалился в избу, то, к своему удивлению, не нашел на нарах Франца Бунге. Они спали рядом, и место соседа пустовало. Берг забеспокоился. Ни днем, ни даже ночью он не смел спускать с Бунге глаз. Где же он, черт возьми?

Дверь тяжко охнула, распахнувшись, и Берг, засветив фонарик, узнал вошедшего.

Бунге ужом проскользнул на нары. Знать бы толстяку соглядатаю, где он был и что делал…

Он шел по улице, сам не зная, куда и зачем идет. А ночь, черная, как старуха в трауре, шла ему навстречу, держа высоко над головой фонарь-месяц. Было душно, тревожно и тихо. Ни собака не взлает, ни петух не вскрикнет. Собак — тех побили, как пришли. А петухов подъели.

Вдруг — то ли послышалось, то ли показалось — пузырьком лопнула тишина. Вроде под ногой у кого-то хрустнула веточка. Франц Бунге метнулся к стене, увитой плющом, и — зеленый на зеленом — стал для всех невидимкой. Мимо, не замечая его, поминутно останавливаясь и прислушиваясь, прошли три девочки. Поднялись на крыльцо и постучались. «Лара», — услышал он и увидел, как их впустили. Метнулся к крыльцу и, прильнув ухом к двери, прислушался. И ужаснулся тому, что услышал. Девочки пришли сдаваться! Русские девочки, убежавшие от каторги, сами, добровольно шли на эту самую каторгу, чтобы спасти тех, кого его братья по крови обрекли на смерть. Обрекли… Так им казалось. Но это была ложь. Акция не была утверждена. И, явись не явись беглянки, тем, кого отправляли на каторгу, ничто не грозило. Кроме самой каторги, разумеется. Стало быть, и являться им никуда не следовало. И его, Франца Бунге, долг предупредить их об этом.

Он постучался, и хата, шелестевшая голосами, затаилась. Ни звука, ни вздоха.

Бунге постучался снова.

— Кто там? — тревожно спросили за дверью.

— Это я, — сказал Франц, — друг… Мне надо видеть Лару. — И, сказав, понял, что, назвав имя, оглушил их там, за дверью, как громом.

Он знал, что они теряются в догадках, и не торопил их. Стоял и ждал.

Дверь, скрипнув, отворилась и выпустила на крыльцо гибкую фигурку. Увидев немца, фигурка отпрянула и, сама того не желая, захлопнула дверь.

Одна. Лицом к лицу с врагом. Но странно, страха не было. Она, Лара Михеенко, юная партизанка, стоит лицом к лицу с врагом и ни капельки не боится его. Нападет и скрутит? Так она ему и далась, белобрысому, тощему, как кишка. Как бы она сама его не скрутила. Мала-то мала, а по спорту сильнее ее в школе никого не было. «Ну, что же ты, фриц? Не тяни, нападай».

Но тот, кого она мысленно назвала фрицем, и не думал на нее нападать. Он неловко, как застенчивый гость, топтался на крыльце и, как рыба, раскрыл рот, что-то как будто говоря. Ах да, он же знает русский.

— Я друг, — дошло наконец до Лары. — Спартак… Рот-фронт! — Франц поднял руку. — Немецкий комсомолец…

«Гад ты, а не комсомолец, — ругнулась про себя Лара. — Нашел дуру. Так я тебе и поверила, фашистской душе. Как только выследил?..» Выследил? А зачем, собственно, ему надо было ее выслеживать? Он же не знал, что она партизанка. Нет, тут что-то другое, необъяснимое и потому страшное. Откуда, например, фашист знает ее, Лару?

Он сам ответил на ее вопрос. Знает, оказывается, от нее же, от самой Лары. Слышал, как она назвала себя, постучавшись в хату. А еще слышал, что она, Лара, и ее подруги пришли сдаться, чтобы спасти тех, кого гонят в Германию. А сдаваться не надо. Тем, кого гонят, грозит не смерть, а каторга. А ее, Лару, и подруг, как звать, не знает, могут расстрелять или повесить, если они сдадутся.

Лара, слушая, чувствовала себя так, будто она тонет и захлебывается в мыслях: врет он или правду говорит, этот немец? И вдруг ее осенило: провокатор. И на душе, как на лесной поляне, стало светло оттого, что взошло солнце и рассеяло ночной мрак. Провокатор, вот он кто! Решил, что она как-то связана с партизанами, и задумал воспользоваться. Услуга за услугу. Он ей как друг: не ходи, мол, к нашим, тем более что вашим ничто не грозит, а она его за это к своим: вот, мол, наш друг…

— Меня зовут Франц, — сказал он. — И я пошел. С добрым… Доброго…

— Доброй ночи, — задумчиво подсказала она. — Постойте! — Нет, этого странного немца она не могла так просто отпустить. Предупреждает об опасности… Не набивается в дом… Может, он и правда спартаковец, немецкий комсомолец?

Сказала, глядя на Франца снизу вверх:

— Нам нужна паника.

— Паника? — Франц, опешив, заморгал: — Какая паника?

— Завтра, когда мы будем сдаваться…

— Сдаваться?.. — Франц схватился за голову и простонал: — Я же говорил…

Но она не хотела слушать. Помотала головой.

— Завтра, когда мы будем сдаваться, нам нужна паника, — сказала она. — Если вы… — она запнулась, подбирая слово. — Если вы рабочий класс…

— Я рабочий класс! — с гордостью подтвердил он.

— Тогда вы сделаете эту панику, — сказала она.

— Хорошо, — сказал он, — я сделаю панику. Но когда и зачем?

— Завтра, когда мы будем сдаваться, я махну косынкой. — Она сняла косынку и махнула: — Вот так. А вы увидите и сделаете панику.

— Ладно, — сказал он, — я выстрелю и закричу: «Партизаны». До свидания, — и, как циркуль, зашагал по ступенькам вниз.

— Доброй ночи, — сказала она, провожая его долгим взглядом.

Одни учат словом, другие делом. Но не все годятся в наставники. Слово слову рознь, а уж дело делу тем более.

Шестиклассница Лариса Михеенко любила труд, ученье и спорт.

Всему этому — ученью, труду, спорту — она отдавала себя всю и поэтому во всем и всегда добивалась успеха. «Делай, как я», — учила она тех, кто подражал ей как физкультурнице, и это стало поговоркой 106-й ленинградской школы, в которой Лара училась до самой войны: делай, как Лара, и ты успеешь во всем.

Войну Лара встретила в Пиченеве. Приехала на каникулы да и застряла. «Все для Родины, все для победы», — сказала стране Коммунистическая партия. И это стало девизом пионерки Лары.

Она не искала друзей в деревне. Они сами ее находили, видя в ленинградке пример для подражания. И когда Лара позвала их за собой к партизанам, они чуть не все вызвались идти в лес. Но Лара отобрала только двоих — Фросю Кондруненко и Раю Михеенкову. В них она верила, как в себя, и могла положиться, как на себя.

Лес в сказках недаром зовут заколдованным. Он и на самом деле такой. Вот он, кажется, орешек, протяни руку и хватай. Дудки, так он тебе и дался. Подмигнул карим зрачком и скрылся. А гриб-карапуз? Ну не он ли только что шел прямо на тебя, выпятив живот и залихватски заломив шляпу! А попробуй наклонись, чтобы взять, и нет его, скрылся с глаз. Ягоды-обманщицы, птицы-пересмешницы, чащи дремучие… Лес, он такой, на след наведет, но тут же со следа и собьет. Да еще за любопытство накажет: веткой хлестнет, иголкой кольнет… Сколько протопали, а чего искали, не нашли. Старуха на пенечке сидит, гребнем волосы чешет. И волосы, как паутинки, по ветру летают. А может, не волосы, может, змеи? А старуха — не просто старуха — ведьма! Посмеялись над тем, что померещилось, и подошли. Рта не успели раскрыть, а старуха с вопросом:

— По добру пашете, ай так машете?

Лара, главная хранительница тайны, ответила уклончиво:

— Так… Из Пиченева мы… По грибы…

Старуха, не поленившись встать, сунула кривой нос в лукошко и гыгыкнула:

— По грибы… А в лукошке наплакала кошка. — И, лукаво посмотрев на Лару, продолжала: — Фроську ведаю, Райку ведаю, а ты чья?

Фрося и Рая, узнавшие в старухе лесничиху, представили Лару:

— Ленинградская… На каникулах у нас…

Старуха, горько усмехнувшись, передразнила:

— На каникулах… Сказывай, на войне. Ближе будет. — И с ухмылкой, зная, что огорошит: — Ай партизан ишшете?

Фрося и Рая переглянулись и уставились на Лару. Она командир тайны. Она пусть и отвечает.

— Ищем, — строго, считая, что ухмыляться тут нечему, сказала Лара. — А вы знаете, где найти?

— Знаю не знаю, а посидим, так набегут, — загадала старуха, пронзив Лару пытливым, но добрым взглядом. Как видно, Ларина строгость пришлась ей по душе. И вдруг приказала: — Кукуй!

Лара покраснела: с ума она сошла, что ли, или посмеяться над ней вздумала? Но старуха смотрела строго и ждала. Лара догадалась — приказала неспроста, и, спросив, сколько раз, трижды полным голосом и столько же подголоском прокричала:

— Ку-ку… Ку-ку… Ку-ку…

Лес тотчас же отозвался: ку-ку… ку-ку… На поляну вышел зеленый сарафан в кожаной куртке, крест-накрест перехваченной ремнями, на которых слева направо висели граната и наган в милицейской кобуре. И сарафан, и куртка, и женщина в них, суровая и властная, тоже казались сошедшими с журнальных картин давнего времени.

— Киселева, — шепнула лесничиха, — комиссар…

Женщина подошла и, спросив, как зовут, назвала себя:

— Татьяна Борисовна… А вы, чай, заблудились?

Лесничиха на пенечке многозначительно гыгыкнула:

— Заблудились у бабки под фартуком… Тутошние они. Лес, как грамоту, знают. В партизаны просятся.

Женщина насупилась и критически оглядела девочек: ладные, проворные, лес, как грамоту, знают, чего бы лучше? Да малы больно, школьницы и даже не старшеклассницы. Куда таких в партизаны? И вздохнула, решив: «Нет». Но чтобы не обижать отказом, подсластила пилюлю:

— Запомню. Надо будет — позову. — И лесничихе: — Мария Спиридоновна, уважь, проводи…

Сухонькая лесничиха легко, как перышко, подхватилась с пенечка, но тут вдали, размноженный эхом, послышался конский топот, и партизанку как сдуло с поляны.

Лесничиха снова заняла лесной «трон» и усадила у ног девочек. На поляну, осадив коня, ворвался молодой конник в кавалерийской фуражке дедовских времен, с красным околышем, с кривой, как серп, саблей на перевязи, и с каким-то длинноствольным пистолетом за поясом.

— Кузьма, казак! — кивнула на приезжего лесничиха и спросила: — Чего привез?

— Беду, Спиридоновна, — отозвался приезжий, — кличь наших. — И, бросив поводья, лихо соскочил с коня.

Кукушка «прокуковала», ей ответили, и на поляне снова появилась Киселева.

Приезжий был немногословен: немцы пиченевских в Германию угоняют. Составили списки, а трое сбежали. Если завтра не вернутся… капут… каждому десятому…

Лара, услышав, ахнула и кинулась в лес.

— Стой! — крикнула комиссар Киселева, и окружающие, вздрогнув, с уважением подумали о силе, которая таилась в ее голосе. Ну, а про Лару и говорить нечего. Голос, догнав ее, как гвоздем прибил к месту. — Вернись, — позвал он, и Лара, вернувшись, остановилась перед комиссаром, потупив взор и тяжело дыша. — Ты куда?

— Туда, — кивнула девочка за спину. — К ним… Спасать… Из-за нас они…

— Нет, — сказала комиссар. — Не из-за вас. Из-за Гитлера. А спасти их мы тебе поможем…

И поляна снова опустела. Партизаны разбрелись по лесу и заняли наблюдательные посты. А штаб, включая Лару, сел (буквально на моховых подушечках под сосной-вековухой) за разработку операции по спасению пиченевских невольниц.

И когда наступила ночь, три подруги во главе с Ларой отправились осуществлять задуманное.

Всю ночь ходила по избам Зинаида Тихонова, бывшая колхозница, а ныне, при немцах, вольная крестьянка. Ей открывали с опаской: не привела ли ворога? В своих и то терялась вера, но, впустив, слушали со вниманием. А та, скупясь на слова, была краткой: «Завтра — освобождение, готовьтесь!» Ее пытались урезонить: «Какое освобождение? Немцы на Москву прут. Ты что, сдурела?» Но она уточняла веско: «Освобождение местного масштаба», — и еще: «Освобожденным временно придется покинуть родные хаты». Не всех это радовало, но в конце концов все выбирали свободу и соглашались бежать от немцев куда глаза глядят. «Не куда глаза глядят, — осаживала односельчан Зинаида, — а на свободную территорию СССР». Она видела дальше, чем другие, и знала больше других.

Утром, до света еще, когда солнце, как пловец, барахталось в зареве лучей, стараясь выплыть на берег дня, дежурный по батальону, стоявшему в Пиченеве, разбудил майора Кесслера, командира, и доложил о беглянках, которые вот-вот придут сдаваться немецким властям. Майор, услышав, рассвирепел — из-за каких-то беглянок лишить его сна! — и несдобровать бы дежурному, будь он менее расторопен. Но дежурный был начеку и не дал майорову гневу воспламениться, погасив его известием о том, что вместе с беглянками идут сдаваться и те, кого большевики силой оружия согнали в партизанские отряды.

— Источник информации? — рявкнул майор.

— Крестьянка Тихонова, господин майор! — вытянулся дежурный.

Зинаида Тихонова была вызвана, допрошена и оставлена при штабе заложницей до тех пор, пока не подтвердятся принесенные ею сведения. В то же время рота была поднята по тревоге и почетным, как при встрече знатных гостей, караулом, вытянулась в две шеренги по обе стороны деревенской улицы. Крестьяне, забившись, сидели в избах и, как суслики из нор, выглядывали из окон. Одно из них — в крайней, околичной избе вдруг распахнулось, взвизжало: «Идут!» — и тут же захлопнулось.

Солдаты, как по команде, посмотрели на дорогу и увидели бредущую вразнобой колонну. Впереди, голося навзрыд, шли три беглянки, а за ними, разноцветной толпой, рубахи навыпуск, валили, пыля, партизаны. Втянулись, тревожно озираясь, в улицу, и Лара, сняв шарфик, взмахнула им и поклонилась деревне в пояс.

Вот он, сигнал! Франц Бунге, не спускавший с Лары глаз, тут же сорвался с места и, стреляя и вопя: «Партизаны!» — понесся на другой край деревни. Солдаты, забыв о пришельцах, ошалело переглядывались, не зная, что делать и куда бежать, как вдруг заулюлюкало, загремело, и пришельцы, вмиг вооружившись пистолетами и гранатами, выхваченными из-под рубах, — стенка на стенку — пошли на гитлеровцев…

Схватка была короткой, но беспощадной. Когда все было кончено, из домов с узелками в руках высыпали крестьяне и пестрым ходом двинулись в лес, на «свободную территорию СССР».

Лара Михеенко уходила из деревни последней. Ей перед уходом надо было поговорить с Францем Бунге.

Она нашла его в погребе, где он пережидал бой, как договорились. Они условились о дальнейших встречах и расстались. Она звала его в партизаны, но он не пошел. Он остался там, куда мобилизовала его Коммунистическая партия, среди гитлеровцев. Проводив Лару, он выполз на улицу и затаился среди раненых.

С востока на запад шло Возмездие. На шапке у Возмездия была красная звезда, а в руках автомат ППШ. Европа, встречая Возмездие, спрашивала: «Что значит ППШ?» «Побьем подлеца Шикльгрубера!» — весело отвечало Возмездие и шло дальше, на запад, где в своем логове — Берлине сидел тот, кто носил это зловещее имя…

Камилия Шага, пионерка-разведчица, сидела под сосной-карлицей и, закусив губы, сердито смотрела на своего командира. Не она ли вместе с мамой Елизаветой Казимировной еще там, на Украине, шныряла по фашистским тылам и приносила данные, которым, как уверял ее тот же командир, цены не было? Не она ли потом без мамы, одна проникала туда, куда не могли пройти взрослые, и тоже разживалась бесценными данными? Не она ли готовила отряду пищу? Не она ли, назначенная санитаркой, перевязывала раненых на поле боя? И не она ли, в конце концов, вместе с братом Володей и сестрой Евой в мае сорок третьего дала партизанскую клятву, которая обязывала ее, не щадя жизни, бить Гитлера — Шикльгрубера?

Клятва обязывала, а командир освобождал от этой клятвы. Пусть не буквально, но скажите, пожалуйста, как она могла мстить гитлеровцам, если в отличие от всех не получила ППШ? Все получили, а она нет. «Разведчик, — пробурчал командир, отказав в оружии, — не автоматом воюет, а глазами и языком».

Она не стала ловить его на слове. Мол, языком только трусы воюют, а она не трус… Поняла, что имел в виду командир: язык донесений. Но обида не проходила, и она, просверлив командира черными буравчиками глаз, вдруг утопила лицо в коленях и заревела. Смешно, конечно, ей бы в ее годы по куклам реветь, но у войны не те игрушки, что у мира. И девочки, если прибивались к тем, кто сражался за Родину, не по куклам ревели, а по пистолетам. И надо отдать им должное, добивались своего. Слезы — такое оружие, против которого не всякий устоит. Не устоял и командир Дед. Подозвал ординарца Ваню и велел доставить ему один ППШ. Вдогонку, когда ординарец уходил, кинул:

— Вместе с Божком!

Лицо у Камилии просияло: добилась-таки своего! Одно смущало, при чем тут увалень-великан Божок? А, догадалась, учить стрелять! Он хоть и увалень и не скор на ногу, зато меток на глаз. Фашистов, как белок, в глаз бьет. И силы не занимать. Как-то не сработала мина, подложенная под полотно железной дороги. А поезд — вот он, аукает, пыхтя на подъеме. Плюнуть и уйти? А клятва: «Умереть, но задание выполнить». С ней как? Нет и не было силы, которая могла освободить партизана от его клятвы. Честной силы! Нечестная была, страх. Но трусы не шли в народные мстители. Трусы умирали при одной мысли об этом. У Божка страха не было. Были сила и «лапа» — лом с двумя когтями, которым дерут костыли. Божок надрал, сколько мог, и, освободив рельс, поднатужился и свернул ему стальную шею.

В сводке, секретно переданной потом в штаб партизанских соединений, скромно и кратко сообщалось:

А партизаны, чествуя Божка, повысили его в ранге, рассудив, что содеянное им одному богу под силу.

Явился Божок, неуклюжий и некрасивый, как из дерева рубленный. Не нос, а носище, не глаза, а глазищи, не брови, а бровищи. И только про губы не скажешь, что губищи, потому что одна, нижняя, подкачала и верхняя, большая, нависала над ней, тоненькой, как снежная лавина над хрупкой скалишкой.

Увидев Камилию, Божок улыбнулся, и лицо его из грубого сделалось нежным. Да и как было не улыбнуться и хотя бы улыбкой не польстить самому нужному человеку в отряде. В ком в ком, а в Камилии у всех была нужда: она, коль надо, и бороду подстрижет, и постирает, и драное заштопает, а при случае и на самом раненом дырку от немецкой пули зашьет.

Камилия хотела и умела быть нужной. У других партизан это чувство тоже было развито. Но не у всех хотение сходилось с умением. Доходило до дела, а у них того нет, другого: ножниц, мыла, иглы, бинта… И порыв послужить другим улетучивался, как дым от костра. А у Камилии всегда было все с собой и всегда под рукой. Поэтому она не только хотела, но и умела быть нужной. А уж великану-увальню Божку — тому первому. На нем всегда все трещало и лопалось: штаны, рубахи и даже самые просторные ватники.

Услуга за услугу, и Камилия на всякий случай улыбнулась Божку, чтобы улыбкой задобрить будущего учителя.

Отдав честь, Божок вытянулся, ожидая распоряжения. Камилия по приказу командира пристроилась к великану.

— Партизан Божок! — командир Дед не смеялся, нет, но Камилия могла поклясться, что в его дремучей бороде, как змея в траве, прячется улыбка. — Вы назначаетесь оруженосцем к санитарке Камилии Шаге!

— Есть! — ошалев от неожиданности, протрубил Божок и, лишь сказав «есть», опомнился и засомневался в своем согласии: — Как это? В каком, так сказать, смысле?

— В прямом, — кивнул командир Дед. — Для ношения оружия. Так как сама она, по слабости сил, носить его не может. Держи!

Последнее касалось Камилии. Командир снял ППШ, висевший на шее, и кинул девочке. Камилия на лету схватила автомат, и не рыбак, а сразу поняла, что бывает, когда на удочку попадается большая рыба. Автомат с дулом, как у пушки, и магазином с целое колесо потянул ее книзу, и девочка едва удержалась, чтобы не упасть.

Простодушный Божок гоготнул, и смех его, как гром, раскатился по ущелью.

— Ну, ты! — прикрикнула Камилия, и великан тут же прикусил язык. Разозлившись, Камилия никому не давала спуску. Избалованная вниманием старших, она, чего греха таить, вела себя иногда как капризный ребенок. А тут было от чего выйти из себя. Мало того что он, Божок, был свидетелем ее позора — не удержала автомат! — еще и высмеял! Ну, а если он на этом не остановится? Если пойдет и обо всем расскажет партизанам? Камилия была умной девчонкой и понимала, что за этим может последовать: на-смеш-ки. В открытую — нет, в открытую, щадя ее, они не станут над ней смеяться, зато уж за спиной у нее отведут душу. Шуточкам-прибауточкам не будет конца: «Слышал, нет, как Божка к санитарке в оруженосцы сватали?..» И Камилия выбрала единственный ход. Она засмеялась и, язвя командира улыбкой, сказала:

— А я пошутила… Возьмите, пожалуйста, обратно! — и протянула Деду тяжелый автомат.

Глаза смеялись, а сердце замирало от страха: вдруг рассердится и накажет за насмешку? Но командир смотрел бесстрастно.

— А я так и понял, — сказал он, — но распоряжение остается в силе. Ты оруженосец, — кивнул он Божку, — а ты, — кивнул Камилии, — разведчица. — Камилия подобралась, слушая, и командир продолжал: — Задача: прочесать предгорье и вступить в связь с местными партизанами. Пароль при встрече: «С запада на восток как пройти?» Отзыв: «Так же, как с востока на запад». Легенда для врага: немая! Молчать, мычать и не сдаваться, пока Божок не выручит. Божок, таясь, идет сзади и страхует. Вопросы есть?

Вопросы были. У Божка. Что взять с собою, ППШ или снайперскую винтовку?

— Снайперскую, — сказал Дед и покосился на ППШ, который успел вернуть себе на шею. — Этот больше шумом бьет, чем пулей. А нам пока шуметь ни к чему…

И они ушли, как в воду нырнув, в зеленое море хвои, подступавшей к самой горе-стоянке партизанского отряда из соединения Александра Невского. Оглянувшись, Камилия удивилась: ну и гора! Не гора, а развал каменных книг, брошенных как попало и лежащих друг на друге то плашмя, то торчком. И деревья — сосна, ель, бук, — чудом проросшие сквозь каменные обложки книг-скал… И скалы-книги, чем выше, тем белее от выпавшего за зиму снега… И узкие, зияющие чернотой лазы пещер в этих скалах-книгах, давших приют отряду, с которым она, пионерка Камилия, прошагала так много долгих верст от родной украинской Ситовки до словацкого города Зволеня. Добрая, верная, строгая семья-отряд, прощай, до скорой встречи!

К опасности привыкаешь, как ко всему на свете. И, привыкнув, перестаешь бояться ее. А это плохо. Это притупляет бдительность и грозит бедой. Забывший об опасности лезет на рожон — мол, смелый и ничего не боюсь — и чаще других попадает в беду. Нет, смелым быть мало. Надо еще быть опасливым. Не сразу дался Камилии этот навык. Стыдно вспомнить как, но дался.

Однажды — еще там, на родине, близ родной Ситовки, — ее послали в разведку. Не одну, а с «мамой» Таней. С «мамой» в кавычках, потому что это была не родная ее мама, а названная. Всех партизанок, кто был старше ее, она называла мамами: мама Женя, мама Вера, мама Таня…

Где-то на дороге им повстречался старик-побирушка. Оглянулся и из рук в руки передал «маме» Тане пачку каких-то бумажек. Погрозил пальцем — молчок, мол! — и скрылся в кустарнике, подступавшем к дороге.

Камилия потянулась к «маме»: покажи! «Мама» показала, и Камилия обрадованно ахнула. В руках у «мамы» была пачка листовок.

— Десять штук, — сказала, пересчитав, «мама».

— Пять мне, пять тебе, — разделила Камилия. — Будем ходить и раздавать.

Но «мама» не приняла ни того, ни другого: ни «дочкиного» деления, ни «дочкиного» образа действия. Чиркнула спичкой и… сожгла бумажки.

Камилия чуть с ума не сошла, увидев, как они горят. Хотела выхватить и погасить, но «мама» Таня зло крикнула: «Не сметь!» — и Камилия нехотя подчинилась. Но в душе поклялась, что с такой трусихой, как «мама» Таня, ни за что не пойдет больше в разведку. Гнать будут, а не пойдет!

Увы, и часа не прошло, как она изменила свое мнение. Их задержали, едва они вошли в село. Два зеленошкурых гитлеровца и вислоусый украинец-староста. Обыскали с ног до головы и, ничего не найдя, с гневом обрушились на старика-побирушку, которого выволокли откуда-то из-за плетня.

— То не те, свят бог! — крестился провокатор-побирушка. — Те следом грядут!..

Но его не слушали и пинали, приговаривая что-то по-немецки.

Они вышли из села, и Камилия, смущаясь с непривычки, попросила у «мамы» Тани прощения.

— За что же? — удивилась «мама» Таня.

— Что я такая плохая, — мужественно призналась Камилия.

— Вот бы не подумала, — начала «мама» Таня, но Камилия не дала ей договорить.

— Вы бы не подумали, а я о вас… а я о вас подумала!

— Что же? — смеясь, спросила «мама» Таня.

— Что вы трусиха! — всхлипнула Камилия и, пряча лицо, рассказала, как это случилось.

А «мама» Таня, выслушав, вдруг сама попросила у нее прощения. На этот раз удивилась Камилия:

— За что же?

— За то, что я дала тебе повод так о себе подумать, — сказала «мама» Таня. — Не поделилась сразу подозрением, а, как все мы, старшие, подумала, придет время, сама поймет, что хорошо, что плохо. А это только звери своих детенышей одним личным примером учат. У людей кроме примера еще слово есть. Слово поучения. О нем-то я и забыла…

Но как ни раскаивалась «мама» Таня, Камилии все равно было стыднее, чем ей. Стыднее и страшнее. При мысли о том, что могло случиться, если бы они не сожгли листовки, а принесли их в село.

Сколько лет прошло, а урок не забывается.

Собака не волк, но не всякую собаку, да еще в лесу, сразу отличишь от волка. У Камилии на пояске нож в чехольчике — трофейный стилет, снятый с убитого фашиста. Служб у стилета не счесть сколько: растопки для костра настругать, консервы вскрыть, хлеба нарезать, штанину у раненого вспороть для перевязки, от врага при случае отбиться… Вот он враг — волк! Лезет прямо на нее. А может, не волк, собака, друг человека? Хорош друг! Пасть оскалил, уши насторожил, глаза кровью налил: вот-вот кинется! Мелькнуло где-то читанное: нормальный волк ни с того ни с сего на людей не нападет. Слабое утешение. А если волк ненормальный? Лучше не гадать, а самой изготовиться к бою!

Камилия выхватила стилет и, наставив лезвие на волка, стала ждать нападения.

Но волк не нападал. Обошел девочку и потрусил дальше, обнюхивая желтые ворсинки хвойного лесного ковра.

У Камилии отлегло от сердца. Пусть трусит! У него своя дорога, у нее своя, и очень хорошо, что они не пересеклись.

И вдруг, глянув на волка в профиль, Камилия узнала в нем… немецкую овчарку. По ногам узнала — сильным передним и поджарым задним, по бойцовской груди и острорылой морде. Да и как было не узнать! С такими на них не раз ходили каратели. Каратели! Не идут ли они следом?

Камилия постояла, прислушиваясь. Нет, все тихо. Да и лес какой-то напуганный. Стоит, затаясь, и шороха не проронит. От войны, что ли? А собака, откуда она взялась? Ей какое дело! Так-то оно так, но сколько она знает, фашисты овчарок на беглых пленных и на партизан натаскивали. Сунут головешку под нос — ищи! В лесу у партизан и беглых один очаг — костер. А он не только теплом делится, еще и дымом. Партизаны и беглые от костров, как головешки, пахнут. Она, если принюхаться, тоже лесным очагом пахнет. Но ее овчарка почему-то не тронула. А потому не тронула, что по следу шла. Да не за тем ли, кого она сама ищет? Тогда скорее за ней, за овчаркой! Она за овчаркой, Божок за ней. Вперед, разведка!

Пров Шушуков не помнил, как попал в плен. Его взяли раненным, потерявшим сознание. Концлагерь, принявший его, долго прикидывал, то ли сразу сжечь, то ли дать выжить. Тех, кто выживал, тоже потом сжигали, раньше смерти, но не прежде, чем выжав из обреченного все силы.

Пров Шушуков, сибирский кряж, выжил и был приставлен к тачке возить добытую в горах медь.

Те, кому он представлялся, сразу угадывали в нем сибиряка. По фамилии. Она шумела у него, как тайга: шу-шу-шу… И, угадав, сразу проникались уважением: крепкий народ.

Работа была главное, чем жил лагерь. Чуть-чуть сна и много, много работы. Не можешь, сил нет? Иди отдыхай. Только помни, «отдых» тот вечный. Все знали это и держались из последних сил. А еще, как о счастье, мечтали о побеге. И случалось, бежали. Но дорого стоил заключенным тот побег! Фашисты в отместку расстреливали каждого десятого. Выстраивали лагерь и: «На первый — десятый рассчитайсь!» Тех, кому выпадал роковой жребий, расстреливали тут же, перед строем.

Пров Шушуков тоже мечтал о побеге. Но больше, чем себя, он любил других и не хотел их гибели. Но и оставаться в плену он тоже не мог. Ненависть не позволяла. Ненавидеть врага и служить ему за то, что он дарит тебе жизнь? Иные, слабые духом и телом, такой обмен — жизнь за труд — принимали. Иные, но не сибиряк Шушуков. Он не принимал. И если до сих пор не убежал, то лишь потому, что жалел других. Фашистская арифметика «жизнь одного — равняется смерти каждого десятого» могла парализовать хоть кого. У него, таежника Шушукова, была другая арифметика человеческих ценностей. Не жизнь всех за свободу одного, а жизнь одного за свободу всех.

Это было еще под Москвой, на первом году войны. В блиндаж от снаряда, где его отделение держало круговую оборону, угодила граната. Бойцы, увидев, замерли, как завороженные. И лишь он не растерялся. Плюхнулся на гранату, успев в броске крикнуть: «Всем наверх!» «Всё, смерть!» — пронзило мозг, но странно, смерти не было. Была отчаянная стрельба там, наверху, и мертвый покой здесь, внизу. Он понял: жив! Граната не взорвалась, а его бойцы там, наверху, контратакуют врага. Он кинулся им на помощь и увлек на прорыв…

…Но и не думать о побеге он тоже не мог. Думал, соображал, как себя спасти и других не подвести.

Догорал еще один день фашистской каторги. Солнце опускалось за снежные шапки гор. Заключенных поотарно, как баранов, загоняли в бараки. Вдруг те из них, кому довелось понюхать пороху на фронте, — а таких было большинство — вскинули головы и замерли, прислушиваясь. Прямо на них, шипя, как змей-горыныч, падала мина.

— Ложи-и-ии… — истошно взвыл кто-то.

Но команды и не надо было. Они уже лежали на мокром плацу, втянув, как черепахи, головы в шеи и уткнув носы в землю.

Ухнул взрыв, и на них, лежащих, посыпались… не осколки, нет, а листовки! Мина была не боевая, агитационная. Неужели фашисты свою по ошибке запустили?

Они, вскочив, кинулись на листовки, как куры на просо. Но со сторожевых вышек загремели выстрелы и предупредили набег.

Налетела охрана.

— Нах хаус!.. Нах хаус! — И бараки, как губки, втянули людей. Что за листовки, кто бросил? Казалось, это так и останется тайной. Но ночью, когда все улеглись, тайное стало явным. Кому-то посчастливилось, и он, утаив листовку, пустил по нарам:

«Держитесь, товарищи! Мы здесь. Советские партизаны».

Новость, как ток в замкнутой цепи, всю ночь пульсировала по бараку и никому не давала спать. Свои… Советские! Здесь!! Рядом!!! От этого, радуясь, можно было умереть, но не уснуть.

«Телеграфным агентством», распространившим новость, был сибиряк Шушуков. Анонимным агентством. Подвалился к соседу по нарам справа и шепотом: «Держитесь, товарищи! Мы здесь. Советские партизаны». Привалился к соседу слева и тому то же: «Держитесь, товарищи!..» Разберись потом, что от кого пошло… Но, честно говоря, утром, когда стали выгонять из бараков, на сердце у него было неспокойно: вдруг, узнав о ночной работе анонимного «агентства новостей», немцы учинят обыск? На всякий случай сжевал и проглотил листовку.

Но обыска не было, и Шушуков обрадовался: значит, барак «чистый», без стукачей-предателей. И вдруг:

— Я узнал тебя, товарищ! Спасибо за новость…

Шушуков, услышав, похолодел. А не услышать или притвориться неслышащим нельзя было. Говоривший, стоя на перекличке позади него, во втором ряду, дышал в самое ухо…

Внутри у Шушукова все оборвалось. Но внешне он ни одним мускулом не выдал своего внутреннего состояния.

Им скомандовали «направо» и погнали в столовую промывать пустые кишки баландой, не дававшей сытости. И тут, скосив глаз, он увидел его — остроклювый, колесом нос, бледное, редькой вверх лицо, заштрихованное черными, как тушь, щетинками, упрямые глаза… Он шел, чуть заметно припадая на ногу и не обращая на Шушукова ровно никакого внимания. Ни взгляда в его сторону, ни дружеского кивка. Да полно, его ли он только что слышал? Может, не он, а другой кто объявил ему благодарность? Да нет, он! Они как построились, так уж и не отрывались друг от друга, скованные незримой цепью дисциплины. И только он, наклонясь, мог дышать ему в самое ухо. Почему же теперь, шагая бок о бок с ним, он ведет себя так сдержанно?

Их запрягли в одну тачку. Один наваливал добычу, другой вывозил. Потом они менялись профессиями: навальщик становился возчиком, а возчик — навальщиком. Они, как и весь их барак, брали в горах уголь. Брали, чтобы тут же отдать фашистскому рейху на проклятое дело. Они смертельно стыдились своей работы и, как могли, вредили тем, кому невольно служили. Порой им чудом удавалось раздобыть взрывчатку, и они смешивали ее с добытым углем. И потом, случалось, без крыльев взлетали в воздух фашистские электростанции и домны. Но к ним за колючую проволоку это не доходило. Они лишь могли догадываться о последствиях своего дела. Однако их и это радовало.

Горбоносый, взявшись за держаки, толкнул тачку и, вдруг осев, повалился на землю. Шушуков подбежал помочь. Подхватил горбоносого под мышки и усадил, прислонив к стене шахты. Тот кивком поблагодарил и со стоном вытянул ногу. Вывих? Шушуков закатал холщовую штанину и едва сдержался, чтобы не отшатнуться. Нога кровоточила алой раной. С ужасом подумал: конец! Расходясь от раны, ткань ноги становилась серо-зеленой и пахла гнилью. Гангрена! Не умрет здесь, в шахте, умрет там, в лагере. Пристрелят, как собаку, или, живого еще, в крематорий…

Горбоносый лежал, вперив глаза в черное небо шахты, освещенное немощным светом фонарей. Что он видел там, свою смерть? Но оказалось, горбоносый и не думал о смерти. Он терпеливо молчал, пока его перевязывали, но тут же и заговорил, едва Шушуков, не пожалев рубахи, перетянул ему ногу.

Кто он и можно ли ему верить? Вот что вдруг пожелал узнать у него напарник. В иной ситуации Шушуков, может быть, и воздержался бы от прямого ответа, но тут, перед лицом смерти, лукавить не стал: он свой, и верить ему можно.

— Коммунист?

— Коммунист.

— Был комсомольцем?

— Был.

— Пионером?

— А как же…

— Спой…

Шушуков опешил:

— Что?

— «Взвейтесь кострами…»

Воля умирающего, и Шушуков нараспев, шепотом продекламировал:

Взвейтесь кострами, Синие ночи! Мы — пионеры, Дети рабочих.

Горбоносый, тоже шепотом, подхватил:

Близится эра Светлых годов. Клич пионера — «Всегда будь готов!»

Шушуков повел, продолжая:

Будем расти мы! Дружной семьею, Всегда готовы К труду и бою…

Но умирающий оборвал, подняв руку: «Верю…» — и, не опуская, притянул Шушукова к себе:

— Зволень меняет пароль… Запомни, Зволень меняет пароль!

Это было похоже на бред, но взгляд, твердый и ясный, утверждал обратное. Не бред, а важное и достойное внимания:

— Зволень меняет пароль… Зволень — наш город… Словакия… Я в детстве — СССР, пионер… Здесь — словацкий партизан… Участник восстания… Немцы взяли Банску-Бистрицу… центр восстания… Я шел в горы… На связь… В горах русские партизаны… Они идут к нам… на Зволень… На помощь… По старому паролю… А пароля больше нет… Его взяли немцы… Под пыткой… Мы узнали, и я пошел… Предупредить… Новый пароль…

Голос умирающего иссяк, как ручей, и Шушуков подумал, что никогда уже больше не услышит его. Не услышит самого главного! Смерть, казалось, взяла свое. Но умирающий не поддался ей. Очнулся и, вспыхнув, как угасающий костер, отчетливо произнес:

— Пароль — «Дунай»… Отзыв — «Волга».

И вытянулся, как человек, безумно уставший и наконец добравшийся до вожделенного покоя.

Шушуков вывалил уголь и, погрузив умершего, погнал тачку из штольни…

Теперь он знал все. За исключением главного — как поделиться своими знаниями с теми, для кого они предназначались.

Его выручил случай: обвал. Рухнула крепь и погребла работающих. Обвал его не задел. Он сам в него сунулся и притаился, как мышь в норе, среди обломков породы. Он знал, откапывать никого не будут. Наоборот, добьют тех, кто, покалеченный, сам выберется из обвала. Кому они нужны без рук, без ног?

Он полз в кромешной мгле, угадывая дорогу по запаху. Свежий, зимний, настоянный на хвое, запах этот врывался в штольню с током морозного воздуха и дразнил свободой. «Вперед, — подгонял он себя, — вперед, вперед, вперед…» И полз, пока по небесной, звездной, и земной белизне не угадал, что добрался до выхода из штольни. Не помня себя от радости, но с оглядкой спустился по склону и, таясь в деревьях, побрел в обход горы.

Овчарку звали Эльза. Как все собаки, она жила в мире запахов, деля их на добрые и злые. Хозяин — добрый, свой запах. Враг хозяина — злой, чужой запах. Он, хозяин, наверное, был пастухом у людей, потому что гонял подобных себе в стаде. И она, Эльза, за пищу и ласку помогала ему стеречь это стадо. Когда случалось, человек-животное отбивался от стада людей и уходил, она по наущению хозяина находила его и загоняла обратно. А если человек не шел и отбивался, нападала на него и загрызала.

Стадо людей жило в загоне за колючей проволокой, а хозяин — в доме, стоявшем поодаль от загона. Эльза жила при нем, тоже в доме, и когда хозяин отдыхал от-пастушеских обязанностей, отдыхала и она. Охранять стадо ходили другие овчарки с другими пастухами.

Утром в день отдыха ее, как всегда, выпускали погулять. Порыскав возле загона с колючей проволокой, она возвращалась обратно. Из дома выходил хозяин, и начинались «уроки злобы».

Из загона во всем брезентовом, на вате, — штанах, куртке, шапке, рукавицах — пригоняли чужого, и начиналась игра. Чужой уходил, а она его догоняла и драла. И чем злее, поймав, драла она чужого, тем довольнее был хозяин. И тем жирнее и мясистее была кость — награда за игру-службу.

Так было и в этот день. Ее выпустили, она обежала загон и хотела уже возвращаться, как вдруг в нос ей ударил злой запах чужого. Она взяла след, как до этого брала другие следы — тех, кто отбивался от стада, и пошла по его запаху, как по компасу.

Высота умаяла беглеца, и Шушуков, забравшись на гребень горы, осмотрелся: где бы прикорнуть? Ночь без сна — это бы еще ничего. Но та же ночь без сна и еды даже его, таежного медведя, оставила без сил.

Шушуков вывернул шапку, спрятав полосатый верх, привалился к скале, скрыв под шинелью полосатые штаны, и отдался дреме.

Его разбудил гром. Старый, добрый гром его детства, беззлобно проворчавший над ним, подростком, задремавшим на пахучем сенокосном лугу. Он проснулся: ни луга, ни лета, ни грома. И он — не подросток. А зима, горы, и он — беглый, пленный — среди гор. Вот только гром… Был гром или гром ему тоже приснился? А говорят, звуки не снятся. Вот же, снятся!

Он тут же отрекся от своего утверждения. Ворчал не гром, а овчарка, сидевшая поодаль от него, через расщелину, и злобно пялившая на него плошки глаз.

Он сразу узнал ее: Эльза! Бежать? Поздно! Эльза наверняка привела хозяина, злобного, как и она, охранника Фишера. Тогда что же? Поднять руки и сдаться? Как бы не так! Теперь все равно конец, и ему, и тем, в лагере, каждому десятому. Значит, надо умереть гордо! Выходи, проклятый Фишер, стреляй!

Собаку-сыщика ничто не может сбить с главного следа: ни побочный след, ни лакомая приманка. Девчонка, повстречавшаяся Эльзе в лесу, пахла почти так же, как и тот, кого она преследовала. Но Эльза только фыркнула — не ее дичь! — и пошла дальше.

Устремленность, с какой овчарка прошмыгнула мимо, насторожила Камилию, и она, подав условный знак Божку, помчалась следом. Вот уже и руки от кустов в царапинах, и ноги от корней в ссадинах, а они все бегут, зверь и человек, не зная конца пути. Вот он, конец, — скала в горе, уступом, как балкон в доме, а на уступе-балконе — человек не человек, нечто человекоподобное, привалившееся к спине горы. Может, человекоподобное и есть? Каменное, под человека изваяние природы?

Но вот овчарка зарычала, вскочив на соседний уступ, и… «изваяние» шевельнулось. Человек!

— Божок! — не помня себя и забыв о конспирации, заорала Камилия. — Ско-ре-е-е!

Вот он, рядом, верный оруженосец Божок. Запыхался великан.

— Ты… чего?..

— Там! — Глаза Камилии поймали глаза Божка и повели на гору. — Бей!

Но Божок и без команды догадался, что ему делать. Мгновенно прицелился и на лету снял человекодава…

«Божок»… «Скорее»… «Бей»… Шушуков сразу догадался, кто перед ним: свои, русские! Сполз на животе со скалы, обернулся, приготовил бодрое: «Здравствуйте, товарищи», — и замер, безмолвно перебирая дрожащими губами. Слова не шли, зато слезы лились сами собой, непрошеные…

Они сами пришли ему на выручку. И первой — девочка.

— Здравствуйте! — сказала она и очень удивилась» когда спасенный, как эхо, отозвался родным «здравствуйте!».

— Русский? — грянул, вступив, великан.

Шушуков счастливо улыбнулся:

— Да!

— Партизан? — с надеждой спросила девочка.

Но Божок тут же пресек ее любопытство.

— Партизаны в зебровых портках по горам не скачут, — сказал он. — Пленный!

Но Камилия с присущим детству упрямством верила в чудо. Сказки никогда не были для нее ложью. Почему и русскому пленному не оказаться словацким партизаном? На всякий случай спросила:

— А вы не знаете, как пройти с востока на запад?

Пленный, услышав, повел себя странно. Вдруг вскинулся, как прозревший навстречу свету, но тут же, словно обжегся, поник и сжался, с подозрением, исподлобья глядя на своих спасителей. Спасти-то они его спасли, да не с коварным ли умыслом? Девчонка, а знает секретный пароль, который не всякому взрослому доверить можно…

Молчание пленного насторожило спасителей. Может быть, отзыв знает, да не решается говорить? Знает не знает, а если не говорит, тут им и росстань. Пусть своей дорогой идет, а они своей потопают. Не в отряд же его, чужого, брать. Лучше самому не вернуться, чем чужого с собой привести. Они переглянулись и, угадав мысли друг друга, не сговариваясь, пошли прочь.

Но пленный не дал им уйти. Остановил отзывом:

— Так же, как с запада на восток…

Они мгновенно обернулись и чуть не набросились на него с объятиями.

Их удержал хмурый вид пленного. Что с ним? Сказал и, не доверяя им, пожалел о сказанном?

— Мы свои! — подступили они к нему. — Свои…

— Верю, — сказал пленный, — но Зволень меняет пароль…

«Что? Что? Что?..» У пленного от вопросов, наверное, зарябило в глазах, поэтому он, подгоняемый любопытством спасителей, поспешил рассказать о том, что произошло в лагере.

Теперь они знали все, и главное — новый пароль. Но что толку от ключа, если не знаешь, где дверь от него? Зволень, переиначив пароль, конечно же и место встречи сменил. То-то они, как дураки, ходят-бродят вокруг да около, ищут-свищут, а лесных братьев по оружию встретить не могут. Покинули братья эти места и больше сюда не придут. Братья точно не придут. А вот те, кто выведал у предателя пароль и место встречи советских и словацких партизан, прийти могут. Поэтому, не мешкая, к своим и обо всем — командиру… Пусть решает, как быть: то ли уходить отсюда, то ли здесь гостей ждать, зная, что это за «гости»? Однако как быть с пленным? Тащить или не тащить его в отряд?

Пошушукались. Камилия, верившая только в добро, подала «за». Божок проголосовал «против». Он был осторожен и во всех случаях, когда шла речь о доверии, выносил одну и ту же «резолюцию»: обождать нужно, хотя порой на жданки совсем уже не было времени…

Плюс на минус дает минус. Да и по старшинству за Божком был решающий голос. Поэтому, постановили: в отряд пленного не вести, но и не прогонять, а задержать до выяснения.

Пошли: Камилия первой — на расстоянии лесной видимости, пленный впереди, как временно арестованный, Божок с ружьем позади, конвоиром.

Подойдут к буку-семафору — остановятся. Бук-семафор — ее находка. Остроглазая Камилия открыла его, когда они с Божком на разведку пошли. У бука, как у человека, перебиты войной все руки-сучья. Кроме одной. И эта рука-сук, как семафор, в горы показывает, туда, где партизанская база. Лучшего ориентира не придумаешь.

Вот там Божок с пленным и подождут Камилию. Она не задержится! Добежит до базы и обратно, с командиром и еще с кем нужно. А уж командир сам решит, как с пленным быть, где лесных братьев искать, как лжебратьям противостоять…

Тропинка, как на снимке, то проступала черными тирешками, то вновь исчезала в белизне минувшей пороши. Впереди фыркнуло. Камилия остановилась и задумалась, вспоминая только что слышанный звук. Птица встрепенулась? Нет, на птицу не похоже. Тогда что же? Память дочери лесника-объездчика подсказала: лошадь! Кто-то ехал ей навстречу. Посторониться и пропустить? А вдруг свой, нужный, тот, с кем они ищут встречи, и знающий новый пароль?

Не посторонилась, а, поправив платок, — как-никак на люди выходит — пошла, не сворачивая.

И за поворотом нос к носу столкнулась с лошадиной мордой. На лошади, как жук на бочке, маленький и черный, сидел мужичок в тулупе. Снял шапку и поклонился, обстреляв Камилию взглядом. Что-то спросил, но не по-русски, и Камилия, не поняв что, высунула язык и заученно промычала в ответ: немая, мол! Подняла ладошки и похлопала по ушам: и глухая тоже! Мужик, кивнув, проехал мимо и вдруг, обернувшись, по-русски, но с акцентом спросил:

— А не знаешь, как проехать с востока на запад?

Ей бы идти, как шла, а она, услышав знакомый пароль, остановилась и, как зачарованная, уставилась на мужика. Но тут же и покраснела со стыда, что попалась. Повернулась, чтобы уйти, но мужик не дал. Поднял лошадь на дыбы и погнал назад. Настиг ее и прижал к скале.

— Глупая, я же свой, — сказал он и льстиво улыбнулся в усы, свисавшие с лица, как вожжи. Вкрадчиво добавил: — Так как же пройти с востока на запад?

У нее не было выхода. Он ведь знал, что она не лишена слуха. А раз прикинулась глухой, могла прикинуться и немой. Играть в молчанку не имело смысла. А заговорить она могла только по-русски. И тем выдать себя как партизанку. В чужой стране с русским языком? Конечно же партизанка! Может, сказать, что она угнанная? Не поверит. Угоняли не в Словакию, а в Германию.

И она решила подыграть мужику.

— Так же, как с запада на восток, — сказала она. — Я провожу вас к своим…

Но мужик не поддался.

— Э, нет, — сказал он, — сперва ты у нас погостишь, а потом нас к своим проводишь…

— Нет, сперва вы… — тянула время Камилия в надежде, что подоспеет Божок.

— Нет, нет, — возражал мужик, — сперва… — и вдруг осекся, глядя поверх Камилии. — Кто-то идет…

— Это наши, — успокоила его девочка.

— А, ваши!.. — Мужик соскочил с лошади и, выхватив автомат, прицелился.

Камилия догадалась, в кого он прицелился, и, как гиря, повисла на дуле автомата.

Два выстрела грянули одновременно: одиночный — из автомата и еще один — из снайперской винтовки.

Но Камилия не услышала ни того, ни другого. Пуля врага без звука погасила сознание. Но и враг не ушел от возмездия. Пуля Божка тут же сразила его насмерть.

Они подбежали, запыхавшись, вскоре после того, как прогремели выстрелы. Божок, словно куклу, поднял Камилию и, прильнув к сердцу, стал слушать, как часы.

— Жива! — крикнул он, и эхо, подхватив его голос, пошло катать по горам: жива… ва… ва… а… а… а…

Но странно, вместо того чтобы ослабеть и погаснуть, эхо вдруг набрало силы и завыло, все усиливаясь и усиливаясь:

Ааа! Ааа!! Ааа!!!

Загремели выстрелы и выдали источник звуков. Снизу, из ложбины, атакуя горы, шли зеленошкурые в касках.

— Каратели! — хрипло сказал Шушуков. — Жаль, что нечем… — и осекся, увидев автомат, на котором крестом лежал убитый.

Взял в руки и, как командир, зараспоряжался: ему, Шушукову, оборону держать, а его бывшему конвоиру Божку, спасая отряд и девчонку, к своим скакать…

И добавил, опасаясь, что Божок не примет жертвы и начнет прекословить:

— У меня на них больше зла, чем у тебя. Я их, черных, нараспашку видел. Во всей фашистской подлости…

Божок и не прекословил, понимая, что лучше не распорядиться. Он всегда был скуп на слезу. Не давал ей выхода. А тут не выдержал. Пустил горючую и, не стыдясь, размазал по щеке.

— Прощай!..

— В добрый путь!..

Божок вскочил на лошадь и принял девочку. Погнал не спеша, оберегая раненую. Отъехав, услышал выстрелы. Сперва редкие, как капли в начале дождя, потом, как град, частые. Шушуков принял бой.

«Я, Лешка, рабочий класс…» Это я пишу, Лешка Братишка, второклассник… Да, если кто-нибудь из вас, читателей, подумает, что Братишка — это прозвище, он ошибется. Братишка — наше родовое имя. Его принес на мою прапрародину мой прапрадедушка. Он был моряк и сражался в Севастополе в прошлом веке. Вот как давно это было! Дедушку ранило чугунным ядром, и он упал как убитый. Но дедушка не был убит. Только контужен. Ему перебило ногу, и он упал без сознания. Брат милосердия положил дедушку на носилки, запрягся в них и ползком потащил в полевой госпиталь. Военный хирург осмотрел дедушку и обнаружил в нем признаки жизни. Дедушку понесли на операцию, а у брата милосердия спросили, кого он приволок. «Братишку», — сказал брат милосердия и ушел в бой собирать раненых.

Дедушке сделали операцию и отправили в тыл, а потом домой, «по чистой», так как он сильно хромал и не был больше годен к военной службе. И, как всем, кого отпускали, выдали «вид на жительство» — тогдашний паспорт. Дедушка был неграмотный и не знал, что там написано. Вернулся домой и предъявил «вид» писарю. Тот перекрестился и спросил у дедушки, человек он или оборотень. Дедушка-солдат рассердился на писаря и сказал, что поколотит его костылем, если тот не возьмет своих богохульных слов обратно. Тогда все, по темноте, верили в бога, и на «оборотня», «черта» и «ведьму» обижались, как сейчас — на «дурака», «хулигана» и «барана».

Писарь испугался воинственного дедушки и сказал, что виноват в богохульстве не он, а сам дедушка: уходил Сидоровым, а вернулся Братишкой. Так, по крайней мере, записано в дедушкином «виде на жительство». Дедушка не поверил писарю и пошел к попу. Но и поп подтвердил: в «виде на жительство» дедушка записан Братишкой.

Дедушка стал всюду ходить и добиваться, чтобы ему вернули Сидорова, но бюрократы того времени и слушать ничего не хотели. Так дедушка и остался Братишкой и всем нам, своим потомкам, завещал в вечное пользование свою новую фамилию.

Но я отвлекся, хотя это всегда так: начнешь про одно, на чем-то споткнешься, задумаешься, и вот ты уже где-то в другом времени, в прошлом или в будущем, смотря по тому, каким видом «транспорта» воспользуешься — машиной Воспоминаний или машиной Воображения.

Итак, мне восемь лет, я учусь во втором классе, идет урок русского языка, и я пишу сочинение на тему «Кем я хочу быть». Красивая учительница в красной шапочке, что делает ее похожей на стройную рябинку, растущую у нас под окном, очень красиво написала тему сочинения на доске. И я, прежде чем вникнуть в смысл написанного, долго любуюсь белыми лебедями-буковками, летящими на черном фоне неба-доски, а заодно и красивой учительницей-рябинкой, умеющей запросто рисовать таких лебедей. Увы, мои буквы если и похожи на каких-нибудь пернатых, то скорее всего на дерущихся на нашесте петухов. Всё норовят клюнуть друг друга в темечко.

Наконец осознав, что от меня требуется, я старательно, помогая себе языком, перевожу заголовок темы с доски в тетрадь и задумываюсь, кем же я хочу быть. Однажды вот так же меня, дошкольника, заставила задуматься бабушка. Привела меня в магазин игрушек и спросила, чего моя душа желает. Я задумался и заревел. Бабушка удивилась, что со мной, и стала утешать, решив, что в этом магазине моей душе ничего не нравится. «Плюнь на него, — сказала моя бабушка, — найдем другой». — «Нет, — сказал я, — не буду плевать», — и заревел еще громче. «Чего же ты хочешь?» — крикнула, рассердясь, бабушка. «Все», — сказал я, пугаясь собственного желания: не могла же она, в самом деле, купить мне все!

Плохо же я знал тогда свою бабушку! Ничто и никогда не могло ее смутить. Купить все? Пожалуйста. Она так и сказала: «Купим все, пожалуйста». Но тут же спросила, знаю ли я, зачем моя мама ходит на работу. Я, конечно, знал: «Деньги получать». «Верно, — сказала бабушка, — в частности и за этим. Деньги получать и тебя кормить. Ну а какая у мамы работа, ты знаешь?» — «Знаю, — сказал я, — шапки гнать, план давать». — «Верно, — засмеялась бабушка, — план давать, людей одевать — мамина работа. Не будет работы, не будет денег. Как и у них вот, — кивнула бабушка на продавцов игрушек. — Куплю я у них магазин и оставлю всех без работы».

Кончилось тем, что мы ничего не купили. Чтобы никого не оставить без работы. Но сладкий миг, когда я мог иметь все, запомнился мне навсегда. И вот этот миг повторился. Я написал «Кем я хочу быть» и теперь волен выбрать любую профессию. Но, увы, сделать это мне так же трудно, как выбрать игрушку в магазине. Мне хочется быть сразу же всем: и космонавтом, и артистом, и генералом, и директором фабрики, как мама, и конструктором, как папа, и врачом, как бабушка… Эх, жаль, нет ее рядом за партой, а то бы она… А что она? «Не лезь, Лешка, в космонавты, не ходи в артисты — зачем других работы лишать?» Ну это она, насчет лишения работы, — в шутку, а во всем остальном — всерьез: не думай пока, кем быть, а будь тем, кто ты есть — учеником и мальчишкой. А то вообразишь, что ты музыкант, и ничем другим, кроме музыки, заниматься не будешь. А потом выяснится, что тебе медведь на ухо наступил. Нет, подрасти, понюхай, чем какая работа пахнет, попробуй ее на вкус и ощупь, а потом и берись, если душа лежит… Нет, бабушку рядом не надо. Ее послушаешь, только и напишешь: никем пока не хочу быть. А кого надо, маму? У мамы свой взгляд на мое будущее: «Ученье свет, а неученье тьма». Вот она выучилась и стала «человеком с положением». Жизнь, говорила мама, большой и красивый дом. Чем больше человек знает, тем выше он живет. А чем выше — тем лучше и светлей. Но просто так с этажа на этаж не поднимешься, нужен пропуск — знания. Есть у тебя такой пропуск — поднимайся и живи, нет — оставайся внизу.

«Ура!» Это я кричу. Про себя. Соглашаясь с мамой. Потому что конечно же хочу жить наверху. И уже тянусь рукой к тетради в косую линейку, чтобы записать мысль: «Я хочу быть ученым, окончить школу, институт и академию наук», как вдруг рука замирает на полпути к цели. Из косой клеточки на меня насмешливо смотрит лицо моего деда-сталевара. Усмешка у деда от уха до уха. На голове, ежиком, щеточка волос, на верхней губе — также щеточка, но как у зубочистки, над левой бровью — бороздка шрама. «Здравствуй, Лешка, рабочий класс! — слышу я его всегдашнее утреннее приветствие. — В ученые метишь? А про курочку и семь петушков помнишь? Плохо помнишь, послушай еще. Жила-была курица. Вывела она цыпленка, петушка, и пошла у куриного бога счастья для сына просить. «Какого счастья?» — спросил бог. «Чтобы знать, где искать, а самому не копать», — ответила курица. Дал бог петушку счастье. Выйдет петушок на птичий двор, позовет мать-курицу: ко-ко-мне! — и скажет, где копать. Так и жили, сын-петушок искал и находил, а мать-курица копала и сына кормила, то червячком, то зернышком. Вывела курица еще одного петушка и для него счастья выпросила. Теперь двое ищут, она одна копает. Потом третий петушок появился, четвертый прибавился, пятый подоспел, шестой не заставил себя ждать, а там и седьмой тут как тут… И всем от куриного бога счастье — искать, а самим не копать. Ну где ж тут одной курице-матери всех петушков-сыновей прокормить?.. Из сил выбилась и куриному богу душу отдала. Остались петушки одни. Найдут червячка и в семь голосов: здесь ко-ко-копать! А копать-то некому… Ну и прибрал голод всех семерых. Понял намек, рабочий класс? То-то и оно, сперва потрудись для своего будущего, заработай на ученость, а там и учись. Будь здоров, Лешка, рабочий класс…»

И дедушкино лицо исчезает. Но я теперь знаю, что писать.

«Я, Лешка, рабочий класс…» — пишу я, помогая руке языком и всеми мускулами своего лица, и вдруг с удивлением ощущаю, что тетрадь, уплывает у меня из рук. Поднимаю голову и вижу учительницу-рябинку.

— Все! — кивает она красной шапочкой. — Звонок! — Уносит тетрадь, и я на все годы учения вхожу в историю родной школы как «Лешка — рабочий класс». Это единственное, что я успеваю написать в сочинении на тему, кем я хочу быть.

Кораблем была жизнь, а я ее пассажиром. Игра была такая. Корабль несся неведомо куда, глотая годы, как километры. И вдруг команда: «Отдать швартовы». Это я командую. Корабль останавливается, и я оглядываюсь. Потом достаю вахтенный журнал и записываю, где я. Например: «Я на ВДНХ, в павильоне юных техников». Год, месяц, число. «Я на самолете лечу с мамой в Таллин». Год, месяц, число… «Я в Артеке». Год, месяц число… Чаще всего я останавливаю корабль в каком-нибудь новом, незнакомом месте и удивляюсь, куда меня занесло… Но бывают и домашние, а то и школьные остановки.

«Отдать швартовы», — командую я однажды и оказываюсь у себя в школе, в своем классе на уроке… чаепития. Но тут надо сделать небольшое отступление.

Галина Андреевна, наш классный руководитель, любила устраивать сюрпризы. Последний из них можно сравнить лишь с землетрясением, потому что он потряс всю школу и разрушил семейные планы наших пап и мам. Но о том после. Сперва о первых трех сюрпризах. Нет, сперва о самой Галине Андреевне. Вначале, когда она пришла к нам, мы ее не поняли. Во-первых, потому что она не кричала на нас. Все кричали, а она нет. В этом, как во всем непонятном, таилась какая-то угроза, и мы на первых порах притихли и насторожились. Во-вторых, она укоротила Лисицыну. Всякому становится не по себе, когда на тебя смотрят, как на экспонат в музее. А Лисицына любила смотреть. Уставит свои большие, нараспашку, глаза в учителя и смотрит не мигая. Любопытство? Как бы не так. Готовность номер один! Стоит математику поискать глазами мел, Лисицына тут как тут, выскакивает и подает, у нее он всегда в запасе. Стоит «немке» сослаться на учебник, и он тут же оказывается у нее в руках, но не ее, а Лисицыной, раскрытый на нужной странице. Учителя рады, а Лисицыной ничего не стоит.

Про себя мы звали ее Лисица. Но не по одному подобию с фамилией. И до нас из учительской доносились довольные вздохи: «Приятная девочка…» Но этой похвалой дело не кончилось. Заслужив по знаниям всего-навсего тройку, Лисицына за приятность получала, к нашему негодованию, четверку, а то и пятерку.

И вот эту Лисицыну Галина Андреевна укоротила. Та как уставилась на нее с первого раза, так и не отпускала. Но Галина Андреевна ни на чем не дала себя поймать — ни на меле, ни на учебнике. Мел всегда оказывался у нее под рукой, учебник — в руках. Мы молча следили за поединком: удастся или не удастся Лисицыной выслужиться? Звонок, кажется, ее последний шанс. Вот он сейчас заверещит, как сверчок, и Лисицына кинется к учительскому столику, чтобы помочь собрать вещи. Тут наконец Галина Андреевна и обратит на нее внимание.

— Лисицына!

Ай да Лисицына, до звонка «сработала», успела обратить на себя внимание учительницы.

— Я вас слушаю, Галина Андреевна… — голос у Лисицыной тает, как воск.

Зато у Галины Андреевны он какой-то робкий и неуверенный.

— Что мне нужно, Лисицына… — учительница, задумывается, будто подыскивая нужные слова. — Ты стирать умеешь?

Лисицына растеряна. Неужели Галина Андреевна хочет отдать ей что-нибудь в стирку? Этого еще не хватало!.. Но не отступать же…

— Да… Ага… — заикается Лисицына.

— И готовить?

Это уж слишком, но пусть будет, что будет, и Лисицына обреченно кивает: умею!

Лицо Галины Андреевны сияет. В руках — какая-то бумажка.

— Адрес… одной беспомощной старушки, — говорит она, — надо пойти и помочь. Ты ведь тимуровка?

— Тимуровка! — хором отвечаем мы и всем классом пялим глаза на Лисицыну.

Нас разбирает любопытство, как эта белоручка Лисицына, — а мы знаем, что она белоручка! — выкрутится и увильнет от поручения. Увильнет не увильнет, а наша Галина Андреевна — будь здоров человек! Сразу ее раскусила.

— Я… Видите ли… — Лисицына ищет выход из лабиринта. — Я хочу…

— Ты хочешь спросить, — подхватывает учительница, — достойна ли моего поручения? Ну, это как ребята…

— Достойна! — вопим мы, «радуясь» за Лисицыну и не подозреваем, что все прочие беспомощные бабушки и дедушки нашего района спят и видят уже нас у себя в гостях. Да, да, пройдет немного времени, и все мы, все до единого — и Лисицына первая из всех — будем напропалую возвеличивать своих подопечных, гордясь их трудовым и боевым прошлым, как своим собственным, и ревниво завидовать друг другу, слушая похвальное слово стариков и старушек в наш адрес на сборе пионерского отряда. Галина Андреевна всем нам, не одной Лисицыной, найдет дело по душе. Однако почему ей самой не пришлась по душе Лисицына?

Лисицына всегда всем нравилась. Она ко всем умела подлизаться, или, как говорили менее стойкие перед лестью, обворожить. Услужить она тоже могла: мило и незаметно для других. Но тот, кому она услуживала, вдруг оказывался у нее в долгу. Лисицына, правда, никогда не требовала, чтобы этот долг ей возвращали и платили добром за добро, но нам просто стыдно было не выполнить то, о чем нас просила Лисицына. Как-никак она первой сделала нам одолжение. А просить Лисицына умела: мило и незаметно для других, но настойчиво. То задачу за нее решить, то подежурить за нее не в службу, а в дружбу, то поделиться чем-нибудь: маркой, красивой открыткой, жевательной резинкой…

Мне казалось, что Лисицына непременно понравится Галине Андреевне, как до этого успела понравиться другим учителям и обворожить их. И вот Галина Андреевна не приняла ее услуг… Значит, чем-то таким Лисицына не пришлась ей… Но я ошибся, думая так. Галина Андреевна, более откровенная со мной, как со старостой, чем с другими, сказала, что, наоборот, Лисицына вполне приятная девочка, но с одним недостатком — желанием выделиться. Рукодельница она так себе, успеваемость у нее не ахти, вот и нашла лазейку: быть приятной и услужливой, что само по себе и неплохо, если бы не цель: смотрите, какая я хорошая, и любуйтесь мною со всех сторон! А еще — услуга за услугу, ты всем по одной услуге, и они тебе все по одной. Вот Лисицына и в барыше! Нет, выделять ее — ей же во вред. Самое лучшее, чтобы она была такая же, как и все. Да и вообще, чтобы испортить нас, немногое нужно, всего-навсего разделить на любимчиков и нелюбимчиков. Вот мы и пропали. Слушай, слушай, мотай на ус, а сам мне не верь: никто вам пропасть не даст! Начни я делить вас, а педагогический совет тут как тут: «Уважаемая Галина Андреевна, вам на овощной базе работать, а не в школе. Там сортируйте сколько хотите, а тут будьте со всеми одинаковой. Одинаково доброй и заботливой, строгой и, когда надо, непрощающей, потому что даже в школе нельзя все простить…»

Мы присматривались к Галине Андреевне и недоумевали, почему она, в отличие от других учителей, ни на кого из нас не кричит. Может быть, у нее не хватает характера? Лисицыну она исцелила, будь здоров, но, может быть, на одну Лисицыну у нее и достало пороху? Тогда пусть не обижается, мы ее просто «выключим». Как лампочку из сети. Лампочка есть, но не светит. Классный руководитель есть, но его никто не видит и не слышит… Красота!

Отчего мальчишки дерутся? Потом, когда я стану взрослее, я пойму это. Мальчишки — будущие мужчины. А главное в мужчине — сила и ловкость. На словах это не докажешь. Вот мальчишки и тузят друг друга, доказывая свое превосходство на кулаках. Девчонки — те тоже порой пускают в ход руки, но редко. Девчонки согласятся скорее умереть, чем показать свой расквашенный нос! Поэтому они, доказывая свое превосходство, действуют чаще языком.

Бурю на море можно предсказать. Например, по барометру. Давление падает — жди беды. Бунт в классе тоже можно предусмотреть. Даже без барометра. По одному тому, как грубоватый Витя, обнаружив в своем портфеле старую галошу, посмотрит на хитроватого Колю. Тот сидит, устремив безмятежный взгляд в потолок, но все равно эта подчеркнутая демонстрация не спасает его от затрещины… И вот уже двое схватились. Две спички брошены в огонь… Но я начеку. Я — староста и, как пожарный, должен погасить огонь драки в зародыше. Я выскакиваю в коридор и ору из-за двери:

— Директор!

Сперва это действовало как пеногаситель. Потом срабатывало вхолостую. Я ведь врал, когда кричал: никакого директора не было.

На этот раз бунт подняли девочки. Им вдруг расхотелось сидеть за одними партами с мальчиками. Пять лет сидели — и ничего! А тут вдруг возроптали: у нас свои секреты, у мальчишек свои… Мальчикам это было на руку, но их обидело то, что девочки так явно пренебрегли ими. И в отместку все, что было в столах и на столах девчоночьего, полетело на пол.

Девочки не остались в долгу и отплатили мальчикам тем же…

Бунт! Я выскочил в коридор и — нос к носу — столкнулся с Галиной Андреевной.

— Что там? — спросила она, прислушиваясь к шуму за дверью.

— Дерутся!.. — сказал я.

— Кто с кем? — спросила учительница.

— Девчонки с мальчишками, — сказал я.

— А ты на чьей стороне? — спросила учительница.

Я опешил:

— Я? Я ни на чьей. Я — староста.

— Очень удобная позиция, — усмехнулась Галина Андреевна.

Я надулся, не понимая:

— Где же мне быть?

— Как где? — учительница смотрит на меня, как на заблудившегося. — Там, за дверью…

— Там? За дверью? — машинально переспрашиваю я.

— Да… Там…

Я не маленький, но чувствую, что меня уговаривают, как маленького. Однако что же мне было делать?

— Как что? — изумляется учительница, когда я спрашиваю у нее об этом. — Сражаться. На стороне мальчиков или девочек. Ты за кого?

Как это так, толкать ученика на драку?.. И я мужественно отвечаю:

— Я ни за кого!

— Еще лучше! — от слов учительницы веет знобким ветерком мужества. — Тогда иди и сражайся против всех!.. Иди, иди! — и, подтолкнув меня к двери, сама остается в коридоре.

Потасовка в разгаре, когда она входит в класс. Дверь хлопает, и все, на мгновение присмирев, смотрят на вошедшую. Может быть, это запоздавший учитель математики? Нет, свой человек, классный руководитель, никогда не упражнявший на нас своих голосовых связок, так что можно спокойно свести счеты друг с другом: ругаться не будет.

Она и не ругается. Она подходит к учительскому столику, садится и, облокотившись на него, топит лицо в ладонях. Мы переглядываемся и расходимся по местам. В классе воцаряется мертвая тишина, и в этой тишине до нас доносится не то смех, похожий на всхлипывание, не то плач, похожий на смех.

Нас разбирает любопытство, что же это, смех или плач. Учительница отнимает руки, и мы видим, что она смеется. Смеется над нами? Ну этого мы ей ни за что не простим. Пусть бы лучше ругалась!

Мы, надув губы, смотрим на учительницу и ждем, когда она поймет свою педагогическую ошибку и начнет просить у нас… прощения. В конце концов, мы ей не шуты гороховые, а вполне серьезные пятиклассники. И смеяться над собой мы никогда, никому…

— Ой, ребята, это я не над вами… — Ну вот, так мы и знали: не над нами! Поняла, что сделала, и раскаивается. — Это я над ними, над пятым «А»… — У нас ушки на макушке: пятый «А» наш враг. Во-первых, потому что он «А», первый по алфавиту, а мы, как ни крути, на вторых ролях, с чем наш гордый класс никак на может согласиться; во-вторых, потому что, сколько ни стараемся, не можем выбить пятый «А» с первого места. Он, как нарочно, всегда и во всем впереди! Что же смешного нашла в нем наша классная руководительница? Слушаем и ушам своим не верим: зазнайка пятый «А» грозился нас побить! Галина Андреевна услышала это случайно, проходя через раздевалку, и, не дослушав, что еще там про нас говорилось, поспешила к своим, то есть к нам. Но помнится — или ей послышалось? — будто пятый «А» поклялся не только побить пятый «Б», но и живого места на «букашке» не оставить. И еще…

— Подумать только, — сказала Галина Андреевна, — вы, по их словам, мокрые курицы!

Мы угрожающе загудели.

— Да, да, — Галина Андреевна встала, — мокрые курицы! Это они про вас. А я услышала и засмеялась: хвастуны! Еще неизвестно, кто кого побьет!..

— Чего неизвестно? — гудит, вставая, Витя Груша, самый сильный человек в классе. — Известно! Мы их, а не они нас. — Сказав это, он, как гиря, плюхается на скамью, и скамья под ним жалобно пищит, взывая о пощаде. Кулаки у Вити всегда чешутся. Нам ли не знать этого!

— Чего же вы сидите сложа руки? — выслушав Витю, спрашивает Галина Андреевна. — Идите и побейте их!

Я с опаской смотрю на учительницу: шутит она, что ли? Если шутит, то это опасная шутка. Таким, как Витя Груша, только дай волю… Вот он, уже готов, засучивает рукава, идет к двери и, не переступив порога, останавливается. У него, оказывается, вопрос:

— А мне за это… — Витя Груша боксирует… — Когда я побью их, ничего?

Вот он, оказывается, какой, Груша?! Ему не только в силе, но и в предусмотрительности не откажешь. Спросят, почему поколотил? «Учительница велела».

Интересно, что ответит учительница? Может быть, поймет, что зашла далеко, и прекратит игру? Как бы не так. Пообещав Груше, что всю ответственность берет на себя, она насмешливо смотрит на остальных, сидящих в оцепенении. Им, как и мне, все еще трудно поверить в серьезность происходящего.

— Так! — роняет учительница… — Ну, если вам не дорога честь класса, тогда… Тогда вот что, — обращается она к Груше, — иди и скажи им, нет, пойдем вместе. Пойдем и скажем, что мы сдаемся без боя.

Она берет Грушу за руку и выходит из класса. Нас, как серпантин из хлопушки, выбрасывает следом. Драться так драться! Мы готовы и идем!

По коридору школы мы течем тихо, как река по равнине. Но уже с лестницы, ведущей на первый, неучебный этаж, скатываемся, как бурный поток, а в спортивный зал, куда нас почему-то приводит Галина Андреевна, влетаем, как гудящий пчелиный рой. Нам и то самих себя страшно. А каково будет им, нашим противникам, когда мы, тридцать пять рассерженных пчел, налетим на них и…

— Физкульт-привет! — выстреливает нам в лицо спортивный зал, и мы, опешив, замираем на пороге, высовываясь друг из-за друга, как подлесок из-за леса. Справа от нас, возле шведской стенки, бьет копытцами табунок пятого класса «А». Лица у наших врагов пасмурные и решительные. Ясно, им, как и нам, тоже не терпится кинуться в драку. Ну что ж, драться так драться! Самые храбрые из нас высовываются вперед, робкие с видимой неохотой уступают место храбрецам. Но я-то знаю: они рады, что их оттеснили назад. Ну а где мое место: на фронте или в тылу драки? Я — староста, я — Лешка, рабочий класс, а рабочий класс, как известно, всегда в авангарде. Поэтому я лезу вперед. Драться? Нет, драться я не буду. Даже если этого почему-то хочет Галина Андреевна. И другим не дам. Пойду против всех — и своих и чужих!

Но задние напирают на передних, и мы, как два поезда, вышедших из пункта А и пункта Б, медленно сближаемся, чтобы сойтись в пункте Д (драка).

«Пора!» — командую я самому себе, ускоряю шаг, чтобы обогнать и остановить класс, но меня опережает староста пятого «А», щеголеватый Саша Морозов. В руках у него какая-то бумага, вид насмешливый и заносчивый. Он выходит вперед, мне навстречу, и поднимает руку: стоп!

Поезда замирают в отдалении друг от друга.

Морозов читает:

— Хвастуны и задаваки!.. — наш пятый «Б» ропщет, но слушает. — Хвастуны и задаваки! — с наслаждением повторяет Морозов. — Заслушав и обсудив сон пятого класса «Б»… — Морозов делает паузу, словно заранее зная, что мы прервем его, и угадывает.

— Какой сон? — растерянно и не в лад гудим мы.

— Сон? — ехидно усмехается Морозов, отрываясь от бумажки. — Обыкновенный сон. Будто ваш класс побил наш класс и вы стали пятым «А», а мы — пятым «Б»!

— Хороший сон! — вступаю я.

— Но только сон, — отбивает Морозов и снова ныряет в бумажку: — «Заслушав и обсудив сон пятого класса «Б», общее собрание пятого класса «А» постановляет: «Голодной курице просо снится».

Я знал, что за этим может последовать. На всякий случай растопырил руки, удерживая своих, и в тот же миг ощутил, что лечу, как городок с кона. Это, отпихнув меня, вперед высунулся силач Груша.

— А это твой «А» нюхал? — сказал он, поднося крепенький кулачок к изящному носику Морозова.

— Это? — Морозов изогнулся, намереваясь определить, чем же таким пахнет кулачок Вити Груши, и непременно уж съязвить что-нибудь по этому поводу, но не успел сделать ни того, ни другого. Он вдруг так же, как и я, слетел с кона, и перед Грушей предстал главный силач пятого «А» Ильгис Аксанов.

— А это? — сказал он и предложил Груше понюхать свой кулачок.

Они стояли друг против друга, два разномастных бычка, один белобрысый, другой черноволосый, готовые вот-вот боднуть друг друга, и наши, торопя события, уже шелестели губами: «Шай-бу… шай-бу…» — как вдруг откуда-то сверху упало:

— Отставить!

Мы задрали головы и увидели на судейской лесенке преподавателя физкультуры Кима Семеновича. Худой и длинный, он стоял, расставив ноги на лестничной площадке, и салатовый, в обтяжку, спортивный костюм делал его похожим на кузнечика.

— Нет-нет… так не пойдет! — крикнул он и с легкостью кузнечика соскочил с лестницы на пол. Взял «бычков» под руки, куда-то увел и тут же вывел обратно неузнаваемыми, в борцовских куртках. Прошелся пальчиками по тому и другому и выпихнул на борцовский ковер выяснять отношения. Мы, пятый «А» и пятый «Б», со всех сторон обступили ковер, подбадривая богатырей. А тех и понукать не надо было. Раз подножка, два подножка, и непобедимый Груша наверху, а его противник под ним, лежит приклеенный к ковру, как марка к конверту.

Нашему ликованию нет предела.

— Один ноль в пользу пятого «Б»! — оповещает Ким Семенович, подходит к доске и в разделе «Пятый «Б», против рубрики «Борьба» ставит нашему классу единичку.

Борцовский ковер… Классная доска, каким-то чудом занесенная в спортивный зал и заранее разграфленная… Сам Ким Семенович, как-то очень кстати подоспевший, чтобы разнять забияк и тут же свести их в борцовском поединке, — уж не было ли все это заранее подстроено? Было, догадываюсь я, конечно, было! Всех нас, весь пятый «Б», просто-напросто провели, как дурачков. Понимают ли это остальные? Какой там! Охают, ахают, свистят, улюлюкают, охваченные азартом боя, — идет бокс! — и думать не думают, что попались на удочку. Да и была ли сама удочка? «Идите и побейте пятый «А»!» — сказала нам Галина Андреевна. Мы и пошли, восприняв ее слова в прямом смысле и как бы вдруг забыв, что у слов есть еще и другой смысл, переносный! И победили задаваку «А» по борьбе, боксу и брусьям, уступив противнику лишь канат и коня. А наша Галина Андреевна оказалась победительницей и в прямом и в переносном смысле. В прямом тем, что помогла нам утереть нос непобедимому «А», хотя бы в спорте, а в переносном тем, что победила нас, заставив уважать себя, как интересного человека.

— Галина Андреевна, вы всегда с нами будете? — спросила у нее в конце урока Лисицына.

— Всегда, — ответила учительница, — или до тех пор, пока вам со мной не станет скучно.

Я запомнил: «всегда» она сказала весело, а «до тех пор» и «скучно» с грустью в голосе.

…Небольшое усилие, и корабль переносит меня на три года вперед. Мне четырнадцать лет, у меня все то же прозвище, та же должность, а у моего класса та же буква в алфавите и тот же классный руководитель. Восьмой класс. Последний год в школе. Почему последний, когда впереди еще целых два? Об этом я и расскажу.

Это и было тем главным сюрпризом Галины Андреевны, который потряс нашу школу. Но сперва был первый, неглавный, сюрприз, который потряс одну нашу «букашку», восьмой «Б».

Однажды она сказала:

— Завтра урок воспитания. Всем принести с собой чашку, блюдце и чайную ложечку!..

Это нас не удивило: чашку так чашку, блюдце так блюдце, значит, куда-то идем. У наших уроков воспитания было много адресов, не одна школа. «Завтра урок воспитания. Всем взять альбомы и карандаши», — говорила Галина Андреевна, и мы догадывались: идем «на натуру» — в лес, в парк, на речку… «Взять фотоаппараты!..» — улицы, площади, выставки столицы.

Чашки и блюдца как наглядные пособия на уроке воспитания… Ну что ж, будем учиться пить чай! Думая так, мы были недалеки от истины. Вот только где и у кого мы будем овладевать наукой чаепития? Может быть, у самой Галины Андреевны? Это мы с удовольствием: и чаю напьемся, и цветов нанюхаемся, и птиц наслушаемся. Цветы царили в доме у Галины Андреевны, как на каком-нибудь лугу, а птицы чувствовали себя, как дома. И не только те, что жили в открытых клетках, но и те, что непрестанно залетали в форточку. Увы, на этот раз нас не пригласили.

— Урок воспитания будет в школе, — сказала Галина Андреевна, — в нашем классе.

И вот, помню, мы входим, и каждый, войдя в класс, ненадолго замирает на пороге. На учительском столике, на подносе, пузатенький, похожий на рассерженного боксера, фыркает самовар, на другом столике, под пестрой скатертью, гордясь собой, выпячивается пшеничный каравай. На наших столиках — кружевные салфетки, а на салфетках все для чая: чашки, блюдца, ложечки, чайник и в розетках квадратики сахара. У доски переминается с ноги на ногу веселый, в рубашке навыпуск, под ремешком, такой же толстенький, как самовар, человек с портфелем. Галина Андреевна, встречая нас, стоит у входа. Сегодня она нарядна, как никогда. Волосы не забраны, как всегда, в кольцо и не свисают хвостом, а врассыпную, спиральками, ниспадают на плечи, На ней длинное, жаркое, как огонь, платье, схваченное в талии широким ремнем. Узкая талия делает Галину Андреевну чуть-чуть похожей на песочные часы, что стоят в кабинете физики.

Первыми Галина Андреевна пропускает девочек и поручает им встречать нас, мальчиков. И вот уже они приседают перед нами, берут за руки и ведут за столы-парты.

Рассаживаемся, как на уроке, и, уставившись кто на Галину Андреевну, кто на толстяка, ждем, как приправы к чаю, лекции о хороших манерах при чаепитии: чашечка с блюдечком в левой руке, ложечка — в правой… Ложечкой не звякать, из ложечки взахлеб не тянуть.

Началось, как мы и предвидели, с поучения.

Сперва толстяк, которого Галина Андреевна назвала Иваном Ивановичем и представила как своего друга, обучил нас заварке. И так вкусно описал достоинства напитка богов, что мы тут же прозвали нашего гостя Иван-чаем.

Пока чай настаивался, тихо пел магнитофон. Его принесла Галина Андреевна. Потом девочки разлили напиток богов по чашкам, и дело дошло до пшеничного каравая. Иван Иванович вынул из портфеля огромный, как сабля, нож и аккуратно раскроил каравай по числу учеников нашего класса. Чай чаем, но, когда дело дошло до каравая, выражение лица у Ивана Ивановича изменилось. Пышное, как каравай, и сиявшее, как самовар, оно вдруг сделалось серьезным, вопросительным, и наш гость стал походить на рыболова, закинувшего удочку: клюнет или нет?

Это показалось мне странным, но, помню, и сам Иван Иванович, и его вопросительный взгляд как бы неожиданно поблекли — ну, как свет луны при свете солнца, — едва я вкусил от ломтя пшеничного каравая! Сперва я даже не поверил, что это хлеб, и на всякий случай понюхал ломоть. Нет, пахло хлебом. Но как пахло: звучно, смачно, так что дух захватывало и голова от того духа кружилась, как от карусели. Я помню, задумался, подыскивая, с чем бы сравнить вкус моего ломтя, и, не найдя, стал уплетать его за обе щеки, забыв о напитке богов. Да и как было не забыть о нем за едой богов!..

Вдруг мне стало стыдно: объедаюсь на глазах у всех! Посмотрел на Ивана Ивановича и удивился. Глядя на меня, Иван Иванович не морщился, как другие при виде ненасытных едоков, а сиял, соревнуясь в сиянии с самоваром. «Ему нравится смотреть, как я уплетаю хлеб, — догадался я, — но почему?» Ответ пришел чуть позже.

Галина Андреевна постучала коричневым, как изюминка, ноготочком по столу и сказала, что на этом, то есть на выпитом нами чае, праздничное отделение классного часа заканчивается и начинается его официальная часть.

Галина Андреевна улыбнулась Иван-чаю и пригласила его к учительскому столику. Но кто он, так и не назвала.

Иван-чай не заставил себя ждать. Подошел к столу и вынул из портфеля, лежавшего на столе, батон, кинул его на бумажную салфетку и все тем же ножом рассек его на равные дольки. Отложил нож в сторону, схватил одну дольку и выпустил из рук… журавлика, схватил другую и выпустил зайчика, схватил третью и выпустил черепашку… у птиц и зверюшек, вылетавших и выбегавших из рук Иван-чая, все было, как у настоящих: глаза-изюминки, ножки, лапки, крылышки, хвостики, — только сами они, как мы уже догадались, были хлебными. Иван-чай, как скульптор, лепил их из теста. Кто же он, наш гость?

Галина Андреевна, угадав наш интерес, назвала профессию гостя:

— Иван Иванович Снегирев, директор хлебного завода.

Так вот почему он с таким интересом смотрел мне в рот… Но внимание, он снова достает что-то из портфеля!

На этот раз Иван-чай вынул тетрадку. Обыкновенную ученическую тетрадку, но в прозрачных целлофановых корочках. Мы насторожились, ожидая новых чудес. Может быть, тетрадь поведает нам редчайшие рецепты хлебопечения?

Мы улыбались, ожидая, и очень удивились, что Иван-чай вдруг нахмурился. Как будто месяц, сиявший у него на лице рожками вверх, перевернули и повесили рожками вниз.

— Жила-была девочка, — сказал Иван-чай и задумался, будто припоминая, где жила и как жила эта девочка. Припомнил и продолжал: — Сам-шестой жила. Сама она, младшая, а над ней брат с сестрой, мама, папа и бабушка. Началась война, и девочкин папа ушел на фронт. Девочке очень хотелось, чтобы наши скорее побили фашистов и вернулись домой. Но война все шла, и никто не возвращался. Тогда девочка решила написать папе письмо. «Папа, — написала она, — почему ты так долго воюешь? Скорее побеждай и возвращайся, мы тебя ждем не дождемся». Но у девочки не было папиного адреса, и письмо на почте не приняли. Тогда девочка переписала письмо в тетрадь и стала сочинять в ней другие письма папе. Придет от папы адрес — пошлет все письма сразу. Но адрес так и не пришел, пришли враги. «Дорогой папа, — написала девочка, — пришли фашисты — злые, как волки. Ходят по избам и все едят. А нам ничего не остается». Она немного успела написать, всего четыре письма.

«Хлебушка осталось совсем немного. Мама делила на всех, а сама не ела и умерла».

«Бабушка делила хлеб. Себе и всем нам. А свой отдавала мне. Я не брала, а она насильно заставляла. Я ела и плакала, что ем, а бабушка совсем слабая. «Я все равно скоро умру», — сказала бабушка. И умерла».

«Хлебушко делила старшая сестра, а потом брат. Сестра ослабела и не могла. Потом нечего стало делить. В избе холодно. Как в погребе. Чернила замерзли, и я дышу, чтобы отогреть. Сестра зовет спать. Брат уже спит. Голос у сестры совсем слабый. От голода и холода. Какой у меня голос, я не знаю. Меня тошнит, и все время хочется спать. Поэтому я не разговариваю. За окном гремит гром. Но это у меня в ушах. Потому что зимой грома не бывает…»

Девочка залезла к сестре под лохмотья и заснула. Она не сразу и не скоро проснулась. Даже гром, гремевший над деревней, не смог ее разбудить. Это был гром наших батарей. Но в конце концов девочка проснулась. Однако не в избе, а в госпитале, где ее разбудили военные врачи. А вот девочкиных брата и сестру так и не удалось разбудить. Они умерли во сне от голода. Вы спросите, кем потом стала эта девочка? Она перед вами, это ваша…

Нас как пружиной подкинуло. Мы хотели броситься к Галине Андреевне, но нас остановили ее глаза.

— Иван Иванович! Я же вас просила… — Голос у Галины Андреевны дрогнул, и она вышла из класса.

— Виноват… Не должен был… — уронив лысую голову, вслед ей оправдывался Иван-чай. — Обещал только содержание… без имени… Да вот как-то невзначай… вырвалось…

Не помню, что он еще говорил в свое оправдание, плотина нашей сдержанности не выдержала напора чувств, мы высыпали в коридор и, найдя Галину Андреевну, едва не задушили ее в своих объятиях. Девочки, не стесняясь, плакали, а мы, мальчики, хоть и держались мужественно, чувствовали, что и у нас щипало глаза.

Немало стоило Галине Андреевне справиться со своими и с нашими чувствами, но в конце концов и она к мы овладели собой и снова заняли места за партами.

— Слово о хлебе скажет наш гость, — объявила Галина Андреевна, — всем стенографировать…

Вспоминаю, чему она только нас не учила!.. И на пианино играть… Родители, сложившись, взяли инструмент напрокат, и он весь учебный год звучал в нашем, шестом тогда, классе. И на машинке печатать… Тут мы сами, уже семиклассники, обошли с дедушками и бабушками все прокатные пункты, охотясь за пишущими машинками. И вот стенографировать… Это началось еще в шестом и продолжалось в восьмом.

Всем стенографировать, сказала Галина Андреевна. Мы приготовились, и наш гость начал… Вот стенограмма его «Слова» на классном часе в нашем восьмом «Б». Помню, слушая Ивана Ивановича, я все время ловил себя на мысли, что не просто лекция его речь, а сказка.

Что такое жизнь? Сколько голов, столько умов. Сколько умов, столько ответов. И все они разные.

«Жизнь — это хорошо!» — скажет сытый, здоровый и счастливый.

«Жизнь — это плохо!» — скажет голодный, больной и несчастный.

Что такое хлеб? Сколько голов, столько умов. Сколько умов, столько ответов. Но все они одинаковые.

«Хлеб — это жизнь! Голодному он дает сытость, сытость возвращает здоровье, а здоровье приносит счастье».

В крошке хлеба, как в капле молока, есть все для жизни: витамины, жиры, углеводы, минеральные вещества и — главное! — клейковина, а попросту говоря, белки. А белки — это самое дорогое, самое важное из всех питательных веществ. Не станет на земле белков, и наступит белковый голод, умрет не один человек, а все человечество. Поэтому нет на земле должности нужней и полезней, чем хлебопашец и хлебопек.

Хлеб не сразу становится хлебом. Сперва это Зернышко. Его родина — поле. Но едва Зернышко поспеет, его тут же разлучают с родным полем и, как принцессу, ведут в замок-элеватор. Здесь принцессу Зернышко встречают слуги-автоматы: взвешивают, очищают от пыли, от семян сорняков, подсушивают и отправляют отдыхать в бетонную башню-опочивальню.

Но не долог отдых принцессы Зернышка. Открывается кран, и зернышки из башни вытекают, как вода из самовара. Подается экипаж — лента транспортера, и принцессу Зернышко везут в другой дворец, который называется Дворцом Удивительных Превращений, а попросту говоря — мельницей. Но превращения, которые происходят здесь, настолько удивительны, что мельница вполне заслуживает, чтобы ее так называли. Попав сюда, Зернышко из принцессы, окруженной почетом, становится физкультурницей-бегуньей на дальние дистанции и начинает что есть силы носиться из одной машины в другую. Побегав так километров тридцать, принцесса Зернышко теряет свой прежний вид и превращается в солидную королеву Муку. Подается новый экипаж, который так и называется Муковоз, и королеву Муку везут в новый дворец, который на этот раз называется Хлебозаводом.

Сколько лет люди едят хлеб? И сказать трудно. Однако известно, что уже тысячу лет назад русские люди умели выпекать хлеб. Пекли ржаной кислый на дрожжах, пекли крупчатые хлеба из пшеничной муки-крупчатки. И если муку просеивали через решето — хлеб назывался решетным, его ели самые бедные. Если муку пропускали через сито, хлеб назывался ситным.

Хлеб пекли и для себя, и на продажу. Те, что пекли только хлеб, назывались хлебники. А еще были пирожники и калачники. Они пекли пироги и знаменитые калачи. Сколько веков прошло, а славы у русского калача не убавилось. Что за вкус у него! Он и к чаю хорош, и к борщу хорош, а сам по себе еще лучше… Он и бывалому в поговорку: «Тертый как калач», он и обиженному в утешение: «Не плачь, дам калач», он и болящему в исцеление: «Поешь калача, станет кровь горяча». Его можно сжать от корки до корки, а отпустишь руку, он тут же и поднимется, как пружинный.

В старые времена на ярмарку в Нижний Новгород привезли калач. Не просто калач, а всем калачам калач, в сажень ростом, Царь-калач! И, рекламы ради, по дурости купеческой, разрешили на этот каравай прыгать. Но сколько ни прыгали, калачу все ничего. Каким был, таким и оставался. Что за диво? Откуда у калача такая стойкость? От пшеницы, которая называется твердой. Зерно у нее, как алмаз, не разгрызешь, и прозрачное, как янтарная капля… Ой, далековато мы от королевы Муки ушли. Вернемся к ней.

Приехала королева на Хлебозавод и сразу попала в объятия короля Воздуха… Подхватил король Воздух королеву Муку и помчал по воздушным коридорам-трубам в королевский терем-теремок, а попросту говоря, в «банку». Велика ли «банка»? С многоэтажный дом, и на каждом этаже по десятку тонн муки, а во всей «банке» целых пятьдесят! Живется королеве Муке в «банке»-тереме не хуже, чем в санатории. Что ни день, что ни ночь: «Как здоровье, ваше королевское величество? Не жарко ли вам, не холодно ли?» И не зря спрашивают. Если слишком холодно — плохо. Если слишком жарко — того хуже. В «банке»-тереме всегда должно быть чисто, прохладно, сухо. А то ведь повысится влажность, и прощай здоровье! Тут же нападут на королеву Муку враги: бактерии и микробы. Начнет королева киснуть, плесневеть, горкнуть и потеряет здоровье. А больная кому она нужна? Нет, королева Мука всегда должна быть здоровой — в любой день, в любой час, потому что в любую минуту может примчаться король Воздух и объявить: «Ваш выход, королева Мука!» Объявит и помчит королеву по коридорам-трубам на… карусель. Как, кататься на карусели? Да, кататься, только не в парке культуры и отдыха, а здесь же, на Хлебозаводе. Но карусель эта такая же, как в парке, и крутится так же, как парковая. Только вместо лошадок и кабинок на них чаны-дежи. Вот в одну из этих царских лож и усаживается королева Мука в обнимку со своими спутниками: дрожжами, водой, солью, сахаром, маслом, яйцами, молоком… Ух, и накатаются всласть! Но не тут-то было. В ложе, где они расположились, опускается железная рука и, не взирая на присутствие королевской особы, принимается всех их бить, колотить, мять и волтузить так, что все они от возмущения только охают и всхлипывают, не понимая, что с ними происходит. А ничего особенного, кроме того, что королева Мука чудесным образом превращается в королеву Тесто. И уже не королева Мука, а королева Тесто катит дальше на карусели. Но не долог и не далек ее путь. Всего пол-оборота, и добро пожаловать, королева Тесто, на заслуженный отдых. Дежу-ложе снимают с карусели и ставят отдыхать. Только какой там отдых! Королева Тесто и отдыхая не знает ни минуты покоя. Там, на карусели, ее донимала железная рука, здесь, на отдыхе, донимают микроскопические грибки — дрожжи и молочнокислые бактерии. Не уследить, как они быстро размножаются и растут и Тесто становится рыхлым, ноздреватым и пористым. А на вкус каково оно? У королевы Тесто уже вкус хлеба. Но это еще не Хлеб. Чтобы стать Хлебом, королеве Тесто надо прокатиться по канатной дороге на огненной колеснице.

И вот это путешествие начинается. Дежу с королевой Тесто сажают в лифт и поднимают на площадку, похожую на капитанский мостик. С этого мостика цех Хлебного завода как на ладони. Остановиться бы, оглядеться. Да где там! Королеву Тесто торопят и прямо из дежи пересаживают в другой экипаж — бункер.

Бункер — это конус ножкой вниз, он несет колобки-яички, как курица. Снесет и уронит в люльку-формочку. Люлька квадратная, и колобок в ней становится кирпичиком. Еще одно превращение. Но главное — впереди. Люлька эта и есть огненная колесница. Наберет теста и катит по канатной дороге в печь. Вот где жарко, так жарко! Попробуй остановись люлька, и от теста лишь черная корочка останется! Но люлька катит себе и катит под носом у жары, и та облизнуться не успеет, как нет ее. Привезла тесто в печь, испекла и дальше поехала — прочь от жары. Охладила хлебный кирпичик, пока ехала, и с одного транспорта на другой пересадила, с конвейера на транспортер. Поехал кирпичик ка склад…

А на складе-то, на складе: железные тарелки бок о бок стоят, под потолком окошечки и из тех окошечек на тарелки хлебным дождем батоны и булки сыплются…

Насобирает тарелка хлеба, а тут как раз хлебная этажерка подоспеет. Погрузит хлеб на лотки и на улицу, к машинам: бери, кто за хлебом приехал! А хлеб-то, хлеб каков: пышен, румян, вкусен…

И вот наш класс уже не класс, а группа, мы не ученики, а учащиеся, и наша Галина Андреевна не классный руководитель, а воспитатель группы. По-школьному мы — десятиклассники, по-училищному — второкурсники. И отличаемся от школьников не только по форме — у них ученическая, у нас училищная, — но и по содержанию, потому что в отличие от сверстников-десятиклассников изучаем не только такие же предметы, какие изучают они, а еще и свою будущую работу — пекарное дело. Поэтому в наших портфелях вместе с учебниками по литературе, английскому, алгебре, физике найдешь и другие: «Современное хлебопекарное производство», «Биохимия хлебопечения», «Справочник механика хлебопекарного производства», «Беседы о питании», «Все о хлебе». Нет, нет, оговорился. Последнего учебника не найдешь нигде, кроме моего портфеля. Да и не учебник это, а обыкновенная, в клеенке, общая тетрадь, в которой я, как скряга, коплю все о хлебе. Тетрадь так и называется «Все о хлебе», сокращенно ВОХ. И чего в ней только нет! И сейчас, уже взрослый, люблю полистать училищное «сокровище хлебной мудрости».

Эдуардас Межелайтис. Буханка хлеба — это настоящий осколок солнца на моей земле, огонь обогревающий, горячий, извечно на обеденном столе…

Московский каравай. Для московского каравая в сутки надо полторы тысячи тонн муки, полторы тысячи пудов соли, восемьсот пудов дрожжей, пять с половиной тысяч пудов сахара и четыреста — патоки, полторы тысячи пудов маргарина, семьсот пудов сливочного масла, столько же яиц, яичного порошка и других яйцепродуктов, полторы тысячи пудов сыворотки и молока. (Для себя, пуд = 16 кг.)

Каравай СССР. Ежегодно в нашей стране на хлеб расходуется двадцать миллионов тонн муки.

Каждому на здоровье. У хлеба много сортов. Орловский. На его приготовление идет семьдесят процентов обдирной, ржаной, муки мелкого помола, тридцать процентов пшеничной муки второго сорта и патока. Подмосковный хлеб. В него вместо патоки добавляют сахар-сырец. Столовый хлеб. Он получается, когда тесто замешивают наполовину из обдирной и наполовину из пшеничной муки второго сорта и добавляют сахар. Некоторые сорта пшенично-ржаного хлеба изготовляются заварным способом. В тесто добавляют специальную заварку, для приготовления которой используют солод, красный или белый. Красный солод — это проросшие, высушенные и размолотые зерна ржи, белый — зерна ячменя. Солод придает хлебу сладковатый вкус. Хлеб «Здоровье» содержит грубодробленое зерно, богат витаминами, минеральными солями, клетчаткой. В «Барвихинский» добавляют яйцо, в «Докторский» — двадцать пять процентов пшеничных отрубей.

Если хлеб зачерствел. Для того чтобы хлеб дольше не черствел, лучше держать его в пакете из полиэтиленовой пленки или в специальной хлебнице. Зачерствевший хлеб можно освежить, сбрызнув водой и нагрев в духовке.

Человек и хлеб. Зерновые продукты дают человеку пятьдесят три процента всего потребляемого им белка, пятнадцать процентов жиров, семьдесят процентов углеводов.

Кладовая минералов. Рожь и пшеница — кладовая минералов.

Зерна этих культур содержат калий, фосфор, магний, кальций, натрий, серу, хлор, железо, цинк, медь, марганец, фтор, йод, кобальт, никель, алюминий…

Как скупец, собирал я все о хлебе в свою тетрадь, но в отличие от классического скупого охотно делился тем, что накопил, с другими, и всякий желающий, а таких у нас в группе немало, мог взять и прочитать мою тетрадь от корки до корки. За «спасибо»? Как бы не так! Даже не за «спасибо». Просто — без всякой благодарности — взял, прочитал, вернул… Я ведь комсорг группы, а раз комсорг, значит, у всех в каком-то необъяснимом долгу — в долгу за доверие, что ли? — и погашаю свой долг тем, что таскаю ребят в театры и кино, приглашаю писателей и поэтов, провожу собрания и диспуты, даю читать «Все о хлебе»… Впрочем, мой долг мне не в тягость. Для других, да и для меня самого в первую очередь, было бы странно, если бы я не тянул в школе — класс, в училище — группу и вдруг, как голый без одежды, оказался бы без общественного поручения! Честное слово, я никогда не лез в вожаки, но, если требовался вожак, всегда почему-то назначали или выбирали меня.

«Опять почему-то меня выбрали», — жаловался я в детстве деду, еще не научившись гордиться доверием других. «Почему же «почему-то»? — говорил дед. — Не «почему-то», а по карточке». «По какой карточке?» — спрашивал я. «По твоей, — отвечал дед. — Ты, когда на дерево лезешь, какое выбираешь? То, которое доверие внушает. Вот и другие выбирают тебя, потому что твоя карточка внушает им доверие». «Да какая карточка?» — удивлялся я. «Ах, карточка, — усмехался дед, — ну, попросту говоря, твоя физиономия». Но не все знал или не все сказал мне тогда мой бывалый дед. Я не раз потом убеждался, что физиономия не всегда бывает зеркалом души.

…Общая тетрадь никогда не лежала без дела. Она шла нарасхват перед экзаменами, ее брали училищные агитаторы, готовясь к беседам в своих группах, в нее однажды заглянула сама Галина Андреевна и окрестила Хлебнианой.

Однажды, взяв тетрадь, я нашел в ней новую, незнакомую мне запись. Покушение на мое «авторство»? Сперва я обиделся, а потом отошел, подумав, что раз тетрадь общая, то и вести ее должны все. И чем больше у Хлебнианы будет авторов, тем лучше. Одно дело, когда только я выискиваю интересное о хлебе, и совсем другое, когда это станет делом всех. Один муравей много ли может? Разве что хвойную иголку поднять. А всем муравьям ничего не стоит холм-небоскреб насыпать! Одним словом, вести тетрадь «Все о хлебе» стала вся наша группа, а мне от всех — благодарность за инициативу, хотя я и отказывался: нашли, мол, первооткрывателя. «Скромничает», — рассудили ребята, и я чувствовал, они еще больше стали уважать меня. Что ни попрошу — сделают, с чем не соглашусь — тут же изменят свое мнение в мою пользу. Так что я даже начал пугаться своей власти. Вдруг испорчусь, поведу не туда, куда надо…

Как же, повел! Сами они «повели» и провели меня так, что даже теперь, уже взрослый, я не могу вспомнить об этом без смущения.

Началось с того, что у нас пропал ВОХ. Лежал в шкафу, на полке, и вот — на тебе! — исчез, не оставив следа. А мог бы! На той же полке лежал блокнот под названием «Где я». И каждый, бравший «Все о хлебе», записывал, когда взял и когда вернул. На этот раз записи не было.

Группа, собравшись на занятие, гудела, как улей. Но я сказал: «Найдем» — и выключил гудение, как мотор. Ребята успокоились, и я знал почему. Потому что поверили в то, что я сказал. Все поверили. Кроме одного. И этим одним был я сам. И я, единственный из всех, не поверил в себя самого. Потому что «найдем» сказал не я, а мой авторитет. Сказав «нет, не найдем», я бы уронил свой авторитет в глазах ребят. А мне его, почему-то ой как не хотелось ронять. «Почему-то?» Как бы не так. Я уже точно знал почему. Потому что из курицы в перьях я не хотел, как всякий, имеющий авторитет, превратиться в курицу без перьев. И еще вот почему. Ребята верили в меня, и эта вера, смейтесь не смейтесь, меня самого заставляла верить в себя и свою непогрешимость. Верить и порой врать, чтобы другим приятнее и легче было от моей уверенности.

«Вы хотите пить? Потерпите, скоро дойдем до лагеря и попьем. Не можете терпеть? Совсем не можете? Видите вон там, вдали, три пальмы? Не пальмы — три сосенки? Ну да, конечно, пальмы это у Лермонтова, а по-здешнему — сосенки! Но все равно, там, у трех сосенок, вы и попьете…» Чем ближе цель — три деревца, — тем несносней жара и тревожней у меня на душе. «Попьете!» А вдруг там ни колодца, ни родничка, ни рядовой лужицы после недавнего дождя? «Зачем только врать было?» — корю я себя, глядя, как мои октябрята-туристы мчатся к трем сосенкам. Вдруг: «Вода!..» И ниточка моего авторитета обретает крепость каната. Вот удача так удача! По зеленой щеке бугра, на котором укоренились три сосенки, ползет жемчужная родниковая слеза… Я смотрю на воду, как на чудо. А у моих октябрят удивления ни в одном глазу. А чему удивляться: снегу зимой, солнцу летом, слову вожатого? Вот если бы он не сдержал его… Но я сдержал свое слово и напоил ребят водой. Обещал найти «Все о хлебе» и, как тогда, в пионерском детстве, повис со своим авторитетом на ниточке. Выдержит или оборвется?

…ВОХ нашелся в тот же день. Лисицына, посланная с урока в учительскую за табелем посещаемости, вернулась сама не своя. Вид у нее был загадочный и взволнованный. Шел урок физики, и мы, покопавшись вместе с преподавателем Сергеем Александровичем в атомном ядре, сидели и, каждый про себя, моделировали устройство главного кирпичика вселенной, вокруг которого, как вокруг солнца, бегали по паутинке орбиты неугомонные электроны. Это было наше домашнее задание — задание, которое мы выполняли, не выходя из кабинета, в котором учились. По другим предметам выполняли кто дома, кто в общежитии, а по физике только на занятиях. Выполним и тут же в конце урока сдадим преподавателю. Это было интересно и ново. Как и то, что сам преподаватель физики, Сергей Александрович, никогда не стоял у нас над душой. Давал задание и уходил до конца урока.

Сперва нам это было странно, и мы спросили, почему Сергей Александрович оставляет нас одних. Сергей Александрович ухмыльнулся, поклевал нас глазами и ответил:

— Вы спрашиваете у меня об этом как у своего учителя или как у своего сторожа?

Нашего ответа он не стал ждать, — ушел, оставив нас посрамленными и негодующими на самих себя. Дети! Какие мы все еще дети, если до сих пор нуждаемся в сторожах!

Вернувшись, Лисицына уже не застала учителя. Положив на стол табель посещаемости, увела глаза под потолок и вкрадчиво, будто поднося спичку к пороху, проговорила:

— А я знаю, где ВОХ…

Мы вскочили, словно всеми нами сразу выстрелили.

— Где?

— Над ним канурики смеются! — плеснула масла в огонь Лисицына.

Я разозлился и одернул Лисицыну. «Канурики» было запрещенным словом. И она сама вместе со всеми голосовала за то, чтобы его, как, впрочем, и многие другие жаргонные словечки, исключить из лексикона группы. Но Лисицына тут же оправдалась:

— Да… А если они ВОХ украли!..

Все как по команде посмотрели на меня.

— Тихо… По одному… За мной… — сказал я, принимая команду, и первым вышел из класса. В голову, как в барабан, било: «Канур…», «Канур…», «Канур…».

Канур, а правильно Кануров, был, как и я, вожаком параллельной группы. Правда, в ином, чем я, качестве. Я был комсоргом, а он старостой. Но таким старостой, который командовал всеми, в том числе и комсоргом, тихой Тосей Ванюшиной. Если улыбка флаг корабля, то Кануров никогда не расставался со своим флагом. Улыбка всегда, даже у спящего, — я видел это в походе — сияла на его круглом, как медаль, лице. Но у этого лица-медали была вторая сторона, хитрая и злая, не знавшая улыбки. Улыбка подчиняла Канурову ребят, а хитрость помогала держать их в подчинении. Они, подчиненные, не много могли ему дать — только власть над собой, но Канурову и этого было довольно. Он как хотел, так всеми и вертел. А чтобы удержаться на месте — на месте старосты, — Кануров, как стол на ножки, опирался на тех, кому делал незаконные поблажки. А так как дурной пример заразителен и желающих получить поблажку и избежать нагоняя становилось все больше, власть Канурова крепла, как лед на морозе. Его предлагали переизбрать, но, безуспешно. Группа, почти вся, стояла за Канурова горой. Зато наша — самая успевающая и примерная во всем — была для Канурова бельмом на глазу. Соревноваться? С кем угодно, только не с нами. Предлог? У нас каждый второй отличник, а у Канурова каждый второй двоечник. Где же ему на «сухопутной телеге» наш «воздушный корабль» догнать? Телега, автомобиль и самолет были символами училищного отставания или движения вперед.

Сам враждуя с нами, Кануров и своих всех настроил против нас. Ну мы сгоряча и влепили им кануриков. Правда, как комсорг, я потом спохватился, и мы внесли кануриков в «список запрещенных слов», но канурики, узнав о прозвище, обиделись — в кануриках было что-то неприлично-презрительное — и загорелись местью. И вот эта месть совершилась. Они похитили у нас ВОХ. И мало того, что похитили, еще смеются над ним! А разве родителям приятно, когда смеются над их детьми? А может, не смеются?

Тихонько, на цыпочках, мы вышли из кабинета и так же тихонько подошли к соседнему, где занималась группа Канурова. Я сразу узнал его голос: тоненький, петушиный, не по росту голос. Сам Кануров был малый рослый и пышный, как каравай.

— Ко-ко-ко… — заливался Кануров, читая выдержки из нашего ВОХа и тут же, не без остроумия, комментируя их: — «Рожь и пшеница — кладовая минералов. Зерно этих культур содержит калий, фосфор, магний, железо, цинк, медь и всю остальную таблицу Менделеева…» Курочка по зернышку клюет и железные яйца откладывает. А «братишки» эти яйца собирают и яичницу плавят… Хо-хо-хо… Ко-ко-ко…

Смех замер у него на губах, когда я, толкнув дверь, вошел в кабинет, а следом за мной ввалились «братишки». Но Кануров тут же нашелся. Кинул тетрадь ребятам, и она исчезла, как рыбка в проруби. Группа смотрела на нас нагло, насмешливо и вызывающе: найдите, попробуйте! Но и пробовать не стоило. Мы знали эту игру: схватишь одного, а тетрадь у другого. Поэтому и не приняли ее.

Я вспомнил, как меня однажды обжулили. Я вышел на улицу с большим, ослепительным, как солнце, апельсином. И на зависть соседям-ровесникам, сам чуть больше того апельсина, прежде чем полакомиться, стал перекатывать его из руки в руку. Вдруг кто-то крикнул: «Спутник!.. Спутник летит!..» Я разинул рот и задрал голову, не сообразив по малолетству, что днем спутник невидим. А когда вернулся с неба на землю, обнаружил, что моя ладонь, державшая апельсин, пуста. Увы, не помогли и слезы, апельсин улетел, как спутник. Я пошарил глазами по кабинету и спросил:

— У вас тут сколько лампочек?

Кануров опешил, а ребята притихли.

— Три, а что? — ответил Кануров, сосчитав.

— Если все три перегорят, темно будет, а? — спросил я.

— Ну, темно… — кивнул Кануров. — А что?

— А если только две? — не отвечая, спросил я.

— Чего две? — не понял Кануров.

— Перегорят, — уточнил я.

— Все равно светло будет, — огрызнулся Кануров. — От одной. А что?

— А то, — сказал я, — что, если среди вас есть хоть один честный человек, мы получим свою тетрадь обратно.

Узкая трещинка улыбки расколола лицо Канурова от уха до уха. Но засмеяться он не успел, хотя и надул щеки, готовясь прыснуть.

Над столом — худенький, как колосок над пашней, — вырос Митя Перышкин и, протянув мне «Все о хлебе», сказал:

— Вот… возьмите… это у меня…

Митя Перышкин? Правая рука Канурова? Мне казалось, что я сплю и вижу сон. Митя у Канурова уже с год как на побегушках. Как у Канурова аукнется, так у Мити откликнется. И вдруг бунт!

Кануров дернулся, чтобы осадить оруженосца, но тут же, ойкнув, замер на месте как пришпиленный. Его удержала рука нашего Груши, а с Грушей — Кануров знал это — лучше было не связываться. Он как-то связался. Подошел и, знакомясь, сунул Груше руку. У Канурова не рука — клещи, и тот, кто уже побывал в этих клещах, с интересом и жалостью наблюдал за знакомством. Вот-вот состоится рукопожатие, и Груша, выхватив руку, будет дуть на нее и пританцовывать, воя от боли. Все так и было. С той лишь разницей, что выть и танцевать пришлось не Груше, а Канурову.

— Спасибо, Митя! — сказал я, и мы торжественно удалились, расхлебав одну беду и не ведая, что попадем в другую.

Другая беда ожидала нас в нашем собственном кабинете. Она стояла, заложив руки за спину, и смотрела на нас осуждающе. Это был физик. Домашние задания! Мы в сумятице и забыли о них…

— Староста! — приказала беда. — Соберите тетради…

Мы, не успев сесть, замерли на своих местах. Оля, староста, покраснев, как помидор, свесила голову на грудь.

— Садитесь! — приказала беда, но мы продолжали стоять. Стояли и молчали в знак признания своей вины. Беда поняла это и отступила. Буквально и фигурально. Вышла из класса, отменив первый приказ и издав второй: собрать домашние задания через пятнадцать минут!

Прозвенел звонок. Большая перемена! Но мы не шелохнулись, с головой погрузившись в микрокосмос. Так и прорисовали атом всю перемену. Потом занимались по специальности — изучали пекарное дело — и лишь на следующей перемене вышли размять ноги. Вот тут ко мне и подлетела Лисицына. На ней лица не было.

— Там, под гипотенузой, — там… Кануров и Митя Перышкин. Митя хнычет, а Кануров угрожает. Готовься, говорит. Сегодня мы тебя бить поведем. За предательство, говорит. Митя похныкал и перестал. Ладно, говорит, ведите. Какой дурак, а?

Но я уже не слушал. Распихивая встречных, я мчался к «гипотенузе». Не зная, что предприму, но зная, что Канурову не поздоровится. Я ему покажу, как угрожать Мите…

Я напрасно спешил. Под лестницей никого не было. Гнев подогревал меня, и я, раздумывая, как выручить Митю и проучить Канурова, решился на отчаянное: подговорить Грушу и других силачей и отдуть Канурова…

Занятый этими мыслями, я и не заметил, как вошел в комнату комитета комсомола, служившую одновременно и штабом наших дружинников. Вошел и увидел нечто такое, что сразу изменило направление моих мыслей и намерений. Этим «нечто» был плакат:

Я вошел в аудиторию вместе с Галиной Андреевной и сказал, что хочу сделать чрезвычайное сообщение. Галина Андреевна разрешила, но Лисицына, оказывается, растрезвонила уже по всей группе, и новости никакой не вышло…

— У комсорга есть предложение! — сказала Галина Андреевна, прекратив разочарованный гул.

Удивленный, я взглянул на Галину Андреевну: «Да, есть, но как вы могли?..»

Я рассказал о своем плане, но, странно, группа приняла его без особого энтузиазма. Однако Галина Андреевна одобрила, и он был молчаливо принят. Молчаливо! К этому молчанию стоило бы прислушаться, а я решил: раз единогласно, значит, порядок. А ведь единогласно совсем не то, что единоручно. Ты голосуешь за, хорошо, но подай голос. Почему? Рукой соврать ничего не стоит. Поднял, и дело с концом. Голосом не соврешь — сфальшивит. Ну что бы мне спросить одного, другого, почему они за. Так ли понимают меня, как я сам себя? Или, молча соглашаясь со мной, в душе мне перечат? Но я ни о чем таком никого не спросил, и, может быть, поэтому вечером того же дня в нашем училище родилось «Дело об избиении учащихся неизвестными хулиганами». Но по порядку…

С последнего урока, в самом начале, сославшись на мигрень, ушла Лисицына. А перед звонком пришла Зина, комсомольский секретарь, и сказала, что меня срочно, прямо с уроков, вызывают в райком. Она только что получила телефонограмму. «Операцию проводить без меня», — шепнул я Груше и ушел. Странно, мне показалось, что Груша проводил меня сияющим взглядом…

Минут через тридцать трамвай дотряс меня до райкома. Еще столько же я мыкался по кабинетам, пытаясь выяснить, кому и зачем понадобился. Потом ругнул Белля, изобретателя телефона, а заодно и тех безответственных, кого этот телефон тянет за язык, и убрался восвояси. Тот же трамвай за то же время вернул меня в училище. Еще минута — на марш по лестнице — и я у двери комитета комсомола на втором этаже. Теперь войти и доложить: ошибка, никто меня не вызывал, а если и вызывал, то сам забыл об этом… Открываю дверь и замираю на пороге. В комитете людно. Но не оттого замираю, что людно, — в комитете всегда народ, — а оттого, что вижу здесь тех, кого, бывало, в комитет на аркане не затащишь: Канурова и трех его дружков, — Галеева, Плюща и Догадкина. Но что у них был за вид! Они все, как небо звездами, были разукрашены синяками и шишками.

Но кто их так разукрасил?

Меня окликнули. Я опомнился, вошел и сел, не сводя глаз с Канура и его компании. Потом перевел взгляд на секретаря Зину и начальника нашей дружины дядю Шуру. Он был втрое старше любого из нас, но, несмотря на годы, работал за троих — на автобазе диспетчером, там же наставником молодых, а в народной дружине — начальником. Он уважал смелых, но не презирал и трусов. «Боишься? Не ходи к нам. И не обижайся, что не возьмем. Нам нужны только храбрые. А храбрость — это талант, который не каждому дается».

Дядя Шура сидел и записывал, а Кануров, поминутно вскакивая и жестикулируя, тоненько, как ниточку, тянул: «били, били, били…»

— Кто и кого? — спросил дядя Шура, обрывая ниточку. — Показывай точнее…

Мне стало не по себе. Кануров, дающий показания… Кануров, кого-то бивший… Ну ясно кого, Митю! А чего же наши? Как они могли допустить?

Я встал и, не поднимая головы, сказал:

— Я знаю, кого они били.

— Они? — вскинулся дядя Шура. — Кто они?

— Ну они, — сказал я, — Кануров и компания.

Дядя Шура как-то странно фыркнул, но тут же сглотнул смешок и сердито сказал:

— Сиди и не мешай следствию. Не они били, а их били!.. Продолжайте, Кануров.

И слово за словом он вытянул из него все. Сегодня после занятий он, Кануров, и еще с ним — Сано, Вано, Васо!..

— Крести по-русски, — глянул дядя Шура, и Кануров, вняв наставлению, продолжал…

…Саня, Ваня, Вася и Митя решили поиграть в снежки. Сошлись за котельной, на хозяйственном дворе, налепили снежков метать по трубе, как вдруг откуда ни возьмись — хулиганы в черных масках. Напали на них и давай бить-колотить!.. Митю почему-то не тронули, а на них, на троих, места живого не оставили…

— Как коршуны налетели!.. Внезапно!.. А то бы мы их!.. — прихныкивал Кануров, сводя и разводя клещи рук.

— Так… Коршуны… — записал и тут же зачеркнул «коршунов» дядя Шура. — Коршуны — это не улика… Ты улики давай.

— Улики? — заморгал Кануров. — Есть улики — безрукавки!

— Точнее? — требовал дядя Шура. — Вид? Цвет?

— Вид? — задумался Кануров. — Вид — бэу, в пятнах. А цвет — цвет желтый!

Я вздрогнул: желтый цвет! Но почему вздрогнул, не сразу сообразил. Желтый, желтый, желтый… Он маячил у меня перед глазами, этот цвет, вызывая на воспоминания, но так и не давался памяти. И вдруг меня бросило в жар: я вспомнил!

Позавчера, в снегопад, нам позвонили шефы из трамвайного депо и позвали на помощь. Мы пошли впятером. Нам выдали желтые безрукавки, и мы, напялив их на пальто, катались по ночной Москве и чистили стрелки. Такой веселой работы у нас еще никогда не было. Закончили мы позднее позднего и безрукавки сдать не успели. Уж не они ли пошли в ход?

Скрепя сердце я спросил, сколько «безрукавых» было. Я оговорился, сказав так, но Кануров обиделся.

— Безрукавых!.. Рукастых, а не безрукавых. Четверо на нас напали, а пятый за Митей погнался. Не догнал, аист, — злорадно ухмыльнулся Кануров, — Митя от него, как лягушонок, ускакал.

Лягушонок, ускакавший от аиста! Это было неправдоподобно и объяснялось только одним: аист сам позволил лягушонку ускакать. Но не аист занимал в ту минуту мои мысли, а число безрукавок. Число Канурова странным образом сходилось с моим числом и наводило на грустные размышления. Неужели, думал я, группа ослушалась меня и по-своему расправилась с Митиными обидчиками?

Отпустив Канурова и компанию, мы остались втроем: дядя Шура, секретарь Зина и я. Зина хмурилась: дойдет до райкома — не оберешься хлопот. Дядя Шура тоже хмурился: хороша дружина, если у нее под носом избивают учащихся.

Я встал и сказал:

— Берусь расследовать!

Зина посмотрела на меня с надеждой. Дядя Шура с осуждением. Он терпеть не мог хвастунов.

— У тебя есть данные?

— Не знаю, — сказал я, — возможно.

— Это не ответ, — сказал дядя Шура.

— Ответ будет дан через двадцать минут! — крикнул я, кидаясь к двери.

Я рассчитал точно: семь минут бегом до общежития, где мы не жили, но где у нас был красный уголок, собиравший нас по вечерам, шесть минут там, в красном уголке, и семь — обратно…

На бегу обдумал план действия. Побить Канурова мог только Груша. С него и начну. А он, как иголка, вытянет остальных.

Я, как вихрь, ворвался в общежитие, содрал в коридоре с вешалки безрукавки, все пять, и с ворохом желтого груза вошел в комнату, где было множество наших. Сидели, уткнувшись в телевизор, и даже не обернулись, когда я вошел. По телику гоняли «Красных дьяволят». Но множество мне и не нужно было. Мне нужен был один Груша, ходивший со мной к трамвайщикам. Почему Груша, а никто другой? Потому что другие ходившие могли и не участвовать в драке. Но чтобы драка обошлась без Груши…

Он настырно маячил впереди всех. «Застишь», — шпыняли его. Но Груша не уходил. Ему всегда хотелось быть как можно ближе к месту происшествия.

Мой вид, когда я поманил его, испугал Грушу, и он вышел в коридор. Я не дал ему опомниться:

— Митя в беде… Скорей… Ты на Канурова с кем ходил?

Он, решив, что мне все известно, сразу сдался и назвал еще троих.

— Они здесь? — тревожась, спросил я: вдруг нет, вдруг дома. Сколько времени пройдет, пока за ними сбегаешь… А я, полагаясь на авось, обещал уложиться в двадцать минут.

— Здесь, — сказал Груша, и у меня отлегло от сердца.

— Да, — спохватился я, — а пятый? С вами был пятый, кто?

Груша странно засмеялся:

— Пятый?

— Не тяни, — напал я, — нет времени.

— Люба, — страдая, проворчал Груша. Чувствовалось, нехотя проговорил.

Я удивился: Люба Вачнадзе? Уж не шутит ли он, этот увалень Груша? Девушка, лупцующая парней?.. Хотя нет, там был «аист». Люба этот «аист» и есть. В группе она голенастей всех: высокая, стройная… Но чтобы она, длинноногая, не догнала Митю?.. Быть того не могло. Значит, не хотела догнать. Почему? Догадаться нетрудно, но сейчас не это главное. Сейчас надо как можно скорей всей «желтой» командой лететь в училище.

Мы вызвали их всех и велели напялить безрукавки.

— Надо, беда, — сказал я, и они, помня о вчерашнем, подчинились беспрекословно.

Мы бежали гуськом, и лужицы, подернутые ледком после утренней оттепели,, похрустывали у нас под башмаками, как ржаные хлебцы. Я бегу первым и знаю, о чем думает бегущий позади меня Груша. О том, с каким удовольствием вторично проучит Канурова, коль в первый раз наука не пошла ему впрок. Другие просто бегут и ни о чем не догадываются.

Скорей, скорей, скорей… Двадцать минут, в которые я обещал уложиться, на исходе. Мы, как ветер, влетаем в училище, на втором дыхании возносимся на верхний этаж и, дыша, как загнанные лошади, вваливаемся в комитет комсомола. Дядя Шура и секретарь Зина остолбенели. Груша, пошарив по комнате и не найдя ни Канурова, ни Мити, с презрением останавливает взор на мне: предатель! Мне не по себе, но я не сдаюсь, знаю, минута-другая, и взор у Груши потеплеет. Перевожу дыхание и представляю ввалившихся.

— Вот, — говорю, — данные!

— Вижу, — хмурится дядя Шура. — Вид — бэу, цвет — желтый…

Ах, вот он о чем, об уликах! Заблуждаетесь, товарищ командир народной дружины, перед вами не правонарушители, а совсем наоборот…

— Смирно! — ору я своим, беру под козырек и рапортую изумленному дяде Шуре:

— Докладывает старший патрульной группы Леонид Братишка. Сегодня вечером компания хулиганов пыталась избить воспитанника нашего училища Дмитрия Перышкина. О происшествии стало известно патрульным моей группы, которые… — я застенчиво потупился, — которые, применив допустимые меры воздействия, разогнали хулиганов и спасли учащегося Дмитрия Перышкина…

— Допустимые, говоришь? По-твоему, синяки и шишки — допустимые меры воздействия? И потом, почему разогнали, а не задержали? Это казаки в старину разгоняли…

— Знаю, — сказал я. — Не задержали по тактическим соображениям. Чтобы не знали, кто мы…

Секретарь Зина закраснелась, как светофор. И, вся красная, с возмущением напустилась на меня: по каким таким тактическим соображениям? Начитались Дюма, романтики-«монтекристы», спрятались под маски… А надо было по-комсомольски, в открытую, за ушко…

На «ушке» она задохнулась, а мне показалось, забыла продолжение.

— На солнышко! — подкинул я и тут же за подсказку был наказан сердитым взглядом.

— Не на солнышко, а на комсомольское собрание! — припечатала Зина.

Дядя Шура, слушая, ухмылялся, не одобряя вроде бы секретаря. Но так ли это? Оказалось, что так. Кинув нам «вольно», обратился к Зине:

— «Романтики», — говоришь, — «монтекристы»… Скажи просто: дети!

— Дети! — вскинулась секретарь Зина. — Гайдар в их годы…

— Полк водил? — подхватил дядя Шура. — Полк полку рознь. Я сам, рядовой, дивизией командовал, когда от той дивизии ни рожек, ни ножек не осталось — одно знамя. Но цело знамя — цела дивизия. Вынес я его из окружения, а мне говорят, знамя вынес — все равно что дивизию вывел… «Гайдар в их годы». Случись что, и эти смогут! А ты другого Гайдара вспомни, писателя. Вот кто обожал тайны. «Тимур и его команда», а? А ты — «монтекристы»!.. Тимуровцы они, а не «монтекристы». Совершили, как говорится, добрый поступок и удалились себе, никому не открывшись. Втайне совершили, поняла, не требуя наград.

— Наград? — вцепилась Зина. — За синяки и шишки? Будут и награды. Кому просто выговор, кому строгий, а кому, — взгляд в мою сторону, — еще и с предупреждением…

Сердце у меня екнуло. Это была не простая угроза. Кануровская шишка на весах взысканий могла потянуть не меньше чем на «строгача». И что с того, что меня не было на месте происшествия? Командир и не участвуя в операции отвечает за ее исход.

Но тут вдруг подал голос Груша.

— Какие шишки? Не было никаких шишек! — выпустил он, целясь в Зину.

Шишки видели все: я, дядя Шура, секретарь Зина. Зачем же Груше понадобилось наводить тень на плетень? Выручая меня и всех нас? Глупо. Трус у дяди Шуры еще мог рассчитывать на понимание, лжец — никогда!

— Не надо, Груша, — сказал я, — шишки видели все!

У Груши от гнева побелел нос.

— Не было шишек! — выстрелил он, метясь на этот раз в меня. — Мы их не били!

Ну и упрямый! Такой хоть кого выведет из терпения. Хоть кого, но не дядю Шуру. Вот он похмурился, похмурился и взялся за Грушу с другого бока:

— Пусть так. Пусть не было ни синяков, ни шишек. А может, и Перышко никто не собирался бить? Где свидетели, что его собирались бить? — спросил он и, решив, что одним вопросом скосил всех шестерых, закончил: — Нет свидетелей…

Он говорил громко, но я все равно напрягал слух. Потому что кроме голоса дяди Шуры хотел услышать еще кое-какие звуки: шаги за дверью. Услышав их, я сказал.

— Есть свидетель!

И в ту же минуту в комитет комсомола вошли Лисицына, а на буксире у нее — Митя, робкий и застенчивый.

В их появлении не было чуда. Просто еще там, в общежитии, я поймал Лисицыну и велел во что бы то ни стало и как можно скорее привести Митю.

Увидев «желтых», Митя было попятился, но, узнав своих, заулыбался.

— Как те, что на нас напали, — проговорил он, обращаясь почему-то к Лисицыной. Ах, да, она же сказала, зачем его вызывают. Я сам велел.

— Как те? — Лисицына смутилась, заюлив: — Ну что ты, совсем не те…

Попытка с ходу замести следы выдала ее с головой. Час от часу не легче. Значит, и Лисицына в курсе! Какую же роль она играла в этом деле? Впрочем, Лисицына — потом. Сейчас у меня на прицеле Митя.

— Те, Митя, те! — сказал я. — Эти вот, четверо, Канура и его дружков дубасили. А та вот, длинная, за тобой, как аист за лягушонком, гонялась, а догнать не могла.

Вачнадзе, услышав, усмехнулась: так уж и не могла! А Митя, вылупив глаза, смотрел на Вачнадзе и в толк не мог взять, какое кино смотрит.

— Но о них потом, Митя, — продолжал я. — Сперва о тебе. Скажи нам, как же это ты сам, как овца, пошел, когда тебя бить повели?

— Ну… это… — Митя замялся. — Потому что… предатель!

Выпалив «предатель», он покраснел и потупился.

— Предатель? Ты? — спросил я.

Митя кивнул.

— Кого же ты предал? — спросил я.

— Ну… это… Канурова и всех, — ответил Митя.

Я вздохнул.

— Никого ты не предал, Митя. Жуликов не предают. Их наказывают. А Кануров жулик. Тетрадь украл, разве не жулик?

— Да-а-а… — уныло тянул Митя. — Его все боятся…

— Кто это все? — бухнул, как в колокол, Груша. — Мы тоже, да?

— Вы — нет!.. — загорелся Митя. — Вы как… раз, одного!.. Раз, другого… И самого Канура… На лопатки, раз!..

— За тебя, между прочим, — сказал я.

— За меня? — Митя умолк, как споткнулся, и, все еще не веря, переспросил: — За меня? А Канур про вас, что вы только за себя. Как все люди. Каждый за себя. А вы за меня, почему?

Выговорившись, Митя замкнулся, как раковина, и молчал, пощипывая нас глазами, в ожидании ответа. Но ни я, ни секретарь Зина, ни сам дядя Шура, никто из ребят не смотрел на Митю. Нам всем было стыдно. Перед ним и перед собой. Сколько раз вслух и письменно мы твердили: дружба познается в беде. В беде! Как будто до беды ей и проявиться не в чем. А дружба — это костер, у которого всегда можно занять тепла. Костер без огня — не костер. Дружба на словах — не дружба. Это только обещание дружбы. Митя слышал и читал: мы все друзья. Но никто из нас не подошел к нему и не предложил ему свою на каждый день добрую дружбу. А Кануров пришел и предложил. Не чистую, грязную, но все же дружбу. И Митя принял ее, потому что без дружбы нельзя жить, как без воздуха. Говорят, друзей выбирают. Да, сильные и умные сами выбирают друзей. А робкие? Робкие не выбирают. Они ждут, когда их выберут. Хорошо, если хороший выберет. А если плохой — такой, как Кануров?

Первой оправилась от смущения секретарь.

— Ты ведь комсомолец, — сказала она почти ласково. — Почему же к нам не пришел?

Она смотрела на Митю, ожидая ответа, но Митя мялся, уводя глаза, и молчал. Вступил дядя Шура.

— Потому, — сказал он каким-то будничным голосом, — что Митя Перышкин не верил в нашу дружбу…

Секретарь Зина вспылила.

— Комсомолец сам должен… — начала она, сверля дядю Шуру и всех нас твердым, как алмаз, взглядом, не дядя Шура не дал ей договорить.

— Комсомолец многое должен, — миролюбиво перебил он секретаря Зину. — А еще больше мы с тобой должны… Ну а резолюция этому делу такая: за службу — спасибо и всем — по домам.

— Как это по домам!.. — бухнул Груша. — А шишки?

Ну и настырный! Дались ему эти шишки. Были они — не были… Теперь, когда все выяснилось, какое это имеет значение? Потом, можно всегда оправдаться пословицей: «Лес рубят — щепки летят».

— Лес рубят, — сказал дядя Шура, — щепки летят!

— Не было щепок!.. — в забвении выпалил Груша. Мы хохотнули, и он спохватился: — Шишек!.. Не было шишек!.. Врет Кануров!..

— Не было! — вдруг прорезался Митя, и мы все, опешив, уставились на говорившего. Уж не долг ли он платит нам? Мы за него на Канурова, а он за нас на него же. Мол, точно, врет Кануров. Не было фонарей. А раз не было, то и взыскивать не за что…

— Были, — сказал я, жалея Митю. — Были фонари. Мы сами их видели.

— А кто повесил? — оживился вдруг Митя. — Вы думаете, они вот, ваши? — Он загадочно улыбнулся. — Не они, а сам Кануров! Сперва всем, а потом себе. А меня не было. Я убежал и спрятался. А все видел. Как он сперва им, а потом себе — по фонарю! Бац… бац… бац… И повесил!..

Секретарь Зина, хохоча, навалилась грудью на стол. Вачнадзе, смеясь, сыпала мелко-мелко, будто просо сеяла, Груша трубил, как саксофон, а мы — все остальные — подхохатывали ему, как флейты.

Так, смеясь, мы высыпали из училища на улицу, пронеслись по морозной Москве и, жужжа, как пчелы, веселым роем влетели в общежитие. Сами мы там не жили, но Кануров, как иногородний, жил.

Вот его комната. Я постучал и вошел. Пружины взвизгнули, и Кануров, увидев меня, свалил ноги с койки. Ладно бы ноги. А то и сапоги с ногами! Он в чем был, в том и спал, подложив под сапоги бушлат.

— Чего надо? — сонно спросил Кануров.

— Посмотреть… — протянул я.

— А чего смотреть? — зевнул Кануров. — Музей, что ли?

— Фонарь, — сказал я.

Сон, как пух, слетел с Канурова. Я ведь как-никак старший патруля. Может, поймали тех, на кого он жаловался?..

— Поймали? — с надеждой спросил Кануров.

— Всех до одного, — сказал я.

— Пошли! — сказал Кануров, хватая бушлат, — Мы им…

— А зачем ходить? — сказал я. — Они здесь.

— Где здесь? — опешил Кануров, машинально озираясь.

— Здесь, за дверью, — сказал я и крикнул: — Входи!

Пятеро в желтых безрукавках ввалились в комнату и уставились на Канурова, как на картину. Но Канурова трудно смутить.

— Поймали!.. — обрадовался он. — Они… Они самые… И приметы… Бэу, цвет желтый. — В голосе у Канурова смесь страха и злорадства. — А маски где, а? Сняли? Зря! В масках они хоть на людей были похожи, верно, а? — Кануров спрашивает у меня, но я молчу, потому что по пьесе сейчас не мой выход. Пятеро вдруг надвигаются на Канурова, и один из них говорит:

— А ты, Кануров, даже без маски не человек!

— Ты смотри на них! — петушится Кануров, приглашая меня в свидетели. — Они еще… еще… — голос у него становится все тоньше, тоньше и сходит на нет. Кануров наконец увидел Митю. Он стоял у входа в комнату и смело смотрел Канурову в лицо. Нет, не в лицо. Показалось! Не смело и не в лицо, а насмешливо и на кануровский фонарь, припудренный зубным порошком.

Кануров поймал его взгляд и, поняв, на что он нацелен, стыдливо прикрыл фонарь рукою. Но это было только началом его казни. Митя, наглядевшись, ткнул в Канурова пальцем и сказал:

— Фонарь!.. Сам себе!.. — и засмеялся, поддержанный всеми.

Вот когда до Канурова дошел смысл происходящего. Он ухмыльнулся, поиграл улыбкой, отступил к окну и оттуда, храбрясь, бросил в нашу сторону:

— Бить будете? Семеро на одного… Храбрые!..

Но мы даже не обернулись на голос Канурова. Молча выдвинули Митину койку на середину комнаты, свалили на нее Митины пожитки и вынесли в коридор. Митя Перышкин переселялся в другую комнату.

Но это было не все. На другой день утром, перед началом занятий, я пришел к директору училища, доброй, как мама, Анне Павловне, и от имени всех своих попросил перевести Митю в нашу группу. Анна Павловна, узнав все, повздыхала, как мне показалось, над Митиной судьбой и многозначительно протянула:

— Да-а!..

Многозначительно!.. А я понял частицу «да» однозначно — согласна, мол, на перевод — и тут же был наказан за незнание оттенков родной речи.

— Нет, — сказала добрая Анна Павловна, — Митю я вам не отдам.

— Как не отдадите? — удивился я. — Вы же сказали «да»!..

Доброе лицо Анны Павловны стало грустным.

— Это касалось не Мити, а тебя, — сказала она.

Это касалось меня!.. Я стоял перед директором и хлопал глазами. Мое замешательство вызвало у директора усмешку.

— Кого готовит наше училище, — спросила Анна Павловна, — как ты думаешь?

А чего тут думать? Пекарей готовит! Я так и ответил:

— Пекарей!..

Анна Павловна покачала головой.

— Не только пекарей, — сказала она.

— А кого же еще? — удивился я. — Нам не говорили.

— Что верно, то верно, — вздохнула Анна Павловна. — Не говорили. Думали, сами догадаетесь, немаленькие! А надо было говорить… Всегда и всюду! Еще вот кого мы готовим, — бойцов!.. За наши идеалы… Бойцов, которым — что там Кануров! — никто не страшен… Которые ни перед чем не отступят!.. А ты, «Лешка, рабочий класс», комсомолец и комсорг, приходишь ко мне и уговариваешь меня отступить перед Кануровым…

Я то бледнел, холодея, то краснел, загораясь, и наконец вспыхнул, считая себя незаслуженно обиженным.

— Я не уговариваю! — крикнул я. — Я Митю спасаю!..

— Митю не надо спасать, — сказала Анна Павловна. — Он у своих. Кого спасать, я вам сама скажу, в конце занятий.

Она пришла на последний урок. Высидела его весь, до минуты, а когда прозвенел звонок, сказала: группой довольна, группа сильная и, как полагает она, может оправдать доверие дирекции. Подготовив нас таким образом, Анна Павловна сказала, что переводит к нам на перевоспитание Канурова и трех его дружков — самых злостных кануриков.

Электричка строчила, строчила, и я, оглядываясь назад, видел, тянула и тянула стальную стежку, сшивая лесные просеки, мосты, переезды… Вагон, битком набитый, тяжело, по-слоновьи, приседал на спусках, кидался из стороны в сторону на поворотах, будя впадающих в дрему пассажиров, и благоухал всеми запахами недавнего завтрака: хлебом, чаем, селедкой, табаком, а то и вином с утреннего похмелья.

Я ехал в Ведовск. Всего-навсего в Ведовск, тихий подмосковный городок, а мне казалось, что я еду в сказку, потому что Ведовск был моим будущим, а будущее всегда и всем кажется сказочным. И все, на что падал мой взор, тоже представлялось мне сказочным — девушка, сидевшая напротив и таинственно смежившая голубые ресницы над книгой с таинственным названием «Таморпос»; небо, расписанное нотными линейками; рыжебородый дирижер, растопыривший пальцы поднятых рук… И хотя сказка тут же оборачивалась былью, книга — «Сопроматом», если читать не вверх ногами, нотные линейки — проводами, дирижер — солнцем, руки — лучами, все равно ощущение окружающего продолжало быть сказочным.

Это случилось вскоре после того, как по радио объявили Ведовск. Поезд еще жал, не сбавляя скорости, но пейзаж уже шел индустриальный, городской. Шахматной фигурой высунулась из-за леса кирпичная труба; толстые, в колючем плену, за проволокой, выступили баки, хранители горючего; заводской двор.

Ворота вместе с заводским двором отвалили в сторону, поезд пошел тише, завидев, должно быть, платформу, к которой собирался причалить, и тут все мы, все едущие — стоящие и сидящие — вдруг увидели в окне… лошадь. Не просто лошадь, хотя лошадь сама по себе в наше время уже диковинка, а лошадь, во весь опор летящую во главе широкой, как площадь, телеги. Встречные машины, завидев телегу с лошадью, испуганно шарахались к обочине и злобно выли ей вслед. На телеге, пританцовывая и держась друг за друга и за вожжи, бесновались два волосатых существа. На них были голубые в цветочках, похоже, из клеенки, штаны, сандалеты на босу ногу и пестрые, как зебры, курточки, сшитые из матрасного материала. Они горланили, гикали, гаркали, подгоняя лошадь, и поминутно грозили нам кулаками. Ну ясно, они хотели во что бы то ни стало обогнать наш поезд!..

Наконец, когда он замедлил ход, им удалось это. Они обошли нас, и дорога увела их куда-то в сторону…

Мы, пассажиры, как делимое, сразу распались на две части. Одни, негодуя, осуждали сорванцов, другие, поощрительно ухмыляясь, одобряли. Мне, мысленно примкнувшему к первым, странно было смотреть на этих вторых. Крутой вираж, выбоина, МАЗ на развороте — и поминай как звали, верная гибель!.. Не могли же вторые не предвидеть этого, восхищаясь сорванцами. Или у всего, что есть нелепого в мире, всегда находятся сторонники и подражатели? Задумавшись, я так и не нашел ответа. Поезд остановился, меня вместе с другими, как тесто, выдавило из вагона и выкинуло на противень перрона.

Я собрал себя в форму, поправил фуражку, одернул короткополую курточку, унизанную деревянными клинышками-пуговками, как есть поплавками, и нырнул в тоннель, ведущий в город.

Ведовск открылся в развилке дороги весь в светлых родинках лужиц от прошумевшего ночью дождя — он и в Москве шумел, — с домами-громадинами слева и цирковым куполом завода справа. По этому цирку, да еще по запаху невероятной силы и редкостного вкуса я сразу узнал его — мой, хлебный!

Где-то что-то протарахтело и по звуку напомнило телегу, виденную из окна вагона. Телегу, бесенят на ней и лошадь, напропалую кующую копытами по мостовой. Переходя улицу, я лишь в последнюю секунду оглянулся, чтобы определить источник внезапного грохота, раздавшегося над самым моим ухом.

Эта секунда спасла мне жизнь.

Увидев разинутую пасть лошади, я отпрянул назад, инстинктивно зажмурившись, а когда открыл глаза, то увидел себя в объятиях двух волосатых существ, из которых один поддерживал меня справа, другой слева. Существа были  т е  с а м ы е: в штанах из клеенки, в сандалетах на босу ногу и в полосатых, как зебры, курточках, сшитых из матрасов. А где же были телега и лошадь? А тут же, поодаль, через дорогу. Лошадь, понурив голову, смущенно поколачивала копытом тротуар, а телега, на крутом вираже проломив забор, уже без лошади, торчала в его дыре. К месту происшествия со всех сторон спешили люди. Вереща, как соловей, со стороны станции бежал милиционер.

Увидев, что я пришел в себя, волосатики попытались оставить меня и задать стрекача, но я качнулся, падая, и они, не сговариваясь, снова вцепились в меня.

Это был опыт. Я и не думал падать. Просто притворился падающим, чтобы удержать ребят. И это не было предательством. Окруженные со всех сторон, куда они могли улизнуть? Это было проверкой. После того как они, не убежав, вторично кинулись мне на помощь, я, еще не зная, кто они такие, точно знал, ч т о  о н и  т а к о е — люди, не способные на последнюю подлость, когда топят других, спасая свою шкуру. Они не утопили меня, не бросили на произвол судьбы, а остались со мной, хотя знали, теперь-то уж им не уйти от расплаты.

— Как вас зовут? — спросил я у мальчишек.

— Ванька, — буркнуло справа.

— Ленка, — буркнуло слева, но я не успел вслух удивиться женскому полу своей собеседницы, потому что тут же был притянут к протоколу в качестве потерпевшего и свидетеля. К нему же вместе со мной были притянуты замешкавшиеся на месте происшествия какая-то женщина во всем синем и какой-то старичок в поношенной шляпе, сидевшей на нем, как воронье гнездо. Остальные свидетели испарились, как дождинки, упавшие на горячую плиту.

Столом правосудия была телега. Милиционер писал, облокотясь на нее, и, сочиняя бумагу, не спускал глаз с провинившихся, зажатых, чтобы не убежали, между телегой и забором.

— Потерпевший! — позвал милиционер и строго посмотрел на меня. Я промолчал. Милиционер позвал громче. — Потерпевший!!!

Он смотрел в упор, и я сдался, разомкнул уста:

— Вы меня?

Милиционер был терпелив. Он не вспылил. Он сострил:

— Если потерпевший вы, то кого я еще могу звать?

— Я не потерпевший, — сказал я и заметил, как, переглянувшись, мальчик и девочка с благодарностью посмотрели на меня.

— Как не потерпевший?.. Я сам, со своего поста… — Милиционер вдруг что-то понял, осекся и, перейдя от наступления к обороне, примирительно сказал: — Тогда прошу как свидетеля… И вас, — он кивнул женщине в синем и старичку с авоськой, в которой, как рыба в сачке, сверкали пустые бутылки.

Старичок угодливо закивал:

— Как власть велит… Как власть велит…

Милиционер неодобрительно посмотрел на старичка.

— Власть не велит, власть просит, гражданин Хомутов, — сказал он, — и вас, и гражданку Стрючкову…

Я удивился. Милиционер, еще не познакомившись, уже знал фамилии свидетелей. Потом сообразил: Ведовск — город-кроха, и все, кто живет здесь, известны друг другу, как пальцы на руке: большой, указательный, средний… Иванов, Петров, Сидоров… Их немного, и они, как пальцы на руке, при городе от рождения и до…

Женщина, названная Стрючковой, была квадратная и синяя. Вся синяя — от синей шляпки, похожей на кастрюльку, до светло-синих чулок и такого же цвета туфелек, поставленных на толстые каблуки-копытца. И только волосы у нее были светлокудрые, хотя лицо от всего синего тоже отливало синевой.

Покладистый старичок с авоськой был весь в морщинках. Как будто пото́м, когда лицо старичка было вылеплено, кто-то ударил по нему и оно все пошло мелкими трещинками. Одет старичок был в ватник, а обут в валенки, что, несмотря на тепло, никого не удивляло. Во всяком случае, старичков наряд не вызвал ни одного изумленного взгляда. Наверное, к этому его чудачеству в городе привыкли.

Женщина Стрючкова в отличие от старичка Хомутова была вооружена не авоськой, а портфелем. Но странно, когда она перенимала его из одной руки в другую, портфель вдруг по-щучьи разинул пасть и я тоже увидел в нем бутылки.

Перенимая портфель, Стрючкова то и дело поглядывала на часы. Она явно спешила куда-то и посматривала на ребят так, как бульдозер смотрит на бугор: скорее бы срыть и катить дальше.

Милиционер, облокотясь на телегу, размусоливал протокол. «Числа… года сякого, — бормотал он, помогая руке языком, — мною таким-то при свидетелях таких-то…»

Женщина Стрючкова нетерпеливо следила за медленными строчками, вращая короткой, как у филина, шеей, и наконец не выдержала.

— Прошу ускорить процедуру, — сказала она, — факт преступления налицо, а я, как вам известно, целый район хлебом кормлю…

Я вздрогнул — мое новое начальство! И позиция у начальства совсем не та, что у меня. У начальства — «преступление налицо», а у меня… В общем, теория в данном случае разошлась с практикой, как она часто расходится с нею во многих других случаях. Там, в электричке, следя за наездниками из окна вагона, я готов был задать им перцу. А тут, видя их лицом к лицу, вдруг пожалел и проникся состраданием. Судить заочно, наверное, всегда легче, чем очно. Потому что заочно судят только поступок, а очно — и того, кто его совершил. Я чувствовал, что встану на защиту ребят. Как? Я не знал еще, но знал, что встану. А начальство? И тут, как удар кнута, мысль: бросить все и убежать, чтобы потом не осложнять себе жизнь. Как пришла, откуда? А все оттуда же, не от души, а от шкуры. Шкура боли не терпит, вот, спасая себя, и уговаривает совесть отступить. Я не отступил и остался. Милиционер поднял голову.

— Процедура окончена, — сказал он. — Факт наезда налицо. Факт повреждения забора также. Прошу свидетелей и виновных расписаться. Виноватые Мирошкины!..

И тут выступил я.

— Они не виноватые, — сказал я, подражая в произношении милиционеру, то есть растягивая слово по слогам.

— Как не виноватые? — вскрикнул милиционер.

Старик Хомутов хихикнул, а женщина Стрючкова, перенимая портфель, вдруг выпустила его из рук, и он зазвенел, брякнувшись на тротуар.

— Виноватый я, — сказал я и кивнул на лошадь. — Меня испугалась и понесла.

Мирошкины, мальчик и девочка, видимо не ожидали моего заступничества и воззрились на меня с любопытством. Наглядевшись, захихикали и отвернулись, приняв меня за дурачка. А за кого же еще? Разве умный полезет за виной, если может избежать ее? Я полез и, ясно, оказался в глазах ребят дураком.

Я видел, милиционер надулся до красноты, собираясь отчитать меня, и не успел. Вдруг послышалось пение, и какая-то женщина в платье до пят, в шлепанцах на босу ногу, простоволосая, в оранжевой косынке, небрежно переброшенной через плечо, вошла в наш круг и церемонно поклонилась милиционеру. Тот нахмурился. Женщина Стрючкова демонстративно отвернулась. Старик Хомутов, осклабясь, отвесил ответный поклон, а виноватые Мирошкины, словно кто их за ноги дернул, в мгновение ока нырнули за телегу.

— Иди, Мирошкина, иди! — строго сказал милиционер. — И не пой, не положено!

Мирошкина вняла, приложила палец к губам и пошла, замкнув уста. Шла и шаталась, как моряк на палубе при малой качке. А я смотрел ей вслед и бубнил: «Именительный… Единственное число… Кто-что… Мирошкина… Множественное число. Именительный… Кто-что… Мирошкины… Нет ли тут целого, объединяющего Мирошкину с Мирошкиными?»

— Ваше фамилие? — голос милиционера заставил меня прервать грамматические упражнения и обернуться. Милиционер в упор смотрел на меня.

— Братишка, — сказал я.

Милиционер, не поверив, снова надулся.

— Фа-ми-ли-е? — сердито переспросил он.

— То же самое! — с вызовом сказал я.

Мирошкины, поднявшись из-за телеги, прыснули. Милиционер, решив, что шутка затянулась, протянул ко мне руку и потребовал:

— Паспорт!

Но тут у него на плече заверещало радио: продолговатый пенал в кожаном футляре.

— Всем постам… Всем постам… Всем постам… — долетел до меня тонкий — тоньше комариного писка — голос. — Совершен угон гужевого транспорта… Совершен угон…

Милиционер приложил пенал к уху, скрыв голос, дослушал и многозначительно посмотрел на нас. При этом взгляд его дольше, чем на других, задержался почему-то на Мирошкиных. Потом отнял пенал от уха и поднес к усам, двумя черными гусеницами сползавшим с губы на подбородок.

— Докладывает старшина Егерев! — не без ликования сказал он. — Похищенный транспорт задержан… Вместе с угонщиками… Для доставки преступников в отделение прошу выслать конвойную машину!..

Я, пораженный, уставился на Мирошкиных. А тем хоть бы что! Испуга — ни в одном глазу. Оба смотрели дерзко и вызывающе. Но вот что странно, стоило девочке украдкой взглянуть на мальчика, и лицо у нее становилось жалким и сострадающим. Впрочем, она тут же отводила взгляд, боясь, возможно, того, что он поймает ее на этой жалости. Но скрыть ее, эту жалость, девочке так и не удалось. Она сама прорвалась, как нарыв, когда милиционер вдруг пригрозил:

— Ну, Мирошкины, все! Докатались до колонии… — И пнул ногой железный обод колеса.

— Это не он, — выступила вдруг девочка. — Это все я… Я его подучила!.. Из-за меня он…

Но милиционер ее не слушал. Он во все глаза глядел на дорогу, по которой, истошно вопя и моргая, как циклоп, оранжевым глазом, несся милицейский «газик».

Милиционер поднял руку. «Газик» остановился как вкопанный и выкинул конюха с кнутом и еще одного милиционера, чином постарше нашего. Во всяком случае, «наш» при виде него вытянулся и первым отдал честь. Конюх устремился к лошади, а чин к угонщикам, на которых указал милиционер. Увидев Мирошкиных, ахнул:

— Братец Иванушка и сестрица Аленушка!.. А я думал, из залетных кто! Ну да хоть свой лиходей, хоть чужой — все лиходей! А по лиходею, как говорится, решетка плачет. Прошу в изоляцию…

Умчался «газик» и увез Мирошкиных. Укатила, грохоча по мостовой, телега. Ушел на свой пост милиционер, извинившись перед нами за беспокойство. Про паспорт он как-то забыл. Пересекли улицу и удалились в направлении павильона «Соки-воды» старик Хомутов и женщина Стрючкова. Я посмотрел им вслед, задержал взгляд на павильоне, и вдруг мне, как докладчику при виде стакана воды, смертельно захотелось пить.

Я нагнал их у самого павильона. Они топтались у кромки лужи, не зная, что предпринять. Первой решилась женщина Стрючкова. Повернула и пошла в обход. Но старик Хомутов за ней не последовал. Постоял, приглядываясь к луже, повесил авоську на плечо, подтянул валенки, обнажив босые ноги, и, как Иисус Христос, зашагал по луже.

Я захохотал, пораженный, но старик Хомутов даже не обернулся. Наверное, привык.

У меня было два примера для подражания. Я воспользовался первым — обогнул лужу, как женщина Стрючкова, и, когда достиг цели — прилавка с соками и водами, вновь увидел их — женщину Стрючкову и старика Хомутова. Они оба сдавали бутылки. Он — винные, она — молочные, да так много, что я подумал: старик Хомутов не иначе как законченный алкоголик, а женщина Стрючкова — заботливая хозяйка, откармливающая многочисленное потомство одним молоком.

— Соку, — попросил я.

Продавщица приняла гривенник, и стеклянный конус, похожий на песочные часы, нацедил мне стакан алой свежести — томатного сока с перчинкой. Я выпил и вышел. Пересек с оглядкой улицу и очутился у входа на завод.

Таблички сидели одна на другой. Я открыл дверь и вошел: проходная. Бабка в очках, вязавшая на спицах, уставилась на меня, как сова.

— Ты плотник? — спросила она и, не дождавшись ответа, крикнула кому-то за дверь с табличкой «Отдел кадров»: — Марь Ванна, плотник пришедши…

Двери распахнулись, и меня как сквозняком втянуло в комнату. Впрочем, сквозняк тут был ни при чем. Просто меня, замешкавшегося, впихнула туда проворная вязальщица.

За столом носатая, как галка, сидела седая, вся в черном женщина и делала три дела сразу: писала, щелкала на счетах и разговаривала по телефону. Увидев меня, кивнула на стул. Я сел и стал ждать, невольно прислушиваясь к разговору.

— Пять единиц по пять рублей… Семь единиц по четыре рубля, а десять — по трешке, — считала «галка». Странная арифметика заставила меня навострить уши. — Мало что мало!.. Зато никто не в обиде. И по принципу: от каждого по труду, каждому по заслугам. Откуда единицы взяла? Не думай, не на глазок прикинула. А хоть бы и на глазок! Глаз у меня верный. Я его на своих отточила. Знаю, кто чего стоит. Про закон больших чисел знаешь? Молода еще? Молодость знаниям не помеха. А закон такой: сколько мороженого поели в прошлом году, столько в пропорции и в нынешнем поедят. Это я к примеру. В порядке иллюстрации. Ну а если нас касаясь, нашего хлебного производства, то сколько в вашей бригаде было передовых, средних и просто на уровне, столько и будет! Пять к семи, семь к десяти, вот и вся пропорция. По этой пропорции и награждай. Не промахнешься. А, боишься, что промахнешься!.. Ну, тогда как знаешь… Сама, в общем, колдуй…

«Галка» рассерженно швырнула трубку на рычаг и повела глазами, ища, с кем бы разделить свой гнев. Нашла меня и давай:

— Их, понимаешь, учишь, а они, молодо-зелено, без внимания… Мол, сами с усами! А от усов польза разве что кошкам! Те, слышно, без усов, как без компаса. А у них, у молодых, мы компас. Ее, понимаешь, в профорги выбрали, Варвару, а она премию в общий котел. На всех одно — «Лебединое озеро»! В театр, молодой, захотелось, а про то не взяла, кто в бригаде. Не одни девки, бабы, чай, тоже. А у тех театр этот каждый день на дому. У одной муж, лебедь белая, как выпьет, так почище балеруна коленца выкидывает. У другой — Мирошкину взять — мужа-лебедя нет, зато лебедятами бог не обидел, двоих послал. А танцуют как! Почище театральных. Те, театральные, на ногах пляшут, а наши на головах…

«Да уж», — подумал я, вспомнив Мирошкиных, и сочувственно посмотрел на «галку». «Галка» растрогалась и представилась:

— Марь Ванна… начальник отдела кадров, а вас?

— Алексей, — ответил я, скрыв фамилию. — А с премией этой что будет?

Мария Ивановна нахмурилась:

— Озеро будет лебединое. Варька, она настырная!.. А потом пузыри будут. Когда Мирошкина Варьку в этом озере топить начнет. На общем собрании. Мирошкиной — той каждый рубль в подарок…

Она усмехнулась, но улыбка эта была горькой. И я знал почему…

Зазвонил телефон. Мария Ивановна выслушала, кинула в трубку: «Он уже здесь», и вспорхнула над столом:

— Идемте, нас уже ждут…

Я понимал, что меня вводят в чужую роль, но из озорства не сопротивлялся. Тем более что роль была мне не так уж и чужда. Мой дед, сталевар, на досуге кем не бывал: и столяром, и плотником, и всяким иным работником. От деда и мне перепадало: то пилить научит, то тесать, то строгать. Кому иному в насмешку: «И швец, и жнец, и на дуде игрец», а нам с дедом нет, нас поговорка не уличала, а величала. Мы все умели.

Поодаль от пролома навалом лежали доски. А возле, заглядывая через пролом на улицу, мельтешили, как лебеди, белые халаты. Под ноготочками тесто, на лице — пудрой — мучица. Сдобу, видно, работали. А сейчас прогуливаются почему? Я по привычке посмотрел под ноги и ахнул. У меня, рослого малого, совсем не было тени. Значит, полдень! Значит, вон почему прогуливаются: обеденный перерыв! И еще одно «значит» — значит, я уже больше двух часов без всякого дела болтаюсь по Ведовску! Стыд и позор рабочему классу!..

Я нарезал досок и стал зашивать пролом. Лебеди, порхавшие по двору, слетелись на стук и присоединились к тем, что толпились возле забора. И тотчас зажурчал насмешливый диалог:

— Ой, кто это?

— Плотник…

— А хорошенький!..

— Не наш же… На чужой каравай рот не разевай!

Хи-хи-хи… Ха-ха-ха… И вдруг:

— Ой, девочки, это же Лешка! — в голосе и удивление и смущение. — Рабочий класс!..

Бац! Надо же так промахнуться. Большой палец, которым я придерживал гвоздь, заалел ранкой, и по руке змейкой побежала кровь. Я сдержался, не вскрикнул. Но без крика не обошлось. Вместо меня, увидев кровь, хором взвизгнули девчата.

Я вынул платок, с сомнением посмотрел на него — грязный! — и, решившись, хотел было забинтовать палец. Но не тут-то было! Платок вдруг выпорхнул из моих рук, отлетел в сторону, а на мой раненый палец лег другой — нежный, батистовый, крошечный. Но его вполне хватило, чтобы спрятать ранку и перехватить кровоток.

Я поднял голову, хотя уже знал, кого увижу. Передо мной стояла Катя, королева красоты нашего училища.

Голос из хора завистливо спросил:

— Твой знакомый, да?

— Вместе учились, — пылая, как мак, ответила Катя, — в одном ПТУ.

— На плотника? — ахнул голос.

— Он не плотник, — возразила Катя. — Он пекарь. К нам, наверное, приехал. Работать!

Я стоял, потрясенный встречей. И сердце у меня било, как барабан, — ликующе и торжественно. Катя! Значит, она здесь! Дело в том, что распределялся я последним. Райком держал. Хотел вместо Зины комсомольским секретарем. А я отказался. И поехал в Ведовск. Туда, куда, оказывается, распределили королеву. И вот встреча. На беду или на радость?..

— Ой, девочки, Марь Ванна идет! — крикнул кто-то, и стая лебедей, вспорхнув, понеслась в цех. Тут же ударил колокол, возвещая об окончании обеденного перерыва. Но королева не упорхнула. Осталась со мной. Не могла же она, как я понимал ее, бросить раненого товарища.

Мария Ивановна шла не одна. Рядом с ней семенил маленький, усатенький и, пыхтя, тащил ящик с инструментами, в котором зубастой меч-рыбой поблескивала пила. «Плотник», — ахнул я и приготовился держать ответ.

— Молодой человек, — спросила, подойдя, Мария Ивановна, — кто вы такой?

— Он наш пекарь, — опередив меня, лучезарно улыбнулась Катя.

— Какой еще пекарь? — не столько с удивлением, сколько с возмущением (уж не розыгрыш ли?) спросила Мария Ивановна.

Я молча протянул ей диплом и направление… Но Мария Ивановна, взглянув на Катю, кажется, и без них поверила. В лице у королевы красоты не было и тени лукавства. Но забор… Забор не давал Марии Ивановне покоя, и она, покосившись на зашитый пролом, все же спросила:

— Ну, а это… дыра эта… зачем встрял?

Катя прыснула и, лукаво взглянув на меня, доверительно потянулась к Марии Ивановне.

— А у нас про него в училище знаете что на этот счет говорили? Наш пострел везде поспел! — сказала она и тут же, покраснев, испуганно посмотрела на меня: вдруг напрасно ляпнула… Я только улыбнулся на это, и моя улыбка вызвала ответную у Кати.

Кадровичка тоже улыбнулась и посмотрела на меня с благосклонностью.

Завод работал. Был он не велик, скорее мал в ряду братьев хлебных заводов Москвы и Подмосковья, но мал, да удал! Кормил ведовцев — городских и сельских — досыта и в свой час. Ведовцы завтракать, а он тут, как тут, с русской булочкой.

У ведовцев обед — он на стол каравай, ешь, рот не разевай. По вечерней поре у ведовцев ужин — он, к чаю, сдобу ведовскую фирменную. А сдоба, что за сдоба, само объеденье! Я взглянул только и то чуть пальчики не облизал. А попробовал — едва с рукой не проглотил…

Завод работал. А я, белый от муки, в белом халате, как муравей-альбинос, сновал по его этажам и смотрел, слушал, обонял, осязал, ощущал…

С балкончика, прилепившегося к башне-цирку, заводской двор как на ладони. К люку, берущему муку, большой жужжащей пчелой подполз муковоз. Люк выпустил жадное жало шланга, и шланг тут же присосался к брюшку пчелы-муковоза. А вот уже и отвалился, сытый, перегнав муку в железное брюхо завода. А их у завода не одно, целых три брюха-емкости. И каждая емкость — высоты невиданной, ширины необъятной!

Мое место у печи. Завтра с утра я его займу там. А сегодня я еще вольный человек. И как хочу, так и распоряжаюсь своим временем. Лезу на «капитанский мостик», где готовится ржаное тесто, и вижу, как оно серой рекой течет сперва в металлическом желобе, а потом порциями впадает в люльки. Люльки, покачиваясь, уносят будущие батоны в печь и, протащив сквозь немыслимый жар, вываливают на транспортер. Транспортер возносит их под самый потолок. Они слетают с него и сквозь отверстие в стене со звоном, как гильзы, сыплются на железное блюдо, где их подхватывают проворные руки сортировщиц и заботливо, как новорожденных, укладывают в лотки.

На дворе шоферы пробуют моторы. Сейчас начнется погрузка, и машины под девизом «Хлеб» разбегутся по магазинам, столовым, воинским частям, пионерским лагерям, полевым станам Ведовского района.

…Я лезу куда-то вверх по железной лестнице. Она вся в муке, как в тополином пуху. И чем выше, тем гуще мучная пыль. В ней все: ступеньки марша, стены, перила, боковая решетка…

Последняя площадка. Дальше хода нет. Чердак? Видимо. Открываю дверь и вхожу. Тремя истуканами, вперив головы в потолок, стоят башни-емкости. Возле одной из них деревянная кувалда. Странно, зачем она здесь?.. Я двинулся вглубь, поминутно оглядываясь: пусто, сумрачно, таинственно. Какие-то шорохи, ахи, охи, вздохи. Можно было, конечно, догадаться: подо мной работал завод, и он был источником звуков. Но все равно, слышать все это в одиночестве было жутковато.

— Ах!.. — Это не домовой. Это я вскрикнул, пихнув ногой какую-то гремящую емкость.

Нагнулся, поднял бидон, и в нос мне ударил слащавый запах браги. Но бидон был пуст.

Я приткнул его к стене и пошел дальше, шаря глазами в мглистом свете, испускаемом запыленными окнами. Луч солнца пробил окно, и в синей стене белым пятном проступила дверь. Я потянул за ручку. Дверь открылась и уронила к моим ногам мешок. Он, наверное, висел на гвоздике с той стороны. Я нагнулся, чтобы поднять, и, подняв, нервно рассмеялся. Мешок оказался штанами. Но странно, почему они такие тяжелые? И что это за белые лампасы? Карманы! Я сунул руку в один и выгреб горсть сахара. Сунул в другой, во что-то мягкое — и выгреб горсть дрожжей. Хлебозавод — дрожжи — сахар — штаны с секретом… Ну как тут было не догадаться, что к чему! Я и догадался. И задумался, решая, как быть.

«Бам!..» — сперва мне показалось, что грянул гром. Потом, что кто-то бухнул в колокол. — «Бам!..» «Бам!..» «Бам!..»

Я нащупал гвоздик, повесил штаны и пошел на звук. На чердаке посветлело, и я, не приглядываясь, сразу увидел звонаря. Он, голый по пояс, стоял возле башни и наотмашь долбил ее деревянной кувалдой. Могучий, треугольником, торс… Каменные плечи… Львиная, по плечи, грива… Что-то знакомое почудилось мне в его облике… Проклятая пыль! Поднятая кувалдой, она, как мошкара, набилась мне в нос, защекотала нежными крылышками, и я не выдержал, чихнул.

Звонарь оглянулся и замер, пораженный, прижав кувалду к груди. А я как чихнул, разинув рот, так с раскрытым ртом и остался. Передо мной стоял Кануров.

Он, конечно, понял, почему я на заводе, не мог не понять, вместе учились. Но почему-то не спешил меня приветствовать. Однако глаз не отводил. Смотрел изучающе. Наконец выпустил кувалду, подбоченился и сказал:

— Ты меня не знаешь…

— Не знаю, — согласился я, включаясь в игру.

— Я не потому, что боюсь, — продолжал Кануров, — а чтобы носом не тыкали… За прошлое…

— А Катя? — спросил я.

Кануров встрепенулся, и меня это неприятно поразило.

— Что Катя? — придвинулся он.

— Она как? — спросил я. — Она тебя тоже «не знает»?

Кануров осклабился.

— Катя — могила! — проверещал он, и я еще раз, как когда-то, подивился, что в таком большом теле живет такой тоненький, с волосок, голосок.

— Это почему же? — обида, прозвучавшая в моем голосе, не миновала уха Канурова, и он, поняв что-то и не таясь, ответил:

— А потому, что с Катей мы давно одной веревочкой повязаны. Вот так-то, рабочий класс!

Я похолодел. Я, кажется, крикнул так, что сам оглох: «Ты и Катя?»

Но нет, крика не было. По крайней мере, слышимого. Это я про себя крикнул, оглушенный словами Канурова. Крикнул и тут же, взглянув на него, ладного, на его же атлетической груди прочитал ответ: а почему бы и нет? Идеалом девушки, в конце концов, был не только умный, добрый, а еще и пригожий молодец. Недаром Иванушка-дурачок, прежде чем красавцем стать, в молоке варился. А меня хоть в сливках вари, все равно каким был, таким и останусь: нос лепешкой, губы наизнанку, как у теленка, уши… ну уши вроде бы нормальные. Да что толку, ушами девушку не притянешь. А Канурову девушек и притягивать не надо. Они сами за ним, как за магнитом, тянутся. Помню, в училище не одна хныкала, что Кануров не с ней, а с другой в кино ушел.

— Ладно, — сказал я, униженный и оскорбленный Катиным выбором, — я тебя не знаю.

И тут сорвался…

Потом, вспоминая, я пойму, что бил в яблочко с завязанными глазами, напропалую, попаду или нет. Ведь не мог же я, в самом деле, знать, кому принадлежат штаны с секретом, Канурову или другому мастеру кувалды, сбивающему застрявшую в емкости муку? А сорвавшись, сказал:

— Не знаю, да… А вот про штаны с секретом, извини, не знать не могу… — И добавил с издевкой: — Как рабочий класс!

Он так и затрясся от злости и страха одновременно. Объединившись, они породили наглость.

— А ты докажь, что мои…

И вдруг меня осенило: штаны с секретом — наша общая тайна. Доказать, чьи они, трудно. А вот держать Канурова в руках можно. Побоится разоблачения и перестанет шкодить. А там — чем черт не шутит! — может, и его удастся вытащить, хотя, усмехнулся я, нелегкая это работа — бегемота тащить из болота…

— Я подумаю, — сказал я, вселяя в Канурова надежду. — А штаны эти, если не твои, на память возьму. Хозяин объявится, пусть меня найдет. Я завтра с утра на выпечке…

Сказав это, я вернулся в комнатушку, взял штаны, вынес и двумя кучками, дрожжевой и сахарной, опорожнил возле Канурова, который, как голый Будда, сидел, поджав ноги, на мучном полу и с любопытством следил за мной.

— Отнесешь, где взял! — сказал я и ушел, не оборачиваясь, со штанами под мышкой.

День клонился к закату, и солнце, петухом усевшись на заводской трубе, уже кукарекало вечер, когда я вышел из проходной за ворота завода. Дневной жар спал, и зеленые тоннели тротуаров с сомкнутыми кронами деревьев напрасно манили прохладой. Жиденькая людская река предпочитала почему-то течь по мостовой, скорее всего из-за луж, оловянно тускневших на пешеходных дорожках.

У меня в кармане адрес какой-то тети Лизы, и я иду устраиваться на квартиру. Адрес дала мне Катя. И по-моему, обиделась, когда я всего лишь и поблагодарил ее кивком головы. Нет, даже не обиделась, а скорее удивилась: что со мной? Почему я так холоден с ней? А я, между прочим, с девушками своих знакомых только такой: сухой и официальный. Это, наверное, нехорошо, но я всегда боюсь, как бы мою вежливость не приняли за ухаживание. Чужая жена, чужая девушка для меня все равно что… ну, как бы это?.. что чужой сад. А в чужие сады я никогда не лазил. Раз, правда, было такое дело, когда в детстве еще у маминой бабушки в деревне гостил. Нарвал яблок и за пазухой домой приволок. Бабушка, узнав, не рассердилась, а дала рубль и велела отнести соседу, чей сад. «За ворованные яблоки», — сказала бабушка. Я заупрямился, и бабушка сказала, что в таком случае сама пойдет и сама вместо меня признается, что в сад лазила. Мне стало жалко бабушку, я покраснел и попросил, чтобы она меня выдала. А бабушка сказала, что ни за что не выдаст, потому что сосед спросит, почему я сам не пришел. И если сказать, что струсил, ни за что не поверит. В вашем роду, скажет, никогда трусов не водилось…

Я пошел и отнес рубль, сознавшись в воровстве. И с тех пор никогда по чужим садам не лазил. Чужой сад… чужая девушка… Ах, Катя, Катя, и зачем только я в этот Ведовск поехал!

Я нашел дом по адресу и вошел во двор. Деревья — одни в белых чулочках, другие так, непобеленные, — толпились возле самого крыльца, и чувствовалось, что даже им, немногим, негде здесь развернуться. С одной стороны их теснил забор, а с другой — глухая кирпичная стена.

Я подошел к окну возле крыльца и постучал.

— Чего надоть? — сонно вздохнув, отозвалось окно.

— На квартиру… от Кати, — сказал я и, назвав имя, тут же вспыхнул. Минуты и той не прошло, как я взял с себя слово ни под каким предлогом, ни по какому случаю не вспоминать это имя.

В доме что-то загремело, упав на пол, потом заскрипело, но уже в сенях, дверь распахнулась, и на крыльце, вся растрепанная, как курица, слетевшая с нашеста, появилась Мирошкина.

Увидев меня, засуетилась, застегивая пуговки, спросила, кто я, откуда, надолго ли на постой, и уже посторонилась, чтобы пропустить, как вдруг в одно мгновение по-спортивному, как перед прыжком, подобралась и уставилась на что-то позади меня.

Я обернулся.

От калитки к дому гуськом шли сестрица Аленушка, братец Иванушка и, замыкающей, черноволосая, вся в голубом женщина-милиционер.

Я услышал, как простонала Мирошкина, и, посмотрев на нее, увидел, что она без сил опустилась на крыльцо.

Ребята обошли ее и скрылись за дверью. Женщина-милиционер, понурив голову, присела рядом с Мирошкиной. Посидела, не зная, видимо, с чего начать. Поправила берет с кокардой, из-под которого, обтекая лоб, струились волосы, взглянув на меня, беспомощно топтавшегося возле крыльца, спросила:

— Кто это?

— Братишка, — сам за себя отозвался я.

— Ваш брат? — удивилась женщина-милиционер, оборотясь к Мирошкиной.

Той было не до шуток, она предчувствовала беду, но все же хоть и с горечью, а усмехнулась:

— Квартирант… Фамилия такая несуразная. С завода нашего. Новичок.

— Ляличкина, — представилась, протянув руку, женщина-милиционер. — Валентина Михайловна.

— Братишка, Алексей… — я замешкался, споткнувшись на отчестве; терпеть его не мог по молодости.

Валентина Михайловна догадалась и приняла меня без отчества, с одним именем. Кто такая сама Валентина Михайловна, мне ясно. Наверняка инспектор детской комнаты милиции. Иначе чего ей с Мирошкиными возиться?

А мне уже жаль сестрицу Аленушку с братцем Иванушкой. Про таких, как они, чего не написано! Трудные. А какие они трудные? Потерялись, как щенки, и скулят, тоскуя по ласке. Кто свистнет, за тем и побегут. Хорошо, как хороший кто свистнет, а как плохой, Кануров тот же? У нас, у хороших, — наставники. Подсказкой да лаской на хорошее наставляют. А у них, у плохих, нет, что ли? Есть. Ну не наставники, антинаставники, что ли. Антихорошему, то есть плохому, наставляют. Как? А так же, как наши, хорошие, — подсказкой да лаской. Вот щенки, потерявшись, к ним за этой лаской и тянутся. Ну а щенков на плохое науськать ничего не стоит. Им, как на зарядке, «шагом марш», они и идут, куда антинаставник укажет. Вот телегу угнали! Им бы наставника, и будь моя воля…

…Они сидели рядком, Валентина Михайловна и Мирошкина, и говорили… увы, ладка в их разговоре не было.

— Нет у меня с ними слада, нет! — убивалась Мирошкина.

— Это у меня с тобой слада нет! — не без горечи говорила Валентина Михайловна. — Покрасила нос рюмочкой, и хватит, а ты его из бутылки не вынимаешь! Без родительских прав хочешь остаться?

Мирошкина, сидевшая как пришибленная, вдруг взвилась, задетая за живое:

— Да я без них… Я на себя руки!.. — Она захлебнулась и перекрестилась, сама испугавшись того, о чем подумала.

— Крестись не крестись, а чему быть, того не миновать, — вздохнула Валентина Михайловна. — А крест, он еще ни от кого беды не отвел. Не отведет и твоих от колонии.

Но тут ввязался в разговор я:

— А если без колонии? Ну, скажем, завод возьмет на поруки?

— А не много ли вы… — вгляделась в меня, разделила свои года на мои и, получив в остатке «два», заменила «вы» на «ты». — А не много ли ты, рабочий класс, на себя берешь?

Я, конечно, уловил иронию, но ответил без всякого юмора:

— Рабочему классу любая ноша по плечу. Была бы ноша на пользу…

— Хорошо… — сказала она, посерьезнев. — Подумаем…

Из сада в окно смотрела ночь. У нее синие глаза, и не разобрать, о чем она там, за окном, шепчет: шу-шу-шу-шу-шу…

Моя комнатенка чуть больше шкафа. У самого окна — стол-инвалид без одной ноги. Приткнулся к подоконнику и держится за него, чтобы не упасть. У стены справа, как войдешь, кровать горбом. Я лежу, не разобрав постели и не зажигая света. Вспоминаю и осмысливаю пережитое за день. И в каком уголке памяти ни пошарю, всюду нахожу Катю. И как найду, как поймаю ее улыбку, так мне тепло и радостно. А не посветит улыбкой, отвернется, так мне сразу знобко и тоскливо…

Вдруг мелко-мелко, словно семечки просыпав, постучали в окно. Я вскочил, зажег свет и, распахнув створки, испуганно отшатнулся. На меня из синей мглы ночи смотрел белый, как смерть, Фантомас.

Мы засмеялись одновременно. Я, придя в себя, он, Фантомас, довольный тем, что напугал меня. Содрал с головы марлевый чулок-маску и, оказавшись братцем Иванушкой, покровительственно процедил:

— Не трусь!.. Тут все свои… Кемарь, как бо… — Он не договорил. Чья-то ладонь, вынырнув из темноты, как пробкой, закупорила ему рот. Но он все нее вырвался и, проваливаясь в ночь, крикнул:

— Как бог!..

— Спокойной ночи! — Но это пропел уже другой голос, девичий.

В бригаде, куда я попал, были одни женщины и девушки. Пригласить их всех в кафе на чашку чая? Я лишь только вообразил себя во главе женского стола и то чуть не сгорел от смущения! Нет, кафе отпадало. Торт на всех? Шоколадный набор на всех? Старо и скучно. Меня выручили матрешки и оловянные солдатики, на которых я набрел в ведовском «Детском мире». Я слетал в Москву, домой, разжился деньгами и, вернувшись в Ведовск, помог «Детскому миру» за один день выполнить квартальный план по реализации детских игрушек: скупил все, какие у него были в запасе, матрешки и оловянные солдатики.

И вот утро того дня. Первое рабочее утро в моей жизни. Что это, склад готовой продукции, уставленный этажерками с лотками? Таким он был вчера. Таким он, собственно, остался и сегодня. Но как преобразился! На столе бригадира букет цветов — длинношеих, как жирафы, пионов. Возле, сияя улыбкой, Мирошкина. Так вот куда ушли с ее клумбы цветы. А я — прости меня, Мирошкина! — думал, на рынок, «рюмкой нос покрасить». На полоске кумачика, прилепившегося к стене, кокетливая надпись:

Это я, значит, племя… На девушках и женщинах алые праздничные косынки и невероятной белизны халаты. Скуластенькая Варя, бригадир, крепенькая, как орешек, не спускает глаз с дверей, подстерегает, когда я войду. А я уже вошел. Я уже давно здесь, раньше всех, стою, спрятавшись за хлебной этажеркой, и на чем свет ругаю… самого себя… Честно говоря, я не ожидал, что распорядителем бала буду не я, а она. Думал, приду раньше всех, разложу подарки и когда они все войдут… Но они опередили меня и сами ждут, когда я войду. А я здесь уже, с мешком подарков, и не знаю, как быть. Вижу, улыбки на лицах женщин гаснут, как лучи заходящего солнца. Варя-бригадир кидает тревожный взгляд на часы и хватается за телефон.

— Проходная? — слышу я. — Алексей Братишка… Новенький… Прошел уже? Где же он?

— Я здесь! — бормочу я и с мешком за плечами предстаю на всеобщее обозрение.

Смех…

Он, как лавина, обрушивается на меня, и когда, отгрохотав, стихает, мне хочется пощупать самого себя и убедиться, цел ли я или лавина смеха не оставила на мне живого места!

Цел и невредим. И даже могу улыбаться. Что я и делаю, с медвежьей ловкостью кланяясь налево и направо.

Мое смущение явно забавляет бригаду. Но бригадир Варя начеку. Она, как дирижер, поднимает руку, гасит смех и представляет меня бригаде:

— Алексей Братишка. Прошу любить…

— А мы и без призыва, — озорничает кто-то, вгоняя меня в краску.

Варя-бригадир опять выручает меня.

— Катя! — дирижирует она. — Хлеб-соль новенькому.

Катя, нарядная, в лентах, как радуга, сияя, подплывает ко мне и, кланяясь, протягивает на блюде круглый румяный калач.

Но я не смотрю на калач. Я смотрю на Катю и так волнуюсь, что, спроси у меня, сколько будет дважды два, ни за что не отвечу.

— Мешок… Опусти мешок… — шипит сзади бригадир Варя.

Я повинуюсь, а она все шипит:

— Калач… Прими калач…

Я повинуюсь, а она все шипит:

— Поцелуй… В знак благодарности…

Поцеловать? Нет, не может быть… Это я просто ослышался. Взять и так вот запросто поцеловать Катю? Да она с ума сошла!.. Я скорее в прорубь… головой, чем рискну…

Я не повинуюсь, а она все шипит. Но теперь уже не мне, а Кате:

— Молодой… необученный… Давай ты!..

И Катя, как тогда, в училище… Нет, не так, как тогда, — не вдруг, не порывисто, — а церемонно, словно обряд совершая, целует меня в щеку. Я стою, ничего не видя и не слыша, и только гром аплодисментов приводит меня в себя. Все вокруг становится на свои места. Букет цветов обретает геометрическую строгость, и я вижу, как ко мне с распростертыми объятиями движется вся бригада. Неужели все они решили последовать Катиному примеру? А почему бы и нет? Но я опережаю их — всякой, подошедшей ко мне, сую в руки матрешку…

— Ой!.. — И поцелуи забыты. — Ой!.. Ой!.. Ой!..

Ну, кажется, всех оделил. Все довольны, все улыбаются. Бригадир Варя тоже ухмыляется, но глаз с часов не спускает. Еще минута-другая, и ударит гонг на смену.

Я — в панике. Бригада, приняв подарки, и не думает в них покопаться. А ведь большинство, как и я, совсем недавно из детства. Мне, например, даже сейчас попробуй подари какую-либо игрушку, я ее мигом распотрошу. А они — они нет. Пропал мой сюрприз! Нет, кажется, не пропал. Догадалась одна. Развалила маму-матрешку на две половинки, начала дочерей-матрешек разваливать и — ах! — вместо самой младшей внутри солдатика нашла. Вот он, мой сюрприз!

— Девочки, смотрите, что я нашла!.. — Крикнуть не успела, как все другие тоже распотрошили свои матрешки и конечно же нашли в них по солдатику.

«Восемь девок, один я…» Они меня поняли и, оценив юмор, прижали матрешки к груди.

…Время от времени я ловлю на себе Катины взгляды. Иду вдоль корыта, по которому течет тесто, и ловлю. И не пойму, чего в них больше, в этих взглядах, тоски или жалости? По тому, как я тушуюсь перед ней, как при виде ее меня бросает то в жар, то в холод, Катя не может не знать, что она мне не безразлична, что я ее…

Да, да, да!.. Люблю, люблю, люблю!.. Но никогда, никому, ни за что не признаюсь в этом. Да и зачем признаваться, если Катя уже чужая, Канурова? Догадывается, что я ее люблю, и жалеет.

Знает, что я ее люблю, и смотрит на меня с жалостью, потому что сама меня любить не может. Ну а почему порой взгляды эти бывают тоскливыми? Да все потому же. Что повязала себя одной веревочкой с Кануровым. Он ее, когда смена кончается, всегда ждет. Или у проходной толчется, или поодаль маячит. «Катя!» Это он ей. А она, как услышит, вздрогнет — голос противный, тонкий, как свист кнута, — и идет, понурив голову. А впрочем, кто ее знает, может, все как раз наоборот. И не понурив голову она к нему спешит, а с затаенной радостью. И голос у Канурова только мне противным кажется, а для Кати звучит как сладкая музыка. Эх, Катя, Катя, не могла получше кого найти! Ему, Канурову, еще чиститься да чиститься, а ты его, нечищенного, сразу в пару! Вытянешь ли? Другие, пишут, вытягивали. Сам читал. Полюбит барышня хулигана и вытянет. Но это в книгах. В жизни не так. В жизни скорее не барышня хулигана вытянет, а хулиган барышню в болото затянет. Будь наоборот, к чему милиция, к чему дружина? Наслал на хулиганов барышень и торжествуй победу. Но это я так… Со зла на Катю. Может, она как раз и утрет всем нос, вытянет Канурова…

— Братишка, эй, Братишка!.. — То ли голос чей, то ли воздуходувка, прорвавшись, зашипела… Где он, источник шипения? Вроде бы наверху где-то.

Я поднял голову и увидел Риту Бурову, Катину луну, бойкую, не в пример Кате, на язычок, но уступающую Кате в красоте, как луна уступает солнцу. Впрочем, Риту это нимало не трогало, и она вращалась вокруг Кати с преданностью планеты-спутника.

Рита стояла на «капитанском мостике» и, опершись на перила, манила меня к себе. Я поднялся по железной лесенке наверх и осмотрелся: где же Катя? Рита тонким, как спичка, пальчиком показала вниз, на дверь, ведущую в подсобку.

— Там… плачет, — проговорила Рита и заморгала быстро-быстро.

«Плачет…» Она сказала всего-навсего «плачет», а мне показалось, что у меня над ухом разрядили пистолет. Я кинулся вниз, прогремев по ступенькам, как по клавишам, и сам не свой ворвался в подсобку.

Катя сидела на каком-то ящике, уткнувшись лицом в мешок с мукой.

— Катя!

Мне показалось, что я едва разжал губы, позвав ее, но Катя услышала и подняла голову.

Странно, она даже не удивилась, увидев меня, как будто точно знала, что увидит, но не обрадовалась — нет, а вдруг подобралась, как кошка перед прыжком.

— Уйди! — И снова уткнулась в мешок.

Я хлопнул дверью, но не ушел. Я видел, как она вздрогнула — сильнее прежнего — и испуганно вскинула голову. А я не ушел!.. Ну в таком случае нечего играть в прятки. Она больше не утопит лица и будет смотреть мне прямо в глаза.

Первое, самое простое и самое, как оказалось потом, глупое, что пришло мне в голову, было: ее бросил Кануров. Походил в паре и бросил.

— Он ушел, да? — спросил я с состраданием.

— Кто? — Катя изумленно посмотрела на меня.

— Кануров, — сказал я.

Катя вновь затряслась, но уже не от рыданий, а от истерического хохота. Кажется, это гасят водой? Я налил кружку из-под крана и бесцеремонно сунул Кате под нос. Я слышал, как она мелко-мелко застучала зубками по эмали. Отпила, откинулась к стене и стала прихорашиваться. О Катя, Катя, королева красоты! Как ты похожа на свою тезку по титулу. Та, на эшафоте, все прикрывала ноги. Не голова ее волновала, а ноги. А ну как бывшие подданные увидят ее голоногой!.. Давай, давай, Катя, прихорашивайся. Я, твой подданный, терпеливо подожду, когда ты кончишь свой туалет и посвятишь меня в причину своих слез…

Ну, кажется, готова. А в лице ни кровинки, как в телевизоре, в котором вдруг пропал цвет.

— «Кануров…» — Ага, это она меня передразнивает. — Скажешь, тоже. С Кануровым я… — Меня проняло холодом: ну скорей же, скорей, что у тебя с Кануровым? — С Кануровым я… — Посмотрела на меня, как перед прыжком в воду, и снова сорвалась в плач: — Я… его… просто боюсь!..

Тут бы ей и посочувствовать… Тут бы ее и успокоить, подобрав для этого подходящие слова, а я — дурак — сграбастал ее, тонкую, как колосок, и закружил по просторной подсобке, как по залу бальных танцев.

Сперва, растерявшись, она не сопротивлялась. Потом с настойчивостью, которая сразу образумила меня, остановила вращение и выскользнула из рук. Смотрела она строго и осуждающе, из чего я заключил, что надежды на взаимность у меня пока что весьма сомнительные. Тогда что ж, тогда извиниться, попросить прощения, обещать в случае чего помощь и ретироваться…

Нет!

Ни за что нет! Не уйду и не оставлю Катю ни сейчас, ни потом, даже если она будет прогонять меня!.. Но Катя и не думала этого делать.

— Он злой и сильный, — она вернулась к старой теме.

А я слушал и возмущался: дался ей этот Кануров! Наконец не выдержал.

— Злой, но не сильный!.. — сказал я и умолк, поймав себя на хвастовстве. Уж кого-кого, а хвастунов Катя терпеть не могла. Это я знал точно. «С хвастунами не знакомлюсь», — отрезала она одному еще в училище, когда тот ради знакомства с ней нацепил значок парашютиста. У Кати был такой же, но только свой. А у того — чужой. Кате проговорилась подруга, с которой тот до нее дружил.

Но услышала ли она меня? Кажется, нет, потому что мазок за мазком набрасывала все тот же портрет:

— А еще беспощадный… Он из-за угла может… Ножом… Если ему кто дорогу перейдет. — Катя красноречиво посмотрела на меня, и я догадался, кого имел в виду Кануров, когда говорил ей эти слова. А в том, что он говорил их, я нисколько не сомневался. — Он и меня грозился ножом… Потому что… Потому что он без меня не может…

Я видел, глаза у нее набухли и вот-вот лопнут, как почки. Но она не успела заплакать. Горячее, как ураган, дыхание — мое дыхание — коснулось ее глаз и мгновенно высушило слезы. А может, и не дыхание. Скорее всего, не оно, а мой голос, упавший до шепота, но оглушивший ее, как гром:

— А я? Я могу? Я без тебя тоже… не могу!

Я отшатнулся, распахнул настежь дверь и выбежал из подсобки.

…Кануров, как всегда, был на месте. Топтался возле проходной. Мы вышли плечо к плечу — я и Катя. Но он не удивился.

— Катя! — с ленцой протянул он.

Катя взяла меня под руку и, задержав, оглянулась.

— Чего тебе? — с холодком отозвалась она.

Кануров остолбенел и пошел пятнами, большими и красными.

Потом я никогда не мог простить себе своей выходки. Нет, я не должен был унижать Канурова. Унизив его тогда, я потом, каясь, не раз сам переживал его унижение. Говорят, победителей не судят. Ну и зря! А я бы судил. Не чужим судом, так своим.

Я чувствовал себя победителем, и я сказал:

— Он хочет спросить, который час!

Катя посмотрела на меня и… Нет, она ничего не сказала, ни словом не упрекнула меня, но я по одному ее взгляду чувствовал, эта моя выходка не по душе ей. Она ее не одобряет. И мне тогда впервые стало стыдно за то, что я сделал. Как будто взял и мазнул сажей по белому холсту своей еще не написанной любви.

Я видел, как он сжал кулаки. Как сжал губы и зло выпятил подбородок. Но тут Катя потянула меня за руку, и мы ушли, не оборачиваясь. Шли молча, думая друг о друге и о том, третьем, что остался возле проходной. Пылила дорога. Назойливо ныли над ухом комары.

Пятый день, как нет Кати. А для меня пятый день, как нет солнца. Хотя глаза, вопреки сердцу, и утверждают обратное. Как нет солнца? — кричат они сердцу. Посмотри, сколько его! Подивись, какое горячее, зеленое, голосистое идет лето! И это так. Ведовск не Москва. Там, в Москве, лето, будто военный курсант, затянуто в узкий мундир зеленого бульвара. А здесь, в Ведовске, оно все нараспашку. Не захочешь, да увидишь, как бьет крылом сильный и добрый пожар вечерней зари, как отдает себя другой половине света, восточной, как там, навстречу ему, поднимается серебряное зеркало утра и словно сетью ловит этот добрый пожар, и он вновь бушует в небе, даря всему живому радость существования… Я люблю, встав спозаранок, — и эта привычка у меня от деда — смотреть, как «одна заря сменить другую спешит, дав ночи полчаса». Но Кати нет, и я, проснувшись, не вылезаю, как обычно, из окна, не бужу, что тоже вошло в привычку, братца Иванушку и сестрицу Аленушку, спящих в саду, в «индейском вигваме», и мы вместе не бежим на берег застенчивой речки Поли, что прячется в зеленом травостое желтоглазой купальницы и рослых колокольчиков, провожать одну зарю и встречать другую. Мне не до встреч и проводов зари. Лежа на своей узкой кроватке, я мысленно встречаю и провожаю Катю, которую все еще стесняюсь и боюсь назвать своей. Моя Катя! С ума сойти… Да это все равно что сказать — мое солнце! Попробуй дотянись до него. Что до него, что до нее…

А вдруг дотянусь?.. Мое сердце замирает от сладкой надежды. И все на свете мне кажется возможным и доступным: Катя, солнце… Захочу, взмахну на манер птицы руками-крыльями и полечу. Что это? Я действительно лечу? Ну да! Парю над огородом, домом, Ведовском, речкой Полей, приютившей на том берегу рощицу голоногих березок-купальщиц. Пикирую на ромашковый луг, по эту сторону Поли, опускаюсь и, зажмурив глаза, нежусь на нем, распластавшись, как тюлень. В носу что-то щекочет. Открываю глаза — золотистая от волос и солнца Катя!.. Я пытаюсь сдержаться, однако мне это не удается…

Что за черт — где ромашковый луг, где золотистая Катя? Я лежу на лезвии кровати, а рядом стоит сестрица Аленушка и щекочет у меня в носу бархатным ежиком какой-то травинки. Брат и сестра хохочут. А в окно, не спросясь у хозяев, настырно лезет рассвет. Может быть, меня разбудили идти встречать зарю? Нет, с кухни тянет жареным луком, слышно, как сердито шипит сало, значит, кому-то на скорую руку готовят яичницу. Кому — догадаться нетрудно. Мне, коль разбудили меня. А уж зачем разбудили, догадаться и того легче. На завод вызов. Лето — пора отпусков. То одного приходится заменять, то другого. И не только из-за отпусков. Еще из-за дачников. На лето они тучами слетаются в Ведовск, и все у нас просят хлеба. Вот мы и увеличиваем выпечку. Вчера вызывали Мирошкину. Сегодня меня.

Я выбегаю в сад, скрываюсь в душевой, которую мы из того-сего сколотили с братцем Иванушкой и сестрицей Аленушкой, и обрушиваю на себя водопад прохлады из бадьи, подвешенной за ушки между небом и землей.

На кухне, улыбаясь во весь рот, меня ждет Мирошкина. Она странно переменилась, все реже и реже красит нос рюмочкой. Может быть, помогло то, что над сестрицей Аленушкой и братцем Иванушкой все еще висит угроза наказания «за угон государственного гужевого транспорта» и неизвестно еще, чем все это кончится. Мирошкина переживает, и стоит кому щеколдой брякнуть, как она тут же тревожно нахохлится и ждет, уставясь на дверь: уж не за ее ли цыплятками прилетел синекрылый милицейский коршун?

Цыплятки тоже поубавили прыти. Соседи, ближние и дальние, что-то давно уже не бросали через забор угроз расправиться с братцем Иванушкой, а заодно и с сестрицей Аленушкой за корову Евдокию, пришедшую с выгона обутой в драный кирзовый сапог; за петуха Тимофея, запряженного в игрушечный возок и гонявшего по улице на страх всем ее пернатым обитателям, за черного как уголь кота Ермолая, трансформированного с помощью тюбика белил в зебру-недомерку, и ЗТП, что означает «за тому подобное». Братцу Иванушке и сестрице Аленушке не до мира животных — ни до коней и коров, ни до петухов и кошек. У них на уме тихая скромница речка Поля. Пока это только тайна троих — моя и Мирошкиных, сестры и братца, но на днях тайное станет явным, и на берегу речки Поли, в которой моет ноги наш огород, начнется «Вегострой». Когда я, помню, на другой или третий день нашего знакомства предложил сестрице Аленушке и братцу Иванушке расшифровать это слово, они ухватились за него каждый со своего конца: братец-звездогляд, любивший понаблюдать в бинокль за светилами, — с небесного, а сестрица Аленушка — с земного.

— Строительство обсерватории для наблюдения за созвездием Веги, — сказал братец Иванушка и был столь же далек от истины, сколь далека Вега от Земли.

— Великое государственное строительство, — сказала сестрица Аленушка, и это было уже ближе к истине.

— Ведовское голубиное строительство, — сказал я, и это была сама истина. — Башня-инкубатор для голубей… Дом ребячьей стройки… Для изучения жизни голубей, а там видно будет. Может быть, для полетов голубей в космос…

Фантазии в моих словах не было ни на грош, за исключением космоса. Но и тут я не очень фантазировал. Чем черт не шутит! Вдруг вместо мышей потребуется послать в космос голубей. А мы — тут как тут со своими…

Когда я ухожу, сестрица Аленушка и братец Иванушка не остаются без дела. Сегодня они обойдут все дворы нашей улицы и всюду, где позаметней, развесят объявление:

Мирошкина смахивает фартуком мнимые крошки с чистого табурета и усаживает меня есть. Я обжигаюсь, запиваю яичницу стаканом холодного, из погреба, молока и выбегаю на улицу.

Печь дышала жаром, как солнце. Там, в печи, огонь творил хлеб, как когда-то на земле он творил жизнь. Из земли вышло, слышал я, в землю уйдет. Неправда. Начало жизни — огонь. И конец жизни тоже огонь. По-моему, жизнь вечна, как вечна Катя, вечен я, вечен хлеб, который я творю вместе с огнем. И самое главное, вечна наша с Катей любовь, которую я все еще стесняюсь назвать любовью. Вечна! И на меньшее, убей меня, я не соглашусь. Первая любовь, вторая любовь, третья… Да разве она, как солдаты в строю, чтобы ее считать по порядку номеров? Любовь всегда первая и всегда одна, как мама. А если было что до нее, значит, то была зарница, схожая с зарей, а не сама заря.

Подумав о Кате, я заливаюсь краской. Это потому, что меня мучает стыд. Я обманул Катю, сделав ее своим почтальоном. В письме, «очень важном и очень нужном», которое она с большим смущением взялась передать моей маме, было всего пять слов и столько же восклицательных знаков, не считая постскриптума:

Я наверняка знал, что будет, когда мама прочитает письмо. Как-то в «Артеке» я подружился с целинным мальчиком-математиком. Через год он навестил меня в Москве. Мама предложила остановиться у нас недельки на две, на три.

— Ой, что вы, — сказал целинный мальчик, — моя мама никогда не позволит мне чужих стеснять…

Он был прямодушен и говорил то, что думал. Мы поняли это и не обиделись на «чужих».

Мама ненадолго задумалась и сказала, что все наоборот, не он нас, а мы его стесним, если он останется.

Целинный мальчик удивился: как так?

— Попросим тебя помочь Леше по математике, — сказала мама и взглядом пригвоздила меня к стулу, на котором я сидел. Поэтому я не вскочил и не опроверг напраслину, которую она возвела на меня, неизменного победителя всех школьных математических олимпиад. Догадался, это нужно, чтобы удержать целинного мальчика. Ну он и попался. Сразу согласился остаться и помогать мне.

Он прожил у нас с месяц и за это время вместе со мной исколесил столицу вдоль и поперек. Увы, на математику у нас с ним почти не оставалось времени. Но и того, что оставалось, с лихвой хватило на то, чтобы сделать меня своим в мире чисел. Во всяком случае, любые задачи, которыми угощал меня целинный мальчик, я щелкал как орехи. Он так и уехал, не разгадав маминой хитрости, с сознанием честно исполненного долга.

Катя — не целинный гость. Катя — моя девушка. Уж ее-то мама наверняка не выпустит из нашего дома.

Так оно и случилось.

Познакомившись, мама тут же выведала у гостьи, давно ли мы знаем друг друга, я и Катя. Далеко ли Катя путь держит? Ждут или не ждут ее там? И если ждут, то когда: сегодня, завтра или еще позже? Ну вот и попалась птичка! Со мной, оказывается, она еще с ПТУ знакома. Путь в Можайск держит, где ее никто, в общем, не ждет. А едет потому, что соскучилась по своим…

Они одеваются, чтобы вместе выйти, и тут вдруг мама спохватывается: папа, мой рассеянный папа, унес ключи и маме нечем запереть дверь. А у нее — работа!.. А на работе у нее дело, которое никто без нее не может сдвинуть с мертвой точки!.. Мама роняет по швам руки и с надеждой смотрит на Катю. Нет, нет, она ее ни о чем не просит. Она только спрашивает, не повредит ли Катиным планам одна ее маленькая, совсем пустяковая просьба. Не повредит? В таком случае Катя очень обяжет ее, если покараулит квартиру. За час-другой она обернется, сбегает на работу, сдвинет дело с мертвой точки, возьмет у мужа ключи, вернется и освободит Катю от сторожевой службы. Катя не возражает? Тогда до свидания…

Через два часа — телефонный звонок. Это мама. С извинением за то, что задерживается. Через час еще звонок. С наказом пообедать и с указанием, что где взять и разогреть. И последний звонок, вечерний: включить телевизор, не скучать и ждать маму, она вот-вот подойдет.

Потом они все, сговорившись, слетелись на Катю, как на премьеру: мама, папа и дедушка… Поужинали, не торопясь и не пяля без надобности на Катю глаз, а когда гостья наконец собралась восвояси, раскудахтались: «Куд-куда, куд-куда на ночь глядя?» И оставили Катю ночевать, поселив в моей комнате. А утром «забыли» разбудить. И Катя, проснувшись самостоятельно, никого из них в квартире не нашла: ни мамы, ни папы, ни дедушки. Но без инструкции они ее не оставили. Инструкция лежала на столе в большой комнате и маминым почерком умоляла Катю задержаться, «если это, конечно, не повредит ее планам».

Далее, без всякого перехода, шло:

Бабушка, бегающая всесоюзные кроссы! Это так ошеломило Катю, что мамин намек — приготовить обед — она восприняла уже без всякого удивления. Пошла на кухню, позавтракала и стала стряпать.

…Она не вошла, она стрекозой влетела в квартиру, едва Катя приоткрыла дверь, и вопросительно уставилась на Катю. Сухонькие ручки, сморщенная, как дынька, головка, тоненькие, как спички, ножки, седенькие в заколках букли волос… Как, неужели эта старушенция, если это она, еще бегает кроссы?

— Ты кто? — последовал строгий вопрос.

— Я? — Катя вспыхнула, не зная, как представиться. — Я… Лешина девушка.

— Это что же?.. Это, если по старому диагнозу, невеста, значит?..

— Ой, что вы! — Катя утопила лицо в ладонях. — Просто девушка… Товарищ по работе… А вы его бабушка?

Но старушенция, не отвечая, гнула свое:

— Нет, значит? Так ему и надо. Не ловок внучек. Где ему, простофиле, такую жар-птицу схватить!..

Катя пылала, как факел. Казалось, плесни на нее еще черпак лести, и она сгорит дотла.

Но старушенция знала, где остановиться. Взяла Катю за руку и повлекла на кухню, приговаривая:

— Отощала небось на ведовских хлебах. Ничего, я сейчас такой суп… такую вкуснотищу приго… — Она не договорила. Из кухни навстречу ей ударил вдруг такой аромат, что она остановилась и с удивлением посмотрела на Катю. «Ты?» — спросили ее глаза. «Я», — ответили Катины. И бабушка, войдя на кухню, уже не удивилась ни кастрюле, бурлящей, как вулкан, ни сковородке, шипящей, как стая рассерженных гусей.

Она не терялась нигде и никогда. Уселась за стол, нырнула ложкой в суп, который подала ей Катя, и, попробовав, блаженно промурлыкала:

— Лакомо…

Этот суп сделал их друзьями. Но бабушка, кажется, переиграла, сказав, что, ее внук, по известной причине, о которой она уже говорила, не достоин ни этого супа, ни мастерицы, его сварившей.

— Почему это? — надулась вдруг Катя. — По-моему, вполне достоин!

— Чего именно, — подсекла бабушка, — супа или мастерицы?

Обе посмотрели друг на друга и весело рассмеялись. Смех придал Кате смелости.

— Того и другого, — сказала она, и это было ее первое признание в любви, которое она сделала мне через бабушку.

В тот же день Катя уехала. Прощаясь с бабушкой, полюбопытствовала, где ее кеды.

— Мои кеды? — удивилась бабушка.

— Ага, — сказала Катя, — в которых вы в соревновании участвуете.

Катины глаза не смеялись, поэтому бабушка не обиделась. А докопавшись до истины, сама рассмеялась.

— Участвую, участвую, — сказала она, — только не на ногах, а на руках бегаю. И не по трассе, а по бегунам. Врач я, массажист. Вот доберусь до тебя и красоту еще краше сделаю. — Дотянулась, маленькая, до Кати и обняла. Как обручами стиснула. Катя удивилась: ну и сильная!

Все это я узнал потом, когда побывал у своих. Да и Катя о том же, смеясь, рассказывала…

Женщина Стрючкова была младшим начальником хлеба. Ее звали Ульяна Николаевна. А еще, за суровость, Ульяна-несмеяна. Над ней еще были главный инженер, директор завода, а она была заведующей производством. По должности ближе всех к рабочему классу, она на самом деле была от нас дальше всех, дальше главного инженера, дальше директора. Она всегда хмурилась, а если улыбалась, значит, в чем-то нуждалась. И тот, кому она дарила свою улыбку, знал: Ульяна Николаевна, улыбнувшись, тут же огорошит его просьбой: куда-нибудь сходить, что-нибудь принести.

Как-то после работы она увидела меня в проходной и улыбнулась.

— Алексей Иванович! — она была единственной, кто звал меня по имени и отчеству. — Не откажите слабому полу.

Сказав это, она протянула мне свой портфель. Я взял, и портфель знакомо звякнул.

— Мне рядом, — продолжала Ульяна Николаевна. — Через дорогу только.

Но я уже знал, куда она идет: сдавать бутылки. Увы, это были не «семейные накопления», как я подумал при первой встрече. Ульяна Николаевна, как сыщик, день-деньской шныряла по заводу и, руководя хлебным производством в общественных интересах, в своих личных — очищала это производство от стеклянной тары из-под молока и прочих напитков.

У заводских, бывало, кто-то рождался. Все скидывались на подарок. Все, но не Ульяна Николаевна. Заводские, случалось, изредка умирали. Все скидывались на венок. Все, но не Ульяна Николаевна.

На заводе получка. Все от кассы — кто в партком, кто в комитет комсомола, кто в завком платить взносы. Ульяна Николаевна прямым ходом в сберегательную кассу. Это единственное учреждение, с которым она поддерживает денежные отношения. Кассы всех остальных организаций — партийной, комсомольской и профсоюзной — она обходит стороной, потому что не состояла и не состоит ни в одной из них. Тем, кто интересовался ее семейным положением, она без всякой иронии отвечала: «Одиночка».

Она такой и была — одиночкой среди всех нас, неприкасаемым островком в море людей, сцепленных друг с другом, как капли воды.

Как «одиночке», ей выделили комнату в общей квартире. Ее соседкой была общительная Зоя Зайцева из нашей бригады. Как-то она принесла и пустила по рукам коробок с цифрой 41. Цифра на коробке была начертана рукой Ульяны Николаевны. А еще раньше той же рукой на том же коробке были начертаны и зачеркнуты цифры 60, 58, 55, 50, 45… Ульяна Николаевна, оставляя коробок на кухне, записывала для памяти число оставшихся спичек. А может быть, и не только для памяти… Однажды она пересчитала их, не постеснявшись Зои.

Я, наверное, казался ей мальчишкой. Иначе чем объяснить то, что произошло по дороге от завода до «стеклотары»? Началось с того, что она спросила о моих планах. Решив, что речь идет о сегодняшнем дне, и опасаясь с ее стороны покушений на мой вечерний досуг, я, не раздумывая, ответил:

— Закладка голубиной почты…

Она снисходительно усмехнулась, и усмешка эта эхом отозвалась в моем сознании: «Мальчишка, все еще голуби на уме». Она и повела себя со мной, как с мальчишкой. Но прежде уточнила:

— Я о планах жизни.

— А, — спохватился я, — печь хлеб!

— А потом? — спросила она.

— Опять печь хлеб!

— В детстве, — помолчав, сказала она, — мы все играли в лошадок. Вы кем любили быть?

— Лошадкой.

— А я наездницей. И вам никогда не хотелось быть наездником?

— Хотелось, — честно признался я, — но другие плакали, и я уступал.

— Жизнь не игра, — сказала она. — За место в жизни надо бороться. А не то… Не то всю жизнь проходишь в лошадках!

— Я и борюсь. За хлеб.

— За хлеб — хорошо. А надо еще и за себя бороться.

— Я и за себя борюсь, — сказал я. — Увидят — первый сорт работы, в капитаны возьмут.

— Жизнь не игра, — повторила она. — И в жизни не так, как в игре. В игре чей верх — тот и капитан. А в жизни… в жизни всех, кто хорошо работает, начальниками не поставишь. В начальство ведь вприглядку выдвигают. Кто кому приглянется, тот того и выдвигает. Ты вот мне приглянулся, и я тебя… — Она растягивала слова, как гармошку, и, не доиграв, вдруг сбрасывала пальцы с ладов. Умолкла, чтобы дать мне время подумать над сказанным. Но и у меня выходит, как на гармошке.

Наверное, от смущения.

— Не знаю… чем это… — играл я, то давя, то отпуская лады, — чем таким… я вам… приглянулся?

— Пока ничем, — сказала она, — но думаю, что приглянешься.

— Чем же? — не отставал я.

— Хотя бы тем, — сказала она строго, — что сохранишь в тайне то, что узнаешь…

Вот когда я понял, что кажусь ей мальчишкой. Играть со мной в тайны!

Мы пересекли дорогу и вышли к павильону «Пиво-воды». Она переняла у меня портфель и поставила на траву, несмелыми кудряшками покрывавшую лужайку возле павильона.

— Наш директор чудаковатый человек, — сказала она.

Я проглотил не поморщившись. Ну и что, что чудаковатый? Это даже вроде похвалы…

— Со странностями, — нагнетала она. — С заскоками!..

Я чувствовал, что краснею. Мне было стыдно. Как будто при мне раздевали человека и мне же в лицо бросали его белье. Повернуться и уйти? Поздно. Она знала, что делала. Птаху заманивают в сети зернышком. Человека — любопытством. Я уже месяц почти на заводе, а директора, тов. Иванова И. И., как гласит табличка на дерматиновой двери, и в глаза не видел. Его увезли на «скорой» прямо из кабинета недели за три до моего приезда в Ведовск. Главный инженер тоже отсутствовал, он был в отпуске, и всеми делами на заводе заправляла Ульяна-несмеяна.

Итак, что же в нашем директоре странного? А то, по словам Ульяны Николаевны, что он, в отличие от всех прочих директоров, не по ветру дерево клонит, а против ветра гнет. Ну, если проще, без метафор, — плану хода не дает. Ему — план, а он в ответ — не вытяну. Мощности, мол, не те. В людях урон: кто уволился, кто в отпуск подался. Взялся за гуж, а кричит, что не дюж. Один бы кричал, ладно. А то ведь и других на крик подбивает, все начальство — заводское, партийное, профсоюзное: «Не вытянем!» Ну и рабочие туда же. Им что? Директору, мол, сверху видней, вытянут они план или не вытянут. А у них кругозор ограничен. Кроме своей печи, ничего не видно…

Тут я попытался возразить, брякнув, что одной лопатой сразу двух ям не выкопаешь, но где там! Ульяна-несмеяна и слушать не стала, возразив походя, что наши отцы, когда того требовало время, и не такие чудеса творили. Не лопатой, а голыми руками горы сворачивали. Наше время не хуже тогдашнего. И раз оно требует: «Вынь да подай!» — значит, надо вынуть и подать на стол советскому человеку столько хлеба, сколько ему требуется.

— Странность в том, что он этого не понимает. — Ульяна-несмеяна задумалась и строго закончила. — Если это странность!..

— А заскоки? — напомнил я.

Ульяна-несмеяна гадливо усмехнулась:

— Заскоки в его аморальности. Вы знаете, сколько ему лет?

— Я его совсем не знаю, — сказал я.

— Пятьдесят пять! А позволяет… — Она вскипела. — Черт знает что позволяет!.. Девчонкам рыжим на шею себе вешаться…

Не знаю, почему, слушая это, я не оборвал ее и не ушел, а стоял и слушал, как приговоренный? Верил я или не верил Ульяне-несмеяне? Не скрою, верил, потому что уже слышал про своих сверстниц, которые, любя пожить, выходили замуж за пожилых и обеспеченных. Слышал и презирал таких. Равно, как и тех, кто брал их в жены. Значит, вон он какой, наш директор! Тут же, правда, закралось сомнение: не наговаривает ли Ульяна-несмеяна? Откуда ей знать?

— Откуда мне знать? — ответила она на вопрос. — А оттуда, что я сама слышала, как рыженькая умоляла его дать свой адрес. Вот он, этот адрес, с его слов. Хотя я и так знала. — Сказав это, она протянула мне клочок бумаги. Это было так неожиданно, что я взял. Но тут же спросил:

— А мне зачем?

Она не сразу ответила. Помялась, на что-то решаясь, и не решилась.

— Нет, — сказала она, — потом узнаете.

Но я уже набрал ходу:

— Нет… Заберите… Не надо мне!..

— Надо! — строго сказала она. — У вас будет предлог. Вы пойдете к нему и…

— Никуда я не пойду!.. И никакого предлога у меня не будет! Да и вообще, как вам-то не стыдно? Что вы тут мне наговорили! И о ком! О человеке, который уже два месяца тяжело болен! — И я разорвал бумажку с адресом в мелкие клочки.

— Вот о нем-то, о его нравственном и физическом здоровье я и беспокоюсь. А то ведь эти-то молоденькие кого хочешь в могилу сведут.

Она нехорошо улыбнулась, подхватила портфель и ушла.

С чего это вдруг на Ульяну-несмеяну напала чуткость: «о здоровье нравственном и физическом забочусь…» А сама? Я уже знал: как-то одна из девушек-работниц попросилась из ночной смены в дневную. Узнав о причине — свидание! — Ульяна-несмеяна впервые при всех расхохоталась. Работница воззвала к чуткости. «Чуткость, — сказала Ульяна-несмеяна, — пусть местком проявляет. Это по его линии. А у меня — план. И мне не до чуткости».

Солнце еще держало в небе огонь, а звезды, настырные, как цыплята, уже проклевывали вечернюю скорлупу сумерек. Любопытные уличные тени — домов и деревьев — вытягивали длинные шеи с запада на восток и замирали, подкравшись к веселому собранию, бушевавшему в переулке, на бревнах, сваленных возле дома Мирошкиных самим Мирошкиным еще при жизни, да так и не пущенных в дело. С берега Поли, сабелькой сверкавшей в ногах у переулка, тянуло пряным разнотравьем. Сильнее всех благоухало медуницей, но в хоре запахов угадывались и другие голоса — фиалок и луговых гераней. В садах, за решетками заборов, тоже все цвело и манило запахами.

— Тихо!!! — крикнул я, но меня не услышали.

— Тихо! — крикнул я, уменьшив силу голоса сразу на два восклицательных знака.

Ноль внимания!.. Уличное воинство, воробышками оседлавшее бревно, продолжало шуметь.

— Тихо, — таинственно и чуть слышно сказал я и еще тише и таинственней добавил: — Тихо…

И — чудо! — воцарилась мертвая тишина. «Воробышки» навострили уши. Мой голос обещал им тайну.

— Слово предоставляется Чемодану Чемодановичу, — сказал я и поднял над головой похожий на чемодан ящик с дырочками. — Чемодан Чемоданович, вам слово.

Но чемодан молчал. Ребята захихикали. Я наклонился, постучал по чемодану и умоляюще попросил высказаться.

— Заело! — заулюлюкали ребята, считая, что фокус не удался и радиоговорящая техника, спрятанная в чемодане, не сработала.

Тогда я вызвал на помощь охотников, и мы, вооружившись ножами, стали вскрывать фанерную обшивку чемодана. Ну вот, кажется, и все. Извлечен последний гвоздь, еще одно усилие, чтобы снять крышку… Но этого усилия даже не понадобилось. Крышка сама отлетела в сторонку, и чемодан взорвался, выбросив белое облако рокочущего грома. Ребята, что были поближе, со всех ног пустились наутек. А те, что были подальше, заулыбались и захлопали, приветствуя голубей, вылетевших из чемодана.

— Завей веревочку! Завей веревочку! — закричал вдруг кто-то, и я удивился, как точно он заметил: голуби, кружась спиралью, как бы завивали невидимку-веревочку и тянули ее все выше и выше, пока вместе с нею не растаяли в лучах заходящего солнца…

После этого я перешел к делу. Рассказал ребятам все, что знал и что вычитал о голубях, и предложил на задах дома Мирошкиной построить голубиную почту. Слушали и мысленно вместе со мной и с моих слов рисовали голубиный дворец, стеклянным куполом-крышей похожий на обсерваторию, электрическую станцию, дающую свет голубиному дворцу, гурьбу березок, сбегающих от дворца к электрической станции. Стеклянный купол — это стартовая площадка наших голубей, откуда они будут разлетаться по всему свету и куда снова будут слетаться. За кирпичными стенами дворца — его святая святых, электрический инкубатор, который, как наседка, будет высиживать нам породистых голубей.

«Воробышки» сидели тихо, слушали и не верили тому, что слышат. Иронии на губах не скроешь.

— К сожалению… — сказал я, и они злорадно заулыбались, мысленно продолжив: «К сожалению, все это только сказки. И собрались мы сюда вовсе не для того, чтобы строить воздушные замки, а как пионеры порядка. И пусть голуби, которых я, на потеху вам, выпустил из чемодана, летят своей дорогой, а мы, пионеры порядка, пойдем своей — вдоль да по улице, вдоль да по родной, — и горе тем озорникам, забиякам, рогаточникам, задирам и драчунам, которых застигнет наш патруль: не миновать им мер воздействия, о которых вам не раз уже с увлечением рассказывали учителя и вожатые, а сейчас еще раз расскажет Валентина Михайловна Ляличкина, инспектор детской комнаты милиции».

Они не могли не подумать о Ляличкиной. Валентина Михайловна, рука об руку с двумя дедушками, сидела на лавочке возле калитки, ведущей в сад, и то и дело бросала мне долгие взгляды. Ну разве не ясно, что тем самым она просила у меня слово?

— К сожалению, — повторил я, даже не взглянув в сторону Валентины Михайловны, — нас с вами уже опередили. Увы, опередили, — вздохнул я, сочувствуя ребятам, — голубиную почту раньше нас поставили. Гидростанцию тоже раньше нас подняли. Березовую рощу и ту раньше заложили. Но на наше счастье, не все вместе, а все порознь. Почта отдельно, станция отдельно, роща отдельно. Потому что одни одно ставили, другие другое поднимали, а третьи третье закладывали. А мы у них сразу все возьмем и в одно место сгоним — и почту, и станцию, и рощу!

И тут, чтобы убедить их, я пустил по рукам газетные фотографии. Голубиная почта? Вот она, в родной Московской области. Электростанция? — Молдавская ССР. Березовая роща? — Брянская область. И все — дело рук их сверстников, что подписью и печатью удостоверяется. Печатью? Какой печатью? А газетами и журналами. Вот они, у меня в руках. Каждый может подойти и полюбоваться.

Я не давал слова Валентине Михайловне. Она сама его взяла. Вышла, покинув дедушек на лавочке, и объявила, что берет слово «по праву старшего поколения», на которое младшее поколение, восседающее на бревнах, не обращает ровно никакого внимания. Но она никого не собирается упрекать в этом, понимая, что к дедушкам и бабушкам привыкаешь, как к четырем углам родного дома, и со временем просто-напросто перестаешь их замечать. Тут она сделала паузу, чтобы дать ребятам поразмыслить над сказанным. Упрек дошел, и мои «воробышки», как по команде устремили виноватые и любопытные взоры на дедушек, сидящих на лавочке. Сидели они как-то странно, как две большие мохнатые птицы, на самом краешке, готовые вот-вот вспорхнуть и улететь.

— Иван Васильевич! Василий Иванович! — позвала Валентина Михайловна. — Знакомьтесь, ребята, Иван Васильевич, строитель Комсомольска-на-Амуре, Василий Иванович, строитель Братской ГЭС. Отец и сын. Оба пенсионеры, оба дедушки, нет, один из них уже прадедушка! Ну вот, теперь вы про них все знаете, кроме одного, зачем они сюда пришли…

— Знаем! — закричали «воробышки».

Валентина Михайловна, изумившись, укоризненно посмотрела на меня: неужели я выдал ее сюрприз?

— Знаете? — удивилась она. — Зачем же?

— Чтобы про Комсомольск рассказать, — закричали на бревнах, — и про ГЭС… Братскую…

— Верно, — нашлась Валентина Михайловна. — А еще… — она загадочно улыбнулась, — еще, чтобы попроситься в вашу компанию…

На этот раз в замешательстве «воробышки». Дедушки к ним? И догадка:

— А, в почетные пионеры!

У них был опыт. Они уже не одного заслуженного дедушку приняли.

— Нет, — сказала Валентина Михайловна, — в почетные вы их примете потом. Если заслужат. А пока они хотят побыть у вас прорабами! Иван Васильевич будет прорабом по строительству голубиной почты, а Василий Иванович — прорабом по строительству гидростанции.

Где-то в конце улицы затарахтела машина. Мы с Валентиной Михайловной одновременно посмотрели на часы: наш! Мы имели в виду грузовик, который в ту же минуту вынырнул из-за угла и остановился возле дома Мирошкиных. Из кабины высунулся шофер и, увидев Валентину Михайловну, весело закивал, приветствуя.

Ребята слетели с бревен и облепили машину.

— Кирпич! — сказала Валентина Михайловна. — Шефы прислали. Иван Васильевич, распорядитесь, пожалуйста…

И «воробышки» в мгновение ока превратились в муравьишек. Расхватали кирпичи и гуськом потянулись к месту строительства голубиной почты. Впереди, везя тачку, нагруженную лопатами, собранными со всей улицы, шел братец Иванушка, а рядом, присматривая за грузом, вприпрыжку бежала сестрица Аленушка.

Сперва, когда я увидел их, мне показалось, что они идут с речки. Поймали рыбину и волокут в сетке. Но уж больно неестественно светилась рыбина. Только я один и увидел их — Канурова и старика Хомутова, — случайно выглянув из-за забора. Ребята копошились в котловане, поигрывая лопатами, как ракетками. Валентина Михайловна о чем-то судачила с Мирошкиной в набегающих сумерках сада. Дедушки, отец и сын, оседлав по табуретке, рассматривали какой-то чертеж.

Прохожие тоже увидели меня и подошли. Заглянули через забор и закивали знакомым.

В голосах, которыми их встретили, не было радости — смущение. Кануров, игнорируя меня, распотрошил пачку сигарет, собрал в горсть и, как просо курам, высыпал через забор. Я по глазам видел, сейчас кинутся, не впервые, приучены… Но тут как из-под земли выросла сестрица Аленушка и, растоптав сигареты, с вызовом кинула через забор:

— А мы некурящие!

Но Кануров не сдался. Злорадно ухмыльнулся и бросил через плечо:

— Дед, четверть!

Старик Хомутов опасливо оглянулся и… не отозвался.

— Дед! — взвизгнул Кануров, и старик Хомутов поспешно извлек из сетки бутыль — ту самую «рыбешку», что показалась мне издали.

Кануров принял ее, выдрал зубами бумажную пробку, нюхнул зеленоватой жидкости и блаженно заулыбался.

— Тот в раю не бывал, кто хомутовки не видал, — пропищал он. — Угощайся, рабочий класс. — Поднял бутыль за горлышко и перенес через забор, дразня ребят.

Моя мысль всегда немного опережает мои действия. Мысленно я выхватил у Канурова бутыль, поднял ее над головой и шмякнул… Чья-то рука, волосатая, как у орангутанга, неожиданно выросла перед самым моим носом, схватила Канурова и, потянув, свалила вместе с забором на землю. Бутыль, булькая, покатилась по траве и упала в котлован. Та же железная рука подняла Канурова и, тряхнув, привела в чувство.

— Здравствуй, племянник! — сказал прораб Василий Иванович.

Мы даже в сумерках видели, как побелел Кануров.

— Здравствуйте, дядя Вася, — тоненько пролепетал он, нависнув, как обвал, над маленьким Василием Ивановичем.

Подошел, любопытствуя, Иван Васильевич. Увидел Канурова, отвернулся и плюнул. Подтянулись на шум Валентина Михайловна и Мирошкина.

— Мой племянник, — сказал, представляя Канурова, Василий Иванович. — А по совместительству змей-искуситель.

Валентина Михайловна подняла бутыль. Искренне удивилась:

— Самогон?

— Плод искушения, — сказал Василий Иванович. — В раю, как врет библия, людей яблоками искушали. Взрослых, между прочим, совершеннолетних. Да с тех, библейских, времен сколько веков минуло, все менялось. И змеиное дело на месте не стояло. И плод искушения другим стал — алкоголь! А змей-искуситель совсем обнаглел. На детей нападать стал.

Тут, уразумев, в чем дело, вмешалась Мирошкина. Схватила лопату и замахнулась на Канурова:

— Я ему нападу!.. Я его, змея… Я… — Но слов не было. Гнев, как пробка, закупорил горлышко, и слова не шли. Тогда Мирошкина без слов кивнула Валентине Михайловне: давай, мол, ты. Валентина Михайловна подошла к Канурову:

— Ваша? — И сунула ему под нос бутыль.

Кануров отвернулся, морщась.

— Его, — вмешался я. — А еще того, другого, старика Хомутова. Он только что был… Я сам видел…

— Был, да сплыл, — усмехнулась Валентина Михайловна. С ним потом. Сперва с этим.

Отвела Канурова в сторону, опросила и выпроводила с огорода. Потом переговорила с Василием Ивановичем. Нам не слышно было о чем, но вдруг Василий Иванович сам себя выдал, выпалив, что за фамилию свою нисколько не опасается. Фамилия у него чистая. И что, в конце концов, не фамилия красит человека, а человек фамилию. Красит и чернит тоже. Мало ли Иванов на свете! Жили были два Ивана, два брата. Один по чести жил, чисто, другой по лжи, грязно. Ну и опозорил свое имя. А первый, как узнал о позоре, пришел к царю и новое имя просит. Взамен старого, которое брат опозорил. Задумался царь. Можно, конечно, дать. Но кто поручится, что потом когда-нибудь и на это имя позор не ляжет? Отказал, велев одному Ивану называться Чистым, а другому Грязным. Так что, если в уличном «Окне сатиры» и появится его, Василия Ивановича, фамилия, он не примет ее на свой счет. И никто из знающих Василия Ивановича не отнесет эту фамилию на его счет. А племянник, змей-искуситель, пусть покрасуется. Будет знать, как малолеток самогонкой искушать, если чего большего, чем «Окно», не заслужил…

На этом наш субботник кончился, все разошлись, и на площадке остались только мы с Валентиной Михайловной.

— Интересно, — начала она, — откуда у Хомутова самогон? На стороне разжился или сам сварил? Уравнение с двумя неизвестными. Одно неизвестное — «на стороне разжился» — я возьму на себя. Попробую узнать, где отоваривается старик Хомутов. Второе неизвестное — «сам сварил…» — Тут она выразительно посмотрела на меня.

Я спросил адрес.

— Чей? — удивилась Валентина Михайловна.

— Старика Хомутова, — сказал я.

— Не смеши, Братишка, — сказала Валентина Михайловна. — Старик Хомутов твой сосед. Или не знал?

— Так это его кирпичная стена?

— Так точно! — подтвердила Валентина Михайловна.

— Тихо, как в омуте, — сказал я.

— Вот и поищи чертей, — сказала Валентина Михайловна. — В хмельном омуте…

— В тихом, — поправил я.

— В тихом омуте трезвые черти водятся, — сказала Валентина Михайловна, — а в хмельном — хмельные. Вот и поищи хмельных. — И лицо у нее, как чистое озеро, пошло рябью грустных морщинок.

— Не огорчайтесь, Валентина Михайловна, — сказал я. — Мы его все равно поймаем!..

Но Валентина Михайловна даже не улыбнулась.

— Я не тому огорчаюсь, что мы его не поймаем, — сказала она. — А, наоборот, тому, что поймаем и накажем. Охотник сразит дичь и радуется. Да и то не всякий. Мы тоже вроде охотников. Ловим тех, кто сам по-человечески не живет и другим жить мешает: ворует, насилует, убивает… Но когда ловим, не радуемся. Скорее, огорчаемся за тех, кто когда-то нашим был, а потом против нас пошел, против нашей жизни, нашего порядка, покоя, труда, счастья. Без наказания, конечно, нельзя. Но наказание для нас не самоцель, а средство для исправления. Последнее средство, Братишка. Когда все другие, увы, исчерпаны. Я вот о Канурове, как ему помочь, а?

Увы, я тогда оставил ее вопрос без ответа.

На первом же комсомольском собрании меня выбрали секретарем, и я теперь на заводе начальство. Комсомольское. Парторг главбух Анна Ефремовна на седьмом небе, чуть что — ко мне: то сделай, другое не забудь, третье не упусти из виду… Я ее понимаю: ведь в комсомоле весь молодой рабочий класс, вся заводская юность.

У одного писателя был зарок: «Ни дня без строчки». Я где-то вычитал и взял на вооружение: ни дня без комсомольского дела, пусть даже самого маленького.

…В проходной на двери отдела кадров висел плакат. Квадратный мужчина грозил с него пальцем и печатно предупреждал всякого, что если поступивший на завод окажется «прогульщиком и нарушителем трудовой дисциплины», то он, плакатный мужчина, лишит его права на получение премии в текущем месяце, не даст «тринадцатой зарплаты», откажет в материальной помощи, не предоставит отпуска в летнее время, обойдет льготной путевкой в дом отдыха, перенесет очередь на получение квартиры, уволит.

Плакат потускнел от времени, и я с согласия парторга-главбуха вызвался его обновить. Приволок вечером в клуб, собрал после смены комсомолок и подал идею… Они тут же воплотили ее в жизнь, забелив старое и начертив новое.

Он провисел ночь, а утром меня вместе с ним потребовали в партком. Я вошел, забыв постучаться, и жало жалобы угодило мне в самое ухо.

— Что натворил!.. Что натворил! — ахала Стрючкова, вьюном извиваясь перед толстой и тихой, как лесное озеро, Анной Ефремовной. — Вы посмотри… — Увидела меня и проглотила «те».

Я прислонил плакат к стене и отошел в сторону. Анна Ефремовна выплыла из-за стола, водрузила на нос очки и, вчитавшись, заулыбалась. У меня отлегло от сердца. Честно говоря, я опасался нагоняя. На новом листе все было наоборот. Он не угрожал злом, а сулил добро, щедро авансируя будущее добросовестных тружеников: а) своевременной премией, б) «тринадцатой зарплатой», в) материальной помощью, г) летним отпуском, д) льготной путевкой, е) детским садом, ж) квартирой, з) садовым участком. Буквы от «а» до «з» были красными. Буква «и» — последняя по алфавиту — была черная. Впрочем, иной она и быть не могла, потому что заранее лишала нарушителей трудовой дисциплины всего, что обещали другие буквы.

Квадратного мужчины на плакате тоже не было. Его место заняла женщина с хлебом-солью в руках.

— Одобряю, — сказала Анна Ефремовна. И легко заплыла за стол. Не садясь, продолжала: — Одобряю, а себя ругаю за то, что сама не догадалась снять. Люди к нам с душой, а мы им в душу: прогульщик, лодырь, бракодел… Ее инициатива, — кивнула она на потускневшую Стрючкову. — За опытом ездила. Вот и привезла.

Я ушел и унес плакат. А Стрючкова осталась выяснять отношения. Уйти, не оправдавшись перед начальством, да еще партийным? Костьми ляжет, польстит, унизится, а свое не мытьем, так катаньем возьмет. Не оправдавшись, не удалится. Портрет точный, хоть и словесный. У него весь завод автор. Не я один.

…По цеху метался воробей. На окнах сетки, вот он и метался, как узник. Искал щелочку, чтобы вылететь. Я следил за ним, стоя у печи, и мне казалось, что это не воробей, потеряв голову, носится по цеху, а мое сердце, сердце мое мечется и ищет Катю. Вот уже неделя, как от нее ни слуху ни духу. Нет, не вся неделя, а шесть седьмых недели. Еще день — будет неделя. И этот день, последний, все решит. Или Катя даст о себе знать, или я брошу все и помчусь к ней в Можайск.

Последний день — сегодняшний день. Да и от него прожорливое время уже отгрызло добрый кус. До конца работы всего три часа. До конца дня — девять.

— Братишка! — По поводу и без повода в цехе только и слышалось: «Братишка… Братишка». Интересная фамилия. Вот и кричат. Кинешься на голос, а тебе: «Извините, Братишка, вы не скажете, который час?» А чего спрашивать, часы под потолком, со всех точек зрения видны. — Братишка!..

Я, не оборачиваясь, огрызнулся:

— В списках не значится!..

— Ах, не значится… — пропел голос. — А ему телеграмма!..

Я круто, как волчок, обернулся и выхватил из рук вахтерши синий бланк.

И сразу два вопроса: почему без подписи и почему на завод? Без подписи для конспирации, это ясно. А почему не по домашнему адресу? На это ответа не было.

Мы кончали в семнадцать. В семнадцать часов пятнадцать минут, ровно за час до указанного в телеграмме времени, я был уже на вокзале и встречал Катю. Катю, а кого же еще? Кто еще мог дать телеграмму? Родные? Нет. С ними я и так, ежевечерне, разговаривал по телефону. Да и сердце вещало: Катя! Едет Катя!

Поезд за поездом подбегал к перрону, вываливал пассажиров и, сердито рявкнув на зазевавшихся с выходом, уносился дальше.

Мой не подлетел, подполз, замешкавшись у светофора, и отдалил свидание почти на вечность — на целые сорок семь секунд!

Пошел народ. Я — весь внимание, — как комар, впивался во множество лиц, чтобы не упустить единственное, Катино, и вдруг увидел Галину Андреевну. Толпа вынесла ее и закружила по перрону — худенькую, с двумя чемоданами, которые висели на ней, как гири. Я нырнул в толпу, как в воду, не без труда выудил Галину Андреевну и отвел в сторону.

— Я сейчас, — сказал я, порываясь к вагону и чувствуя, что краснею. — Там… еще один… товарищ… Просил встретить…

— Это я просила, — улыбнулась Галина Андреевна. — А тот, «еще один товарищ», не приедет.

Меня как током ударило: она знает о Кате? И главное, знает, что Катя не приедет? Мир вокруг меня померк.

— Леша! — позвала Галина Андреевна. Я ожил и смущенно посмотрел на свою бывшую наставницу. — Пойдем…

Я засуетился. Схватил чемоданы и, увлекая за собой Галину Андреевну, нырнул в тоннель.

Нам посчастливилось. Мы сразу взяли такси.

— Ямская улица, сорок восемь, — сказала Галина Андреевна, и мы поехали.

«Ямская, 48». Странно! Этот адрес я уже где-то слышал. Нет, читал… Где же? Меня в жар кинуло, когда я вспомнил. На клочке бумаги, который мне дала Стрючкова. Бывают же совпадения!

Мы отпустили такси и вошли в подъезд.

Я удивился подъезду и лифту. Странные знакомые. Зеленый, под цвет молодой смородины, подъезд. Зашитое черной фанерой окно в двери. Коричневый шкаф лифта с традиционной формулой:

Все это я уже видел, и не раз. Где? В Москве, в родном доме, на проспекте Мира.

Когда мы позвонили, я уже знал, что увижу за дверью: тот же коридор, те же обои, комнаты, кухню, и был приятно удивлен, увидев то же и не то же. Коридор был таким же, как у нас, но в отличие от нашего его не загромождали вещи и весь он снизу доверху был увешан картинами. В комнатах, таких же, как у нас, было куда просторней, чем в наших. И походили они скорее не на жилье, а на милые художественные галереи, увешанные картинами и уставленные скульптурами.

Впустила нас девушка, моя ровесница, пасмурная, как ночь перед дождем, и рыжая, как луна, потупилась, теребя фартук. На кухне что-то шипело, фырчало, булькало, и я догадался, моя ровесница только что от плиты.

— Я не знала, что ты здесь, — вполголоса сказала Галина Андреевна, лаская девушку взглядом.

— Он не хотел… Я сама влезла, — также вполголоса сказала девушка. — Выспросила адрес и влезла…

— Знакомьтесь, — сказала Галина Андреевна.

— Наталья, — сказала девушка.

— Алексей, — представился я.

В маленькой комнате скрипнула дверь. Женщины настороженно переглянулись и притихли. Я догадался, в доме больной. И очень удивился, когда больной совершенно здоровым голосом позвал:

— Наташа!.. Галя!..

— Проснулся! — ахнула Наташа.

— Пойдем! — сказала Галина Андреевна и потянула нас за руки.

Мы вошли и обступили тахту, на которой лежал больной. «Иван Иваныч!» Я не подал вида, что узнал в лежащем хлебного лектора. А он меня наверняка не мог сохранить в памяти. Сколько лет прошло, как он выступал у нас в восьмом «Б»!

— Знакомься, Леша, мой муж, — сказала Галина Андреевна.

Какая-то непонятная сила, магнит какой-то поднял больного с постели, он сел, подмяв под себя подушки, и, как астроном, открывший звезду, уставился на Галину Андреевну.

— Галя, это правда? — Странно, спросив, смотрел почему-то не на Галину Андреевну, а на Наташу. — Ты решилась?

— Правда, папа, правда! — сказала Наташа. Губы у нее дрогнули, ресницы затрепетали, как крылья у бабочки, и она, обняв отца, утопила лицо у него на груди.

И тут вдруг меня осенило. «Рыжая…» «Старику на шею…» «Дом номер…» «Квартира номер…» Память высекала и высекала подробности, и я почти не сомневался, что сейчас узнаю самое главное.

Волнение улеглось, и больной протянул мне руку:

— Иванов… Иван Иванович… Директор Ведовского хлебного завода…

«Наш Иван-чай». Рука у меня дрогнула, и он почувствовал это.

— Алексей Братишка, секретарь комитета комсомола вашего завода, — сказал я и почувствовал, как у него тоже дрогнула рука.

Он нашел глазами Галину Андреевну и, кивнув на меня, спросил:

— Без сюрпризов нам, кажется, не прожить, а? — И ко мне, кивнув на Галину Андреевну: — Она про тебя много рассказывала, кроме одного, что тебя ко мне назначили.

Но Галина Андреевна не слушала его. Она во все глаза смотрела на меня, и глаза ее удивлялись.

— Ты уже секретарь комитета комсомола?

— Уже, — покорно вздохнул я.

В дверь позвонили. Галина Андреевна вышла и вскоре вернулась. На молчаливый вопрос Ивана Ивановича, кто там, — он спросил одними глазами — ответила:

— Так, дверью ошиблись. — И при этом длинно и многозначительно посмотрела на меня.

Я понял это как приглашение к прощанию и засобирался восвояси. Но семейство и слышать ничего не хотело. Побывать в гостях у директора хлебного завода и уйти не солоно хлебавши? «Где это видано, где это слыхано…»

Я остался и, когда пил чай, все поглядывал на Галину Андреевну. «Что означал тот ее длинный взгляд?»

Мы вышли вместе, я и Галина Андреевна. Я — домой, она — провожать меня. Пошли сквериком.

— Посидим, — сказала Галина Андреевна, и мы сели на скамеечку, возле которой, как на часах, стояли липки-подростки.

Шла ночь, глазастая от электрических огней Ямской улицы, от лун-шаров над сквериком, от звезд, висевших еще выше. Где-то, мурлыча, как сытый кот, погромыхивал гром, и безнадзорные зарницы, шаля с огнем, жгли спички. Свежо и вкусно пахло озоном. Я сидел, впитывал озон и вместе с ним то, что рассказывала мне бывшая наставница.

…Галина Андреевна росла в детском доме. Всю войну росла. А когда война окончилась, Иван Иванович, вернувшись с фронта, взял ее к себе. И она росла у его мамы, Надежды Дмитриевны. Потом мама умерла, Иван Иванович женился и жена Ивана Ивановича, Ольга Сергеевна, спровадила Галю снова в детский дом. Иван Иванович любил Ольгу Сергеевну и все ей прощал, хотя прощать не следовало: Ольга Сергеевна, родив Наташку, бросила дочь на мужа, а сама с Москонцертом — она была хористкой — уехала на гастроли. И потом так часто уезжала, что Наташка, когда научилась говорить, звала ее не мамой, а тетей. «Папа, папа, тетя приехала!» — кричала она, увидев Ольгу Сергеевну.

Растить Наташку помогала Галя. Как только Ольга Сергеевна уезжала, она брала «отпуск» в детском доме и переселялась к Ивану Ивановичу. Из-за жены Ивана Ивановича жалели, друзья советовали развестись. Но Иван Иванович не поддавался на уговоры. «Для кого любовь счастье, — говорил он, — а для кого заговоренная цепь. Захочешь уйти — не пустит». И топтался возле своей любви, как пес возле будки. Сторожил то, что ему давно не принадлежало.

Ольга Сергеевна сама ушла от него, забрав с собою дочь. Они разменяли квартиру, и Иван Иванович уехал из Москвы в Ведовск. Он работал в хлебной промышленности, и его перевели в Ведовск директором. Наташа, уже взрослая, хотела поехать с отцом, но Ольга Сергеевна не пустила. Пригрозила покончить с собой, если дочь уедет. Угрозе поверили.

Отец и дочь часто встречались. Но только в Москве. В Ведовске дочь не была и даже не знала адреса Ивана Ивановича. Отец боялся: узнает, приедет и не уедет. Так и случилось. Она приехала в Ведовск, нашла Ивана Ивановича и осталась с ним…

…Первые дни жили в страхе. Потом, набравшись храбрости, позвонили в Москву. Трубка рокочущим басом спросила, кого нужно.

— Ольгу Сергеевну, — сказала Наташа.

— Ольга Сергеевна на радио, — ответил бас, — а за Ольгу Сергеевну я…

Наташа извинилась за назойливость и поинтересовалась, кто за Ольгу Сергеевну.

— Ее муж! — игриво расшаркалась трубка.

Шли дни и месяцы. Галина Андреевна продолжала бывать в семье Ивана Ивановича, и однажды глава семьи сделал ей предложение, попросил стать его женой. Но Галина Андреевна отказала. Ей казалось, что Иван Иванович все еще любит Ольгу Сергеевну и будет страдать и мучиться оттого, что не сможет любить новую жену так, как любил старую. Что касается самой Галины Андреевны, то она давным-давно любила Ивана Ивановича и поэтому не выходила замуж.

Вдруг Иван Иванович заболел. С ним случился инсульт, и его положили в больницу. Наташа позвонила Ольге Сергеевне, но та лишь посочувствовала, сказав, что приехать не может.

Галина Андреевна каждую неделю навещала Ивана Ивановича и, однажды, чтобы приободрить больного, поднять его дух, сказала, что если тот обещает ей как можно скорей поправиться, то и она не останется в долгу. Подумает, подумает и станет его женой.

Иван Иванович быстро пошел на поправку, и вот он уже дома. Еще день-другой и к работе приступит. Она, Галина Андреевна, тоже сдержала свое слово, чему я был свидетелем: согласилась стать женой Ивана Ивановича. Рада ли она? Как никогда в жизни. Но радость радостью, а вместе с Иваном Ивановичем в ее жизнь вошли и заботы Ивана Ивановича. Главная забота — план. Лето едоков прибавило. Москвичи, отдыхающие, на прокорм стали… А он, Иван Иванович, не Христос, между прочим, чтобы одним своим хлебом всех пришельцев прокормить. Пока работал — отбивался. План по заводу брал, как костюм по росту. А заболел — план, как температура, подскочил! Не знаю кто, а нашелся на заводе Христос. Обещал одним своим хлебом всех накормить. Расчет у новоявленного Христа простой: кашу заварить. Заварить и посмотреть, как директор эту кашу расхлебывать будет. Не расхлебает — снимут. А Христа на его место поставят…

Галина Андреевна закончила, задумавшись, но я уже догадался, кого она скрыла под псевдонимом «Христос».

— Вы говорите о Стрючковой… — сказал я.

Галина Андреевна пристально посмотрела на меня:

— Какой ты!.. Откуда знаешь?

Я рассказал, не упустив ничего: ни того, как Стрючкова наставляла меня против директора-«планоненавистника», ни того, как всучивала адрес, ни того, наконец, как я порвал этот адрес прямо у нее на глазах.

— Она одна против всех, — сказал я, — а за директора весь завод. Ничего у нее, у этой Стрючковой, не выйдет!..

— Уже вышло, — протяжно вздохнула Галина Андреевна. — Читай! Почта завтрашнего дня.

— Завтрашнего? — удивился я.

— Да, — сказала Галина Андреевна. — «Светлый путь». Прямо из типографии. Редактор принес. Помнишь звонок? А я: «Кто-то дверью ошибся». Это я, чтобы Ивана Ивановича обмануть. Не дать прочитать. Прочитал бы — расстроился. Ему сейчас нельзя…

Я развернул районную газету, которую она мне дала, и прочитал:

— Он хотел послезавтра выйти, — сказала Галина Андреевна. — Теперь завтра утром ждите. Прочитает — не выдержит, прибежит!

Я сидел ошеломленный. Об этих обязательствах никто на заводе не знал и никто их не подписывал. Ну, Стрючкова!..

— Мне пора! — сказала Галина Андреевна. — Ты ни о чем не хочешь у меня спросить?

«Хочу, конечно, хочу!» — заорал во мне внутренний голос, но я не дал ему вырваться. Катя была таким моим личным миром, в который мне никого не хотелось впускать, даже Галину Андреевну. А ну как, войдя, по неловкости разобьет что-нибудь!..

…Я мялся, не зная, что ответить, и Галина Андреевна, то ли догадавшись о моем состоянии, то ли торопя расставание, сама за меня ответила:

— Хочешь… Я знаю… Она была у меня… Я обещала помочь… Ей и тебе…

«Кап… Кап… Кап…» Не слова, валериановый настой, и сердце забилось ровней и чище. Мы распрощались и разошлись.

Он и виду не подал, что мы уже знакомы. Но не рисовался. Нас было пятеро без него, и, наверное, для директора было лучше не выделять меня из всех. Единственное, что позволил, назвал на «ты» и обыграл фамилию.

— Братишка? Очень рад. Помогай, братишка!

Ульяна-несмеяна угодливо хихикнула. Больше по привычке, чем из желания снискать расположение начальства. Знала, «расположения» не будет. Не затем вызвали.

У него на столе лежал «Светлый путь».

Он не смотрел на нас. Он смотрел в себя и, как комментатор, говорил о том, что там видит.

Он видел снежное поле под Ведовском. И себя на этом поле, и еще много-много других, таких же, как он, слившихся с полем белизной маскировочных халатов. Но он был командиром, а они — его бойцами. И он вел их на Ведовск. «Атаковать, как только сыграет «катюша». Приказ, как гвоздь сидел у него в мозгу: «Как только сыграет «катюша»…» Но что-то там, на батарее, задерживало «игру». Потом он узнал, корректировщики меняли квадрат прицела. Он держал бойцов на одних нервах. Наши наступали по всему Подмосковью, и они рвались в бой как львы.

— Вперед!.. За Родину!..

Он ушам не поверил, услышав этот призыв. Провокация? Нервы сдали? Поздно гадать! Бойцы подхватились, и снежная лава атаки покатилась на Ведовск. Он, прыгая, как медведь, сам похожий на медведя в белом своем полушубке, обогнал бойцов и возглавил атаку. И тут грянули «катюши». Он на бегу, задрав на миг голову, видел, как в строгом порядке, вытянув огненные клювы, просверлили небо снаряды, и тут же, впереди них, дружно, с ужасным грохотом спикировали на землю.

Этот «катюшин» залп спас многим из них жизнь. И тому, в их числе, кто прежде времени поднял бойцов в атаку. Его заместитель, между прочим. Он потом так и сказал: «Нервы не выдержали». Какие там нервы! Желание из заместителя командира в командиры выйти… Честолюбие!..

— Вот и нас честолюбие подняло в атаку, — закончил, рассказав об этом, Иван Иванович, — ну что ж, будем атаковать!

У солдат на марше всегда есть НЗ — неприкосновенный запас пищи. Неприкосновенный он потому и неприкосновенный, что его без крайней нужды касаться нельзя. Есть такой НЗ в переносном смысле и у нас, на хлебном. Наш последний резерв, наша неприкосновенная, на всякий пожарный случай, мощность.

Печи, как солнца, у нас никогда не гаснут. Но земной огонь — не небесный. Он не вечен. Горит, горит ясно, да вдруг и погаснет. А от холодной печи какая польза?.. Или цепь, на которой люльки в жар едут, порвется. Да еще в самом пекле! Тогда сам гаси печь. И жди, когда она остынет, чтобы залезть в нее и цепь сварить. А хлеб? Он ждать не может.

Лениво, как сонные змеи, ползли цепи, на которых едва заметно покачивались люльки. Еще ленивей текла река ржаного теста, однако, при всей лености своей, никогда не опаздывала к финишу, прибывала тютелька в тютельку, точно по расписанию, и опрокидывала в люльку порцию теста на вырост.

Совершив урочный круг, люльки все с той же неторопливостью выползали из печи и, намолчавшись там, в огне творения, принимались со звоном, как патроны из гильз, выбрасывать буханки на транспортер.

Течет и течет река ржаного теста… Ползут и ползут цепи… Ползут и тянут, как репинские бурлаки, люльки с тестом. День тянут, ночь тянут и никогда не устают, железные.

«Не устают?..» Поймав себя на этой мысли, я тут же отвергаю ее. Устают, да еще как, только в отличие от иных одушевленных лодырей вида не подают!

Как-то, в детстве еще, мы с дедом были в Кремле. Осматривали лежащий на земле Царь-колокол и удивлялись, как это такую тяжесть в то время, без башенных кранов и вертолетов, удалось взгромоздить на колокольню! Однако взгромоздили же! Себе на беду. Колокол упал. Наверное, от тяжести. Как падает, налившись, груша с дерева. Я искренне удивился, услышав другое мнение. Какой-то чистенький и умный портфелик, чуть старше меня, покружился возле колокола и сказал: «Мог упасть от усталости. Устал висеть и упал…»

Я прыснул, приглашая деда вышутить мальчика: «Металл устал, ха-ха-ха!» Но дед, странно, вдруг взял сторону умного портфелика: «Он прав, — сказал дед, — металл не человек, а устает, как все люди».

С тех пор и поселилась во мне жалость к металлу: колесам, моторам, эскалаторам, транспортерам, крыльям, гусеницам, пропеллерам, гребным винтам — ко всему, что ползет, катится, летит, плывет и везет.

Я работал на запасной, резервной линии. Гнал план, за который от моего имени, не спросив меня, поручилась на исполкоме Ульяна-несмеяна. А у нее там только и спросили: «Справишься?» «Справлюсь!» — поручилась Ульяна-несмеяна. «С рабочими советовалась?» «Советовалась!» — соврала Ульяна-несмеяна.

Я читал в «Истории»: «Техника без людей мертва». Это верно. Но сегодня, в век научно-технической революции, люди без техники, все равно что ноль без палочки. Ну сколько без техники могли бы мы выпечь хлеба? Нас на заводе без малого сотня. Половина хлеб печет, другая ей печь помогает. Пятьдесят пекарей, на каждого, положим, по пять караваев в день. Пятьдесят на пять — двести пятьдесят! Разделим на едоков — каждому по четвертушке, — и выйдет, что наши пекари за день прокормят всего-навсего тысячу едоков. А их у нас в районе десятки тысяч! И всех прокорми. Вот мы и гоним ежесуточно одного ржаного двадцать две тонны! А булок сколько, а сдобы, а прочей булочной мелочи?.. Вот что значит техника!

…И вот я, отработав, иду по заводскому двору. Зигзаг в магазин за хлебом, зигзаг в другой — за колбасой и маслом, зигзаг в третий — за картошкой, и я дома, на кухне. Вспыхивают сразу четыре газовые конфорки. На одной я кипячу чай, на второй, третьей и четвертой жарю колбасу, лук и картошку. Жарю и думаю: «Эх, лень наша! Взять бы да придумать сковороду на четыре блюда с ячейками. В одной ячейке одно жарится, в другой — другое, и так во всех четырех на одной конфорке. И газа экономия, и времени. Взяться, что ли?» Не до сковороды!.. Своих дел невпроворот. Вскакиваю и мчусь на голубиную почту.

Ого, она уже переросла забор! Братец Иванушка с сестрицей Аленушкой в хлопотах. Аленушка цемент на кирпичи, как масло на хлеб, намазывает. Иванушка кирпичи кладет и мастерком пристукивает. Другие от них не отстают. Третьи дорожку от голубиной почты к реке тянут, четвертые на реке плотину для гидростанции сооружают. Перекроют Полю, накопят воды, а тут и гидротурбина поспеет. Ее сама Москва по нашему заказу строит. На станции юных техников. Наши тоже помогают. Каждое утро, как в командировку, в Москву ездят. Дедушки — отец и сын — были у всех на виду и каждый при своем объекте: один, командуя ребятами, почту по чертежам вверх тянул, другой — плотину, вверх и вдоль.

Я взял мастерок и тоже поработал на объекте. Пришлепнул десятка два кирпичей к почте.

Потом условился с Мирошкиными о поздней встрече и помчался в библиотеку. Ни дня без книги — мой жизненный принцип.

…Я погасил свет на кухне и выглянул в окно. Улица купалась в лунном свете, как в молоке. На лавочке, по ту сторону улицы, рыжела гора тулупа. В тулупе — как не жарко было! — додремывал вахту Кануров. В двадцать два ноль-ноль, как по уговору, снимется с нашеста и потащится прочь, поминутно оглядываясь. Ждет не дождется Кати. Я вздыхаю. В этом мы с ним солидарны. Я тоже жду.

Кухонное радио, навечно включенное, мяучит, как кошка, которой отдавили хвост.

Десять часов. Кануров снимается и уходит.

Пора!

Я наряжаюсь в рыжий плащ, под цвет луны, и выхожу на улицу. Усаживаюсь на крыльце в тени козырька и оглядываю улицу. Дольше всего мой взгляд задерживается на доме старика Хомутова. Там тихо, как в мышиной норе. Но дом-громадина совсем не похож на нору. Одних окон, с подозрением выглядывающих из-за кирпичной стены, целый десяток, три окна справа, три слева, три спереди, а сзади, как глаз циклопа, окно-иллюминатор. Обзор как у хорошего блиндажа. Незаметно ни с какой стороны не подкрадешься. Но, увы, смотреть изнутри в стариковы окна некому. У старика в доме, кроме него самого, никого нет. Была жена. Умерла. Мирошкина помнит, как ее хоронили. На саван по нитке со всей улицы собирали. С миру по нитке — вышла покойнице рубашка. В том и похоронили. Но с попом. Конь, гривастый, как поп, тащил покойницу, а поп, гривастый, как конь, шел впереди и кадил, напевая неразборчивое. Глазастая Мирошкина сама во всем участвовала: обряжала и провожала покойницу в последний путь. И своими глазами, опешив, видела, как на кладбище нищий Хомутов — а нищим считала его вся улица! — расплачивался с попом. Оглянулся как-то воровато и сунул попу пухлую пачку денег. Поп задрал рясу, спрятал деньги за сапог и удалился, небрежно перекрестив Хомутова.

После смерти жены осталась у Хомутова дочка, шустрая проныра и голодранка, девчонка злая и жадная.

Учителя бывают разные, в том числе и злые; попав к такому, ученик перенимает у него все дурное и сам становится не лучше своего учителя. Первым злым учителем дочки Хомутова был сам Хомутов. Узнав однажды, что девочка, в первоклашках смешливая и общительная, делится с подружками завтраками, отец пришел в бешенство. Этак, чего доброго, она войдет во вкус и все его богатство раздарит! Дочь была допрошена, уличена и наказана стоянием в углу коленями на горохе. А чтобы урок пошел впрок, велено было ей впредь собирать и приносить домой семечки от съеденных яблок. Так, мол, и «Пионерская правда» учит. Зачем добру пропадать? Из семечек можно сеянцы вырастить…

Вторым злым учителем девочки была соседка Роза Земная, продавщица овощной палатки, с плоским, как блин, лицом, на котором, однако, выпукло обозначились глаза и крупный нос. Ни глаза, ни нос не знали покоя: выглядывали, вынюхивали, где и чем можно поживиться, у кого что вызнать. Уж от нее-то никак не могло ускользнуть, в каком теле держал сосед родную дочь: ни игрушек не дарил, ни в кино не пускал, ни одежкой не баловал. Да старик и не скрывал от нее ничего: ей одной и сетовал на жену и дочь дармоедов. Были у него с Розой еще с войны какие-то темные дела.

И вот Роза, увы, не из лучших побуждений, а единственно из зависти к более добычливому соседу решила взять над Хомутовской дочкой шефство. Заманила в дом и подговорила ехать с ней в Москву торговать яблоками из отцовского сада.

— А разве можно? — Хомутовская дочь смотрела на Розу, как на оракула. Ее хоть и наставляли не верить чужим, но, как все дети, она пропускала урок в одно ухо и выпускала из другого. Да и какая же Роза для них чужая?

— А чего ж нельзя? Ты ведь не из дому, а в дом. Да хоть бы и себе. Вы, чай, с отцом одного дома хозяева. Опять же, и матери гостинчик…

Матери? Девочка недобро нахмурилась. Ну уж нет! Мать ни разу не заступилась за нее. Вот у подружки ее: отец напустился, а мать коршуном — на отца. Пальцем не дала тронуть. А ее? Разве что вздохнет украдкой да перекрестится, когда в углу на горохе маешься.

Тут девочка и споткнулась. Снесла тайком от отца яблоки на базар, наторговала кучу серебра и об эту кучу и споткнулась. Серебро, ее третий учитель, довершило то, к чему привели первые два.

Умерла мать. Но смерть ее не пробудила совести в отце. Бес жадности толкал его на новую жертву. Дочь. Он бы и ее уморил: это ж сколько ждать, когда она подрастет и покинет его голодный дом, чтобы найти другой, посытнее.

Ждать не стала она. Ушла и только записку оставила: «Не ищи». Хомутов обрадовался, да ненадолго. Через час обнаружил, что двенадцатилетняя его дочка добралась до одного из его тайных сундучков. И в милицию не пойдешь. Разве скажешь там, что без малого тридцать тысяч унесла родная дочь? Только заикнись: откуда столько? как накопил? где взял? Нет, с милицией ему лучше дела не иметь, подальше от нее, поглубже…

Как ни скрывал Хомутов своего несчастья, а улица узнала, и кто смеялся над скупым мужиком, кто сочувствовал… С той поры прошло лет тридцать, и о судьбе девочки никто ничего не знал. Как и о ее учительнице Розе Земной, которая тоже вскоре покинула Ведовск. История эта со временем забылась, забылись даже слухи о богатстве Хомутова, и, когда Мирошкина рассказывала об этом, ей все меньше верили: «Откуда у Хомутова деньги? Одними бутылками подобранными и живет!»

Третья ночь совсем не похожа на две предыдущие. Да и не ночь это еще, подросток ночи — вечер. Но какой настырный и невоспитанный! Людям спать надо, а он включил на полную мощность громы небесные и упивается, слушая. Мало того, водой сверху брызжется, глаза прохожим огнем слепит… Но нам не до проказ подростка ночи. У нас на уме — обыск! Так что пусть себе гремит, брызжет и сверкает, нас он все равно не собьет с дороги. Мы идем к старику Хомутову. Мы — это Валентина Михайловна, представитель власти, я, понятой, и Вера Сергеевна — уличный комитет, тоже понятая.

Возле дома старика Хомутова к нам подошел еще один человек. Блеснула молния, и я как сфотографировал, запомнив черный ершик усиков и внимательный, глубоко берущий взгляд.

— Знакомьтесь, — сказала Валентина Михайловна, — журналист Федин.

Мы позвонили и невольно зажмурились, решив, что от молнии. Но нет, зажмурились оттого, что над калиткой вспыхнула крошечная, как лесной орех, лампочка. Это меня удивило. Догадался: от электрического фонарика. Загорелась от батарейки. Раньше лампочки не было. Старик Хомутов повесил ее сегодня.

Отпустили кнопку, и лампочка погасла. Стали ждать. Вдруг снова, без нашего участия, вспыхнула лампочка. Нас рассматривали. Потом голос за калиткой тревожно продребезжал:

— Кто будете?

— Открой, Николаич, — сказала Вера Сергеевна, — по делу…

Калитка тут же распахнулась, и молнии услужливо озарили лысоватую, похожую на глобус в черных кляксах материков голову и тощую фигуру старика Хомутова.

Тощая фигура угодливо кланялась и еще угодливей бормотала:

— Гостя принять — грех с души снять… Двух принять — два греха снять…

И хотя, говоря это, он имел в виду всех, его гостеприимные поклоны доставались только одной из нас — Валентине Михайловне, а скорее, как я думаю, ее официальному мундиру.

«Трех… четырех…» — тянул он, считая гостей. Но в его тоне не было прежней, хоть и угодливой, безмятежности. Испуг перекрасил его голос на свой лад.

— Будет грехи замаливать!.. — проворчала Вера Сергеевна. — Веди в дом…

Мы пошли, утопая по щиколотку в грязи и чертыхаясь, потому что то и дело спотыкались о бочки всех калибров. Двор сплошь был уставлен ими, до краев наполненными водой. Я вспомнил слышанное: старик Хомутов в изобилии улавливает дождевую воду, чтобы поливать огород. Про огород тоже ходили легенды, не лишенные основания. Старик Хомутов выгонял на нем раннюю и позднюю овощь и во весь сезон бодрствования природы — цветы. Но никто никогда не видел старика Хомутова торгующим. Все, что росло, цвело и плодоносило у него на огороде, он продавал оптом скупщикам, которые приезжали к нему в Ведовск невесть откуда.

Ввалились на террасу, подняв такую тучу пыли, что все мы как по команде дружно, хором зачихали. Немытые окна террасы были до того черны, что казалось, их нарочно коптили в предвидении солнечного затмения. Во всяком случае, блеск молний они пропускали с трудом.

Открыли дверь и вошли, судя по запаху горелого лука и прокисших щей, на кухню. Попросили зажечь свет.

Старик Хомутов засуетился, натыкаясь на нас, как слепой котенок, и задул лампу.

— При лампе живешь? — строго удивилась Вера Сергеевна. — Это почему же?

Старик Хомутов виновато развел руками:

— Из сети выключен… За неуплату…

— Обеднял! — съязвила Вера Сергеевна. — С сумой по миру пошел… В потемках, как крот, живет… Денег на свет не стало… А говорят, ты их на огороде-то лопатой гребешь!.. Ай напраслину взводят?

Кажется, она наступила ему на хвост.

— Лишних никогда не водилось! — озлился вдруг старик Хомутов. — Наше богатство известное, в одном кармане вошь на аркане…

Он не договорил.

— О паразитах потом, — перебила Валентина Михайловна. — Мы к вам с обыском, гражданин Хомутов. Вот ордер…

Старика Хомутова как оглушили. Потом, когда следствие по его делу закончилось, он признался, что принял нас за «санитарную комиссию». Тем более что эта самая уличная комиссия не без оснований грозила старику Хомутову визитом. Бочки с водой «зацветали» и воняли на всю улицу. Поэтому он и опешил, узнав, что мы не комиссия, а обыск.

— Сами покажете или самим искать прикажете? — в рифму спросила Валентина Михайловна.

— Да чаво искать? — заголосил вдруг старик Хомутов. — Откуда ему быть у меня, злату тоему? Налетела, как саранча, дочь тая, гомонит, раскулачивайся, вынь да положь, не то в милицию…

Я уже подметил, еще с первых встреч: волнуясь, старик Хомутов так и сыпал словечками прадедовских времен. Но не это всех нас тогда поразило. А то, что он вдруг ни к селу, ни к городу, как нам тогда показалось, заговорил о каком-то злате. Может быть, старик Хомутов тронулся в уме? С испуга чего не бывает… А может, не тронулся, может, просто зубы нам заговаривает, решив по наивности этим нехитрым маневром сбить следствие с толку. Так ли, нет ли, но старику Хомутову пора было дать понять, зачем мы здесь. И Валентина Михайловна сказала:

— Вы, гражданин Хомутов, зубы нам не…

— Минутку, — прервал ее вдруг журналист Федин и к Хомутову: — Вы сказали, ваша дочь? Имя, местожительство, если не секрет?

Странно, но эти вопросы вдруг заставили старика Хомутова просиять и заговорить вполне современным языком:

— А, дочь… да… пьянчужка тут одна… Я их всех, пьянчужек этих, дочками кличу. Делюсь, когда при пенсии, грошиком. Божьи души, как не поделиться? А тут одной — ей, видишь ли, грошика мало — вынь да положь золото. А его у меня, что волос у лысого. Ну я ей, дочке… пьянчужке этой…

Он еще разглагольствовал, но журналист уже не слушал.

— Пожалуйста, Валентина Михайловна, — сказал он, — продолжайте…

Валентина Михайловна передернула плечами, недоумевая, как, впрочем, и все мы, с чего это журналист Федин встрял в ее разговор со стариком Хомутовым, и голосом, не терпящим возражений, приказала хозяину показать аппаратную.

— Какую, то есть, аппаратную? — опешил старик Хомутов и как-то странно возликовал вдруг, узнав о цели нашего визита.

— Граждане!.. Товарищи!.. Начальники!.. — посыпал он. — Виноват! Каюсь!.. Сам давно хотел!.. Ночей не спал, все гнал себя: иди покайся!

Я заметил, как Валентина Михайловна и журналист мгновенно переглянулись. И еще я заметил, взгляд у Валентины Михайловны был растерянный, а у журналиста успокаивающий. Так смотрят, когда велят, несмотря ни на что, продолжать дело.

Старик Хомутов схватил лампу и повел нас по дому, бормоча:

— Я сам… Своими руками… Там он, проклятущий, там!..

Мы вошли в комнату, сплошь в газетах, и с газет, со всех стен и с потолка, на которые они были налеплены вместо обоев, кричали заголовки:

Последнее звучало здесь совсем уж издевательски.

Хомутов потянул за незримую дверь в стене и обнажил тайник. Наверное, когда-то в подобных тайниках язычники прятали свое божество. То, что мы увидели, и впрямь было похоже на пузатое божество, сидевшее на троне-плите и растопырившее руки-трубы. Пузо у божества было железное, а руки медные. Я сразу узнал его. По «Крокодилу». Это был самогонный аппарат. Внутри на двери висел список. Первой в списке значилась фамилия Кануров. А против фамилии было написано:

Сие, как охотно пояснил старик Хомутов, означало: принес пять килограммов сахарного песка и три килограмма дрожжей, а унес два литра первача.

Мне вспомнились кануровские штаны с секретом.

Поставили лампу на стол и сели писать протокол.

После сцены на огороде Мирошкиных я в свою очередь решил проучить Канурова. Как? Представить на всеобщее обозрение его штаны с секретом.

И вот я снова на том самом чердаке, где мы с Кануровым «выясняли отношения». Я знаю, у него выходной, и не боюсь застать его здесь. Не боюсь, а застаю. В той самой каптерке, где надеюсь разыскать штаны с секретом. Я вижу его в дверную щель. Кануров стоит посредине каптерки и читает какую-то бумагу. Видно, зла та бумага, раз при чтении у Канурова белеют и дрожат губы. Может быть, это приказ о взыскании? Так приказы не выдаются на руки, они вывешиваются для всеобщего обозрения. А что Канурову стоит содрать тот приказ? Содрал и читает, бледнея от злости.

Все. Дочитал. Скомкал. Выбросил. Пулей вылетел из каптерки и понесся неведомо куда.

Я вошел в каптерку. Огляделся. И сам себя выругал. На что надеялся только? Штанов с секретом и след простыл.

В углу лежала скомканная и брошенная Кануровым бумажка. Не я поднял, любопытство. Подняло и заставило меня побледнеть, как Канурова. Это было письмо. И я узнал почерк того, кто его писал. Это был Катин почерк! Ревность, как огонь, обожгла меня. И я, забыв о внушенном с детства, что чужие письма читать грешно, так и впился в написанное.

«Здравствуй…» Зачеркнуто. «Здравствуйте…» Зачеркнуто. «Уважаемый…» Зачеркнуто так, что с трудом можно прочитать написанное. «Здравствуй» и далее без имени:

…Бам, бам, бам, — заходило в груди, едва я расшифровал эти А и Б. Уняв сердце, я продолжал чтение:

Читая, во всем себе ощущал жжение. Это меня изнутри жег стыд. «Выскочка, выскочка, так тебе и надо, выскочке», — казнил меня внутренний голос. Дальше опять шло про меня, и я, скрепя сердце, продолжал чтение:

Обрыв. Все. Теперь можно сгореть со стыда оттого, что влез в чужую тайну, прочитал чужое письмо. Но я не успеваю этого сделать. Дверь бесшумно распахивается, и в каптерку врывается Кануров. Не видя меня, шарит глазами по полу, не находит того, что ищет, и вдруг замечает меня. Письмо… Вот оно — у меня в руках. И Кануров, не помня себя, набрасывается на меня с кулаками.

Я не сопротивлялся. Я, как покорный ослик, терпеливо переносил удары. Удар, еще удар… Он бил, а я даже не отступал, приговаривая про себя: «Поделом… не суй нос в чужие секреты… Не суй…» Он занес кулак еще раз и… не ударил. Наверное, удивившись, что меня бьют, а я не даю сдачи. И как водой из ушата окатил меня презрительным взглядом и ушел. Я обождал и вышел следом. Шел, побитый, по ночному Ведовску и размышлял о Канурове: подействует или не подействует на него Катино письмо? Поживем, решил, — увидим.

У нас на заводе новость. И весь завод, вся смена, гудит, как потревоженный улей. Меня с утра не было, я отдыхал с ночи, и, когда в обед пришел, гудение достигло апогея, и я попал в самый водоворот слухов.

«Ты слышал?.. Ты слышал?.. Ты слышал?..» — накинулись на меня со всех сторон. «Не слышал?» «Смотрите на него и удивляйтесь, он ничего не слышал!..» И, обрадованные, что напали на свеженького, тут же выложили: «Ульяна-несмеяна увольняется с завода». Вот это новость так новость! Пережив не без ликования услышанное, пошел к директору. У меня к нему дело. «Музей Хлеба». Мы задумали это на комитете комсомола. Вот я и пришел сегодня до смены — смена у меня ночная, — чтобы посоветоваться с директором.

Я постучался и вошел. Иван Иванович сидел во главе стола и держал на правом фланге главного инженера и кадровичку, а на левом — секретаря парткома и председателя завкома.

— Входи, входи, «угол», — закивал, увидев меня, Иван Иванович, — входи и занимай свое место в заводском семиграннике без одного угла.

«Семигранник» был словотворчеством нашего директора. Наподобие «заводского треугольника». В семигранник он включал всех нас, присутствующих, плюс заведующую производством. И вот, как видно, этот угол отпал. Я не ошибся.

— Информирую вновь прибывших, — сказал директор и прочитал заявление Стрючковой с просьбой об увольнении. Задумался, покалывая нас глазами, и развел руками: — В толк не возьму, чего ей приспичило? В заявлении никаких причин. Что будем делать? — И сам же ответил на свой вопрос: — С увольнением подождать. Установить прежде причину. Иные мнения есть?

Иных мнений не было.

…Солнце смотрится в круглые зеркальца бочек и, недовольное, морщится. Хотя чего морщиться! Вода в бочках чистая, свежая, без единой ржавой родинки. Старик Хомутов внял голосу уличной «комиссии чистоты» и, чтобы не разводить антисанитарию, сменил воду в бочках. «А, — догадываюсь я про солнце, — морщится потому, что ветерок морщит воду».

Мы вот уже с час не спускаем глаз с бочек. Сидим на продутом ветром дворовом крылечке и смотрим на них как загипнотизированные. Мы — это Валентина Михайловна Ляличкина, представитель власти, я и Вера Сергеевна, понятые, и журналист Федин. Впрочем, никакой он не журналист. Просто прикидывается перед стариком Хомутовым, хотя, на мой взгляд, старик Хомутов давным-давно разгадал его игру. А нам и разгадывать не надо было. Он сам представился: «Инспектор уголовного розыска».

Крыльцо дома не совсем удобное место для сидения — не партер в театре, — но Федин, взявший над нами власть, приказал, и мы сидим, смотрим на проклятые бочки, недоумевая, что и как в них можно запрятать.

Старику Хомутову сказано: обыск повторный. Ищем то же, что и раньше искали: самогонную аппаратуру. Но мы-то знаем, совсем не то!..

Два дня, как приехала Катя. Три дня, как я нашел банк денег. И полмесяца с того дня, как инспектор Федин, ведавший в Москве нашим городом, получил по телефону странное известие. Звонили из Хабаровска. Там умерла некто Земная. Родственников у покойницы не оказалось, и все ее имущество пошло государству. Имущество так себе, ни мехов, ни серебра, ни золота, но это-то и странно, потому что покойница, судя по сберегательным книжкам, была весьма богатым человеком. В разных городах на ее счетах хранилось до ста тысяч денег. Но и это не самое странное. Вместе со своими книжками покойница держала чужие, на имя некоего Хомутова. Так вот у этого Хомутова, как и у покойницы, тоже немало было вкладов, тысяч до пятисот, которые он, как и она, держал в тех же городах. Правда, было и исключение. Наименьший из всех вкладов некто Хомутов держал в городе Ведовске. Вот Хабаровск и запрашивал Федина, не может ли тот по своим каналам разыскать Хомутова на предмет возвращения ему сберегательных книжек? В другие города посланы аналогичные запросы. Федин, конечно, без труда разыскал старика Хомутова. Но с возвращением книжек не спешил, решив исподволь выяснить, как старику Хомутову удалось накопить такое богатство.

Первый обыск, в котором он принял участие, ничего ему не дал. И вот второй. На этот раз Федин знает больше прежнего. Я уже рассказал о кладе, найденном в хомутовском фургоне. Но это, помню, его не так удивило, как мое второе сообщение, о том, что Ульяна-несмеяна, покинув завод, уехала в Хабаровск. «Странно, странно, — сказал Федин, — я ведь так и не успел порыться в архивах».

Старик Хомутов, как лунатик, — хотя лунатиков, кажется, днем не бывает — слонялся по двору с метлой, но не подметал, просто так, носил ее с места на место, и, достигнув ворот, тут же направлялся к сараю, а оттуда к крыльцу, чтобы снова повернуть к воротам. Что-то в его движениях было от волка, загнанного в клетку. Да и двор, весь опутанный веревками, на которых кое-где сушились мешки, напоминал волчью клетку.

«Бочки… В них, по-моему, и загадка и ответ. Как в том фургоне», — сказал перед обыском Федин. Про фургон никто ничего, кроме меня, не понял, а про бочки дошло. И вот мы сидим на крыльце, как в амфитеатре, и не спускаем глаз с бочек, которыми сплошь уставлен хомутовский двор. И что в них загадочного?

Но Федин знает что. Давно знает. И хочет проверить себя на нас. Но мы, увы, в детективы не годимся и, сколько ни смотрим на бочки, не замечаем в них ничего особенного. Бочки как бочки…

Федин встает и, сочувственно посмотрев на нас, сходит с крыльца. Идет навстречу ползущему от ворот старику Хомутову. Говорит что-то. Принимает из рук в руки метлу и кивком благодарит. Обходит бочки и сует в них черенок метлы. Не просто обходит, а по ранжиру, сперва маленькие, потом средние, потом самые большие. И не просто сует, а придерживая черенок пальцем на уровне верха первой по калибру бочки. Ну, кажется, все пропырял. На нас не смотрит. Сам туча тучей. К предпоследней подошел. И как шпагу вонзил в нее черенок лопаты. Насторожился. Вынул черенок и погрузил в оставшуюся бочку. Вернулся к прежней и, не сдержавшись, подмигнул нам. Еще раз смерил и махнул рукой, подзывая нас, понятых, и Валентину Михайловну. Махнул и старику Хомутову, но тот перекрестился и отвернулся, словно призыв его не касается.

Мы подошли, и Федин, ни слова не говоря, опрокинул бочку. Струи воды с хлюпаньем разбежались по двору, и, я заметил, спина у старика Хомутова затряслась мелкой дрожью.

Федин опрокинул бочку и, поставив днищем вверх, присвистнул: дно у бочки было свинцовое.

— Топор! — сказал он, кивнув мне.

Я сбегал к поленнице и принес. Федин снял с веревки мешок и обернул топор. Постучал обушком по днищу и, согнав с резиновых упоров, провалил вниз. Откатил бочку. Перевернул днище, и мы увидели круглый, конусом вниз сундучок. Как же он открывался? Где у него крышка? Где скважина для ключа?

Мы вдвоем, я и Федин, подхватили сундучок и поволокли в дом, позвав старика Хомутова. Он безучастно повиновался и поплелся следом, лениво перебирая ногами.

Поставили сундучок на стол и поникли над ним в раздумье, как он, «сезам» этот, открывается. Я походил пальцами по бокам, прошелся по крышке и вдруг нащупал тоненькую, как у патефонной пластинки, бороздку, идущую по кругу, и две едва заметные выемки в крышке. Сказал Федину. Тот сразу сообразил: крышку в случае надобности просто-напросто отвинчивали и завинчивали.

Вооружились двумя колышками, молотком и, постукивая, стали гнать крышку против часовой стрелки.

Сперва не шло. Потом вдруг крышка поддалась и завращалась, как маленький жернов, медленно и лениво. Наконец мы откинули ее, и Федин на правах старшего запустил руку в сундучок. Вынул один футляр, вынул другой, третий… пятый… десятый, а они все лезли и лезли, черные, как жуки, словно Федин не дело делал, извлекая их изнутри, а фокус показывал. Наконец сундучок иссяк, и Федин открыл первый попавший под руку футляр. Мы едва удержались, чтобы не зажмуриться от невероятной светимости и лучезарного блеска, исходящего от футляра.

— Ой! — вскричала Вера Сергеевна. — Что это?

— Бриллианты, — не то чтобы скучным, а каким-то невеселым голосом ответил Федин. — Приступим к описи. Валентина Михайловна, вам и перо в руки.

Мы составили «Протокол изъятия драгоценностей» и, подписав, дали старику Хомутову. Он тоже, не особенно вчитываясь, подмахнул и, слеповато щурясь, уставился на Федина: дальше, мол, что?

Федин, всех усадив и сам усевшись, начал допрос: «Имя? Отчество? Фамилия? Год рождения? Место рождения?..»

Спрашивал, записывал и снова спрашивал.

…Хомутов разжился на войне. Развозил хлеб, кормя Ведовск и сам кормясь возле хлеба. Сперва крохами был сыт. Но аппетит приходит во время еды, и вскоре Хомутов стал клевать по-крупному, пробавляясь уже не крохами, а целыми буханками. А буханка в дни войны на вес золота шла! Но недаром говорится: чем богаче, тем скупее. И с годами, богатея на хлебе не по дням, а по часам, Хомутов становился все скупее и скупее. И наконец стал таким скупым, что своей скупостью, заморив голодом, вогнал жену в гроб, а дочь в нищету, заставив побирушничать и воровать. Воровство не месть, а преступление. Но дочь отомстила ему тем, что обобрала его и сбежала. Он и думать о ней забыл, как вдруг она снова объявилась в Ведовске и, навестив его, потребовала доли в его добыче. Он посулил, смекая, как подешевле откупиться. А тут явились мы с обыском.

Он обрадовался, как спасению. Думал спрятаться от дочки в тюрьме и отсидеться. Взяли подписку о невыезде и не посадили. А тут второй обыск — и все пропало.

Старик Хомутов между тем продолжал исповедь, винясь и каясь во всех своих смертных грехах. В дни войны его бы за это расстреляли. Сейчас мы слушали его не то что без злобы, но, во всяком случае, без того чувства живой мести, которая, ослепляя, велит брать око за око, зуб за зуб. Даже больше. Он, как змея в террариуме, был просто любопытен тем, что мог когда-то кого-то жалить и, отнимая у них хлеб, тем самым отнимать и жизнь.

На него, говорящего, было тяжко смотреть. Никогда потом я не видел человека до такой степени пришибленного и погасшего. Ведь мы, как у фонаря керосин, отняли у него то, чем он горел и светился, — преступно нажитое богатство.

Последнее, в чем признался старик Хомутов, было: Ульяна-несмеяна его дочь. Так вот зачем ее понесло в Хабаровск — за папиным золотом! Там, кстати говоря, ее потом и задержали по делу старика Хомутова.

Он не спросил, идти ли ему вместе с нами. Он просто собрался и пошел.

— Куда это вы? — спросил Федин.

— Как, то есть, куда? — удивился старик Хомутов, переходя с современного на древний. — В тюрму тую…

— К сожалению, — сказал Федин, — придется вам поскучать пока дома. У меня нет санкции на ваше задержание.

Никто не видел, а я заметил, как после слов Федина глаза у старика Хомутова сверкнули отчаянной и злой радостью.

Мы вышли, и Валентина Михайловна спросила у Федина:

— У вас что, действительно нет ордера на арест?

— Есть-то есть, — сказал Федин, — да пусть его пока погуляет на свободе.

— А не заблудится, гуляючи? — засомневалась Валентина Михайловна. — Вдруг да, разгулявшись, дороги домой не найдет?

— Присмотрим, — сказал Федин, — погуляет, погуляет, да вдруг еще на какой-нибудь тайничок наведет…

Он все предусмотрел, следователь Федин, кроме одного: скорпион, чуя гибель, сам себя жалит. Так, по крайней мере, свидетельствует легенда.

Среди ночи меня разбудил вой сирен и истошный вопль улицы:

— Пожааа…

— Гориии…

Я, в чем был, выскочил в окно, перемахнул через забор и врезался в белую от полуголых тел, дрожащую от страха и утренней прохлады толпу, запрудившую улицу. Пробился на ту сторону, где полыхало, и ахнул: горел дом старика Хомутова!

В ногах и в руках зазудело — кинуться в огонь, спасти, что удастся!.. Я бы и кинулся, но стоило мне лишь чуть-чуть высунуться из толпы, как я тут же, чертыхаясь, отпрянул обратно. Это пожарная кишка плюнула в меня, как верблюд, и прогнала прочь. Больше в огонь я не совался. Да и безумно было бы. Огонь на доме старика Хомутова пылал весело и скоро. Как будто спешил избавить землю от скверны, которую та несла на своем горбу.

«Хомутова не залить», — решили пожарные и всю воду обрушили на соседей, опасаясь, как бы утренник не подхватил огонь и не перекинул на другие строения.

Потом разные комиссии рылись на пепелище, искали, по слухам, прах старика Хомутова, но не нашли ни праха, ничего другого путного. Одно установили непреложно: причиной пожара был поджог.

С высоты дома-башни мой завод как на ладони. Да что там завод. С высоты дома — а я живу на верхнем этаже — весь Ведовск у меня на ладони. Глянешь направо — речка Поля машет по кустам серебряным хвостиком. И тем же хвостиком, как белка по колесу, бьет по турбине, заставляя ее, ленивицу, добывать электричество и гнать по проводам под крышу голубиной почты. Издали почта как кубик со стеклянной крышей, а на самом деле она в два моих роста.

Над почтой кружат голуби-путешественники. Ведовские голубятники, мальчишки и девчонки, засылают их через знакомых во все концы страны. А оттуда, в Ведовск, они добираются «своим ходом». И не порожняком, с голубиной почтой, в которой мальчишки и девчонки других городов и сел рассказывают ведовским сверстникам о своем житье-бытье.

Я снова обращаю свой взор на завод. Как он вырос, но с возрастом не постарел, а, наоборот, помолодел и похорошел. Цветут вишни, и он весь в вишневом цвете. Из заводских ворот, как муравьи с ношей, — с моей высоты они впрямь похожи на муравьев — выбегают роскошные автоэкипажи, в которых едет его величество Хлеб. Он едет к людям. Счастливого пути, Хлеб!

— Лешка-а-а!.. Рабочий кла-а-асс!..

Я вздрагиваю, услышав зов детства. Неужели кто-то, вспомнив мое школьное и училищное прозвище, кличет меня с улицы?

— Здеся-а-а! — откликается на зов другой голос, и я узнаю в нем своего шестилетнего сына.

Объявив о себе из окна кухни, он — я вижу это из спальни — колобком выкатывается в коридор, и Кате с трудом удается поймать его и вернуть за стол. Время завтрака еще не прошло, а Катя не только на работе строга… Она заведует учебной частью того самого ПТУ, в котором мы с ней учились. Покормит нас и уедет в Москву. Меня зовут, и я, выйдя из спальни, присоединяюсь к завтракающим.

Выпив кофе с ведовской булочкой, выхожу в коридор и звоню на завод диспетчеру. Традиционный утренний вопрос, перед выходом на работу:

— Как дела?

— Движемся по курсу. И никакой качки, товарищ директор, — отвечает бывший моряк Кануров.