Женька Вельяминов умер. Его студенческого друга не стало!

Эта весть обрушилась на Савву Николаевича, как тайфун «Иван» на берега Калифорнии. Все видели его зарождение, строили прогнозы, мол, пронесет стороной, только Кубе, как всегда, достанется. Она как волнорез для Америки — все стихии океана гасит, принимая основной удар на себя. Им бы, американцам, памятник кубинскому народу поставить за самоотверженность и героизм, а они его блокадой душат. Но Фидель еще жив, а с ним и несгибаемый дух кубинской революции. Viva Cuba!

Лозунг вспомнился Савве Николаевичу из его далеких теперь детства и юности, когда между огромной и мощной страной, супердержавой СССР, и Кубой существовали очень романтические отношения. Гигант в образе русского медведя и стройная смуглая девушка, танцующая румбу, олицетворяющая Кубу, стали символом дружбы навек. Но задули ветры холодной войны, усиливающиеся уже в обратную сторону от Кубы, на Восток, и волна перестройки захлестнула огромные просторы его страны, в один миг утащив в океан западной цивилизации союзные республики. Россия осталась одна-одинешенька на Востоке, а Куба — на Западе, разделенные не только Атлантическим океаном, но и идеологией. Россия стала вдруг строить капитализм, а Куба настойчиво, плача, выбиваясь из последних сил, продолжала бороться за мировую правду — коммунизм. Их команданте хоть и сильно сдал, но взор не потух, и миллионы молодых кубинцев подхватили из его слабеющих рук знамя свободы, чтобы никогда и никому не отдавать.

А его любимая Россия-матушка продолжала кувыркаться в поисках своего места в мировом рейтинге стран, скатываясь все ниже и ниже. Почему так? Этот вопрос не давал покоя Савве Николаевичу. Иногда просыпался посреди ночи и не мог понять, где он сейчас. Хотя четко знал, что лежит в кровати, в своем теплом и ухоженном доме, что рядом тихо посапывает жена. Все так. Но лунное пятно на стене спальни с какими-то лунными человечками, словно призрак, проникало в святая святых его мозга и не давало покоя. «Господи, где же я действительно нахожусь?» — каждый раз пытался спросить себя Савва Николаевич и не находил ответа. «Сюрреализм какой-то», — стучала в его висках мысль. Он отгонял ее прочь, пытался считать до ста, потом до тысячи, но так и не мог заснуть. Наконец, под утро, забывался зыбким сном, чтобы в назначенное время проснуться разбитым и подавленным. И так много лет подряд. Потом по привычке делал короткую зарядку с бегом и приседаниями и, отойдя от грустных мыслей, терзающих его душу, шел на работу. Там Савва Николаевич преображался: полный оптимизма, яркого остроумия, вежливый и тактичный. Таким он представал перед студентами и коллегами. Те завидовали. Все кругом рушится, все не так, а он словно радуется. Что за человек?!

Но Савву Николаевича мало что радовало. И совсем уж некстати пришла весть из Санкт-Петербурга. Позвонил декан факультета, на котором учился его внук Денис, и вежливо, но решительно сказал:

— Савва Николаевич, вашего внука, студента Мартынова, мы отчисляем из института за неуспеваемость и прогулы.

— Как отчисляете? — не поверил сначала Савва Николаевич.

— К сожалению, это так, — ответил декан. — Мы много раз пытались Дениса направить, если хотите — уговорить. Но он не захотел ни учиться, ни нас понять… Мне неприятно говорить об этом, Савва Николаевич, но я обязан вам это сказать.

— Погодите, а ректор? Александр Васильевич об этом знает? — перебил было декана Савва Николаевич.

— Да, конечно. Он, собственно, и поручил мне поговорить с вами..

Возникла пауза.

— Вы слышите меня, Савва Николаевич? — переспросил декан.

— Да, слышу. Спасибо, что сообщили. А есть надежда на восстановление? — спросил Савва Николаевич.

— Конечно! Через полгода, если он захочет дальше у нас учиться — восстановим.

— Хорошо, я понял.

И Савва Николаевич, даже забыв попрощаться, отключил мобильный телефон. «Вот она, черная полоса», — подумалось ему в ту минуту. Мало, что душа вся исстрадалась за хамство и пошлость нынешней жизни. Теперь вот, на тебе, внук сюрприз преподнес. Первым делом Савва Николаевич решил позвонить ректору академии и узнать все, как говорится, из первых уст. Но оператор при наборе номера повторял одно и то же: «Набранный номер временно недоступен. Телефон абонента выключен или находится вне зоны действия сети». И гудки, гудки, гудки.

«Что же делать?» Савва Николаевич стал расхаживать по кабинету туда-сюда, ища выход из создавшейся ситуации. Безвыходных положений, он считал, не существует. «Выход всегда напротив», — говорил он студентам на лекциях и приводил пример из времен Великой депрессии в США, когда в нью-йоркском метро ежедневно погибали десятки людей, бросившихся под рельсы электровоза. Так они отвечали на свой психологический срыв в то жуткое время. Психологи решили изучить ситуацию и пришли к мнению: люди делают свой последний шаг в мир иной, прочитав на стекле вагона надпись: «Выхода нет». Это становилось последней точкой, связывающей их с этим миром. Дальше — шаг в небытие. И тогда-то на стеклах вагонов появилась другая надпись: «Выход напротив!» Самоубийства прекратились. Да, велика сила слова!

Савва Николаевич стал задумываться, что же такое сказать, чтобы внук его понял. Но главное, как ему понять своего внука? Вот ведь как в жизни бывает: вроде бы все идет по плану, хорошо, и вдруг раз! — и стопор. Отчего? Почему? Жизнь, конечно же, дает ответ. Работать нужно, и прежде всего над собой. Но это так трудно — пересилить себя, свои привычки, убеждения. Это все равно что заново родиться. Редко кому такая метаморфоза удается. Все зависит от возраста. В молодости все делают ошибки. Один больше, другой меньше, они неизбежны. Кто-то быстро понимает, что пошел не по той дорожке, а кто-то отмахивается от советчиков, мол, нечего учить, сами-то на себя посмотрите, учителя! Всю жизнь пахали, а что в итоге? Пшик. И продолжали скользить вниз, пока сильно не ушибали бока. Ну а были и такие, кто, набрав скорость, катился вниз столь стремительно, что никакие стоп-сигналы уже не действовали. Так и уходили в небытие, не успев толком ничего сделать. «Господи, сколько у меня таких вот знакомых и друзей было — не счесть».

И Савва Николаевич вдруг четко представил образ своего студенческого друга — Женьки Вельяминова. Хороший, добрый парень, учился без надрыва, но основательно, и в конце-концов из него получился отличный специалист, врач-терапевт. После распределения судьба забросила его в N-скую область, в один из отдаленных районов. Работал терапевтом в ЦРБ, вскоре женился на своей студенческой подружке Ленке. Та была медсестрой, очень миловидная и хохотунья. Они стали прекрасной парой, уравновешивающей друг друга. Он — спокойный флегматик, она — яркая, веселая, с бьющей через край энергией. Вскоре у них родилась дочь, назвали они ее Катюшей, в честь Екатерины II, памятник которой стоит в сквере на Невском проспекте. Там они познакомились, первый раз поцеловались. В общем, все, что было хорошего и доброго в их студенческие годы, было связано с этим памятником и сквером. Там же Женька объяснился своей распрекрасной Елене в любви.

Работа врача в сельской местности — не прогулка по Невскому проспекту. Чуть что — вызов. То у бабушки давление поднялось, то у тракториста в период пахоты гастрит обострился, а то кто-то что-то такое выпил — рвота с поносом. И все по-срочному, без выходных и праздников. Хорошо, что в больнице был еще хирург да врач-педиатр, а то бы совсем атас. И, постепенно втянувшись в эту череду повседневных и не очень приятных дел, Женька, к тому времени Евгений Ефимович, привык ко всему относиться философски, мол, береженого Бог бережет, а кому суждено умереть, то никакая медицина не поможет. Такой мудрости его научил приятель с большим жизненным опытом и стажем — Лев Филиппович Тюрин, врач-рентгенолог, которого все за глаза звали Левка Темный, видно, из-за его темного кабинета.

Но как бы там ни было, Левка Темный стал раз за разом отвоевывать новые позиции в общении с молодым и неискушенным терапевтом.

Первым делом он преподнес цветы, скромный букетик из полевых цветов — ромашек, васильков, иван-чая, ирисов и еще каких-то, неизвестных ему, в изобилии растущих на полях вокруг поселка, Елене, которая аж засветилась от удовольствия.

— Спасибо вам, Лев Филиппович! Какие чудные! А как пахнут! — От удовольствия не знала, что еще сказать. — Женька, приглашай гостя, чай пить будем, у меня как раз коробка конфет принесена. Прибалтийская «Лайма», свежие, только что в сельпо привезли, — крикнула она, на ходу поправляя прическу из пышных волос и мимоходом взглянув на себя в зеркало.

— Не беспокойтесь, Елена, я на минутку зашел. Хотел с Евгением Ефимовичем пообщаться по поводу одного больного. В больнице не было времени, а тут шел с речки, вижу — вы дома. Вот и зашел.

— Да заходите, заходите, не стесняйтесь, Лев Филиппович. Мы живем скромно, слава Богу, что квартиру дали. Пока не обустроились, но принять гостя и посадить есть на что. Остальное пока в проекте.

— Все с этого начинали, — поддержал хозяйку дома Левка Темный. — Я вот еще два года назад ремонт в своей хибаре затеял, до сих пор закончить не могу. А когда? То дежурство, то работа, то еще что. Хорошо, что жены нет, ругать некому. А то, наверное, из дома бы выгнала, — засмеялся Левка Темный.

— Ну ты, про…ходи, — немного заикаясь, позвал Левку Темного Женька, — да хвастайся.

— Нечем, брат Евгений, нечем. Одни заботы. Лучше скажи, знаком ли тебе такой больной — Малкин Семен из деревни Тухомичи? Не то тракторист, не то комбайнер. Числится по списку номер один — механизатор, одним словом.

— Не-а, не помню. А-а-а что с ним? — спросил Женька.

— Да вот в этом-то вся заковырка. Боли в груди, заложило все, говорит. Я снимок сделал — там ничего. А он свое — дышать не могу, болит, и показывает на грудь. Хочу вот с тобой посоветоваться, может, какой-никакой бронхит написать? А то не даст он нам покоя, начнет бегать ко всем, к главному, а потом в райком… Знаю я этих трактористов. Пьют, пьют, а если что — мы труженики села, о нас, мол, особая забота. И давай правду искать.

Тем временем Елена накинула скатерку на столик, стоящий в комнате, поставила в вазочку цветы и стала расставлять чашки с блюдцами. Посередине красовалась коробка с шоколадными конфетами.

— Проходите, проходите, хватит вам о делах. Садитесь за стол, — хлопотала веселая и задорная Елена. — Вода уже вскипела, сейчас чай заварю — и готово.

— Да погоди ты с заваркой. У нас где-то бутылка сухого вина была, — остановил хлопочущую жену Женька. — Давай ее сюда.

— Да ты что, забыл? Когда это было? То вино давно уже выпито. Но можно же сходить… — ответила бойко, как бы между делом, Елена.

— Зачем же? Я так, на всякий случай, прихватил. Не знаю уж, какое оно хорошее, но мне продавщица Мария Захаровна порекомендовала.

И Левка Темный, как маг на сцене, вытащил из кармана широких брюк пузатую бутылку с яркой этикеткой.

— Что это такое? — взял в руки пузырь Женька. — Ром кубинский, пятьдесят шесть градусов. Крепкий. Мужики говорят, что в голову ударяет после первых двух рюмок, а потом все светлее становится и светлее, только ноги не идут, а в пляс просятся.

— Да ну, — не поверила Елена. — Неужели такое крепкое вино бывает?

— Ром всегда крепкий, на то и ром, — констатировал факт Женька. — Тогда, Ленуля, подавай рюмочки. Коньяк и ром из рюмок выпивают.

— Я мигом. А вот чем закусить? Надо бы что-то сготовить…

— Да ничего не надо. Ром, когда пьют дамы, то закусывают конфетой, а мужчины — сигарой, иначе кайфа не будет, — проговорил весело Левка Темный в предчувствии удовольствия.

На этом и сошлись. Вскоре все трое, захмелев, весело смеялись над деревенской жизнью, вспоминали недавние и теперь уж невозвратные студенческие времена. С этой самой бутылки рома и началось падение семьи Вельяминовых. Сначала спилась жена Елена, а потом медленно и верно сам Евгений. Кто был в этом виноват — особый разговор, долгий и трудный. Но Савва Николаевич вспомнил его не случайно. Безволие ли, плохие ли друзья, желание уйти от настоящего дела или, наоборот, от безделья, рано или поздно приводят русского человека к вину. Жуткая, безобразная дорога в никуда. В последний раз Савва Николаевич видел своего друга Евгения за несколько дней до смерти. Старшая дочь Катюша, уже взрослая женщина, позвонила ему и попросила встречи. Савва Николаевич не сразу понял, с кем говорит. У нее давно была другая фамилия, она несколько лет прожила с мужем за границей и вот вернулась. А тут такое…

Савва Николаевич согласился на встречу. То, что рассказала Катерина, трудно поддавалось разумному объяснению. Однако факт оставался фактом — его студенческий друг спился и превратился, по сути, в бомжа. В это Савве Николаевичу было трудно поверить, и он решил поехать и разобраться сам: что же случилось с Женькой Вельяминовым?

Стояла ранняя весна, начало марта, грязная слякотная погода. Савва Николаевич долго колесил по городу, пока водитель такси не подсказал, где улица Войнова. Оказалось, почти что рядом с той больницей, где работал Евгений. Савва Николаевич как-то еще давно, когда они поддерживали более-менее дружеские отношения, приезжал к Женьке, кажется, по случаю его сорокалетия. Тогда Евгений закатил большой банкет в солидном кафе, где беспрерывно играла музыка, лихо плясали сотрудники всей больницы. К этому времени Евгений Ефимович стал начмедом больницы, а жена Елена, теперь Елена Марковна — главной медсестрой. Можно сказать, гуляли и веселились все: и начальство, и подчиненные. Тогда Савву Николаевича удивил не только размах мероприятия, а то, как вел себя сам именинник. Он был пьян и едва держался на ногах. Зато Елена Марковна исходила радостной истомой:

— Савва, видишь, как мы развернулись? Не то что в студенчестве. Помнишь Новый год в подвале? Картошка жаренная на шпике да бутылка шампанского на четверых… А тут, смотри, все есть: икра какая хочешь, черная, красная, или вот балыки рыбные. А мясные блюда — ешь — не хочу, все свежее, только что с мясокомбината. Женьку извини, Евгения Ефимовича уважают, вот и дают, только стоит ему заикнуться… Без проблем.

Она еще что-то говорила и говорила, в упоении от своей славы и могущества над этой отдельно взятой больницей и теми, кто зависел от доктора Вельяминова. «Да что же с нами происходит? — задал тогда сам себе вопрос Савва Николаевич. — Никак мы обезумели? Кому это нужно? Может, народ наш так изголодался, что готов все это есть в три горла?»

Ну хорошо, съел много, сегодня, завтра… а послезавтра, наверное, затошнит, даже от черной икры. Как ни странно, но народ по большей части живет сегодняшним днем. Будь что будет, а сегодня ему хорошо, он пьян, сыт и нос в табаке. О завтрашнем дне мало кто задумывается. Как и о том, что будет с ними в ближайшей перспективе. Сильные и богатые думают, что такими они будут всегда. Особенно те, кому силу дала природа, а богатство досталось на халяву. Вот уж точно, эта категория людей самая циничная и беспардонная. Не хотим работать! Зачем? Мы — элита! Пуп земли. Мы все заслужили по праву наследства. И хоть с большим трудом, но этих людей Савва Николаевич мог как-то понять. Они с молоком матери всосали свою исключительность. Но вот другая категория людей-оборотней — совсем уж темное пятно на человеческом роду. Они сделали свое имя и достаток, иногда немыслимые и за короткий срок, путем обмана, шантажа и грабежа. Конечно, у них есть своя философия, кумиры вроде штатного пирата Британского флота Дрейка. Он со словами о благословении королевы Англии грабил и убивал всех подряд, получая от ее величества ордена и звание сэра. Так было всегда! Во все времена находились такие люди. Менялись лишь способы отъема денег, но суть оставалась прежней. Во благо кого-то и чего-то сделать пакость, а потом этим гордиться. А то, что народ пострадал от них, так это полная чушь. Страдания вообще удел подонков, не способных ни к чему. У них генетика такая — плакаться по любому поводу. Жалеть страдальцев — это значит не уважать себя, таков лозунг удачников жизни. Страдальцы не живут, а существуют. Вдобавок они ленивы, переживать лишение — их второе призвание. Они могут, как медведь в берлоге, лежать, лапу сосать, но встать и пойти заработать на хлеб насущный не хотят. Нет, не не могут, а не хотят! Это их философия. Мол, работа неинтересная, не тому учился, государство не использует мой талант, значит, не хочет обо мне заботиться. И ладно! Я не буду навязываться, умру, но не буду!

В какой-то степени эти категоричные и самоуверенные люди правы. Нельзя же все время надеяться на чудо или на государство. Но так устроен русский человек, что без чуда не может и дня прожить. Они все ждут. Вот завтра придет к власти тот, кто справедлив, и наведет порядок. Но справедливые, как и несправедливые, приходят и уходят. А те, которые всю жизнь ждут чего-то, остаются со своими ожиданиями, как старуха с чайником, у которой все отобрали, только чайник не забрали, потому что стоял с кипятком.

Защитников у обиженных всегда было много. Федор Достоевский больше других их любил и боготворил. Много жалостливых слез пролито им о страдающих и обиженных. Чего стоит несчастная Сонечка Мармеладова: желтый билет купила, семью кормит, больше некому, папа пьет, мама болеет. Она приносит себя в жертву. Трогательный образ — без слез нельзя читать. Жалко бедную Сонечку. Но ведь была же и другая работа в том самом грязном и страшном Петербурге. Хотя бы в торговле. Но торговать, оказывается, своим телом легче, чем товарами. Кстати, и в наше непростое, скотское время все повторяется. Сонечки не хотят работать посудомойками, санитарками, дворниками, рабочими на стройках. Не престижно. Мало платят. И вот уже ночная Москва заполнена сонечками мармеладовыми с желтыми билетами до отказа. И так по всей России-матушке.

Нет, Савва Николаевич не оправдывал ни власть, попустительствующую этому, ни тем более самих сонечек. Он просто был разочарован в таких людях. Их жизнь может служить хорошими сюжетами для рассказов, повестей, романов, но не более. Их, как и во времена Достоевского, обожествляют. В наше время всю эту многочисленную братию принято называть лузерами. Нашлись защитники и у современных страдальцев по жизни. Один роман с очень лаконичным названием «Санька» недавно довелось прочитать Савве Николаевичу. Писатель вполне, можно сказать, современник, Захар Прилепин — типичное явление русской литературы конца XX — начала XXI века. В меру патриотичен, в меру консервативен, в меру левацких убеждений, но больше походит на неоконсерватора, чем на неосоциалиста-народника. Вот его герой, Санька, и есть настоящий несостоявшийся человек в новой России. Он, как когда-то горьковский Павел Власов, хочет изменить мир, но не революционной борьбой, а отрицанием сегодняшней жизни, среды, где он обитает. Он хочет поменять свою жизнь, очень хочет, но не знает как. Поэтому уповает на чудо и ничего по сути не делает. Он лишь протестует своим образом жизни и в конце концов прибился к христианству, как к единственной силе, способной его защитить и помочь. Если выразить все устремления Саньки, он уповает на русское Чудо. И таких Cанек по всей России развелось превеликое множество. И никто не знает, что с ними делать…

Савва Николаевич вздохнул от нахлынувших мыслей и, найдя улицу Войнова и дом, где жил его друг Евгений, с нескрываемой тоской открыл дверь подъезда и поднялся по обшарпанной лестнице на второй этаж. Вот и квартира. Савва Николаевич нажал на кнопку звонка, прислушался. За толстой, обитой дерматином с ватой дверью никто не отвечал. Савва Николаевич еще раз позвонил. Наконец послышались шаги, дверь приоткрылась, и в щелку на Савву Николаевича взглянули испуганные глаза.

— Извините, я к Евгению. Моя фамилия Мартынов, я его друг. Мы давно не виделись, вот приехал навестить…

Дверь распахнулась, и на пороге оказалась совсем еще юная девушка с воспаленными и, как показалось Савве Николаевичу, заплаканными глазами.

— Проходите, папы нету. А когда придет — я не знаю.

Девушка потупила глаза.

— Вы, наверное, Настя, младшая дочь?

— Да.

Девушка кивнула головой.

— А вот вы меня не помните. Я вас еще совсем маленькой видел и даже на руках держал. Сколько же вам теперь?

— Двадцать один.

— Вот оно, времечко, пробежало, а словно вчера было.

Савва Николаевич хотел что-то еще сказать, как вдруг услышал позади себя чьи-то шаги.

— А вот и папа идет.

И девушка, охнув и махнув рукой, убежала назад в квартиру.

Савва Николаевич повернулся, и слова застряли в горле. Он хотел спросить: «Где же твой папа?» Но, увидев оборванного, в старом полушубке, в стоптанных не то сапогах, не то ботинках человека, на голове которого красовалось что-то напоминающее шапку, Савва Николаевич на несколько минут потерял ориентацию. Неужели этот человек с заросшей рыжей щетиной, опухшим лицом и есть его студенческий товарищ и друг Женька Вельяминов?

— Что, не узнал, Савва? — прохрипел человек, похожий на бомжа.

— Да нет, глаза, смотрю, твои, — нашелся что ответить Савва Николаевич. — Вот решил тебя навестить, а ты, оказывается, на прогулке. Дочь твоя младшая совсем взрослой стала, — хотел было перевести тему разговора Савва Николаевич.

— Не мудри, Савва. Я же тебя как облупленного знаю. Меня пришел спасать, жалеть, уговаривать: «Не пей, Женя, козленочком станешь». Что, не так? — задрав голову, чтобы посмотреть на Савву Николаевича, сипло прохрипел Женька. — А вот жалеть меня и уговаривать не надо, не нуждаюсь, — резко проговорил его друг.

— Да нет, я решил тебя навестить, просто так… Мне сказали, что ты болен…

— Кто сказал? Кто тебе это мог сказать? Всем давно наплевать на меня! Это когда я был большим начальником, всем было до меня дело, а сейчас я никто. Никто! Ровным счетом никто, тень того Женьки Вельяминова, которого ты хорошо знал, старик. Нет меня, я теперь как воздушный шарик, спустился тихо и повис на ниточке у грязного уголка. Бал окончен, мой поезд давно ушел, я вот задержался, но скоро, скоро деревянные часы отобьют и мой последний час. Я его так жду, если бы ты знал, старик!

И на небритом лице Женьки появились слезы. Он их не смахивал, а лишь делал глотательные движения, словно хотел их проглотить, но они катились вниз и капали на пол.

— Женя, ты, наверное, сильно устал. Тебе нужно отдохнуть! Давай поедем ко мне? Людмила Сергеевна уехала погостить к родственникам в Крым, мы с тобой вдвоем побудем, обсудим все неспешно, как раньше. Помнишь, как тогда, в студенчестве? Когда ели из одной сковородки жаренную на воде картошку…

Савва Николаевич подошел поближе, хотел взять Женьку под руку, но тот резко отвел ее в сторону.

— Нет, Савва, ты иди своей дорогой, а я пойду своей. Наши пути в этом мире больше не пересекутся. Прошу тебя как друга, не ходи за мной, мне и так тяжело, а тут еще ты. Прощай!..

Савва Николаевич хотел было что-то сказать, чтобы остановить Женьку, но так и не нашел слов, они словно рой кружились в голове: «Жеха… Да ты, да мы… Помнишь? Друг-товарищ… Вместе пили-ели… Как было трудно… Выжили, неужели сейчас?..» Но все эти слова так и не были сказаны Саввой Николаевичем и навечно остались в его памяти, как душевная боль, которая никогда не проходит.

А Женька обошел Савву Николаевича и, шагнув в открытый проем двери, защелкнул ее за собой.

Так и закончилась их, как оказалось, последняя встреча. Вскоре его студенческого друга, Женьки, Евгения Ефимовича Вельяминова, не стало. Он умер. Савва Николаевич на похоронах не был. Известие пришло слишком поздно. Похоронили его ранней весной, когда еще снег не сошел с полей, а ласковое солнышко только-только стало появляться в небесной синеве, возрождая новые жизни. И вот ушел в мир иной еще один товарищ по юности. Горько, обычно, ведь ему еще не исполнилось и пятидесяти лет. Пьянство мутной волной захлестнуло страну, его Россию, начиная с семидесятых годов, и уже не отпускало. Редко кто выдерживал этот мутный вал, обрушившийся на многострадальную страну. И чем было больше запретов, тем больше ширилось и процветало пьянство. Нужны были какие-то другие меры, чтобы остановить хаос пьянства, но какие? Никто не знал.

Мало кто уцелел в те страшные времена, когда пили везде и всюду, по поводу и без повода, просто по привычке. И чтобы хоть как-то оправдать это безумие, власть не нашла ничего более достойного, как объявить каждый выходной день каким-нибудь праздником. День металлурга, строителя, рыбака, работника химической промышленности… И не было им конца. Церковь тоже не стояла на месте. Что ни суббота или воскресенье — культовый праздник. День святого мученика, мученицы, Троица, Пасха, Петров день, Никола весенний, Никола осенний, Фрол, Спасов, аж три… Пей — не хочу!

Допились до того, что работать некому стало. И потянулись в Россию-матушку со всех окраин огромной страны молодые, непьющие ребята и девчата. Они и коровники строили, и дома, и на рынке места все заняли. Революция в обществе назрела сама по себе. Виноваты ли правители тех лет? Наверное. На то и поставлены, чтобы руководить, а не руками водить, как когда-то говорила мать Саввы Николаевича, обсуждая своего начальника. Да-а-а. Наступило лихое времечко, но народ его захотел сам. Никто не может заставить народ пить или не пить, нет такого властелина в мире. Как никто не может заставить любить или не любить власть. Но то, что она всем надоела, стало очевидным. И народ ринулся на улицы кричать во все горло: надоело! И началась перестройка.

Еще более ужасное время, чем застойно-застольные годы. Стремление разрушить до основания присуще русскому человеку. Слишком много накопилось гнева на власть, потому крушили все, веря в фальшивые лозунги новых демократов. Понимали, что врут, но верили, хотели верить. Старое так надоело! До одури, до тошноты, что любое новое необычное слово и лозунг воспринимались на ура. Разрушителям отдали за бесценок заводы, фабрики, нефть, газ, лес, землю. Какие-то проходимцы пообещали, что все теперь будут собственниками. У всех, мол, будет ваучер, на который они получат часть национального богатства. Все равны перед рынком! И этот очередной бредовый лозунг прошел в замутненном разуме России-матушки так же, как когда-то лозунги большевиков: «Землю — крестьянам, фабрики и заводы — рабочим!»

Никто, конечно, ничего не получил. Ни тогда, ни сейчас. Но эйфория обновления, охватившая страну, прокатилась от берегов Балтики до Тихого океана. Цена этой эйфории была огромной. По миллиону в год умерших от нищеты, пьянства, стресса, убитых в перестрелках бандитов и выбрасывающихся их окон собственных домов людей, потерявших вдруг все: кусок хлеба, квартиру, работу, веру в завтрашний день. Разруха в умах стала еще более страшной, чем экономическая разруха, хаос, охвативший их богатую и обильную страну. И только жирные коты да окаянные политиканы потирали лапы и руки от удовольствия. «Мы правим бал! А народ… Что о нем думать? Весь не вымрет! Останется столько, сколько нужно. Пусть все идет своим путем». И вот уже пьяный президент мочится на шасси самолета в Исландии под блики вспышек иностранных корреспондентов, тупо смотря на всех, не понимая, что им всем нужно.

Отрезвление медленно, но верно стало возвращаться в общество после прихода нового, молодого лидера страны. Но груз прошлого был так велик, что не скоро, ой не скоро страна оправится после тяжелой болезни. Похмелье стало затяжным и очень горьким. Но народ нашел в себе силы и стал, как всегда, шаг за шагом выпрямляя спину, идти вперед. Люди, те, у кого остались совесть и силы, стали работать. Они истосковались по настоящему делу, стали разбирать завалы прошлого и медленно, но верно возрождать страну. Это станет очередной победой русских, но уже над самими собой.

Эти нерадостные мысли посещали Савву Николаевича не первый раз. И каждый их приход он объяснял своими личными неудачами. Вот и нынешний повод: внук провалил зачеты, не допущен к экзаменам, а теперь отчислен за неуспеваемость… Никогда бы не подумал, что Дениска может не успевать. По лености прогулять — это да, проспать — тоже не исключено, но чтобы завалиться по многим предметам… Что-то с ним случилось неординарное, о чем он не знает. И Савва Николаевич решил поехать на встречу с внуком.

После болезни Савва Николаевич редко стал ездить на дальние расстояния машиной — трясет, дороги такие, что не знаешь, доедешь до места назначения без приключений или нет. От дорожных происшествий не всегда даже супердорогая иномарка спасает. Часто случается, что навороченный джип, разогнавшись, попадает колесом в колдобину — и вот уже лежит верх тормашками на обочине, разбив еще несколько машин по пути. Ох уж эти русские дороги! Кто их только не критиковал, а вопрос с места никак не сдвигается. Правда, в последние годы какая-то надежда появилась: кое-что стали делать, но так медленно и некачественно, что словно ничего не изменилось… Да ладно с дорогами, когда-нибудь проложат новые и отремонтируют старые. А вот улучшить жизнь народа куда сложнее. Вроде бы все для этого в России есть: деньги, природные богатства, молодая команда правительства, энергичные современные менеджеры, а результат нулевой. Как струйки фонтана: льется, льется водичка, а воды по колено, даже искупаться толком невозможно. Так, брызнуть на лицо, помыть руки… Сложная эта штука под названием жизнь. Такие думы очередной раз посетили Савву Николаевича, когда он ехал к внуку в Питер.

После утомительной тряски на трассе они наконец медленно и плавно вплыли вместе с потоком машин в город.

— Как поедем, Савва Николаевич? — спросил шофер Володя.

— Как всегда, по кольцевой, там свернешь на Пискаревку и через Северный проспект к общежитию на Светлановский…

— Понятно!

Еще через час мучительно медленного передвижения по забитым машинами улицам они наконец-то подъехали к студенческому общежитию. В холле на Савву Николаевича пахнуло давно забытым запахом общаги. От названия места проживания студентов — кампус, как на Западе, или студенческий комплекс, как в России, ничего принципиально не меняется: общага она и есть общага, со своими стойкими запахами приготовляемой пищи, дешевой парфюмерии и разнообразных средств для чистки ботинок и сапожек. Вдохнув несколько раз неповторимый запах давно минувших лет, Савва Николаевич подошел к стойке дежурного, где выдавали ключи.

— Здравствуйте! — поздоровался он с миловидной женщиной неопределенного возраста.

— Здравствуйте, — ответила та, внимательно рассматривая статную фигуру человека в возрасте.

«Явно не из простых, — быстро определила дежурная и соответственно напряглась. — Может с деканата кто или, еще хуже — из Смольного? Взяли за моду депутаты городской Думы по общежитиям ходить. Будто других дел нету. Ходят, ходят… Чего ищут? Общежитие — оно и в Африке общежитие. Порядка, какого они хотят, никогда не будет».

— Мне нужно пройти в двести семьдесят третью комнату. — Савва Николаевич показал удостоверение, выданное ему администрацией N-ска, чтобы он мог беспрепятственно проходить через строгие милицейские кордоны в кабинеты высоких чиновников.

Дежурная долго изучала удостоверение, прикидывая в уме, зачем из чужой области к ним пожаловал этот представительный господин. Не следователь ли? Или, может, адвокат? Похоже, из этой породы. Вон как одет, и одеколон настоящий, французский, запах неслышный, но такой приятный. Господи, с этими студентами отвыкнешь от настоящих мужчин.

— А Вы по какому делу? — возвратив, наконец, удостоверение, спросила она.

— По личному, — просто и убедительно ответил Савва Николаевич.

— Понятно. Там у нас двое проживают. Шестикурсник Сергей Орехов, и второкурсник Денис Мартынов. Вы к кому?

— К обоим!

— Ну что же, проходите, кажется, они оба на месте, ключей нет. Дениска-то мог с утра остаться, проспит — и не пойдет на занятия… — начала было объяснять дежурная, а потом вдруг замерла на полуслове. — Так погодите, а ваша же фамилия тоже Мартынов? Значит… Вы..?

— Я дед Дениса.

— Вот оно что. Дениска неплохой парень, но какой-то несобранный. Проспать может, с друзьями до полуночи проговорит и проспит. Мы их тут всех как облупленных знаем.

— Спасибо за информацию, — вежливо ответил Савва Николаевич. — Попробую сам разобраться. Куда идти?

— Направо по коридору, там лифт, десятый этаж.

Савва Николаевич кивнул и зашагал к лифту.

Старый, скрипящий, весь исписанный фломастерами лифт, кажется, через силу потащился на десятый этаж. Надо же, надписи, как во все века, одни и те же: «Н» любит «М», а «К» — дурак… Много надписей на иностранном, видны названия музыкальных групп, скабрезные выражения… Савва Николаевич невольно вспомнил свою недавнюю поездку в Тарту. Там он читал курс лекций для студентов-медиков. В знак признательности они показали ему свой университетский музей. И как же был удивлен Савва Николаевич, когда, поднимаясь сейчас в лифте, увидел примерно те же художества средневековых студентов. Но что особенно удивило Савву Николаевича, так это строгость в содержании и воспитании будущих властителей умов многих поколений от Канта до Чюрлёниса, когда ему показали жилье студентов. Это были толстостенные каменные комнаты-темницы с узкими оконцами, больше похожие на камеры питерских Крестов, чем на студенческое общежитие. И что уж совсем поразило Савву Николаевича, так это система наказаний — за нарушение студентов сажали в карцер на воду и хлеб. Однако ничего, выходили из тех стен нормальные, не обиженные ни на кого люди, прославившие науку, искусство, сделавшие политическую карьеру по всей Европе. «Строгость никогда не бывает лишней», — невольно отметил про себя Савва Николаевич.

Вот и десятый этаж. Выйдя, он осмотрелся: справа шел длинный коридор с комнатами для студентов, на одной из дверей Савва Николаевич рассмотрел номер двести семьдесят три. Он остановился, сделал паузу, решив собраться с мыслями. Потом прислушался, пытаясь уловить, что происходит за дверью. Но в коридоре и за дверью было тихо, словно в сталактитовой пещере. Савва Николаевич сделал глубокий выдох и постучался. Никакого ответа. Он постучал еще раз — опять ничего. После третьей попытки в комнате вроде бы послышались какие-то голоса, потом стук упавшего стула. Наконец шаркающие шаги, кого-то из жильцов, подошедшего к двери.

— Кто там? — узнал Савва Николаевич голос внука.

— Дениска, это я, твой дедушка.

За дверью возникла длинная пауза, потом голос внука:

— Деда, я не один, не могу открыть…

— А я не собираюсь тебя застукивать, с кем бы ты ни был. Открой, нужно поговорить…

— Но у меня… У меня… — замялся внук. — В общем, у меня подружка, ей будет неудобно…

— Хорошо, одевайтесь, я подожду. Тут в холле, кажется, есть диванчик, я там посижу, а вы как справитесь — пригласите.

— Ладно, деда, мы быстро, — ответил внук.

Савва Николаевич направился к холлу и присел на старый грязный диванчик. Вот оно как! Подружка! Тогда понятно, откуда ноги растут у Денискиных неприятностей. Тут ухо нужно востро держать, а если зазевался — то под каблуком окажешься. И Савва Николаевич снова вспомнил своего рано умершего друга Женьку Вельяминова. Его жена Катерина была властной и очень эгоистичной особой. По молодости за ее улыбками, веселым характером это было незаметно. Но, завладев рукой и сердцем Женьки, она проявилась во всей своей силе женщины-вамп. Ни одного телодвижения Женька не мог сделать без ее ведома, чего бы это ни касалось: пойти с друзьями на рыбалку, в баню попариться, в конце концов, выпить за компанию пивка. Нет, все его контакты с друзьями отметались Катериной. А чтобы муж не чувствовал себя обделенным, покупала сама вино — эквивалент мужской дружбы.

— Давай выпьем вдвоем, зачем тебе друзья? До хорошего они не доведут, встречи с ними опасны, понимаешь, Женечка? — щебетала она мужу на ухо.

Женька сопротивлялся как мог. Иногда ругался и раза два даже чуть не поднял руку на жену. Но он… любил свою Катьку и готов был простить ей все, даже ограничение собственной свободы. Потом, окончательно став рабом жены, он так и не осознавал этого. Как-то при встрече с Саввой Николаевичем высказал мысль:

— С друзьями хорошо, а у жены под боком лучше! Выпьем, закусим, никаких проблем… Ни о чем голова не болит: так сказал или не так…

И лишь тогда Савва понял, что потерял Женьку не только как друга, но и своеобразную личность, веселого, незаурядного человека. В институте Жеха, как звали его друзья, хорошо пел и часто выигрывал конкурсы. Допел друган! Вот она, диалектика семейной жизни: попал один из супругов под влияние другого — погибла личность. Нету вчерашнего спорщика, надежного товарища, готового за тебя вступиться, как за самого себя…

Потом Савва Николаевич много раз пытался вырвать Женьку из липких лап женского обаяния и спаивания, но не удалось. По окончании института Савва Николаевич распределился в ту же область, что и Женька Вельяминов, но в соседний район. Они сперва встречались, но со временем Женька все реже и реже навещал Савву, а потом и Савва прекратил свои визиты к Вельяминовым. Ему не хотелось ставить в неловкое положение Женьку и себя. Приедешь, Катерина на тебя волком смотрит, Женька не знает, какие найти оправдания, чтобы отказаться от общения с другом.

— Знаешь, старик, сегодня гости должны подойти, — говорил он, не осознавая, что придумка его будет раскрыта без труда. — Вот готовлюсь, на стол закуску соображаю, картошечку сейчас почищу, сварю…

Он показывал на стоящую кастрюлю с картошкой:

— Картошечка со свежепросоленными огурчиками, да под горилку… Эхх! Не хочешь? А то давай проходи, раздевайся, по рюмочке до прихода гостей хлопнем, а там вместе и пузырек раздавим… У меня водка отличная припасена, в Питере доставал, «Столичная». Чувствуешь, какой будет пир?

Катерина зорко следит за их разговором, пока считая его безобидным, но стоило Савве Николаевичу отказаться и предложить другой вариант:

— А давай, Жеха, лучше на лыжи, смотри, погода-то какая, красота! Километров десять пробежимся, потом в баньку, ее только недавно отремонтировали, чудо, а не банька! Вот тогда можно и по рюмочке. А так с утра на водку что-то не тянет, ей-богу…

Тут уж вступала в дело Катерина:

— Савва, ну у тебя и причуды — лыжи, баня, потом по бабам. Знаю я тебя. Нет, Женя не пойдет. Гости у нас. Хочешь — оставайся, а Женю с собой не тяни, не будет он на лыжах бегать, не мальчишка, доктор…

— Хорошо, хорошо. Я же только предложил. Не хочет — не надо. Дело, как говорится, хозяйское. Однако, Катя, а чего ты за него все решаешь? У него что, своего мнения нет?

Катерина вспыхивает, на ее лице появляется нездоровый румянец, предвещающий скандал.

— У нас семья, и мы решаем все вопросы вместе. Тебе этого не понять, Савва.

— Где уж нам до таких тонкостей дойти, — съязвил Савва. — Ладно, Жеха, пока. Извини, что потревожил.

Женька, заикаясь больше, чем обычно:

— П-п-погоди! П-п-посиди!

— Нет, Жеха, пойду, пойду, лыжи надо достать, то да се. Ну пока… — И он подал руку для прощания.

После того случая Савва Николаевич практически перестал приезжать к другу. Так, встретятся где-нибудь на областной конференции и только поприветствуют друг друга, скажут обязательные слова:

— Как дела?

— Хорошо!

— Как дети?

— Отлично.

— И у меня все о’кей.

На этом и разойдутся. А потом Женьку перевели в другую область, и они перестали встречаться совсем… Да, да, да…

Как бы внук не повторил ошибку студенческого друга, вот что сейчас беспокоило Савву Николаевича. Девушка! Ну что же, надо разбираться, что к чему, как далеко зашли их отношения. И вообще, что это за девушка вдруг у него оказалась?

Савва Николаевич услышал, как хлопнула рядом соседская дверь, из комнаты вышли, обнявшись, парень с девушкой. Он внутренне улыбнулся. Жизнь не остановить, она идет по своему расписанию, как поезда на его полустанке в детстве.

Савва Николаевич не услышал, как к нему подошел внук. У Дениски было еще заспанное, но умытое лицо, слегка приглаженные волосы, одет в черную жеваную рубашку и такие же темные брюки.

— Привет, деда!

Они обнялись.

— Ты чего приехал? — спросил внук настороженно.

— Пойдем в комнату, там все и объясню.

Савва Николаевич медленно поднялся с дивана.

— Как у тебя здоровье? — видя, что дед поморщился при вставании, спросил Дениска.

— Да относительно неплохо. Починили, подлечили, так что жить можно, — как можно бодрее ответил Савва Николаевич.

— Деда, у меня в комнате беспорядок, ты не удивляйся… Не успел прибраться, думал, сегодня, да вот не успел… проспал… — стал оправдываться Дениска, забегая по коридору впереди деда, хватаясь за ручку двери. — Ты только не ругайся, ладно? — снова попросил он деда.

Савва Николаевич ничего не ответил. Толкнув дверь рукой, он оказался в студенческой комнатке, размером даже меньше, чем больничная палата, в которой ему довелось лечиться совсем недавно. Две смятые койки по бокам, рядом у изголовья — тумбочки, у входа вешалки, а в центре между вешалками и кроватями — стол со следами вечерней пирушки. Два стула стояли в промежутке между кроватями. На одном из них сидела миловидная девушка и поправляла прическу. Несколько шпилек она держала во рту, а руками ловко вкалывала очередную, приподняв локон густых русых волос. Красивые зеленовато-болотные глаза посмотрели на вошедшего седовласого мужчину настороженно и с любопытством. «Даже не стесняется», — подумал Савва Николаевич.

— Знакомьтесь. Деда, это моя девушка, зовут Ксения.

Девушка кивнула головой и продолжала сидеть на стуле, только вытащила шпильки изо рта и что-то тихо прошептала: не то «здравствуйте», не то «спасибо» за деликатность, проявленную Саввой Николаевичем, когда он утром застукал ее с внуком…

— Проходи, деда, садись — Денис подставил стул.

Савва Николаевич медленно опустился, продолжая разглядывать комнату.

— Здесь, значит, и живешь? — спросил он Дениску.

— А где же, деда. Снимать квартиру накладно, да и денег таких нет. А тут хоть можно ночь скоротать, а днем дела, — начал философствовать Дениска.

— Погоди, погоди о делах, — прервал дед. — Об этом чуть позже.

Дениска прикусил губу.

— Ну хорошо, попозже, так попозже. Деда, я на занятия опаздываю. — Внук выразительно посмотрел на часы.

— Уже опоздал, — отозвался Савва Николаевич. — Раньше вставать нужно было. Кто рано встает, тому все дается, — напомнил внуку Савва Николаевич народную мудрость.

— Дениска, я, пожалуй, пойду, — сказала девушка. — Мне тоже на занятия нужно. Она поднялась со стула.

— А можно попросить вас задержаться? — неожиданно предложил девушке Савва Николаевич.

Та взглянула на Дениску, потом, похлопав длинными ресницами и посмотрев в глаза Савве Николаевичу, решительно ответила:

— Ну если только ненадолго.

— Да нет, не больше пяти минут, — уточнил Савва Николаевич.

Девушка кивнула и снова села на стул.

— И ты садись, Денис — Савва Николаевич показал на кровать. — Какая твоя?

Дениска сел слева от Саввы Николаевича в ожидании чего-то очень важного для себя и своей подружки. И он не ошибся.

Савва Николаевич начал издалека:

— Я тоже был когда-то молод, и у меня тоже была девушка. Мы встречались, ходили в кино, целовались в сквере института, вместе штудировали учебники в библиотеке. Но каждый ночевал в своей комнате.

— Деда, не надо, а? — запротестовал было Дениска.

— Да нет, почему же, интересно послушать, что было тогда, — заметила спокойно Ксения.

— Но не это главное, — кивнул Савва Николаевич. — А то, что мы отлично учились!

Удар был нанесен в под дых. Дениска скис, у него даже опустились плечи. Но на девушку эти слова, кажется, не произвели никакого впечатления.

— Ну и что? — сделала она удивленное лицо. — Все зависит от способностей. И вновь открыто, без страха посмотрела Савве Николаевичу в глаза.

«Да она, кажется, из той породы девиц, о которых на нашем полустанке бытовала не очень этичная, но точная присказка: „С…ы в глаза, а она: „Божья роса!““ Ее моралью не прошибешь», — подумал Савва Николаевич.

— Конечно, Ксения, многое зависит от способностей, — согласился он. — Но еще больше — от желания и трудолюбия.

— Ладно, деда, не надо нам лекцию читать, — взъярился вдруг Дениска.

— Ты сядь, сядь, не суетись.

Савва Николаевич, взяв его за рукав, усадил на место.

«Вот, не было печали — черти накачали, — подумал в ту минуту Дениска. — И принесло же деда так некстати. Нужно что-то предпринять».

А Савва Николаевич, словно прочитав мысли внука, продолжал:

— Я понимаю, что вы оба взрослые, а мое вторжение нарушает ваши планы. Прошу извинить… Но мне позвонили из ректората и сказали, что ты, Денис, отчислен из института.

Денис снова вспыхнул, взмахнул рукой и хотел что-то сказать, но дед решительно его осадил:

— Помолчи! Потом скажешь. Так вот. У меня к вам обоим вопрос: кто виноват? Ответите, и я вас больше не держу ни секунды.

Наступила тишина. Денис переглянулся с девушкой, та опустила голову.

— Только правду, — попросил Савва Николаевич.

Ксения подняла глаза, скользнула ими по Дениске, лицу Саввы Николаевича, а потом решительно встала.

— Я все же пойду, а вы поговорите на эту тему без меня. — И она шагнула вперед.

Савва Николаевич потеснился, давая девушке пройти. Та легко накинула серую куртку, висевшую на вешалке, и небрежно помахала рукой.

— До свидания! Пока, Дениска!

Она развернулась, толкнула дверь рукой, покачивая крутыми бедрами в обтягивающих джинсах, решительно вышла в коридор, не оглянувшись.

— Понятно. — Савва Николаевич вздохнул. — Значит, вся ответственность на тебе? Я правильно понял твою подружку?

— Ну да, а чья же? — насупленно пробурчал Дениска. — Так получилось, деда. Мы с ней познакомились осенью. Она нормальная, мне с ней хорошо. Ты понимаешь?

— Я думаю, что ей с тобой еще лучше, — ответил Савва Николаевич.

— Да почему ты так говоришь? Ты же всего не знаешь, — обиженно пробормотал Денис, встав с кровати и отойдя к окну. — Ты ничего, деда, ничего не знаешь. — В его голосе появились слезливые нотки.

— Брось, Денис, брось! А то у меня не было в молодости твоих проблем! Все было! Но терять голову из-за юбки…

— Да не юбка она, не юбка! Я… я… я люблю ее! — прошептал в ответ Денис и отвернулся к окну. Его слезы закапали на подоконник.

Савва Николаевич ничего не ответил. Он замолчал, давая понять, что не осуждает внука, а лишь хочет помочь. Какое-то время оба не проронили ни слова. Потом Савва Николаевич, сделав над собой усилие, начал первым.

— Давай начистоту. Ты пропустил столько занятий… Из-за чего? Объясни, я постараюсь понять.

— Что тут понимать? Вечером иногда с Ксенией в кино сходим, в кафе посидим, потом провожу — уже полночь. Ну а утром вскочишь, бегом, бегом и все равно опоздаешь минут на пять, а преподаватель на занятия не пускает: иди, отрабатывай. Им только это и надо. За отработку деньги берут: чем больше отработок — тем больше доход.

— Как так? — не поверил Савва Николаевич.

— А ты что, разве не знаешь об этом, деда? Да все давно перешли на «коммерческие отношения». Без денег хоть какой умный-разумный, а не сдашь отработку… Про контрольные и тестовые задания я вообще молчу. Там без денег даже не о чем говорить.

— Ну а сколько берут? — не удержался от вопроса Савва Николаевич.

— У всех своя такса. На каждой кафедре свой порядок. Кто двести рублей за отработку, кто и четыреста, а за контрольную не меньше штуки.

— Ладно, с этим я постараюсь разобраться, — решительно сказал Савва Николаевич. — Сегодня же схожу к ректору.

— Ты что, деда! Что им ректор? Они его недавно хотели прокатить на выборах, весь институт об этом знает. Едва удержался. Заведующие кафедрами сказали, что если послабления не даст, прокатят… Нет, он вмешиваться не будет, только мне навредишь.

— Да ты стратег, Дениска! Но не забывай, что перевыборы кончились, и пять лет — его власть. Так что пригрозит кому надо, у меня сомнений нет.

— Деда, от этого мне только хуже будет. Они все злопамятные, ты даже не представляешь. Чуть что: ты помнишь, Мартынов, на лекции разговаривал, меня не слушал? Или еще хуже: ты, мол, хоть и Мартынов, но не твой знаменитый дед.

— Ладно тебе, Дениска, не могут так преподаватели, мне что-то не верится.

— Сейчас, не могут. Еще как могут! Не один меня нашей фамилией и тобой попрекнул, мол, понабрали блатников, теперь мучаемся…

Дениска снова отвернулся к окну…

— Единственное, что я успел сделать, это взять справку о том, что болел… У меня на самом деле после простуды начались приступы удушья, аллергия на что-то. Даже ночью спать не мог.

— А что же ты мне ни разу не позвонил? — заволновался Савва Николаевич. — С этим не шутят.

— Я сходил к нашему врачу в студенческую поликлинику, он мне и подсказал, что можно взять академку при таком заболевании. В общем, вот у меня официальная справка о болезни, сегодня пойду в деканат оформлять академку. Такие вот дела, деда.

— Это, конечно, меняет ситуацию, — ответил Савва Николаевич.

Он даже не смог сперва уловить смысл сказанного. Внук серьезно заболевает, пропускает занятия, а он, специалист, профессор, не знает об этом ровным счетом ничего. «Занимаюсь чужими проблемами, а в своих не в курсе! Вот ведь как!» — подумал он.

— Ладно, пойдем вместе. Я хочу помочь тебе, за этим и приехал.

— Нет, деда, не надо. Я сам! Не маленький. Хватит меня опекать. Вот помоги деньгами, если можешь, — это другое дело. Долгов набралось, не знаю, как выкрутиться.

— А за что долги? — не понял Савва Николаевич.

— Да за все платим. Тут не N-ск, а Питер. Шаг ступил — плати. Такси раза два или три вызывал, вот уже пара тысяч набегает. Потом таблетки покупал, а они дорогие. Ну и еще по мелочи: то сок купить, что-нибудь поесть хочется такого: когда болеешь, ничего не хочется обычного, надоело. Вот и ищешь что-нибудь вкусненькое. Хорошо, Ксюша ходила в магазин, пока у нее деньги были… Отдавать надо. Если у тебя нет, то я сам, когда начну работать, отдам.

Савва Николаевич достал из бумажника три купюры по пять тысяч и протянул внуку.

— Долги отдай, а остальное употреби на текущие нужды.

— Спасибо, деда.

— Ну хорошо, а дальше что? Получишь академический отпуск, что делать будешь? — поинтересовался Савва Николаевич.

— Работать!

— И где же, если не секрет?

— Не знаю пока. Зовут в один ресторан, там солист нужен. Говорят, до десяти тысяч за неделю можно заколотить.

— Это ты серьезно? — удивился Савва Николаевич.

— А что такого, деда? Сейчас другое время. Вагоны никто уже не разгружает, как ты когда-то. Для этого гастарбайтеры есть. Студенты теперь интеллектом зарабатывают.

— То-то я смотрю, вы все при деньгах.

— Ладно тебе, деда, у меня сейчас черная полоса, но кончится она когда-нибудь, — зашмыгал носом Дениска.

— Кончится, кончится, если постараться. — Савва Николаевич встал со стула. — Вот что я думаю. В ресторанах Мартыновы не прислуживали, запомни это! Так что ни в какие певцы ты не пойдешь. А работу ищи поближе к медицине. Если хочешь снова учиться. Ни один человек еще не стал врачом из певцов. Вот певцов, писателей, поэтов из бывших врачей — хоть пруд пруди, а не наоборот. Решай сам, но моего опыта жизненного послушай. Ты посмотри по сторонам, что творится! Секс, наркотики, порнуха даже, увы, среди студентов, будущих гуманитариев. И ты хочешь, чтобы в кабаке приличные люди были?!

— Деда, это не кабак, а хороший ресторан. Руководитель музыкальной группы меня уже прослушал, дал добро. Через неделю собеседование с директором, условия оговаривать будем.

— Послушай меня, Денис. Да хоть какие условия будут, идти туда не надо. Пропадешь! И не таких, как ты, ломала богемная жизнь. А если пойдешь — вспомнишь мои слова. Близок локоть будет, да не укусишь, не забывай об этом.

— Ладно, я еще окончательно не решил. Может, хватит об этом, деда? Давай сходим поедим, а то со вчерашнего вечера не ел, сосет в желудке.

— Н-да… Забыл золотое правило студенчества, ты уж прости, Дениска.

Савва Николаевич вспомнил свою голодную студенческую молодость, когда есть хотелось всегда.

— Пошли, пошли, заговорил я тебя, это правда.

Он встал и, пропустив перед собой Дениску, вышел с ним из комнаты.

— Где будем перекусывать? — спросил по дороге Савва Николаевич.

— У нас тут недалеко кафе, неплохо готовят. Уже двенадцать, открыто… Пошли туда…

— Доедем, со мной машина.

— Нет, деда, прогуляемся по свежему воздуху, это в двух шагах от общаги, на Светлановском, за углом общаги.

И правда, через пять минут они оказались в тихом уютном кафе с соответствующим названием «Тихая гавань».

— Не понял, где же здесь вода? — пошутил Савва Николаевич.

— А здесь списанные на берег матросы гуляют, — откликнулся Дениска. — И еще мы, студенты.

— А-а-а, тогда другое дело.

Накормив внука и наскоро перекусив сам, Савва Николаевич стал размышлять вслух, сидя за столом:

— Слушай, Денис, может, поедем со мной в наш город? Я помогу перевестись, будешь в нашем институте учиться, точнее, в университете. Диплом солидный. Университету пятнадцать лет, в рейтинге российских вузов занял не последнее место, так что не глухая провинция. И еще: я недавно был в Тарту, читал лекции эстонским студентам, городок маленький, а студентов около сорока тысяч, учиться в местный университет едут со всего света. Реклама за четыреста лет наработана такая, что некоторым столичным вузам в Европе фору даст. Мы пока не можем аналогичной судьбой похвастаться, но город наш не последний в России-матушке, иностранных студентов хоть отбавляй, едут и едут. Все хотят у нас учиться.

— А где их нет, деда? У нас одна треть — арабы и африканцы. Они сейчас везде. Говорят, образование в России самое дешевое в мире, и авторитет советских вузов пока жив… Слышал, по телику показывали, недавно одному нашему ученому-физику, старцу под девяносто, Нобеля дали за открытие, сделанное им аж в пятидесятые годы. Тогда засекреченность была, только теперь об ученом узнали…

— Но это скорее исключение, чем правило, — как-то тоскливо откликнулся на эту новость Савва Николаевич.

— Почему?

— Разогнали ученых, науку стали прикрывать. Видишь ли, денег у государства на науку нет. На яхты, загородные резиденции и гульбища в Куршавеле деньги есть, а вот на науку не находят…

— Не будем, деда, о грустном, и так невесело.

— Верно, Дениска, согласен. Что уж об одном и том же. Ты сыт? — перестроился Савва Николаевич.

— Ты спрашиваешь! Давно не ел столько за один раз. Не знаю, куда в меня все влезло…

Дениска похлопал себя по животу.

— Значит, теперь давай о деле. Твой план действий? — перевел разговор Савва Николаевич в нужное русло.

— План один: получить академку, во-вторых, найти работу, в третьих — остаться в общежитии.

— С третьим, я думаю, поможет ректор, я с ним все же встречусь, переговорю. — Савва Николаевич сделал глоток горячего кофе из небольшой фарфоровой чашечки.

— Нет, нет и нет. Деда, я сам буду решать свои проблемы. Мне уже девятнадцать, я не маленький…

— Как скажешь, сможешь сам — решай.

Савва Николаевич отпил несколько глотков все еще горячего кофе.

— А вот что ты родителям скажешь? — Савва Николаевич вновь перевел тему разговора, посмотрев на Дениску.

Тот пожал плечами.

— Пока не знаю. Устроюсь на работу, тогда обо всем расскажу.

— Тебе виднее, — ответил уклончиво Савва Николаевич.

— А родители знают о твоей поездке ко мне? — насторожился внук.

— Нет, я же часто езжу по делам в Питер, так что эта поездка не из ряда вон выходящая, обычная. О том, что буду встречаться с тобой, я не разговаривал ни с кем. Решил сперва сам разобраться, поговорить с тобой, а потом уж информировать родителей. Хотя мать твоя что-то, видно, чувствует, волнуется, все спрашивает меня о тебе постоянно: позвони, узнай… Я в ответ говорю, звонил, все в порядке, но материнское сердце не обманешь… Ну да ладно. Сам так сам: расскажешь, когда решишь, я не буду. Только позвони домой, успокой, чтобы не волновались. А то мне непривычно врать, не то что некоторым, — вздохнул Савва Николаевич.

— Хорошо, деда, позвоню сегодня же.

— Тогда договорились, Денис. Мне пора, нужно в Онкологический центр на Песочную заехать, проконсультировать снимки одного больного. — Савва Николаевич посмотрел на часы. — На два договаривались, но при таких пробках только-только поспеть бы.

— Спасибо, деда, за деньги, обед… У меня, может, не так выходит, как бы тебе хотелось, — тут Дениска замялся. — Но так получается, извини.

— Ладно, ладно, цыплят по осени считают…

И Савва Николаевич подал руку Денису.

— Пока. Звони, если что. И помни о нашем разговоре…

Денис согласно кивнул.

— Понял, деда.

— Тебя довезти, если по пути со мной? — спросил Савва Николаевич Дениску на выходе из кафе.

— Нет, я доберусь сам…

Они обнялись и расстались.

Возвращался Савва Николаевич уже поздно вечером. Его путь лежал через Невский проспект. Он сперва хотел объехать проспект по набережной с выходом на Московский, а затем прямо на трассу в N-ск, но в последнюю минуту распорядился:

— Езжай, Володя, по Невскому. Давно там не был, хоть посмотрю, как он сейчас.

— Нет проблем, шеф. По Невскому так по Невскому.

Шофер повернул с Дворцовой площади на Невский. Сидя в машине, едва ползущей по забитому транспортным потоком проспекту, Савва Николаевич удивился вслух:

— Надо же, раньше он казался мне таким широким. А тут улочка, а не проспект.

Володя ничего не ответил. Он нервно следил за движениями едущих впритык автомашин.

Ничего не осталось от его студенческого Невского, разве что знакомые названия: Гостиный Двор, Аничков мост, памятник Екатерине II. Часть кинотеатров переименовали или закрыли совсем. Да и сам Невский превратился в обычную для Запада городскую автомагистраль с потоком машин, иллюминацией от всевозможных вывесок и реклам, бьющих в глаза так, что их хотелось закрыть.

Вот она, стремительность жизни, яркий пример. За предыдущие двести девяносто лет Невский проспект не так изменился, как за последние двадцать. Будучи студентом, Савва мог пройтись по его широким тротуарам в потоке радостных, смеющихся людей, спокойно перейти на другую сторону в любом месте, не опасаясь попасть под машину. Иногда поздним утром, когда он возвращался с дежурства на «скорой» и медленно брел по сонному, еще не оправившемуся после суетной ночи Невскому, ему казалось, что вот-вот из подворотни выйдет Акакий Акакиевич Башмачников или «нос» майора Ковалева — героев гоголевских произведений, спешащих кто куда. Но вместо них из подъездов появлялись обычные граждане в костюмах и платьях, озабоченно глядящие на часы: не опоздать бы. Реже попадались подзагулявшие парочки да немногочисленные бичи, промышляющие, на что бы похмелиться. А сейчас и не понять, что за народ идет волна за волной, и все похожи друг на друга: в джинсах, куртках, на ногах кроссовки.

— Володя, останови вон у того здания. — Савва Николаевич показал на ярко освещенное пятиэтажное здание с навесом над подъездом.

— У гостиницы «Невский палас»?

— Да, около нее.

— Там нам не припарковаться, безнадежно, вон и знак висит, Савва Николаевич.

— А ты не обращай внимания на знаки, мы на служебной машине. Где нам надо — там и паркуемся. Не забывай, Володя.

— У них тут свои порядки, — забубнил шофер. — Не успеешь остановиться, как штраф выписывают.

— Ладно, ладно, не бубни. Вставай, не волнуйся, штраф я заплачу, если подойдут.

— Как скажете… Мне что..!

И Володя подрулил почти к подъезду, возле которого висел знак «Только для служебных машин». Машина еще не успела остановиться, как тут же подбежал охранник.

— Здесь нельзя! Видите знак?

Володя развел руками, мол, вон к шефу претензии. Савва Николаевич медленно вышел из машины, полез в карман пиджака, достал из портмоне удостоверение и показал охраннику. Тот долго его изучал.

— А по какому делу вы сюда, господин Мартынов?

— По личному, по личному! Я когда-то жил, и не раз, в этой гостинице. Раньше она называлась скромно и просто «Балтийская»; вот, решил вспомнить былое. Похожу, посмотрю, и мы отъедем.

— Ну разве на двадцать минут, не больше. Сейчас делегация иностранных гостей подъедет, машин с десяток, все места будут заняты.

— Хорошо, хорошо, — согласился Савва Николаевич. — Володя, ты сходи в пиццерию, она рядом. Перекуси, чтобы потом не останавливаться, а я быстренько пройдусь, посмотрю сувениры, и мы отъезжаем через 20 минут.

Савва Николаевич вошел внутрь. В распахнувшиеся автоматические двери.

Решительно ничего от бывшей гостиницы не осталось. Огромный тоннель, сделанный в цокольном этаже, начинался прямо от выхода из метро. Длинные ряды всевозможных сувенирных лавочек, бутиков, цветочных ларечков и яркий, ослепительный неоновый свет… Он делал людей неестественными, какими-то инопланетянами, с зеленовато-желтыми лицами, и уже молодую проститутку с ярким макияжем было трудно отличить от богатеньких старух. Лысоватые пухлые мужчины, толкущиеся около прилавков магазинчиков, совсем походили на лунатиков. Вот она, иллюзия человеческого счастья. Все равны в этом специально созданном мире: и проститутки, и богатые тети и дяди. «Сальвадор Дали был прав, — подумал Савва Николаевич. — Наверное, поэтому и стал писать свои картины, насмотревшись на электрическую жизнь Елисейских полей. Но Петербург не Париж, он должен иметь свое лицо, он всегда его имел. А теперь стремительно его теряет. Поди отличи, где ты находишься — на Невском, на Пикадилли в Лондоне или на Монмартре в Париже… Все похожи, и даже люди стали одинаковыми».

От этих мыслей Савве Николаевичу стало еще грустней, чем утром, когда он ехал к внуку. «Все в мире меняется, и не всегда к лучшему», — сделал он горький вывод.

Купив пару безделушек в качестве подарка для жены, он вернулся к стоянке. Машина была на месте, но шофера еще не было. «Пусть поест, для него главное в жизни — меньше ухабов и хорошая еда», — улыбнулся про себя Савва Николаевич. И стал наблюдать за людьми, потоком скользящими туда-сюда, как океанские течения: Гольфстрим — в одну сторону, Мальстрим в другую. Яркий свет выхватывал их озабоченные лица: мрачные и обросшие щетиной, выходцев с Кавказа, которых оказалось так много, что Савва Николаевич даже удивился, мелькали круглые лица улыбчивых таджиков, узбеков, корейцев, китайцев и вьетнамцев. Очень-очень мало можно было разглядеть голубоглазых блондинистых или русоватых соплеменников. Вымирает, вымирает Россия, здесь на Невском это чувствуется, как нигде. И Савва Николаевич опять тяжело вздохнул.

«Золотой миллиард в действии», — вспомнил он лозунг нынешних глобалистов, который попался ему на глаза во время выборов в Госдуму. «Господи, Господи, что жизнь делает с людьми? Еще вчера здесь шли демонстрации рабочих и студентов под красными флагами в Первомай или в ноябрьские, а теперь вот увеселительные заведения под красными и желтыми фонарями». — И Савва Николаевич от нахлынувших чувств прослезился.

— Давно ждете, Савва Николаевич? — спросил появившийся, как джинн из бутылки, Володька, шофер.

— Да нет, минуты две-три. Стою, смотрю, молодость вспоминаю…

— А-а, очереди везде, а цены, Николаич, зашибись. Дал стольник, показываю на бутерброд с сосиской, а буфетчица мне и говорит с усмешкой: «Он стоит сто пятьдесят». Я говорю: «Не может быть!» Она в ответ: «Будете брать или нет?» Пришлось взять. А чай — еще пятьдесят рэ, виданное ли дело?

— Видано, видано, Володя. Невский! Этим все сказано.

Через десять минут они уже вырулили на Лиговский проспект и взяли курс на N-ск. Слава Богу, внутреннее перекрестился Савва Николаевич, упав от усталости на заднее кресло.

— Поехали и без остановок до дома…

Савва Николаевич попал в этот южный город и гостиницу на берегу моря, можно сказать, случайно. Ректор попросил съездить на важное совещание за него: мол, ему никак, а вы, Савва Николаевич, будете там кстати, да и отдых на недельку вам не помешает. Рядом море, горы… В приморском городе уже стояла весенняя погода с солнышком, веселым чириканьем воробьев и пронзительными криками чаек, однако по вечерам и ночью было еще очень прохладно, с моря несло сырым, влажным воздухом.

Савва Николаевич попытался раза два сходить на море искупаться, но вода была холодной, как в деревенском колодце, и он решил не рисковать. Совещание проходило по утрам, до обеда, а дальше или экскурсии, или свободное время, каждый проводил его, как считал нужным.

Савва Николаевич, съездив один раз в окрестности, посмотреть горы больше не захотел: утомительно, да и потом, он уже много раз видел подобное, поэтому здешние достопримечательности не вызывали у него интереса. Тогда он переключился на завершение одной своей научной статьи. Писалось на свежем воздухе легко, работа быстро продвигалась. И вот надо же, к концу командировки в соседний номер вселились какие-то люди. Днем они уходили, но к вечеру возвращались и начинали шуметь. Савва Николаевич старался не обращать на это внимания: отдыхают люди, имеют право…

Но сегодня ночью звуки гремящей кровати и какие-то крики разбудили Савву Николаевича. Черт знает что такое! Савва Николаевич невольно стал прислушиваться к шуму и голосам, доносившимся из соседнего номера. Мужской грубый голос, нещадно матерившийся, и женский, визгливо требующий чего-то своего, заставили Савву Николаевича окончательно проснуться. Что творят! Ну неужели не совестно? Савва Николаевич взял подушку, положил на голову, натянул одеяло поверх, решив не обращать внимания на соседей, попытался снова заснуть. «Вот ведь незадача какая, — подумалось ему. — Так тихо и хорошо было, а тут надо же, парочку сумасшедших подселили… Утром подойду к администратору, пусть что-нибудь придумывает. Если такое представление каждую ночь будет, то можно и с ума сойти…»

— Ну ты, ты, сука, когда, когда кончишь..? Надоело тебя трахать, — рокотал мужской голос за стенкой.

Поняв, что ему вряд ли удастся уснуть, Савва Николаевич снял с головы подушку и решил постучать в стену, напомнить соседям, что они в гостинице не одни. К его удивлению, шум за стеной прекратился. «Ну слава Богу, одумались или устали». Савва Николаевич уже повернулся было на бок, как вдруг совсем рядом за стеной что-то грохнуло об пол, и сдавленный женский голос прохрипел:

— Помогите, убивают…

Савва Николаевич подскочил на кровати: да что же это такое? Надо что-то делать! Женщина на какое-то время замолчала, слышался непонятный шум, вроде бы как борьба, но без ругани и криков. Не понял, что же там происходит? Савва Николаевич стал вновь прислушиваться, однако за стеной вдруг включили телевизор, и за его шумом он перестал что-либо различать. «Не случилось бы беды», — подумал Савва Николаевич и решил спуститься вниз, позвать дежурного портье.

Одевшись в спортивный костюм, Савва Николаевич вышел из номера и пошел по коридору к лестнице, чтобы спуститься в холл гостиницы. Внезапно дверь соседнего номера с шумом и треском раскрылась, и на полу у его ног оказалась раздетая догола молодая женщина. Дверь тут же захлопнулась.

Савва Николаевич сперва оторопел, потом подошел, снял куртку со своих плеч и подал женщине.

— Возьмите мою куртку, оденьтесь…

Девушка с заплаканным и перемазанным макияжем лицом, всхлипывая, поднялась и надела предложенную Саввой Николаевичем куртку.

— Вам куда? Может, к дежурному портье или в милицию обратиться? — предложил Савва Николаевич.

Женщина замотала головой:

— Можно я пройду к вам?

— Ко мне?

Она кивнула:

— Вы не бойтесь, я немного приду в себя, а потом уйду.

— Хорошо, я вот здесь живу, рядом, ваш сосед…

Савва Николаевич показал на свою дверь. Женщина понимающе посмотрела на него.

— А-а-а, тогда ясно. Это мы вас разбудили? — Она виновато опустила голову.

— Да вы проходите, проходите, не стоит об этом.

Савва Николаевич открыл дверь ключом и пропустил женщину вперед.

— Проходите, располагайтесь. Я только приберу кровать. Все как-то неожиданно получилось.

Савва Николаевич накинул покрывало на разбросанное постельное белье.

— Садитесь сюда, в кресло. Сейчас чай согрею, но у меня и кофе есть, печенье. Советую попить чайку, и вам станет легче…

Савва Николаевич направился в ванную комнату, чтобы налить воду в электрочайник, но когда вернулся, то увидел, что женщина, закутавшись в покрывало, сидит в кресле, уставившись на огромную луну, вылупившую свои глаза в окно и занимавшую, казалось, полнеба.

— Красиво! — Женщина слегка улыбнулась.

— Да, особенно когда свет потушить…

— Нет-нет, свет не надо тушить, я боюсь темноты… — Женщина вскрикнула и вскочила с кресла.

Савва Николаевич успокоил:

— Да нет, вы не так поняли, это я образно, а не то, чтобы выключить свет совсем…

Но женщина испуганно смотрела на Савву Николаевича огромными, как луна на небе, глазами, в которых он увидел не испуг даже, а какой-то животный страх.

— Сейчас чай будем пить. — И Савва Николаевич выключил электрокипятильник. — Садитесь ближе к столику. Вот вам чашка. — Савва Николаевич пододвинул чашку с блюдцем на самый край столика.

Но женщина не захотела ни чаю, ни кофе, ни вставать с кресла, словно вросла в него.

— Может, вам что-нибудь покрепче выпить? У меня коньяк есть, — снова вступил в диалог Савва Николаевич.

Женщина несколько секунд размышляла, а потом произнесла охрипшим голосом:

— Давайте…

Савва Николаевич разлил коньяк по бокалам и подал один женщине. Та взяла. Савва Николаевич заметил, как сильно тряслись у нее руки. Но, сделав над собой усилие, женщина протянула бокал, предлагая чокнуться.

— За ваше благополучие, — произнес короткий тост Савва Николаевич и отпил пару глотков терпкого выдержанного коньяка.

Женщина, напротив, осушила бокал одним махом, зажмурив глаза… Когда она их открыла, Савва Николаевич увидел в них появившиеся искорки жизни.

— Можно закурить? — также с хрипотцой произнесла она.

— Конечно, какие вопросы?

— Тогда дайте, пожалуйста, сигарету.

— Вы знаете, я не курю, хотя, один момент, у меня, кажется, какие-то есть…

Савва Николаевич полез в свой кожаный чемодан, порылся в нем и вытащил пачку тонких и длинных сигарет.

— Мои коллеги из Америки еще на прошлой конференции презентовали, так и валяются в чемодане… Я не курильщик, и дома курящих нет.

Савва Николаевич протянул сигареты женщине. Она взяла и посмотрела на этикетку.

— Настоящие, кубинские! Надо же, никогда не пробовала…

Она достала из пачки сигарету, больше напоминающую тонкую сигару, но обрезки кончика, как это принято при использовании настоящих сигар, не требовалось, и понюхала:

— Даа… настоящий табак.

Савва Николаевич вновь пошарил в чемодане и достал зажигалку.

— Все свое ношу с собой, — попытался он пошутить.

Но женщина, кажется, уже не обращала на него никакого внимания. Щелкнув пару раз зажигалкой, она эффектно прикурила, словно всю жизнь только и делала, что курила кубинские сигареты. Выпустив колечками дым, женщина тряхнула головой:

— Спасибо, я ожила.

После недолгого молчания она наконец заговорила.

— Меня зовут Златой. Мать русская, отец болгарин. Поженились они, когда были студентами: оба учились в Одессе на инженеров водного транспорта… Потом их дороги разошлись: он уехал к себе в Варну, а мама к родителям в этот городок. Вышла второй раз замуж, но не очень удачно. Я воспитывалась у бабушки. Закончила школу, поступила в пединститут на иняз, а тут эта самая перестройка нагрянула, начался хаос. В общем, кто куда разбежался. Институт закрылся, а я еле успела перевестись в Ростов, там получала диплом преподавателя романских языков. Работы никакой. С трудом устроилась переводчицей в одну фирму — совместное российско-турецкое предприятие. Турция поставляла паленые запчасти к телевизорам, видикам, компьютерам; наши работяги собирали из них изделия, наклеивали лейблы известных фирм, подделывали лицензию и торговали как импортными товарами. Дело шло успешно, и фирма вскоре стала одной из самых заметных в городе. Потом, как обычно в то время, на нас наехали братки, все отобрали и нас за порог… Меня оставили: языки знала. В город нагрянули французы, решили настоящей компьютерной техникой торговать. Дело новое и, оказалось, очень доходное. Я помогала юристам с переводами, заключать договоры, сочиняла рекламу. В общем, неплохо зарабатывала, на ноги встала… Квартиру, хоть и однокомнатную, купила, приоделась, машину приобрела… Ну все, думаю, сейчас крылья расправлю и полечу.

Злата на какое-то время замолчала, сделала несколько затяжек подряд. Потом поднялась, подошла к окну и стала смотреть в темное южное небо, словно там было что-то такое, что могло ей подсказать: рассказывать дальше или нет. Но как бывает в жизни: достанут человека обстоятельства настолько, что он больше не может терпеть и готов выговориться первому встречному. Лишь бы тот выслушал, не перебивая. Савва Николаевич тихо сидел в кресле, стараясь не спугнуть волшебницу-птицу по имени доверие. Так легко его потерять одним неловким словом, движением глаз — все улетит безвозвратно…

Злата не поворачивалась, стоя все так же у окна, она продолжила свою исповедь.

— Все было неплохо. Но в меня влюбился местный авторитет по кличке Эдька Меченый. У него на левой щеке большое родимое пятно чернильного цвета, отсюда и прозвище. Парень не дурак, красивый, но злой и беспредельщик. Убить мог запросто любого, ни за что. Я сперва пряталась от него, как могла. Но он через своих дружков передал: не будешь моей — убью!

Опять наступила томительная пауза. Откуда-то издали сквозь оконное стекло просочился едва слышный гудок парохода. И снова тихая южная ночь сомкнула свои губы, как моллюск.

— Что мне оставалось делать? Бежать? Куда? Кто меня ждал? Послала телеграмму отцу, мол, хочу к тебе приехать, нет ли какой работы? Он не захотел даже отвечать. Одним словом, стала я жить с Эдиком. Меня он не обижал, но сильно ревновал… Раза два избил, неделю дома валялась, пока на лице синяки зажили. И тут мне встретился один парень…

Девушка подошла к столу, взяла вторую сигарету из пачки, жадно прикурила от остатка первой, кинув его в чашку, стоящую на столике…

Савва Николаевич по-прежнему молчал, зная, что в таком состоянии лучше не трогать человека, дать ему исповедаться полностью.

— Я полюбила этого парня по-настоящему. Виталик был художником, талантливым художником… У него прошли две выставки, картины раскупали моментально, многие увозили за границу. Деньги у Виталика водились, человек он был не жадный и очень доверчивый. Наверное, как и все не от мира сего люди. В мастерской кого только не было — друзья-товарищи, депутаты, мэр города, и даже сам губернатор заказы делал… Приезжали из Москвы и Питера… Жизнь кипела. Я как могла скрывала свои чувства, но Эдьку Меченого провести не удалось. Узнал, избил и, чтобы не сбежала, закрыл в квартире под охраной. Так я прожила у него в наложницах с полгода. Общаться не с кем. Разрешал раза два матери позвонить, чтобы в милицию на розыск не подавала. И выхода у меня не было никакого. Сперва я пыталась плакать, устраивала истерики, билась головой о стены. Он, молча смотрел и говорил: «Пройдет и эта дурь». Потом решила свести счеты с жизнью, думала отравиться. Чем? Собрала, какие были в доме, таблетки и все выпила. Очнулась в реанимации. Смотрю, серый потолок и люди в белых халатах и масках. Думаю, наверное в раю. А тут один ангел и говорит: «Очнулась. Будет жить». Так вот и не удалось в рай попасть. Правда, после этого случая Эдик Меченый меня оставил. Не захотел с милицией из-за меня конфликтовать. Да и я никакая была, едва могла ходить. В собственную квартиру на третий этаж поднималась с остановкой на каждой ступеньке.

Злата отошла от окна и села на диванчик, опять несколько раз затянулась.

— Ну а дальше все просто. Денег нет, работы нет. Пошла к Виталику. Он и говорит: «Не бери в голову, золотко, сейчас тебе укольчик сделаю, и все пройдет, все заживет и все будет хорошо». Я сначала не поняла, а когда сообразила, было поздно. Села на наркотики. Сначала промедол, морфий, потом героин. Одно меня спасло — передозировка у Виталика случилась. Он умер, а я со страху наркоту бросила… Вот переключилась на кофе, крепкие напитки и сигареты, они меня и спасают…

Злата наконец-то загасила сигарету, расслабилась, слегка откинувшись на спинку диванчика.

— А с этим, — она кивнула на стену номера, — сошлись с полгода назад. Он артист-эстрадник, напьется после спектакля, начинает репетировать со мной. — Она грустно усмехнулась. — Раза два пробовала от него уйти, а куда? Что я умею? Лопотать на трех иностранных языках и все, кому сейчас это требуется. Жить-то на что-то нужно. У него неплохой доход. Сейчас зимний сезон, самый трудный в году, заканчивается, но концерты каждый день, а то и по два. Деньги дает, не жалеет. Но если переберет — всю ночь покоя нет. То секс ему подавай, то еще что… — Злата отвернулась в сторону. — Извращенец, как все артисты. А сегодня на него что-то такое нашло, схватил и начал меня душить. Причем молча. Он сильный, мне даже не закричать: зажал рот, а второй рукой душит и… насилует. Хорошо, что вы вмешались, застучали в стену, а не то бы в живых не осталась…

Савва Николаевич встал с кресла, подошел к трясущейся от страшных воспоминаний женщине и, положив руку на ее плечо, твердо сказал:

— Не бойтесь, со мной он вас не обидит. А сейчас давайте ложитесь на диван, у меня второй комплект постельного белья в шкафу имеется, постелю, и вы отдохнете… Утро вечера мудренее…

Измученная страхом и оргией со своим партнером, Злата моментально уснула, а Савва Николаевич еще долго сидел в кресле, не зная, что предпринять. «В милицию обратиться? Тогда по закону Злата должна написать заявление, а без этого никто ничего делать не будет. Дать ей денег? Пусть уедет. А куда? К отцу в Болгарию? Нужен паспорт заграничный. Есть ли у нее — опять вопрос. Взять под свою опеку, поговорить с этим самым артистом? Хорошо, выход. Но захочет ли тот с ним разговаривать. Нужен веский аргумент. Какой?»

Савва Николаевич стал размышлять в поисках решения, и, как всегда, память увела его в прошлое, где он часто искал ответы на возникшие трудности. Где-то что-то подобное всегда случается у человека, прожившего определенный срок, или, на худой конец, случается у кого-то из его знакомых. У Саввы Николаевича выпала из памяти старая история с его другом-однокурсником Валеркой Маркасовым. Валерка родился где-то под Ташкентом, родители — русские интеллигенты: отец — инженер-мелиоратор, а мать — учитель литературы. Судьба забросила их на окраину бывшего Союза поднимать промышленность и заодно культуру братского народа. Родители укоренились на благодатной Узбекской земле, построили свой дом, нарожали детей, среди которых был и Валерка — самый младший и долгожданный мальчик. Учился Валерка хорошо, с золотой медалью окончил школу и поступил в мединститут, что называется, по призванию души. Редкое совпадение. Учился он легко, без напряга, сессии сдавал почти всегда на отлично, в свободное время посещал кино, театры. Единственным слабым местом в биографии Валерки была страсть к картам. Играть Валерка начал с младших курсов, увлекся и играл до окончания института. Нет, он не был ни неудачником в картах, ни везунчиком. Просто он был прирожденным игроком. Игра для него была неким миром, философским миром общения людей. Нигде не раскрываются так полно, до самой своей сути, до душевного дна люди, как в игре. Игра завораживает, а игроки становятся как дети: откровенными в своих поступках и высказываниях.

Да, игра! Мало кто из тех, кто попал под ее влияние, остается цел и невредим. Таковы уж законы любого страстного увлечения. Валерка оказался редким исключением. Проиграв несколько стипендий вперед, он затем понемногу отыгрывался и на какое-то время прекращал свои визиты к игрокам. Так и жил. На третьем курсе Валерка, неожиданно для всех и для самого себя, влюбился. Избранницей его оказалась медсестра из отделения нейрохирургии, красавица Дина Кайдунате, белокурая литовка с темно-вишневыми глазами, стройной, изящной фигурой. Когда она стремительной походкой летела по дорожкам института, ею любовался каждый, кто в это время мог увидеть ее. Лань, серна… Какими только эпитетами не награждали студенты, делая комплименты на каждом шагу, но она была ко всем равнодушна. Молча выслушивала и летела по жизни дальше. Куда? Этот вопрос задавал себе и Валерка Маркасов, когда в первый раз увидел эту грациозную девушку. Любопытство толкнуло его к ней. Они познакомились, и, как это бывает у совершенно разных по внешнему виду и положению, но очень схожих по духу людей, между ними возникло дружеское расположение, переросшее в любовь.

Валерка какое-то время сопротивлялся нарождавшемуся чувству, пытаясь найти в их взаимоотношениях несогласованность мировозрения или какие-либо разночтения смысла жизни… Но нет, Дина радостно принимала самые несуразные высказывания своего нового друга. Не беспокоило ее и увлечение Валерки картами. Время от времени они встречались, говорили, спорили и целовались. Но, как всегда в жизни, не бывает радости без горя. Валерка случайно узнал, что Дина наркоманка со стажем и на работу в нейрохирургию пошла лишь для того, чтобы легче было доставать наркотики. Он был потрясен. Несколько дней ходил сам не свой. Как, такая красивая, умная, свободная и от чего-то вдруг зависит? Не находя вразумительного ответа, он пытался прояснить ситуацию у сведущих людей. Первым делом Валерка навестил клинику для душевнобольных на набережной реки Пряжки, а там имелось отделение для лечения наркоманов. Его визит к заведующему отделением, уже немолодому еврею с очень запоминающимися фамилией и именем, Абрамсону Якову Израилевичу, не стал для последнего неожиданностью.

— Вы студент? — спросил заведующий Валерия, узнав о цели его прихода.

— Да, я на медицинском, третий курс.

— А ваша девушка работает или учится?

— Она работает медсестрой. Но это не важно — начал было Валерий.

— Нет, молодой человек, очень важно. Можно сказать — принципиально важно.

— Что важно? — не понял Валерка. — Что медсестра или что не учится в институте?

— Оба обстоятельства, — ответил уклончиво мудрый врач. — Видите ли, справиться с наркоманией пока невозможно. Конечно, снять физические страдания не проблема, а вот полностью исключить психологический фактор рецидива заболевания невозможно. Может, когда-нибудь наука и лично вы сможете это сделать, но мы — увы и ах! — Доктор развел руками. — Не смогли этого сделать.

— Что же вы мне посоветуете? — спросил Валерка.

— Трудно, очень трудно советовать. Как коллеге, вернее, будущему коллеге, могу только посочувствовать. Вы будете искренне удивляться моим словам, но правда в том, что настоящих наркоманов ничто не остановит — ни любовь, ни дети, ни родители… У них одна страсть, как они ее называют — «кайф». У этих людей нет будущего. Что бы кто ни говорил, ни писал о победе над наркозависимостью — ложь: севший на иглу наркоман безнадежен… Рано или поздно либо сам себя убьет, либо его убьют. Альтернативы никакой.

Валерий сидел в тесном кабинетике заведующего, больше похожем на тюремную камеру из-за зарешеченных окон и толстых стен, сквозь которые не проникал шум проходящей рядом улицы большого города. И если бы не белый халат на докторе да молоточек и камертон в верхнем его кармане, то впечатление сложилось бы такое, — ты находишься в заточении.

— Спасибо за консультацию, — поблагодарил Валерий доктора Абрамсона. — Но вдруг потребуется ваша помощь, могу я рассчитывать на вас? — задал свой последний и самый трудный вопрос Валерий.

— Конечно, конечно. Какие могут быть сомнения… Чем смогу, всегда буду рад помочь, — откланялся доктор. — Вот возьмите. — И он протянул кусочек картонки. — Там мои координаты: адрес, телефон…

«Визитка», — догадался Валерка, раньше ни разу не видавший этих самых визиток, только слышал, что такие есть.

Миновав огромные коридоры клиники, больше похожей на казематы царских времен, в которых навсегда прописался запах кислых щей, пригоревшего маргарина и перловой каши, Валерка вышел оттуда никакой.

Их любовь с Диной, так стремительно возникшая, будоражила Валерку. Он искал выход из создавшейся ситуации. Но произошло самое неприятное — исчезла сама Дина. Они даже не успели ни о чем толком договориться и решить что-то о своем будущем, как она пропала. Стоял конец ноября, в городе было холодно и неуютно. Снег еще не выпал, и пронзительный ветер с Балтики принес в город морской влажный воздух, усиливая у людей чувство холода и промозглости. В тот день Дина дежурила, вечером она пораньше отпросилась с работы.

Многие видели Дину, как она стремительной походкой пролетела из корпуса клиники до проходной. Там ее ждало такси. Двое молодых людей вышли из машины, галантно посадили Дину на заднее сиденье, и «Волга» стремительно унеслась, растворившись в городском потоке машин. Сторож на вахте описывал эту сцену раз десять: сперва начальству института, потом милиции, потом родным и близким Дины и, наконец, самому Валерке с Саввой… Поиски пропавшей медсестры ничего не дали.

Нашли труп Дины весной, в Пушкинском парке; закиданный листвой и засыпанный снегом, он пролежал там почти до конца апреля. При уборке парка, во время субботника, студенты сельхозакадемии наткнулись на него случайно. Для опознания были приглашены сотрудники нейрохирургического отделения во главе с заведующим, Николаем Николаевичем Пальковым, и старшей операционной сестрой Нонной Петровной. Те без колебаний показали: да, это Дина. На удивление всем, ее лицо почти не пострадало от длительного пребывания под листьями и снегом.

Хоронили Дину всем институтом. И хоть ректорат официально не объявлял о похоронах: всего лишь медсестра, пусть и очень красивая девушка, но студенты, считавшие Дину лицом их меда, почти все как один пришли на прощание. Грустное зрелище… Сколько бываешь на таких мероприятиях, каждый раз ощущаешь себя смертным, видя гроб, лежащего в нем человека, близких и друзей, убитых горем. Вдвойне тяжело, если хоронят молодую красивую девушку, так и не успевшую по-настоящему полюбить и хоть чуточку пожить для себя…

— Судьба так несправедлива, — воскликнет кто-то.

— Нет, каждому свое! — ответит другой.

— У Бога все на учете, и ни один волосок не упадет с головы без промысла Божьего! — ответит третий.

И каждый будет по-своему прав.

Эта трагедия, случившаяся на заре их молодости, и для самого Саввы Николаевича, и его друга Валерки стала настоящим испытанием на мужество. Они вынесли это испытание честно и бескомпромиссно. Савва Николаевич на всю жизнь сделал зарубку для себя, если есть хоть один шанс — нужно спасать человека, бороться за него…

Валерка после трагедии долго не мог прийти в себя: забросил игру в карты, стал угрюмым, неразговорчивым и куда-то надолго отлучался из общаги. Куда — никто не знал. Приходил он тихим, умиротворенным, ни в какие споры не вмешивался, а спокойно лежал на кровати поверх одеяла и думал о чем-то своем. Мы понимали его состояние и старались не трогать…

Потом, много лет спустя, Савва Николаевич узнает правду о гибели Дины. Произойдет это совершенно случайно, ее расскажет бывший заключенный, прооперированный им через тридцать лет после трагедии. И та давнишняя история из юности всколыхнула тогда Савву Николаевича до основания… Но об этом чуть позже… А что делать сейчас? Савва Николаевич сидел в кресле и перебирал в памяти события из жизни, когда наркотики сгубили близкого ему человека.

Так, в раздумьях, Савва Николаевич провел какое-то время, стараясь не нарушать наступившего затишья. Девушка докурила еще одну сигарету, потом отошла от окна, села на кровать.

— Можно, я чуть полежу, голова что-то закружилась…

Савва Николаевич хотел встать, чтобы помочь девушке, но она жалостливо посмотрела на пожилого человека. Видимо, ей совсем стало неловко за себя, и она попросила:

— Вы сидите, сидите… я сама прилягу.

Савва Николаевич понимающе кивнул, развернул кресло к окну, не вставая взял в руки книгу, лежавшую на тумбочке, и стал читать…

Под утро Савва Николаевич задремал, откинувшись на спинку кресла, но его разбудил хлопок двери. Савва Николаевич открыл глаза и прежде всего посмотрел на диван. Там никого не было. Лишь лежала его курточка и скомканное покрывало.

«Ушла! Но куда? Ведь голая!» — Савва Николаевич, сделав усилие, встал с кресла. «Далеко не уйдет…» Он вышел в коридор — пусто. Только пальма, стоящая у окна, показалась ему человеком. Савва Николаевич напряг зрение — нет, обман. Значит, ушла снова к артисту-соседу, больше не к кому. И он, тяжело вздохнув, побрел к себе обратно в номер отсыпаться.

— Грехи наши тяжкие, — произнес он на ходу, не зная, хорошо или плохо, что все так закончилось…

Лежа в постели, Савва Николаевич не мог отделаться от мыслей о Злате. Вот, пожалуйста, типично женский поступок: никакой логики. Савва Николаевич какое-то время тихо лежал, отгоняя от себя неприятные размышления, но они снова и снова всплывали в мозгу. «И чего я так сильно растревожился? — не понимал сам себя Савва Николаевич. — Наверное, из-за Валеркиной подружки Дины. Да-а-а, точно из-за нее». В его усталой голове все завертелось, закружилось, как картинки в анимационном мультике. Савва Николаевич какое-то время пытался понять, что к чему, а потом неожиданно заснул. Во сне как бы сам по себе возник образ Дины, будто и не было несколько десятков лет расставания.

Они случайно столкнулись в студенческой столовой. Он, высокий худющий блондин с голубыми внимательными глазами, и она, тоже блондинка с роскошной стрижкой «каре», с томным взглядом, от которого у мужчин мурашки бегали по коже.

— Здравствуй, — сказал Савва и невольно протянул руку.

— Привет, — ответила с улыбкой девушка. — Меня зовут Дина, — и подала свою теплую ладонь.

— А меня Савва.

— Значит, это о тебе Валерий говорил?

— И я тебя знаю, мне он о тебе тоже рассказывал…

Они замялись, не зная, что еще сказать друг другу.

— Вставай впереди меня. — Савва показал на свободное место в очереди.

Дина улыбнулась и, изящно выгнув спинку, так, что грудь слегка коснулась плеча Саввы, прошла за узкую стойку, отгораживающую раздачу от зала столовой. Студенты, стоящие в длинной очереди, промолчали, хотя обычно не принято среди студенческой братии кого бы то ни было пропускать впереди себя. Так может выстроиться целая группа. Но тут другое дело. Очень уж красивая и эффектная была эта девушка — Дина.

— Что будете брать? — не поднимая головы от кастрюль, спросила полная розовощекая раздатчица Серафима Поликарповна.

Именно так, а не иначе, она просила себя называть. Этим пользовались шустрые и хитрые студенты, особенно когда были на мели.

— Серафима Поликарповна, — вежливо говорил кто-нибудь из них, делая как можно более серьезное лицо. — Что посоветуете взять: плов за шестнадцать копеек или котлету за двенадцать копеек? Есть хочется, а денег, сами понимаете…

Серафима Поликарповна все происходящее принимала за чистую монету. Она молча брала тарелку и накладывала с горкой плова, да так, чтобы непременно попались кусочки мяса и со дна, где рис потеплее, а масла побольше. Такой тарелкой можно было троих накормить, но Серафима Поликарповна на вежливом и голодном студенте не экономила…

Дина взяла бифштекс с яйцом, жареным картофелем, фирменное блюдо в столовой. Такую роскошь могли позволить себе только состоятельные студенты или преподаватели из числа аспирантов и ординаторов. Шутка ли сказать, порция тянула на тридцать шесть копеек, столько же, как целых три котлеты. Кроме всего, Дина взяла кусочек бисквитного торта и стакан чая с лимоном. Чай в студенческой столовой стоил три копейки, а с лимоном десять и всегда был хорошо заварен. Серафима Поликарповна старалась не экономить на студентах, она еще девчонкой испытала голод блокадного Ленинграда, жалела их: студенты должны питаться хорошо, а горячий чай с хорошей заваркой и сахаром — основа здорового питания, считала она. Лимон же был для нее роскошью. Она так и говорила:

— А что лимон? Кислота одна, приятная, но кислота… Не завари чай, пожалей заварки, а кинь туда лимон, и что? Пить не будете, — вещала она товаркам по смене. — Лимон кладут, у кого потребности в кислом есть. Я заметила: беременные и те, кто много курит…

— А почему так? — спрашивал кто-нибудь из них.

— Ну беременные понятно, их на солененькое и кислое тянет. А вот кто курит — не понимаю. — Серафима Поликарповна мотала головой. — Может, чтобы зубы не чернели, кислотой налет отмывают… Вот чего не знаю, врать не буду. Только точно заметила: если курит женщина, всегда чай с лимоном заказывает. Хоть и десять копеек, дорого, а заказывает.

— Дина, садись вон за тот столик у окна, там Женька Вельяминов мне место держит. — И Савва показал в сторону своего приятеля, который уже поел и терпеливо дожидался друга, сохраняя ему место…

В обеденное время с местами была напряженка. Савва, чтобы не ударить в грязь лицом перед девушкой, взял себе тоже бифштекс, булочку, только чай без лимона: денег не хватило. И так почти на полтинник набрал.

За столиком они разговорились. Оказалось, что Дине уже двадцать пять. Она училась на врача, но вынуждена была уйти. Срочно нужны были деньги: мама у нее серьезно заболела.

— Нашли онкологию, прооперировали. Лечение хоть и бесплатное, но хорошие лекарства просто так не достать, только по блату… А раз блат, значит, плати. Денег у матери таких не было. С моим отцом она разошлась еще в молодости… Я его даже не помню… Пошла к декану, тот пожалел меня, оформил медсестрой в отделение нейрохирургии. Там доплата за вредность, да и вообще на хирургии платят побольше. Вот так я оказалась медсестрой… Учебу, конечно, пришлось забросить: дежурства через ночь, не до учебы.

Дина допила свой чай.

— Теперь ты обо мне все знаешь, Савва, из первых уст.

— Дина, а что с мамой?

Дина как-то отрешенно посмотрела на Савву.

— Она умерла год назад… Метастазы пошли во все органы, не удалось остановить…

— Извини, я не хотел… — начал было оправдываться Савва.

— Да нет, что ты, Савва, все как в жизни… Близкие, к сожалению, уходят, не спросив нас…

Они замолчали на какое-то время, думая каждый о своем. Но студенчество тем и хорошо, что о грустном не дают долго думать друзья или приятели. Студенчество, как единый неделимый организм, живет по своим законам: оно помогает, но оно и отторгает все ненужное, плохое и наносное… Слава студенчеству!

После той встречи Савве никогда больше не довелось поговорить с этой красивой и умной девушкой, а увидел ее в последний раз уже в гробу. И надо же было так случиться, что через много-много лет Савва узнал о ней почти все…

К Савве Николаевичу, уже известному к тому времени торакальному хирургу, привезли по «скорой» умирающего от легочного кровотечения худого, изможденного мужчину. По документам он числился Панкратовым Сергеем Константиновичем, сорока семи лет от роду. Диагноз: «фиброзно-кавернозный туберкулез». В графе «профессия» стоял прочерк. Да собственно никаких письменных подтверждений его профессии опытному доктору Мартынову и не нужно было. Достаточно посмотреть на татуировки пациента: свободного места на коже почти не осталось. А главная — бубновый туз в витиеватой рамочке — располагалась на левом плече, верный признак, что он не просто бывший зэк, а серьезный пахан из уголовной элиты.

Так оно и оказалось. После тяжелой операции по удалению всего правого легкого, которую искусно провел Савва Николаевич, Панкратов три дня провел в реанимации. Медсестры уже и не надеялись, что он встанет, но, к удивлению всех, пациент ожил и пошел на поправку. Раза два или три его навещали друзья: хорошо одетые в импортные костюмы молодые люди. Однако наколки на руках выдавали в них зэковскую братию. Удивительно, но вел себя бывший заключенный исключительно тихо. Никто не слышал от него плохого слова и уж тем более — мата, что для русского зэка вещь весьма нехарактерная. Одним словом, через полтора месяца больной Панкратов поднялся с койки и стал ходить с помощью медсестры.

Как-то ближе к вечеру в дверь кабинета Саввы Николаевича постучались.

— Войдите, — коротко сказал Савва Николаевич, склонившийся над историями болезней.

Вот работа врача! Мало того что соперировать больного надо, жизнь спасти, так и еще потом в подробностях все записать: что да как. «Не для себя. Для прокурора», — учил когда-то его, еще молодого хирурга, более опытный доктор Шмелев Лев Александрович, царство ему небесное.

Хлопнула дверь. Савва Николаевич поднял голову, и удивлению его не было предела. Перед ним стоял больной Панкратов, без медсестры, костылей, один, стоял и держал в руках пакет.

— Можно?

— Проходите, садитесь вот сюда. — И Савва Николаевич показал на стул около стены, напротив него.

Панкратов сел.

— Здравствуйте, доктор.

— Здравствуйте, Сергей Константинович.

У Саввы Николаевича было правило — всех своих больных он называл по имени-отчеству и обязательно на «вы». Во-первых, показать всем окружающим и самим пациентам, что они для него равны; а во-вторых, это знак уважения и доверия. Ну а в-третьих, между ним и пациентом всегда есть дистанция, которую не следует нарушать. Никакого панибратства. Вот, если конкретно сформулировать, принципы врачебной этики доктора Мартынова.

— Уже на ногах? Я рад, что пошли, но рановато, рановато, Сергей Константинович, — первым начал разговор Савва Николаевич.

— Лежать долго — пролежни получишь, — попытался отшутиться пациент.

Они оба улыбнулись.

— И то верно.

Савва Николаевич любил эти неожиданные экспромтные знакомства и общение с людьми, когда ты не зашорен на заранее предусмотренную протоколом беседу, и, следовательно, всегда есть возможность импровизации… В таких разговорах человек становится искренним, открывает себя, иногда столь широко, что удивляешься собеседнику. Надо бы поменьше, может, и прекратить рассказ о себе, но человека уже понес поток откровенности, и пока он не выговорится — останавливать бесполезно. В таких разговорах доктор Мартынов старался быть до конца открытым, не прятаться за известной формулировкой: «Больной должен знать о своей болезни столько, сколько нужно, вернее, то, что хочет доктор». Савва Николаевич относил себя к сторонникам школы древних эскулапов: хороший врач должен привлечь на свою сторону больного, вдвоем легче побеждать болезнь. Поэтому Савва Николаевич не скрывал от пациента правду о заболевании, но делал так, чтобы она не навредила, а настраивала на лечение. Уныние, пессимизм — самые плохие помощники врачу, считал доктор Мартынов.

— Вот пришел к вам, Савва Николаевич, чтобы поблагодарить за то, что вы не отказались меня оперировать. Результат вы видите сами — я на ногах…

— Это моя работа, — коротко ответил Савва Николаевич.

— Э-э-э, нет, — усмехнулся больной. — Работают многие, Савва Николаевич, а вы исцеляете. Вы — талант. Другой сколько ни работает, а результат нулевой. В общем, вот…

Панкратов достал из пакета бутылку дорогого марочного коньяка, поставил на стол.

— Это вам от меня в знак благодарности.

— Но я же не беру подношений, — ответил Савва Николаевич.

— А это не подношение, это коньяк. Его пьют и закусывают лимоном или шоколадом.

Тут Панкратов, пошарив в пакете, достал плитку шоколада и лимон.

— Можно начинать, — пошутил Савва Николаевич.

— Если есть стаканы, — оценив юмор, в тон ему ответил пациент.

— Отчего же, найдутся.

Савва Николаевич, не вставая, открыл дверцу стоящего рядом шкафчика и достал две мензурки.

— Можно из них, они стерильные. Наливайте, а я пока скальпелем лимон порежу.

Там же, в шкафчике, нашлась чашка Петри. Савва Николаевич положил в нее лимон, который ловкими и выверенными движениями хирурга разрезал на тончайшие ломтики.

— Да вы, Савва Николаевич, специалист не только в хирургии, — удивился Панкратов.

— Жизнь всему научит, — усмехнувшись, ответил доктор Мартынов.

— Верно!

Разлив ароматный коньяк по мензуркам, Панкратов коротко произнес:

— За ваши золотые руки!

— За моих учителей! — в тон ответил Савва Николаевич.

Они чокнулись, улыбнулись друг другу, как старые знакомые, и дружно выпили. Савва Николаевич взял тонкий ломтик лимона и с удовольствием отправил его в рот, наслаждаясь контрастом вкусов выдержанного коньяка и лимона. Приятное тепло медленно разливалось по всему телу.

— Лепота! — произнес он коротко, давая понять, что коньяк очень хороший, а ему очень приятно это импровизированное застолье.

Панкратов развернул обертку шоколадной плитки, с трудом отломил кусочек твердого, как уголь, шоколада и положил его на язык.

— Вы, смотрю, лимон любите?

— Со студенчества. Одна моя знакомая всегда пила чай с лимоном. Я сперва не понимал, зачем, а потом распробовал, оказалось, это так вкусно. С тех пор пристрастился к лимонам.

— И у меня была знакомая, она тоже любила лимоны. Ее звали Дина. Красивая была женщина!

— Извините, Сергей Константинович, Дина, вы сказали?

— Да, Дина. А что вас смутило?

«Не может быть. Хотя парность случаев в теории вероятностей рядовое явление», — пронеслось в мозгу Саввы Николаевича.

— Дело в том, что мою знакомую, которая очень любила чай с лимоном, тоже звали Диной, — ответил Савва Николаевич, как-то странно улыбаясь при этом. — Вот я и подумал о совпадении… Надо же, как вышло!

— Постойте, постойте, доктор! Вы же учились в питерском меде?

— Да, ну и что?

— А в каком году? — не отвечая на вопрос доктора Мартынова, продолжал допытываться Панкратов.

— С шестьдесят шестого по семьдесят второй.

— Так-так… А как фамилия вашей знакомой Дины? Вы не вспомните?

— Нет. Но, кажется, какая-то прибалтийская: не то Каустайтис, не то Канданакис… — не совсем уверенно ответил Савва Николаевич.

— Может, Кайдунате? — с каким-то внутренним напряжением спросил Панкратов.

— Верно, Кайдунате! Из Литвы.

— Вот оно что… — удивленно протянул посетитель, а потом неожиданно предложил: — Может, еще по одной? Как у нас, русских, принято говорить: «На одной ноге не ходят»?

— Верно, верно. А еще есть присказка, ее любил повторять мой хороший знакомый: что самое долгое ожидание — это ожидание между первой и второй рюмкой.

Они снова чокнулись и выпили. Савва Николаевич только часть мензурки: он все же при исполнении. Гость же лихо опрокинул свою и опять отломил кусочек шоколада.

— Неужели такой жесткий? — спросил Савва Николаевич, видя, с каким трудом ломается плитка.

— Это шоколад особый, настоящий, для летного состава. Мне друзья несколько плиток привезли, чтобы быстрее поправлялся…

— А-а-а, то-то я смотрю — обертка странная…

— Значит так, Савва Николаевич, мы говорим об одной и той же Дине — Дине Кайдунате!

Савва Николаевич встал, прошелся по тесноватому кабинету, подошел к окну и стал смотреть на улицу, словно там он мог найти подсказку, что ему делать.

— А вы знаете, Сергей Константинович, что Дина погибла?

— Да, знаю.

— И как погибла?

Савва Николаевич резко повернул голову и посмотрел в глаза больному. Тот не опустил, выдержал взгляд.

— Что об этом сейчас говорить, доктор? Стоит ли ворошить прошлое?

— А когда? Когда время узнать, как погибают друзья?

— Она была вашей любовницей? — спросил Панкратов.

— Нет, не была. Но это не имеет значения. Она была девушкой моего друга.

Панкратов какое-то время сидел молча, опустив голову. Потом поднялся, налил до краев мензурку и выпил коньяк, на этот раз не закусывая.

— Доктор, а теперь послушай меня, — перешел вдруг на «ты» Панкратов. — Только не перебивай, прошу как человека!

Савва Николаевич ничего не ответил, так и остался стоять у окна.

— Мы с Диной родились в маленьком литовском городке Лида, учились в одной школе. Я старше ее на три года, но из-за болезни отстал и оказался с ней в одном классе. Влюбился почти сразу. В общем, не давал ей прохода. Она, понятное дело, сначала не замечала ни меня, ни моих ухаживаний. В то время это было не принято. А потом она как-то даже подружилась со мной, оценив, видно, мою настырность. Так или иначе, мы стали встречаться, ходить на танцы. Я к тому времени уже стал настоящим лидером местной шпаны. Меня боялись, если что не так — бил беспощадно. Бог силу дал немереную. Это я сейчас доходяга, от ветра шатает, а тогда мог голыми руками гвозди гнуть. Дальше — больше. Втянулся в темные дела, потом случайно в драке убил одну сволочь. По малолетству осудили только на шесть лет, четыре отсидел — выпустили. Вышел с зоны, приехал домой, а Дины нет. Говорят, уехала в Ленинград, в мединститут поступила. Я с зоны не писал, думал, не навредить бы. Время такое было: кто из родственников или знакомых в тюрьме — и тебе хода не дают. В общем, поехал я в Питер, нашел Дину, но отношения не налаживались. Она мне как-то говорит: «Не порти мне жизнь. Ничего у нас с тобой не получится. Ты не бросишь своих друзей, а я не хочу такой жизни». Поссорились, одним словом, и сильно. Я обиделся, но виду не подал. Думаю, погоди, сама приползешь на коленях.

Тут мне подстатило: в стране возникла потребность в наркоте. Иностранцы зачастили в Питер, особенно из Скандинавии, а там давно молодежь села на наркоту. Изобрели новую дурь, ЛД называлось. Ну и наши, из продвинутых, стали пробовать. Появился спрос. А где взять? Старые марафетчики поумирали, новых еще не было. Вот я и встал во главе питерского дела по дури. Сначала трафик шел из Швеции, потом круг расширился — Англия, Франция, другие страны втянулись. Сам понимаешь, не всегда удачно шло дело. Погранцы перехватывали партии, тогда в городе наступал кризис. Где взять? Стали решать через знакомых фармацевтов, больницы, «Скорую помощь». Медленно, но верно налаживали поставку морфина через врачей, медсестер. Вот тут-то и представилась возможность проучить Дину. По моему заданию фарцовщики привлекли ее как эксперта. Не помню, что они там втюхивали по тем временам народу: то ли юбки польские, то ли косметику, а может, еще что… Дина охотно согласилась: приработок не мешал студентам… Приняла все за чистую монету, мол, земляки и все такое. Потом незаметно подсадили ее на наркоту, сперва на «колеса», потом и на морфий перешли. Процесс, что называется, пошел. Дина стала наркоманкой, мне же хотелось, чтобы она на коленях приползла когда-нибудь и стала умолять меня о дозе. Но не дождался… Сильной оказалась… А когда полюбила какого-то студента, извини, док, подумал о тебе… В общем, как подменили. Все, говорит моим подручным, бросаю наркоту; ваши товары и деньги мне не нужны, оставьте меня… Но раньше, чем она нас бросила, мы мать ее навестили, лично я сам приехал в Лиду…

Тут Панкратов сделал паузу, налил новую мензурку коньяка и, не предлагая Савве Николаевичу, молча выпил.

— Мать Дины взял в обработку, заставил письмо написать, что она тяжело заболела и ей нужны деньги на лечение. Для верности справку в больнице достал, диагноз рака пищевода состряпали, печать для верности пришлепнули и отправили Дине. Через неделю братва передала, что Дина сама пришла, просит денег — пять тысяч. Машина по тем временам столько стоила, если помнишь. Я распорядился дать, ну а потом дело техники: перешли на шантаж. В итоге Дина сломалась: стала для нас морфий воровать с работы, там у них на нейрохирургии клондайк был. Вот тут-то мы с ней и встретились. Назначил ей встречу в Пушкине, на квартире одного моего подельника, Сержа Хромого, любителя поэзии, отличного гитариста и певца. А как он стихи читал! Особенно Есенина, представляешь. Плакала ко всему привычная братва, для которых человека убить, что комара прихлопнуть. В общем, приехала: красивая, статная, похорошела за эти годы так, что глаз не отвести. Сергей, отпетый бабник и наркоман, и тот оробел: необычайной красоты, неземной, Земфира какая-то, так и сказал мне, когда встретил Дину. Я приказал нас двоих оставить в квартире для разговора без свидетелей. Вхожу, Дина меня как увидела, побледнела жутко и говорит: «Понятно, откуда ветер дует». «Главное — в чьи паруса», — отвечаю. А она: «Но только не в твои». Я говорю: «Посмотрим». И к ней бросился, стал раздевать… Думаю, тоже мне, недотрога, а студенту-недоноску за просто так отдаешься. А она ни в какую. Раза два так меня ногой саданула, искры из глаз. Женщина, когда не захочет, ее невозможно изнасиловать. И тут надо же такому случиться: схватила вазу с комода, огромную такую, хрустальную, и что было силы ударила меня по голове. Я на какое-то время отключился, а когда пришел в себя, Дина уже дверь пытается открыть и убежать. В ярость я впал неимоверную. Как дернул ее за руку, она головой, прямо виском, об острый угол комода ударилась. Ойкнула и медленно сползла на пол. Я подскочил, смотрю, а у нее зрачки сузились, и вся она как-то обмякла. Я скорее искусственное дыхание делать, растирать грудную клетку — ничего не помогло. Умерла. Заплакал… Последний раз в жизни плакал в тот день, верно, никогда уж больше не заплачу. А тогда…

Он взял бутылку с коньяком и, запрокинув голову, припал к горлышку. Савва Николаевич все так же неподвижно стоял у окна, не проронив ни слова. Он словно окаменел от услышанного. Как теперь поступить с этим человеком, которому он еще недавно спас жизнь? Схватить! Тряхнуть так, чтобы разошлись швы в легких и он захлебнулся бы собственной кровью? «Бесы, это бесы во мне говорят. Это они, проклятые, меня искушают», — почему-то подумалось ему в ту минуту.

— Что дальше? — просипел Савва Николаевич, едва сдерживая себя. — Ну говори, говори! Не тяни!

— А все. Заметать следы начали, увезли ее на машине Сержа в парк, закопали в низине под опавшими листьями. Не стало Дины. Вот и все, док, можешь теперь меня убить. Я готов и прощения просить не буду… — Панкратов опустил голову на стол. — На, режь. Хочешь, нож свой дам? Он всегда со мной.

Савва Николаевич наконец очнулся и вышел из ступора.

— Вам пора в палату, больной. Вы сильно переутомились. Я сейчас позову санитарочку, она вас проводит.

— Нет, док, я сам. Скажи, что было дальше с ее парнем?

Возникшая было у Саввы Николаевича неприязнь к человеку, погубившему Дину, стала понемногу утихать. Да и то, что с него теперь взять? Живет, может, последние дни. «После таких операций, какую перенес этот Панкратов, обычно вообще не выживают. Ему повезло, да и я постарался. А может, зря? Господи, не дай мне во мщение войти!» — мысленно успокаивал себя Савва Николаевич. Наконец он полностью овладел собой.

— Что стало с ее парнем? — переспросил он. — По твоей вине три человека оказались вычеркнутыми из жизни. Нет, Валерий, мой друг жив, здоров, мы с ним видимся. Работает, а вот семью не создал, живет один. Гулял как-то с ним по набережной Невы, он мне и говорит: «Выхожу из дома, брожу по улицам, народ толкается туда-сюда, а у меня впечатление такое, словно я один-одинешенек на всем Васильевском острове». Вот так и живет с болью в сердце.

— Извини и прости, если можешь, док…

Панкратов тихо развернулся, медленно побрел к выходу, не оборачиваясь, открыл дверь и вышел.

Через неделю больного Панкратова выписали. За ним приехали на роскошной иномарке с московскими номерами все тех же двое молодых бравых ребят. Они уверенно, как хозяева, вошли в больницу в своих длинных черных пальто, нагруженные кучей коробок. Остановились около поста медсестры.

— Мы за Панкратовым. Он выписывается сегодня.

— Здесь, в семнадцатой палате, ждет вас с утра. Сейчас позову.

— Нет, мы сами. А это вам от нас подарки: печенье, конфеты, кофе.

Положив коробки на стол, они направились в семнадцатую палату. Через какое-то время оттуда вышли уже трое, вместе с ним. Проходя мимо поста, Панкратов остановился.

— Савва Николаевич где?

— На операции.

— А-а-а. Ну вот, тогда передайте ему это. — Сн протянул медсестре тонкий конверт. — Спасибо всем за все… А Савве Николаевичу поклон отдельный…

И компания медленно зашагала вниз по лестнице.

В конверте оказался кусочек бумаги, оторванный от сигаретной пачки. На ней карандашом было написано: «Если понадоблюсь — позвони». И стоял номер телефона. «Для блатных я — вор в законе по кличке Адмирал. Запомни, может, пригодится. Панкратов».

Савва Николаевич повертел в руках послание бывшего пациента-зека и кинул обрывок в корзину с мусором. Не мог он принимать никакие преференции от блатного, тем более — искалечившего жизнь его друга Валерки Маркасова.

К середине дня, когда солнце ярко светило в окна, Савва Николаевич проснулся, посмотрел на часы и удивился: проспал аж целых семь часов. Давно со мной такого не происходило, удивился сам себе Савва Николаевич.

Вечером, уже сидя в поезде, Новороссийск — Санкт-Петербург и перебирая в памяти все, что с ним случилось за эту неделю, Савва Николаевич невольно перенесся мыслями к своему внуку Дениске. Как-то он там? Что-то молчит. Сессию не сдал, пошел работать на кафедру внутренних болезней санитаром — это хорошо, послушался деда. А дальше что же с ним будет? Как бы не натворил бед. И Савва Николаевич опять стал думать о внуке…

Мысленно вернувшись к делам внука-студента, Савва Николаевич размышлял: «В чем причина или причины несобранности Дениса? Какие были упущения в его воспитании? Кто их допустил — отец, мать, может, он сам, многоопытный дед? Какими мы были в его годы? А если мы были другими, то что же такое вложили в нас родители и деды в детстве?» Савва Николаевич стал искать ответы на мучившие вопросы, вороша в памяти свое прошлое.

Савве Николаевичу вспомнился первый толчок, заставивший его задуматься о своих близких и далеких предках. Случилось это на охоте. Он, тогда еще молодой хирург районной больницы, охотился в глухих лесах N-ской области. Уехал на выходные подальше от райцентра и заблудился. К вечеру, уставший, набрел на лесную избушку. Постучался. Никто не ответил. Вошел в избу с невысоким потолком. На столе горела зажженная свеча, сильно пахло прогоревшим воском и чем-то еще неуловимым, памятным с детства, когда он маленьким мальчиком ходил с бабушкой Таней по деревенским избам. Бабушка колдовала над больными, приговаривала и прикладывала какие-нибудь снадобья к щекам или к больному месту, словно это была животворящая рука Всевышнего. И чудо происходило. Безнадежные больные, от которых отказались врачи, вдруг поправлялись, вставали на ноги. Точно такое же ощущение таинства, сохранившееся с детства, сейчас посетило Савву Николаевича, молодого доктора, случайно попавшего в отдаленную деревеньку, где телефон и радио были недоступной роскошью.

Савва Николаевич тихо кашлянул, стараясь хоть как-то привлечь внимание хозяев. Но никакой реакции не последовало. Свеча, потрескивая, медленно горела и едва освещала небольшое пространство около стола. Дальше стояла темень. Постепенно глаза Саввы Николаевича привыкли к темноте, и он различил в дальнем углу фигуру сгорбленного человека в белой рубахе и таких же белых штанах. Человек не то молился, не то плакал, что-то тихо причитая, словно разговаривал сам с собой. «Наверное, все же молится», — подумал Савва Николаевич. Он смущенно стоял, переминаясь с ноги на ногу, не зная, что делать дальше.

— Сядь, мил человек, сядь, — услышал он вдруг откуда-то сверху голос.

Не понимая, откуда идет этот голос, Савва Николаевич стал озираться, вертеть головой и всматриваться во все углы. Наконец его взгляд уткнулся в русскую печь, стоящую почти посередине избы. Наверху шелохнулся полог, и он с трудом различил чье-то лицо.

— Сядь, посиди. На табуретку садись, — снова прохрипел голос с печи. — Подожди, пока отец Маврикий помолится.

Савва Николаевич покорно сел и стал прислушиваться к молитве… Теперь он мог разглядеть, что в красном углу избы висели большие потемневшие от времени иконы без окладов, но с золотистыми нимбами над головами святых. Свет от свечи колыхался на их суровых и скорбных ликах. Едва заметный синий огонек лампадки подчеркивал торжественность момента и рождал незабываемый запах с детства: ладана и лампадного масла.

На Савву Николаевича медленно наползали воспоминания своего детства.

Годика в три он только-только начал понимать, что у мамы и папы кроме него есть братья с сестрицею и что все они — его родные. А еще есть бабушка Таня и дедушка Саша — тоже его. Они все Саввушку любят, ласкают, приносят всякие подарки, пряники, конфеты в фантиках — немыслимую роскошь в то голодное послевоенное время. Больше всех его любила бабушка. Она брала Саввушку на руки и все что-то шептала, шептала, рассказывала про все на свете: про петуха, про кошку, про коровку, про всех на свете зверей и людей. Голос у бабушки Тани был тихий, и она никогда его не повышала, даже если дед Саша, высокий богатырь с огромной седой бородой и таким же огромным громким голосом, что-то пытался ей возразить.

— Тише, тише, дедушка. Ты не мешай нам разобраться. Вишь, дело-то какое серьезное. Тут не гром и молнии нужны, а доброта и ласка.

И дед Саша сдавался:

— Ладно, делай как знаешь. Только помни, добрыми намерениями вымощена дорога… сама знаешь куда!

— Тише, тише, Сашенька, разберемся и все сведем к плюсу. Любое дело должно быть добрым, если его с добрыми мыслями творить начали. Не верю я во зло. Оно есть, но оно короткое, как ночь летом. Смеркается, а глядишь — и солнышко показалось.

Дед Саша крякал, брал кисет с самосадом и шел на улицу курить трубку. Не мог он спорить с бабушкой Таней. Она всегда выигрывала споры. И мальчик Савва с младенчества пропитался любовью к бабушке Тане за ее постоянную готовность помочь, сделать добро, не задумываясь о благодарности.

Помнит, как у них случилось горе в семье. На мать, которая работала на картонной фабрике, упала кипа весом около ста пятидесяти килограммов. Ей сломало ключицу и пару ребер, вывихнуло плечо. Он помнил, как увезли мать на машине «Скорой помощи», помнил слезы старшей сестры, строгое лицо отца. И всех успокаивала их бабушка Таня:

— Все будет хорошо. Раны залечат, кости срастутся, а время облегчит душевные страдания.

Мать долго лежала в больнице, и все это время бабушка Таня возилась с четырьмя внуками, самому старшему из которых не было еще и девяти лет, а младшему, Савве, всего только три годика.

Бабушка Таня приучила ребятишек работать в большом домашнем хозяйстве. Сестренку научила доить корову, старшего брата — топить печь, среднего — носить дрова и воду, а младшего, Савву — стеречь цыплят от коршуна. Именно этот эпизод из детства сейчас почему-то явственно всплыл в памяти Саввы Николаевича.

Детство всегда остается надежным прибежищем, куда можно спрятаться, отсидеться, прийти в себя. Какие бы передряги в жизни ни случались, ты всегда с благодарностью вспоминаешь о детстве, там ищешь ответы на вопросы: что делать, как себя вести?. Детство — сито, через которое пропускается будущая жизнь, только мы понимаем это слишком поздно, когда она уже состоялась.

Савва Николаевич встряхнулся от грустных размышлений о превратностях судьбы, решил еще раз вспомнить свои корни. И первым на ум пришел дед Саша. В пятидесятые годы маленький полустанок, где жил Саввушка, заполнили пришедшие с войны безногие и безрукие калеки. Настоящих мужиков почти не осталось. Только один дед Саша был цел и выделялся своими размерами и мощью.

Александр Михайлов, или дед Саша, казался маленькому Савве олицетворением русской мощи, потому что походил на русского богатыря из сказок, услышанных от бабушки Тани. Высокий, с крепкой широкой грудью, с абсолютно седой головой и такой же седой окладистой бородой, которая всегда была аккуратно подстрижена и расчесана. Своей статью дед Саша производил впечатление даже на взрослых, что уж говорить о ребятишках. Особенно хорош был деда, когда в престольные праздники надевал китель с тремя Георгиевскими крестами, полученными на войне с Японией в 1905 году. Тогда молодой Александр Михайлов, сержант лейб-гвардии Семеновского кавалерийского полка, показывал чудеса храбрости на сопках Маньчжурии. Один раз спас полковое знамя, другой — вынес с поля боя раненого командира. И как-то даже из горячности, необузданной силы и смелости, налетел с эскадроном подчиненных ему конников на японский хорошо охраняемый обоз и отбивал его у врага. А ведь это был фураж для коней, еда для солдат, но главное, оружие и боеприпасы.

Силы дед Саша был необыкновенной. Как рассказывал Савве отец, в молодые годы, еще до службы в царской гвардии, дед Саша во время одного из праздников на спор ударил кулаком в лоб и убил насмерть здоровенного быка. При коллективизации, когда в колхозы сгоняли крестьян, дед Саша наотрез отказался туда вступать. За что отобрали у него всех лошадей. Тогда, сам впрягшись в сани или телегу, дед Саша возил дрова из леса, причем нагружал их столько, что лошадь, которую сердобольные односельчане выделили в помощь, чтобы помочь георгиевскому кавалеру, не могла сдвинуть телегу с места. Зато дед Саша легко, как-то играючи, катил тяжеленный воз к дому.

Точно так же, ни у кого не прося помощи, сеял, убирал урожай на своем участке. Помогали ему только многочисленные дети и жены. Детей у него было семеро: шесть дочек и сын. Все трудолюбивые и хозяйственные, а женат дед Саша был трижды.

Сначала он взял в жены дочь разорившегося помещика и принял ее ребенка, девочку Настю. Первая жена умерла в родах, оставив после себя тоже девочку, Прасковью, Паню, как потом ее все называли. Паня с Настей всю жизнь считали себя родными сестрами, хотя родной для них была только мать.

Второй женой деда стала мещанка Елизавета, на которой дед Саша женился, уже будучи на государевой службе. Лейб-гвардии Семеновский полк, в котором служил Александр Михайлов, охранял лично государя-императора России, и служить туда набирали потомков знатных родов. Александр Михайлов относился к очень древнему, но потерявшему имение роду новгородского боярина Арсения, якобы противника легендарного Гостомысла. Так — не так, но в тайных списках древнерусских родов, видимо, Михайловы все же числились, раз их призывали из века в век, из года в год для службы царю и Отечеству. Как бы то ни было, двадцатилетний дед Саша оказался в столице Российской империи Санкт-Петербурге и после двух лет службы женился во второй раз. Они с Елизаветой сняли двухкомнатную квартирку с прислугой на Лиговке, недалеко от Николаевского вокзала, чтобы быстрее добираться на конке до места службы после выходных дней. Елизавета родила деду Саше дочь Серафиму. Сима, так ее называли родные и близкие, выросла дородной женщиной, очень похожей на деда Сашу внешне и по характеру. Это сходство было заметным даже у молодой Симы, в зрелом уже возрасте оно становилось поразительным. Дед Саша очень любил Симу, выделяя ее из всех дочерей, быть может, именно за совпадение родственных признаков.

Елизавета погибла при странных обстоятельствах: как-то утром кухарка нашла ее бездыханной в постели. Дед Саша был на маневрах и узнал о смерти жены только через месяц. Полиция, ведущая дело, следов насилия не нашла и смерть списала на внезапность: сердце отказало, а может, Елизавета задохнулась в мягких пуховых подушках. Пока дед Саша служил, маленькую Симу воспитывала кухарка. После контузии в Маньчжурии георгиевский кавалер дед Саша был списан со службы подчистую. Двадцатипятилетний Александр Михайлов, получив огромное по тем временам жалованье вследствие утраты здоровья и освобожденный от всяких податей, вернулся в родную деревню в N-ской губернии.

В третий раз дед Саша женился на Татьяне, восемнадцатилетней девчонке из соседнего села, куда он случайно попал во время празднования Рождества. Татьяна знала про крутой характер героя войны, но была так бедна, что других женихов ожидать не приходилось. Поплакав, родители благословили дочь. Тогда же обвенчались в местной церкви у отца Константина, который Татьяну и крестил когда-то. Третья жена родила деду Саше трех девочек, сестер Марию, Елену, Евдокию, и сына Григория.

Дом у деда Саши был большой, просторный, разделенный на две половины — зимнюю и летнюю. Содержать такой дом и семью было трудно, поэтому работал дед Саша от зари до зари вместе с молодой женой. Когда подрастали дети, они начинали помогать. Дом был полон: набор необычной мебели, выполненной краснодеревщиком на заказ, одежда для всех на любое время года и еда, какая хочешь. Одной каши подавалось три вида — от гречи и пшеничной до овсяной, а еще горох, пареная репа. Летом употребляли свекольники, квас, вяленую телятину, зимой же свежее мясо каждый день, кроме постов. Постились строго, всей семьей.

Дети росли крепкими, веселыми и независимыми. Да и вообще род Михайловых никогда не был в крепостных, хотя и помещиками стать им не разрешали. Вольными землепашцами числили они себя. Говорят, Иван Грозный издал такой специальный указ, когда покорил Новгородское княжество, — всех бояр и знатных людей вывести под корень, а если потомки их объявятся, считать тех государевыми людишками, мужская часть которых государю служить обязана. Так вот согласно указу и служили государю по двадцать пять лет мужики рода Михайловых. Служба была не в тягость. Государь щедро платил своим служивым. Денег хватало на все: безбедно жить на старости, семьи содержать. До революции семья Михайловых была самой зажиточной в округе: имели трех лошадей, с десяток коров, стадо овец, кур и всякой другой мелкой живности не счесть.

Всю работу по дому, по хозяйству делали сами, нанимали подсобить лишь на покосе и при уборке урожая — на жатву. Хлеб или ячмень такой нарождался, что соседи-крестьяне только руками разводили. Земля одна и та же, а вот поди-ка ты, у Михайлова на каждую посаженную меру вырастало десять. Таких урожаев ни у кого не было.

Дети росли быстро. Настю с Паней дед Саша определил в Петербург учиться уму-разуму и готовиться к замужеству. Знакомые сослуживцы помогли их устроить в хорошие дома. Настя определилась портнихой в известном салоне на Литейном. Паня ходила в воскресную школу и помогала по хозяйству в семье богатого заводчика.

Но тут грянула революция. Все смешалось в планах деда Саши. Да что семейные дела — целая страна с ног на голову была поставлена. Кто был никем, стал всем. Вот она, линия разграничения. Каждый стал отстаивать свое право. Имущие — на то, чем они владеют, неимущие — на то, чем хотели бы владеть. Наступила великая драка в народе, а так как те, у кого к ее началу не было ничего, составили подавляющее большинство, то и победу в Гражданской войне, конечно же, праздновали они.

Дед Саша тяжело переживал братоубийственную войну. К нему приезжали то комиссары Красной армии, то офицеры из Белой. Все уговаривали деда Сашу пойти воевать на их стороне, но тот твердо отвечал:

— Не моя это война! Да и отвоевался я, контужен, не могу на коне сидеть. Какой я вояка без коня?

Деда Сашу оставили в покое. Но победившие припомнили отказ пойти за них и, завладев окончательно властью, напомнили, кто есть кто. Сперва урезали надел земли, мол, едоков стало меньше. А потом, когда начались гонения на кулаков, и вовсе все отобрали. Оставили одну корову, соху, телегу и зимние сани, остальное реквизировали. Правда, перед этим предложили вступить в колхоз, тогда, мол, не будет дед Саша считаться врагом новой власти. Дед Саша отказался, переехал на отдаленный хутор, где у него была небольшая избушка для заготовки кормов, обустроил ее и стал там жить.

Просторный дом деда Саши советская власть тут же реквизировала и отдала одну половину под избу-читальню, вторую под клуб. Не выслали деда Сашу только из-за его героического прошлого — как-никак георгиевский кавалер, получил высшие ордена царской армии, будучи рядовым, — за личное мужество и храбрость. Да, в общем-то, против советской власти он не агитировал, не выступал. Вот и оставили деда Сашу в покое.

А тут разразилась новая страшная война. Германия во второй раз напала на Россию. Дед Саша несколько ночей не спал, как услышал об этом. Все думал, чем помочь Отечеству. Красные у власти или белые — ему было все равно, главное одолеть супостата. И вот в один из дней на второй месяц войны дед Саша появился в Сосновском военкомате.

В низком деревянном здании было душно от множества людей, заполнивших кабинеты. Военная машина медленно, но верно заработала. Со всех просторов страны потянулись отряды отмобилизованных солдат: тех, кому уже стукнуло восемнадцать, и до тех, кому еще не исполнилось сорока пяти. В добровольцы записывались совсем седые старики вроде деда Саши и очкарики, имеющие «белый билет»… Дед Саша тоже решил добровольцем пойти на фронт.

Дверь кабинета районного военкомата была открыта. Дед Саша увидел за столом усатого, но еще молодого военного с какими-то значками на воротнике. Погон или каких-нибудь других, знакомых деду, знаков различия у военного не было. Тот поднял голову:

— Вам чего, дедушка?

Дед Саша несмело вошел и сел напротив военного на стул.

— Слушаю вас, — повторил тот.

— А вы в каком звании-то будете? — не отвечая на вопрос, поинтересовался дед Саша.

— Капитан.

— А-а-а, вот, значит, как, — все так же неторопливо проговорил дед. — Значит, штабс-капитан…

— Да нет, дедушка, штабс-капитаны, унтер-офицеры, поручики и подпоручики остались в царской армии. А мы — армия Красная, рабоче-крестьянская, у нас теперь другие звания.

— Звания-то другие, да дело старое — воевать.

— Это верно, дедушка, — кивнул головой военком и устало проворчал: — Так вы зачем пожаловали-то? Притомился я сегодня. Если есть что сказать — говорите, а нет — до свидания.

Военный встал и, прихрамывая, прошелся по кабинету, открыл окно на улицу, впустил в комнату свежий воздух и приблизился к старику.

— Ну?

— Не нукай, сынок, не запрягал…

— Вы это, дедуля, не забывайтесь… — начал, было, военный.

Но дед Саша встал, молча расстегнул пыльный ватник. Обнажил левую половину груди, где тускло поблескивали Георгиевские кресты. Военком оторопело уставился на них. Потом надел фуражку, приняв стойку «смирно», отдал ему честь.

— За германскую?

— За японскую.

— Так сколько же вам, дедуля, лет?

— Сколько ни есть, все мои, — застегивая ватник, ответил дед Саша.

— Ну а все же, дедуля? Лет под шестьдесят?

— Шестьдесят шестой пошел, — хмуро ответил дед.

— А с виду не скажешь. Вот закалка! — восхищенно воскликнул военком.

— А ты что хромаешь? Смотрю, и медали у тебя, сынок, имеются. Где успел?

— На Халкин-Голе, тоже с япошками.

— Халкин-Гол мы на рысях тогда проскочили, спешили к Порт-Артуру. Застряли под Ляо-Ляном, там и воевал, пока не контузило.

— Да мы с вами, дедуля, оказывается, одним врагом мечены? А что, если по этому случаю нам отметиться? Вроде бы дела на сегодня закончены. Пойдемте, тут у меня завхоз закуток для отдыха приготовил. Там есть что перекусить и по стаканчику пропустить, — предложил военком.

— Ну что ж, горло смочить я не возражаю. Да и поговорим по-мужски.

Дед Саша пошел следом за военкомом. Они миновали длинный коридор; почти в самом его конце военком открыл незаметную дверцу. Та вела в небольшую комнатку, где стояла кровать, тумбочка и столик у зарешеченного окошка.

— Вот, дедуля, мои апартаменты. Прошу, — показал военком на стул. — Садитесь.

Военком оперативно достал и открыл банку тушенки, разрезал на куски полбуханки черного хлеба, очистил пару луковиц и поставил тарелку с солеными огурцами. Потом откуда-то взялась бутылка настоящей водки.

— Казенная? — спросил дед Саша.

— А? — не понял сначала военком. — Да, казенная, казенная, в паек входит. Дело, сами понимаете, серьезное завертелось. Паек по нормам военного времени.

Выпив по стакану водки, военком вдруг огорошил деда:

— А я знаю, зачем вы пришли. — И на немой вопрос деда Саши сам и ответил: — Хотите добровольцем в армию пойти, так?

— Да, так, — выдержав паузу, ответил дед Саша. — И хочу, чтобы ты мне помог в этом, сынок.

— Не положено! Кстати, как вас звать-величать?

— Михайлов Александр Киреевич. А тебя как, сынок?

— Храмцов Иван Митрофанович.

Дед Саша про себя усмехнулся: «Хромает и Храмцов, как нарочно».

— Не положено, Александр Киреевич. Берем только до сорока пяти лет рядовой состав, командиров до пятидесяти пяти, да и то в порядке исключения. Добровольцы — та же армия, в ней действуют армейские законы. Поэтому помочь вам не смогу. Хотя вашу гражданскую позицию понимаю и от имени Красной армии благодарю.

Он, видимо, хотел сказать что-то еще, но дед Саша его перебил:

— С нынешней властью я не дружу и Красную армию не знаю, какая она, хорошая или плохая. Я просто хотел помочь разбить германца, могу быть полезным в обозном хозяйстве, с лошадьми или еще где. Силенка пока есть, дети выросли, могу России-матушке послужить напоследок. А там и умереть, как Господь определит. Но лучше бы на поле брани, как старому солдату. Может, и не пошел бы, да смотрю, ваша Красная армия отступает, немец под Смоленском. Чего еще ждать? Да и ваш усатый комиссар попросил нашей помощи. Вспомнил, что мы все братья и сестры. Вот как допекло! А то все — враги народа да вредители. Какие мы враги собственному народу? Мы — русские, за Россию, а не за красных, или белых, или еще каких. У вас ведь то троцкисты, то еще кто, язык сломаешь.

— Нет, тут вы, Александр Киреевич, неправы. Отступаем, да, но временно. Враг напал неожиданно, можно сказать, ударил в спину. Вот-вот Красная армия его остановит. Дайте отмобилизоваться, и все пойдет как надо. А советская власть, любит ее кто или нет, надолго, так что привыкайте к ней. Пора! — запальчиво ответил немного опьяневший военком.

— Может, и надолго, но не навсегда, — как бы про себя произнес дед Саша.

Но военком уже не слушал, что говорил старый солдат. Он разлил остатки водки по стаканам и, чокнувшись с дедом Сашей, выпил. Заел соленым огурцом и предался воспоминаниям своего боевого пути на Халкин-Голе.

— …Мы сперва не поняли, что к чему. Вдруг ни с того ни с сего самолет появился, как призрак, и прямо по нашей колонне танков бомбит. Минута, вторая — появляется из-за сопки враг и пулеметами по пехоте на марше. А потом раскусили: наводчики у них по всем сопкам вокруг рассажены и корректируют вылеты самолетов. И аэродромы наловчились между сопками делать. Выровняют землю, утрамбуют, а потом сетку металлическую сверху натянут. Вот и готов аэродром. Через день можно его перенести в другое место. В такой обстановке мы большие потери несли. Япошки же совсем обнаглели, стали летать прямо над штабными вагончиками. А наши летчики пока поднимутся с оборудованного аэродрома, подлетят, а самураев уже и след простыл. Не ладилось у нас, пока не приехал Жуков. Тот быстро все изменил. Колонны наши ночью стал отправлять, а днем огнем из пушек по соседним сопкам японских корректировщиков гонять. Потом и свою воинскую разведку вперед бросил. Вот тут-то мы япошкам сюрприз и преподнесли. Незаметно подошли да как массированным пушечным огнем ударили… Танки по сто — двести километров за день вперед уходили. Разбили узкоглазых к чертовой матери, всю их хваленую армию, за две недели. Генералы сразу поняли, что проиграли, мира запросили. Вот так, дедуля, мы не то что царская армия, которая в 1905 году япошкам проиграла. Мы за вас отомстили. Да так, что долго будут сидеть, хвосты поджав. Против нас в этой войне они не пойдут. Нет, не пойдут, — как бы подтверждая свою уверенность, дважды повторил военком.

— Хорошо бы. Японский солдат воевать умеет, не стоит еще и с ним задираться. Немца бы одолеть, — соглашаясь с военкомом, произнес дед Саша. — Ты отдыхай, штабс-капитан, а я пойду. Мне добираться еще двадцать верст до дома. Спасибо за угощение. Если понадоблюсь — найди меня, я в Аргунове живу. Там меня всякий знает.

— Не беспокойся, дедуля, разыщем, если что.

Военком встал и проводил деда Сашу до крыльца. Пожав друг другу руки, они распрощались…

Так старый георгиевский кавалер не смог попасть на Отечественную войну. Наверное, это и спасло ему жизнь. Прожил дед Саша очень долго, умер в 1969 году в возрасте восьмидесяти пяти лет. За свои годы дед Саша много чего повидал и много чего успел сделать. Главным же в его жизни были две вещи — любовь к России и любовь к детям, что, собственно, практически одно и то же.

Внешне эта любовь никак не проявлялась. И даже наоборот, некая строгость, если не сказать жесткость, в воспитании своих собственных детей, а потом и внуков, как-то отталкивала от него ребятню, делала из него чуть ли не монстра, способного лишь строжить и наказывать. Но, как ни странно, никто не мог вспомнить, чтобы дед хоть раз кого-нибудь ударил или шлепнул. Один его суровый вид внушал детям страх и почтение. Однако, когда все выросли и разъехались кто куда, то часто с теплом вспоминали своего сурового деда Сашу. Так случилось и с Саввой.

В один из приездов пятилетнего Саввы в гости к бабушке Тане дед спросил его:

— Что умеешь делать?

Савва ответил, что умеет считать до семи.

— Да-а-а, — крякнул дед. — Тогда бери вот этот инструмент, — он показал на ящик с ручкой, — и разрежь на нем семь стеблей табака.

— Ладно тебе, дед, дай внуку освоиться, прийти в себя. А ты сразу за свой табак, — заступилась за внука бабушка Таня.

Но дед строго посмотрел на нее и произнес:

— Пусть учится делом заниматься. Ты забыла, что сама делала в свои пять лет?

— Полы в доме мыла, белье на каталке гладила, коров в поле гоняла… Да мало ли чего. Но тогда другое время было. Ты, дед, не вспоминай об этом лишний раз. Чего хорошего, что я в такие годы работать начала? — не согласилась бабушка Таня.

— Труд еще никого не испортил. И чем раньше человек поймет это, тем больше от него пользы, — пробурчал дед, доставая инструмент для резки табака. — Вот смотри, Савва, ставишь сюда сухой стебель табака, с самого краешка, и начинай вверх-вниз ручкой водить. Только пальцы не суй, отрубит.

И дед показал Савве, как нужно резать табачные стебли и листья. Савве работа понравилась, и, разрезав семь стеблей, он попросил у деда поработать.

— Можно, деда, я еще порежу?

— Нет, хватит, — строго сказал дед. — Для первого раза хватит. Работа в радость должна быть, а в тягость нужда заставит, — добавил он, пряча ящик на место. — А ты, смотрю, с руками растешь. И голова на месте.

Савва потрогал голову — действительно ли на месте, посмотрел — руки тоже как руки. Непонятно, что дед сказал? Но горевать мальчик не стал, а занялся своими ребячьими делами.

В обед дед Саша садился во главе стола на своем большом стуле. Около деда в праздники и выходные дни всегда стоял самовар, а в обычные дни — только что снятый с керогаза горячий чайник. Дед любил чаепитие. Пил чай по старинному уставу: первые три стакана разливал на блюдце с голубой каймой и пил медленно, вприкуску с сахаром. Остывший чай дед Саша выпивал прямо из стакана. Савва, знавший цифры только до семи, сбивался со счета дедовым стаканам.

Сам Савва сахар не любил. Ему нравились конфеты, которые в ярких обертках лежали на блюдечке рядом с сахарницей. Дед Саша строго следил, чтобы внук чай пил только после того, как все съест. Обязательное условие — одна конфета на один стакан чая. Савве очень хотелось съесть лишнюю конфету, но не получалось. Под строгим взглядом деда он с большим трудом выпивал два стакана и, обессиленный, падал на спинку стула. Бабушка Таня просила деда:

— Ну, пусть еще конфетку возьмет, он же ребенок…

Дед же понимал свою роль иначе.

— Баловство! Сказано: сколько стаканов, столько и конфет, — отвечал он, вставая из-за стола и давая понять, что обед окончен.

В свободное время любимым занятием деда Саши было курение трубки. Вырезанная из огромного сучка вишни старым ленинградским мастером Федоровым, она как нельзя лучше дополняла облик деда, делая его похожим на позднего Тургенева, но только с трубкой во рту. Курил дед много, за день мог выкурить целый кисет крепчайшего табака-самосада, который растил и готовил сам на целый год. Половину небольшого участка, принадлежавшего деду и бабушке Тане, занимал табак.

Савва как-то попросил:

— Дед, дай и мне попробовать твою трубку?

Дед усмехнулся:

— Ну на, попробуй, — и протянул Савве мундштук.

Тот, совсем как дед, попыхтел сперва, а потом глотнул дым и, закашлявшись, чуть не выбросил трубку.

— Забери, забери обратно, — закричал мальчик.

— Ну что, накурился? То-то, знай, что курить могут только взрослые, да и то не все, — засмеялся дед, забирая трубку у внука. — Будет тебе впредь наука.

А еще дед очень любил давать поручения. Они вроде бы и не трудные, но всегда требовали внимания и сосредоточенности. Например, он посылал внука в магазин купить хлеба, буханку черного, пять коробков спичек и селедки ровно один килограмм.

— Только смотри, селедка должна быть серебристая, а не желтая. Понял? — напутствовал дед внука. — На вот тебе один рубль, купи себе потом стаканчик мороженого.

Савва несся со всех ног в сельмаг. Там всегда кипела жизнь. Мужики толпились у буфета, ожидая свежее бочковое пиво, женщины стояли в очереди за продуктами, ребятня бегала вокруг них, выпрашивая мелочь на мороженое. Савва встал в очередь за женщинами. Когда дело дошло до него, продавщица с ярко накрашенными губами спросила:

— Чего тебе, мальчик?

Савва растерялся. Спросил сначала спичек, потом вспомнил про буханку хлеба.

Отсчитав пять коробков спичек и подав буханку черного хлеба, продавщица переспросила:

— И все?

И тут Савва вспомнил:

— Селедок килограмм.

Продавщица кинула на весы три большие селедины.

— Ровно кило, — сказала она, заворачивая селедку в серую оберточную бумагу. — Теперь все?

— Все, — тихо ответил Савва, складывая покупки в сетку-авоську.

— Ну тогда держи сдачу. — И продавщица отсчитала ровно десять копеек.

Счастливый Савва сразу же направился к мороженщице и на оставшиеся десять копеек купил так любимое им лакомство. Женщина подала бумажный стаканчик с белым-белым, как снег, мороженым и деревянную палочку. Примостившись в сквере на пеньке под акациями, Савва с наслаждением поел мороженого, до блеска выскреб палочкой стенки и дно стаканчика. Вздохнув, что мороженое быстро закончилось, Савва поплелся к дому. Дед уже, кажется, ждал внука.

— Ну показывай, что купил.

Савва радостно отсчитал пять коробков спичек, вынул буханку хлеба и выложил уже промокшую бумагу с селединами.

— Все как ты говорил, — отрапортовал Савва.

Но дед развернул бумагу и тут же отдал селедку Савве.

— Неси обратно. Не та селедка. Я тебе сказал купить серебристую, а ты принес желтую.

И только сейчас Савва вспомнил наказ деда. Слезы навернулись на глаза.

— Я забыл… Забыл я…

— Ладно тебе, дед, ребенка ругать. Я схожу, обменяю. Мне все равно туда надо, — как всегда, заступилась бабушка Таня.

— Нет, пусть сам исправляет ошибку, — строго сказал дед Саша.

Спорить с дедом бабушка не смела. Она знала его крутой нрав. Все равно своего мнения не переменит.

Савва, схватив селедку, бегом побежал в магазин. Продавщица сразу же заметила мальчика, стоящего со слезами на глазах.

— Ну что, не то купил?

— Тетенька, мне нужна селедка серебристая, а не эта. — И он протянул мокрый сверток.

— А чей ты? — незлобно спросила продавщица, забирая обратно селедку.

— Да верно бабы Тани, кажется, к ней внук приезжал, — ответила какая-то женщина из очереди.

— Деда Саши, — усмехнулась продавщица. — Тот не только ребенка, бабку свою куда надо пошлет, если не по нему, — сострила она.

Но ее никто не поддержал.

— На вот твои серебристые селедки. Ровно кило, — подала продавщица новый сверток из той же серой бумаги. — А сдачи тебе не будет. Еще семь копеек мне задолжал. Серебристая-то селедка немного дороже. Ну да ладно, баба Таня отдаст. Деду-то не говори об этом, а то снова рассердится, — напутствовала подобревшая продавщица мальчика.

Так, шаг за шагом, Савва познавал сложный мир взрослых отношений. И когда ныне говорят о конфликте поколений, отцов и детей, спорщикам всегда нужно вспомнить о своем детстве. Если в детстве были такие воспитатели, как дед Саша, никаких конфликтов не может быть, не возникнет почвы.

Дед Саша умер как-то вдруг на квартире у дочери в Ленинграде, за несколько лет состарившись до немощи. Память о нем напрочь засела в мозгу Саввы Николаевича. И если ему не хватало аргументов при воспитании своих собственных детей, то он находил нужные доводы в поступках легендарного деда Саши.

Савва Николаевич долго не мог отойти от мыслей о своем детстве, о тех близких и любимых им людях: матери, отце, бабушке Тане, дедушке Саше, о брате Лешке и сестре. Почти всех их уже давно нет в живых. Сестра умерла прямо в лесу от приступа бронхиальной астмы, когда ей не было еще и сорока лет. Вот теперь умирал от рака старший брат, Лешка. Савва Николаевич пристроил его в хорошую клинику, но уже ничто не могло спасти Леонида. Метастазы проникли во все органы и оперировать было бесполезно. Лешка умирал тяжело и долго. Савва Николаевич, когда приезжал к нему в больницу, каждый раз расстраивался так, что долго не мог прийти в себя от увиденного. Ранее всегда веселый и общительный брат с фигурой античного воина, у которого мышцы рельефно выделялись при каждом движении, сейчас представлял собой ссохшийся живой труп. Мышц туловища уже давно не было, лишь серо-желтая кожа обтягивала скелет. Глаза Лешки запали и потухли. Серый цвет лица и вылезающие волосы дополняли эту безрадостную картину.

Входя в одноместную палату к брату и стараясь говорить как можно бодрее, Савва Николаевич обращался к нему:

— Ты сегодня выглядишь получше, Леонид.

Тот едва заметно улыбнулся.

— Препарат, который ты мне прислал, помогает… вчера даже немного поел, — тихо отвечал брат, едва шевеля губами.

— Вот и отлично. Капельницы ставили?

— Да, если бы не они, умер бы давно. Через них и подпитывают, и что-то вводят, обезболивающие или еще что. После них сплю, и боль не так мучает. Только ночью наркотики вводят, а днем терплю. Не дай бог наркоманом стану.

— Да нет, брат, наркоманом ты если не стал, то сейчас точно не станешь. Принес тебе соков разных. Ты любишь яблочный, но я взял и апельсиновый, манго и гранатовый. В нем много железа и витаминов, тебе сейчас они нужны, — пытался Савва отвлечь Леонида от разговора о болезни.

Но тот упорно вел к мучившему его вопросу:

— Скажи, Савва, только честно — я умираю, да? Не говори, что не знаешь: ты ученый, сам оперируешь… Скажи, а то я устал бороться. Если нет надежды, то попрошу, чтобы усыпили и все… Хватит небо зря коптить и всех беспокоить.

— Послушай, Леонид. — Савва Николаевич звал своего брата всегда так, а не Лешка или Алексей, как все вокруг (так он привык с детства и сейчас не изменял своей привычке). — Можно мне не отвечать на твой вопрос? Я твой брат, ученость здесь ни при чем. Никто не знает, кому и сколько суждено жить. Мне приходилось видеть умирающих людей, которые, я считал, не дотянут и до утра, а они выздоравливали и на своих ногах уходили домой… И наоборот, шутники, у которых все было хорошо, вдруг ни с того ни с сего умирали. Вопрос, который ты мне задал, Леонид, ответа не имеет. Хочешь вылечиться, это уже половина успеха, вторая — врачебное искусство. Помню, один герой романа высказал по этому поводу мудрую мысль: ошибки архитектора скрывает план, а ошибки врача — мать-земля. Правда, про ошибки самого писателя ничего не сказано. Как ты думаешь, Леонид, может, писатель ошибся?

Беседуя, Савва Николаевич внимательно смотрел на брата. Он очень хотел как-то отвлечь того, но прежде всего себя, от страха перед неизбежностью. Она страшной и неотвратимой морской воронкой подобралась к брату — еще один миг и засосет его безвозвратно.

Леонид, видно, это понимал, но он верил ему, брату Савве, светиле медицины, и, если бы почувствовал хоть какую-то фальшь, то умер бы быстрее, чем отведено ему Богом.

— Не знаю, писатели, как и артисты, для меня люди непонятные. Иногда удивляюсь, как они так себя ведут в обществе, хотя пишут вроде бы простые и понятные вещи, играют отлично свои роли. А почему, Савва, ты переключился на писателей? — И Леонид впервые за время их беседы поднял глаза, внимательно посмотрел на Савву Николаевича.

— Да так, просто хотел тебя отвлечь от грустных мыслей.

— Нет, Савва, не просто, ты никогда в жизни ничего не делал просто так. Я даже удивлялся тебе. Кто бы мне сказал в детстве, что ты станешь врачом и ученым. Но ведь ты стал… Вопреки всему — послевоенный голод, холод, студенческая неустроенность, отец — простой железнодорожник, а сын — врач, ученый. Ну о себе я не говорю. Мне не хватило силы воли. Вот если бы мне такую, как у тебя, устремленность, я, наверное, горы бы свернул, а так, сам видишь, ничего после себя не оставил. Сын где-то на чужбине, со мной не знается. Жена ушла, вторую сам бросил… Один ты у меня остался и больше никого. Спасибо, что ходишь, помогаешь… Иногда проснусь и думаю: что меня держит на этом свете… и не нахожу зацепки. А вспомню тебя и вроде бы знаю зачем: брат у меня есть, нельзя же его огорчать. Вот и тяну из последних сил… Дай отмашку, Савва, и сам перестану мучиться, и тебя мучить не буду. Честное слово, подустал я. Скажи, чтобы дали чего-нибудь из лекарств, уснул и все. Сам на себя руки наложить не смогу. Не тот у меня характер, хотя и не трус, а что-то удерживает…

— Прекрати, Леонид — Савва Николаевич подошел поближе, сел на стул у края постели брата, взял его руку. — Эвтаназия — незаконная вещь в нашей стране, а если бы и разрешили, я был бы против! Нельзя обрывать человеческую жизнь своим желанием или родственников, так мы далеко зайдем. Я хоть и материалист, но в этом правиле вижу промысел, если не Божий, то Вселенского Разума. Дай волю людям, завтра половину больных приговорят к смерти: сами, мол, захотели. Никто не вправе своей властью изменять объективный Закон Жизни. Кто его придумал, кто утвердил, Бог ли, Вселенский ли Разум, факт остается фактом — нет такого третейского судьи среди людей, даже ты сам себе не судья в таких делах. Вот мой тебе ответ, Леонид.

Леонид долго лежал с закрытыми глазами, обдумывая сказанное братом. Потом медленно поднял веки и тихо проговорил:

— Я согласен терпеть и жить, если ты так считаешь. Я верю тебе, брат… — и отвернулся к стене. — Устал, дай мне отдохнуть, — тихо прошептал он и закрыл глаза. — Ты не ходи часто, не теряй своего времени. За мной хорошо ухаживает сиделка, медсестры вежливые… Все хорошо. Приходи через недельку, может, мне получше станет, тогда продолжим разговор…

И затих.

Савва Николаевич прикрыл одеялом худые плечи Леонида, положив руку на плечо, слегка потрепал его.

— Пока, пока, Леонид. Давай поправляйся. — И Савва Николаевич вышел из палаты.

Пройдя длинным коридором, пропитанным привычным запахом больницы, Савва Николаевич оказался около двери с надписью: «Зав. отделением к.м.н. В.В. Хайшин».

«Стоит ли? — несколько секунд поразмышлял Савва Николаевич. — Ну что я ему скажу, о чем попрошу? Он и так сделал, что мог, держит в клинике уже второй месяц брата, нарушает закон…»

Дверь неожиданно отворилась, на пороге показался высокий худощавый врач в очках и с седой головой.

— Савва, ты чего стоишь и не заходишь? — удивился доктор.

— Думаю, зайти или нет, а ты тут как тут. Прямо мои мысли прочитал.

— Проходи, Савва, проходи и не говори ерунды. Проходи, садись, я на минутку доскочу в перевязочную посмотреть одного больного, вчера соперировал… Ты садись на диван. Там, на столике, чайник включи, сейчас приду, кофейку попьем. — Он подтолкнул Савву Николаевича в свой кабинет, а сам закрыл дверь и куда-то стремительно понесся по коридору.

«Володька все такой же неугомонный, спешащий куда-то. А ведь ему под семьдесят катит, он даже чуть постарше меня. Выглядит что-то неважно, седой весь и худой. Правда, полным-то он никогда и не был…» Так, в разговоре с самим собой, Савва Николаевич налил в электрический чайник свежей воды из-под крана, вставил вилку в розетку и принялся осматривать кабинет Володьки Хайшина, его студенческого приятеля.

Они, собственно, были из одной области. Володька приехал в институт из небольшого городка, прославившегося своими грязевыми источниками. Мать его работала санитаркой в знаменитом на всю Россию санатории и очень хотела, чтобы ее единственный сын, который рос без отца, погибшего от взорвавшейся мины на стройке, где он работал экскаваторщиком, «вышел в люди». Володька был старателен, в школе учился хорошо и часто помогал матери в санатории. Да так увлекся медициной, что не мыслил себя в другой профессии. Успешно сдал экзамены за десятилетку и по направлению администрации санатория попал в список льготников для поступления в институт. Но льгота не потребовалась. Володька, как и Савва, без проблем прошел вступительный конкурс и был одним из лучших студентов в их группе.

Спокойный и уравновешенный, он не встревал ни в какие разборки на факультете, ни с кем не связывался, но ни с кем особенно и не дружил. Ему нужно было выжить, и Володька с первого курса пошел в санитары хирургического отделения, чтобы быть ближе к своей мечте — стать хирургом. После окончания института его оставили в ординатуре, потом он много лет работал дежурным хирургом на «Скорой помощи», затем специализировался в онкологии, наконец, стал ведущим хирургом-онкологом Санкт-Петербурга. Володька мог бы давно быть доктором наук, профессором, но его наука как таковая не увлекала — любил все делать своими руками, а они у него были золотыми. И если кто-то не брался за тяжелую операцию, то шли к Володьке, он редко отказывался. Говорил только: попробую, за результат не ручаюсь. И творил чудеса. Слава о нем давно пересекла городскую черту, он стал символом отечественной онкологии, как и многие его предшественники, учителя.

Сам Владимир Викторович относился к своей славе наплевательски. Никогда ею не воспользовался по жизни. Даже тогда, когда до сорока пяти лет с семьей из четырех человек и престарелой мамой, забранной к себе в Ленинград, жил в скромной двухкомнатной квартире-хрущевке на Гражданке. Пропадал на работе сутками, приходил домой, чтобы увидеть детей, которых безумно любил, дочку и сына. И снова шел «пахать» в свое любимое хирургическое отделение. Семья не распалась благодаря такой же трудоголичке жене да матери, которые следили и ухаживали за детьми. К пятидесятилетию Володьки семья переехала в хорошую четырехкомнатную квартиру, наконец доставшуюся ему по очереди, в которой он «стоял» почти четверть века. Только успел переехать, а тут перестройка в стране началась, и вместо онкологических в клинику каждый день стали привозить раненных в грудь. Одно время отделение, где Владимир Викторович работал, заведующий даже перепрофилировал под торакальное травматологическое. На деле это означало, что каждый день привозили молодых людей с ножевыми или огнестрельными ранениями грудной клетки.

— Как на фронте, — шутил на пятиминутках у главного врача Володька.

Но постепенно жизнь налаживалась, разборки с применением ножей и пистолета как последнего аргумента отошли на второй план. Отделение снова стало заниматься онкологией, которой в городе не убавилось.

Семья у Володьки оказалась стойкой, не распалась. Дети, несмотря ни на что, выросли, оба закончили мединститут. Дочка, старшая по возрасту, стала наукой заниматься еще в институте, да так и осталась на кафедре гистологии, любимом, кстати, предмете их отца на первых курсах. Со временем стала известным специалистом в городе, обзавелась своей семьей, подарила внука Алешку, в котором дед души не чаял. А сын Виктор, названный в честь погибшего рано отца Володьки, пошел по стопам своего отца, стал хирургом. Они какое-то время даже работали вместе. Но однажды сын пришел домой и сказал:

— Папа, ты не обижайся, я ухожу из твоего отделения. Поеду во Всеволожскую больницу работать, заведующим зовут общей хирургии.

— Но у тебя же без пяти минут кандидатская, Витюха, ты чего, не рехнулся, часом? — удивился отец.

— Нет, батя. Это твоя научная работа, а не моя, вот и занимайся сам. А во-вторых, лишние разговоры в клинике надоели: папин сынок и все такое… Хватит, отец. Спасибо за науку, а теперь я сам должен. Понимаешь?

Володька походил-походил по квартире.

— Понимаю, поезжай… Только не забывай, что ты Хайшин.

Сын, видно, не в отца пошел: быстро сделал служебную карьеру, теперь в городе заведует крупной больницей, а еще и сорока нет. Правда, женился уже два раза, но не нашел себя в семейной жизни. Распались оба брака, внуков от сына Володька так и не дождался.

Савва Николаевич перебирал в памяти все, что знал о своем однокашнике по институту, и не мог понять главного: почему их поколение — абсолютные бессребреники и сплошь трудоголики. Их никто силой не заставлял работать за двоих. Зарплата была мизерной, ночные дежурства брали, чтобы прокормить семью. Это так. Но сейчас, когда никто не заставляет работать день и ночь, а зарплата, слава Богу, не такая, как в их молодости. Хотя пусть не чересчур большая, но все же приличная. Почему молодые врачи, окончив институт, идут работать на стройку? Что заставляет его поколение до сих пор ответственно трудиться, не зачерстветь душой… Молодежь поколение Саввы сталинцами называет. Слышал он, как один студент, которому Савва Николаевич влепил двойку за ответ, зло шепнул своему другу: «Гнать этого сталиниста пора!» Савва Николаевич тогда даже неожиданно для себя улыбнулся: никогда бы не подумал, что его кто-то за любовь к Сталину может упрекнуть. Может, с возрастом мы все становимся друг на друга похожими, да и на нашего вождя, Иосифа Виссарионовича Джугашвили? Нет, Савва Николаевич никогда не испытывал любви к этому тирану, но считал, что унижать его, а тем более клеветать на него нельзя. Он наша история, такая же, как Николай Второй, Петр Первый, любит их кто-то или нет. Правду говорить нужно, но не по двойным стандартам, как делается это сейчас. «Кровавый упырь» — несется с экрана про Сталина. А что, Николай Второй меньше крови пролил? Вот ведь Кровавым назвали воскресенье 9 января 1905 года, когда по его приказу расстреляли три тысячи ни в чем не повинных людей, стариков и детей. Зачем? Никто не может дать ответ. И какая разница, в конце концов, одного невинного убил царь либо правитель или миллионы, отвечать должен одинаково — как преступник. Иначе никогда не остановится это кровопускание. Вот и нынешняя власть, развязавшая войну в Чечне, чем лучше? И зачем начали воевать? Чтобы показать, что они сильные властители. И вот снова кровь полилась рекой, кровь таких же невинных мальчишек-солдатиков и людей, живущих на Кавказе в дружбе бок о бок десятки лет. Нет, нет и еще раз нет оправдания ни малой, ни большой крови.

Савва Николаевич родился почти сразу после войны, самой жестокой и тяжелой во всей истории человечества. И его Родина с усатым Сталиным во главе выиграла эту войну. Не победили бы никогда параноика Гитлера, если бы не дядюшка Джо, как называли за спиной Иосифа Сталина. И тут ничего не поделаешь, не стереть из памяти народа таких людей.

Чайник уже вскипел, щелкнув выключателем. Савва Николаевич, не дождавшись Володьки, стал хозяйничать сам. В столике рядом нашел кофе «Чибо», коробку конфет, сахарницу с песком, чашечки, перевернутые вверх дном на маленькие фарфоровые блюдца. «Никак настоящий китайский сервиз?» Взял одну чашечку, которая почти ничего не весила. «Точно, настоящий фарфор». Сделав себе кофе покрепче, Савва Николаевич окунулся в свои наболевшие мысли. Телевизор хоть не включай: «Наша РАША», «Дом-2», «Если это любовь», «Комеди Клаб». Господи, чего только нет. И вся эта помойка льется на головы неискушенной молодежи. Савва Николаевич хотел было выругаться, но в это время щелкнула дверь и на пороге появился хозяин кабинета, Володька Хайшин.

— Ты куда запропастился, я уже кофе выпил. Сижу — всякую ерунду пропускаю. А тебя нет и нет.

— Сложный случай, Савва. Вчера пульмонэктомию сделал, а культя подкравливает, отвезли на снимок. Вроде бы ничего, шов на месте…

— У тебя что, некому скопию сделать, сам облучаться ходишь, — не выдержал Савва Николаевич. — Сам-то видел себя в зеркале. Ты же высох весь, одни кости остались да седина…

— Савва, брось эту тему: если бы мы все боялись, нечего в нашей профессии делать. А то ты не смотришь на рентгене, когда тебе надо. Ну, вот и доказательство. Давай не будем о работе, она все время с нами. Как тебе брат?

— Плох совсем, по-моему, никакой, — ответил грустно Савва Николаевич. — Собственно, за этим и зашел к тебе. Что делать-то? Леонид сегодня потребовал, чтобы мы укололи его, если нет надежды. Я, как мог, отговаривал, но, видно, он не поверил. Мне показалось, что он даже попрощался со мной. Что скажешь?

— А что я скажу тебе, Савва, ты не хуже меня знаешь… доживает на стимуляторах и обезболивающих. Сильный организм у него, другой бы давно ушел. Он же держится, хотя ни одного органа не осталось без метастазов. Может, и впрямь эвтаназию применить?

— Брат попросил меня сегодня об этом, — Савва Николаевич тяжело вздохнул и посмотрел на Володьку. — Мучается он…

— Савва, противозаконно, мы же клятву с тобой давали сделать все, чтобы спасти человека. Нет там слов об эвтаназии. А значит, не должно быть и сомнений. Иной так мучается, не приведи бог. Так и хочется аппарат отключить, а смотришь, через неделю лучше стало. Неведома нам пока, Савва, сила человеческого организма, неведома. Гены открыли, клонировать научились, пересадку органов за рядовую операцию считаем. А вот что на самом деле внутри нас, никто не знает. Что завтра нам организм выдаст, нет на этот счет никаких научных исследований. Все больше по практике выживания, о силе духа — ничего. Так, шарлатанские рассуждения о том о сем. Непостижим человек, непостижим, и это правильно. Хочется все узнать, но объем знаний должен на чем-то кончаться. Иначе все до винтика разберем, а собрать не сможем. Так невзначай цивилизацию можно уничтожить. Да что цивилизация, целые миры под угрозой окажутся.

— Володя, давай ближе к делу, — остановил философствование друга Савва Николаевич.

— Извини, Савва, но без этого односложный ответ: «не могу это сделать» — тебе покажется оскорбительным.

— Нет, почему же, нормальный ответ. Собственно, другого и не ожидал… Сколько он еще протянет, ты хоть намекни, а то я собрался улетать за границу почти на неделю. Не знаю, лететь или нет: вдруг с Леонидом за это время что-то случится. Оттуда так просто не вернешься.

— Загадывать не будем, Савва, но если надо, лети: неделю, а может, и больше проживет. Пока есть желание и силы бороться, пусть борется. Лечить, конечно же, такую патологию сейчас Савва, нечем, скальпель тоже не помощник… — Володька сел в кресло и замолчал.

— Как дети-то, внук? — перевел разговор Савва Николаевич.

— Да внучок скоро школу заканчивает, ходит ко мне, присматривается. Может, пойдет по стопам всех Хайшиных, но сомневаюсь. Заходит, сразу ноутбук достает и что-то все в Интернете ищет, что-то пишет. Поколение Next! Ничего не поделаешь, Савва, каждому времени свои песни, свои увлечения. Наши-то помнишь? В киношку сходить, мороженое эскимо за 12 копеек съесть, девчонку газировкой угостить, песни Высоцкого послушать. А нынешние ребята раскованные, ничего не стесняются. У меня два аспиранта на практике, так хоть запрещай, не запрещай, на таком сленге между собой говорят, что у меня внутри все кипит. Молодые, образованные, а слов русских подобрать не могут. Ништяк, клево, круто, бухнули, зависли, нирвана, бабки… Тьфу ты, говорить больше не хочу. — Володька снял очки. — Будешь еще кофе?

— Нет, хватит, — ответил Савва Николаевич.

— А мне вот уже совсем нельзя, — с сожалением произнес Володька и тоскливо посмотрел на банку «Чибо». Пью теперь чай фруктовый «Пикник», чтоб его…

— А что так, Володя?

— Сердечко пошаливает, после кофе так начинает молотить, что аритмия появляется. Запретил кардиолог, говорит, не прекратишь, на кардиостимулятор переводить будем. Вот дожили, Савва, с кардиостимулятором ходить буду… Кто бы мог подумать. Думал, сносу мне не будет.

— Володя, ты не шути с этим. Если говорят, то остерегайся. У меня тоже так вышло, что не верил в свою болезнь, пока не прооперировали. Металл и то устает, а человек, он же не из бетона сделан… Сами должны понимать, а не хотим. Врачи — самые большие агностики. — Савва Николаевич посидел какое-то время, наблюдая, как Володька заваривает пакетик фруктового чая. — Значит, не считаешь мою поездку невозможной, с братом будет порядок? А, Володька?

— Слушай, Савва, не вешай на меня ответственность за твои поступки. Ты сам профессор и все прекрасно понимаешь: брат может умереть в любую минуту. Нет никаких гарантий. Ехать тебе или нет, решай сам. Я единственно, что обещаю — сделаю все, что смогу. Ты же знаешь меня.

— Спасибо, Володя, ты всегда был таким. Мне сейчас очень погано. Брат один остался старше меня, он уйдет — моя очередь. И потом, нет у меня сегодня ближе его никого. Никогда об этом не думал, а вот только сейчас понял: умрет брат, уйдет с ним все — мое детство, мои мечты, моя любовь к родному дому, к нашему разъезду. Никто и ничто больше не будет меня связывать с прошлым. Жутко потерять прошлое, жутко, Володя!

— Ну что ты так расстроился, Савва! Жить все равно нужно. Как-никак, мы в ответе за остающихся после нас. Твой внук, дети — они должны чувствовать опору, без нее, без тебя старшего Мартыновы — не Мартыновы, а просто однофамильцы. Так было, так и должно быть. Не нами заведено, нашими отцами, прадедами, прапрадедами. Я отца своего почти не помню, но всегда о нем думаю, как бы он то или иное сделал, что сказал. Говорю себе: «Нет, Володька, батя бы тебя не похвалил…» А то, что мы становимся во главе семейств, значит, пришло время… Наше время возглавлять род. У меня мать долго была первой, как ни уберегал, а ушла, царство ей небесное. Вот теперь я сам встал впереди всех… Закон жизни, Савва, и нельзя обижаться или плакаться… Это настоящая, а не придуманная книжная жизнь!

— Ну мне пора! — Савва Николаевич встал. — Извини Володя, поеду, и время уже вечернее, тебе тоже домой нужно…

Они попрощались. Савва Николаевич вышел на улицу. Слякотная и грязная осень глухим стоном заполнила улицы города. Заляпанные машины медленно ползли вдоль тротуара, словно парализованные. «Господи, помоги и укрепи! — перекрестился мысленно Савва Николаевич на куполки, возведенной недавно на территории больницы церквушки. — Вот ведь как, когда был студентом, атеистом себя считал стойким. И надо же, сорок пять лет прошло, вроде бы ничего во мне не изменилось, а на религию потянуло. Старею или умнею? Наверное, и то и другое. А жаль, глупцом так хочется побыть!»

И тут Савва Николаевич вспомнил свою тетку. Когда студентом приходилось бывать у нее в гостях, тетка всякий раз заводила разговор о крещении.

— Давай, Савва, я тебя окрещу, негоже православному без крещения жить. Мало ли, что в жизни случится, а тебе и опереться не на кого. А так все Бога попросишь!

— Ты чего, тетя, я же советский студент, комсомолец, в конце концов. Какой Бог, какая опора. Опора на научный коммунизм, это понятно, но на абстрактного дедушку-Бога?! Ерунда какая-то!

— Не говори так, не говори, — махала руками и шикала на Савву тетушка. — Разве так можно. Вера в Бога твоей науке не помеха, а, наоборот, помощь. Бог-то, он все видит и все слышит, не даст плохой поступок совершить, убережет от дурного глаза и соблазна. Великое дело — вера, Савва, попомнишь мое слово, все безбожники к Богу вернетесь. Все до единого, ну разве кроме дураков. Тем все равно: что лоб, что поп. Вот у нас на фабрике-то директор ушел с должности и сан принял. Теперь в церкви на Малом проспекте служит батюшкой. А какой идейный был, не подступись. Маркса вашего наизусть цитировал. Бывало, на собрании как начнет резать цитатами, так секретарь парткома не знает, что после этого сказать. А тут вдруг однажды пришел директор в горком, партбилет на стол и заявление: мол, так и так, переосмыслил всю свою жизнь и понял, что заблуждался. Окрестился и в батюшки подался. Теперь вся фабрика к нему на службу ходит… А ты говоришь, комсомолец. Заблуждаться можно до седых волос, а в молодости само собой. Девчонкой-то я от бабушки Тани, когда она в церковь ходила, пряталась. Не хотела службу стоять, убегала, чтобы с собой не брала. А в блокаду и защитить некому было, кроме Боженьки, он-то и уберег меня. Мне, сопливой девчонке, одной бы не выжить. А баба Таня дала еще до войны иконку Иверскую, говорит: едешь в большой город, трудно будет — помолись, и помощь придет. Не верила, как и ты сейчас. А вот она-то меня и спасла. — Тетушка повернулась к иконке, стоящей на видном месте в книжном шкафу, и, перекрестившись, продолжала: — Спасла она меня в блокаду. Солдатиками на фронте две старшие сестры, Настя и Прасковья, на работах под Ижорой, а я одна. Ни продуктов, ни денег… Как выжила, только один Бог и знает. Он помогал, пока не эвакуировали через Ладогу. Ничего не взяла, только вот иконку с собой захватила. И на льду-то спасло: машина перед нами под лед ушла прямо с людьми, а мы живы остались.

Тетушка еще долго уговаривала Савву, но тот был непреклонен: «Не пойду креститься, и все!».

Тетушка потом долго сердилась, но своего желания окрестить Савву не оставляла и решила действовать «по-современному». Как-то Савва заскочил занять у нее денег до стипендии, а она подает сто рублей: на, говорит, без отдачи, только сходим окрестимся, и никто не узнает. Савва выскочил от тетки как ошпаренный. Надо же, его, Савву, купить хотели.

От этих воспоминаний Савве Николаевичу стало полегче, он даже улыбнулся: «Надо же, а тетка провидицей была. Жаль, что так и не узнала, что я окрестился. Поздно, правда, когда пятьдесят годиков исполнилось и профессором стал».

Да, да… умнеем, когда многое позади остается. Молодость, например. А что молодость выжить, если бы все и сразу тихими стали, наверное, скучнее бы государства не было. Ходили бы как в воду опущенные, кланялись друг другу, говорили ласковые слова, не делали дурных поступков. В общем, не страна была, а идиллия. Вроде города Солнца… Жаль, конечно, что нереально это, но, может, и лучше, когда в жизни есть все: и подлость, и геройство, злость и любовь, и вера, и неверие. Иначе бы от тоски стали помирать. «Нда… что-то у меня сегодня в голове полный винегрет. К чему бы это?» — спросил себя Савва Николаевич. Сев за руль джипа, Савва Николаевич опять усмехнулся. Вот ведь она, цивилизация, налицо безбожниками создана. Включил навигатор и езжай куда надо, дорогу компьютер подсказывает, фантастика. А при вере в Бога Коперник никогда бы не открыл Земли вращение. Нет, баланс нужен везде: в природе, в человеческих взаимоотношениях. Любой перекос — и полетишь в тартарары…

Савва Николаевич полетел в командировку. В Гамбурге, где проходил очередной съезд пульмонологов, Савва Николаевич отвлекся на какое-то время от грустных мыслей. Выступления с лекциями, научные споры, походы на концерты, выставки изматывали так, что, приходя в номер гостиницы, он, едва раздевшись, падал плашмя в постель и засыпал. Пару раз звонил Володьке Хайшину, справлялся, как брат. Тот ничего нового не говорил. «Как всегда» — был его короткий ответ.

В аэропорту Пулково Савву Николаевича вместе с водителем неожиданно встретил сын.

— Что-то случилось? — спросил сына Савва Николаевич, заподозрив недоброе.

— Да, отец! Дядя Леня умер.

— Когда?

— Вчера.

Савва Николаевич молчал всю дорогу от аэропорта, не проронил ни слова.

Брата похоронили там же, где лежали отец с матерью и сестрой, — на старинном Симоновском кладбище, на его и их малой родине. Стояла мозглая поздняя осень; редкие белые мухи залетали, когда свежий холмик земли вырос рядом с могилками отца и матери.

— Леонид, брат, Лешка, теперь никто тебя больше не побеспокоит в этом мире. Разве что я, когда приеду тебя навестить в Троицын день. Слезы выкатились на лицо Саввы Николаевича. Он еще долго стоял около холмика и плакал. Пока сын не взял его под руку и не отвел в машину.

— Нам пора ехать, поминки еще впереди, отец, побереги силы.

Савва Николаевич старался держать себя в руках. По дороге он еще и еще раз перебирал последний разговор с братом и понял: тогда Леонид с ним попрощался, чувствовал, что последний раз видятся. Ругал себя, что уехал в эту командировку. Правда, успокоил Володька Хайшин, лечащий врач Леонида, сказав Савве по возвращении:

— Твой брат умер как мужчина. Сам. Никакой эвтаназии не было. Отказался от капельниц, еды… Лег, сказав мне спасибо, и все! Утром умер…

На поминках в просторном доме-даче, оставшемся от тетки, собралось много народа. Многих Савва Николаевич не видел с мальчишеских лет, поэтому не узнавал. Но Мишку Резунова и Юрку Андрюшина признал почти сразу. Хоть время их сильно изменило внешне, но тот же задиристый характер и привычки остались. Друзья детства обнялись.

— Вот встретились… наконец-то, — пробормотал Юрка. — Только в телевизоре тебя и видим, а на деле-то, получается, почти сорок семь лет, как не встречались… Сдали мы сильно; видишь, одни кости остались. — Юрка грустно постучал себя по худой груди. — А когда-то машину ЗИЛ, груженную дровами, с места сдвигал, — хрипло проговорил он.

— Не бреши… машину с дровами. Баб ты сдвигал за зады, это точно помню, — пошутил было Мишка, все такой же, как в годы их молодости.

Но его никто не поддержал.

— Как ты-то, Николаич? Поседел, смотрю, и ты. Это твой сын? — Мишка показал на Виталика. — Да, весь в мать, не в тебя, хотя что-то мартыновское есть. Он, когда сегодня с мужиками рассчитывался за копку могилы, характер показал. Один мужик наехал было по нахалке, мол, маловато будет, парнишка, а твой возьми да и спроси:

— Сколько кубов выкопал?

Тот:

— Не считал.

А мужики, что рядом стояли, говорят, он и лопату-то в руках не держал, не то, что копал.

— А, понятно! — Парнишка подошел к мужику и кепку ему на нос натянул. — Времени в обрез и день сегодня не тот, а то бы за вранье по морде получил.

И под общий смех мужиков пошел с кладбища.

Савва Николаевич слушал и не слышал тех, кто пытался с ним заговорить. Он был в мыслях где-то там, далеко-далеко, в своем детстве. Вспомнил, как Леха приносил коробку патронов, доставал из сарая винтовку-обрез и заставлял Савву насаживать консервные пустые банки на частокол огорода. Потом, важно прицеливаясь, стрелял по ним, когда мимо проходил товарный поезд, чтобы звуки выстрелов не были слышны… Стрелял он хорошо и метко, редкие банки оказывались без дырки. Савва выкидывал простреленные банки и вешал новые, и все просил:

— Леня, а Леня, дай мне стрельнуть.

Тот отвечал: вырастешь, дам, а пока банки вешай.

Почему вспомнился сейчас этот эпизод из детства, а не другой, Савва Николаевич объяснить не мог. Вспомнился и все… В детскую память, видно, западают лишь сильные эмоции. А что может быть желаннее для мальчишки, чем стрельба из настоящего оружия. А вот курить брат не давал Савве; сам таскал украдкой у отца папиросы, курил, но Савве строго запрещал. «Закуришь, огнем в рот папиросу засуну. Понял?» Савва кивал головой.

И еще вспомнил сейчас Савва Николаевич давнишний тоже эпизод, но уже в более-менее серьезном своем возрасте. Савва ходил в седьмой не то в восьмой класс, когда брат вернулся из армии с Кубы, где он служил ракетчиком. Черный от загара и худой от малярии, как скелет. Болезнь после возвращения сильно донимала его еще несколько лет. Когда брат обнял Савву, то сказал: «Знаешь что, лучше бы еще пару лет отслужить, чтобы за тебя… Незачем тебе там быть. Но вот нельзя, говорят…»

Когда за столом все уселись и местный тамада предложил, чтобы первым сказал тост Савва Николаевич, тот не сразу собрался с мыслями:

— А что говорить-то?

Повисла длинная пауза. Виталий хотел уже, было, выручить отца, встал, но тот остановил его, сделав знак рукой, мол, садись, сынок, я сам…

— Тут мне на память приходят всякие воспоминания о брате, и вот, перебирая их, не нашел ни одного плохого…. — Савва Николаевич сделал паузу. — Мужчиной мой брат Леонид был при жизни, мужчиной и ушел… Светлая ему память! — Савва Николаевич выпил рюмку водки до дна, сел, оглушенный несуразностью действительности. Его вечно спортивного брата нет в живых. В это трудно поверить, и Савва Николаевич до сих пор не верил. Но сам же сказал о брате в прошедшем времени…

Слово взял какой-то мужчина, хорошо одетый.

— Не знаю, помнит ли меня Савва Николаевич, а я его отлично помню пацаном. Мы с Лешкой тогда в Питере вместе учились в ФЗО. Так вот какой случай был: пришел ко мне в гости Лешка, посидел минут с тридцать и ушел. Думаю, чего приходил? Сунулся в шкаф, а там моих новых штанов нет. Украл, думаю! Я к нему. А Лешка смеется, достает их из тумбочки: «Твои? На, возьми, мне не подошли. Мне играть завтра, штаны позарез новые нужны. А ты бы все равно не дал, вот позаимствовал», — и отдал мне брюки. А потом, когда он много выиграл, пришел за мной в общагу: пошли, говорит, в универмаг сходим.

Зачем? — говорю. Узнаешь. Пошли, магазин у нас рядом, почти за углом. Зашли, а Лешка подводит меня к отделу брюк и говорит продавщице: выберите самые хорошие брюки вот этому парню, и показал на меня. Я говорю, не надо, у меня и денег столько нет. А Лешка засмеялся: выбирайте, выбирайте, я заплачу. И купил мне брюки, как сейчас помню, за 27 рублей, импортные, из ГДР, до свадьбы в них ходил. Вот таким я запомнил Леху…

Потом еще и еще пошли воспоминания о доброте этого непростого человека, его брата.

Леонид, брат Лешка, неожиданно открылся Савве Николаевичу таким, каким он его почти не знал: кому-то купил брюки, кому-то, оказывается, подарил на свадьбу туфли, дал взаймы и не взял долг обратно. Помог убрать с дороги бандита, защитил слабого, не обидел сильного. Кто бы мог подумать, что это речь об одном и том же человеке! Невероятно. Вот так всегда: живет рядом с тобой близкий тебе человек, что-то делает, приносит хлопоты или, наоборот, живет тихо, незаметно; а уйдет из жизни, и становится без него скучно и неуютно, словно потерял что-то привычное, любимое и такое дорогое для тебя…

Так Савва Николаевич еще раз приобнял своего брата Лешку, пока он жив, брат будет с ним. Нельзя допустить смерть памяти, тогда конец человечеству — вот это страшно. А то, что люди приходят и уходят, каждый в свое время, наверное, великое благо. И Савва Николаевич впервые за долгое время облегченно вздохнул. Все будет хорошо.

Вопрос: «Быть или не быть Новой России?» — для Саввы Николаевича не стоял, она для него есть и будет всегда. Другое дело, какой? Вот тут начинается самое интересное. Сколько людей, столько и мнений. Политологи, обозреватели телевидения, газетчики в один голос вопят о демократической России. Нет и, дескать, никогда не будет Новой России без демократии. Постойте, постойте, господа, а не вы ли кричали точно такие же лозунги при отречении российского царя Николая II? Чем все закончилось — общеизвестно. Революция не может возникнуть на пустом месте. Нужна подоплека. И тогда в том российском обществе она была. Наверное, мне, художнику, словами трудно определить все ее параметры, об этом написаны горы научных трудов, философских воззрений. Но было такое, что трудно отрицать, оно лежит на поверхности — обанкротившиеся по всем статьям правительства царской России. А отсюда голод, холод, брожение во всех слоях общества. И главным катализатором назревавшейся бури выступила, как всегда, интеллигенция. На волне демократических преобразований она заложила такой динамит в сознание российского народа, что не взорваться он не мог. А динамит тот был очень большой мощности и состоял из требований свобод сразу и всем. Представьте себе первобытного человека, попавшего в наш космический век. Что он поймет и, главное, сделает! Ничего хорошего. Начнет разрушать то, что ему чуждо и непонятно, а главное, не нужно! То же самое случилось и с демократизацией закабаленного до уровня рабов крестьянства той царской России и едва народившегося пролетариата. Они, как первобытные люди, не понимали призывов демократов. Они ее боялись, и они от нее прятались, как черт от ладана. Сказал царь-батюшка — плохо или хорошо, но сказал! Народ ликует в городах и селах. Смотришь кинохронику тех лет и видишь толпы людей, бросающих шапки и котелки в воздух. Вот то-то и оно, котелки и шапки. Нет там ни крестьян, ни рабочих, и быть не могло. Они не могли себе представить, как жить без помазанника Божьего. Если уж его убрали, то Бог так разрешил. Но зачем тогда назначали? Не то, не то! Народ нутром своим чувствовал, что-то не так. Кто управу на дармоедов и чиновников на просторах матушки-Руси найдет? Кому пожаловаться? Некому! Какой-то там министр, высокий чиновник в губернии — пустое место. Не справиться ему с армией мздоимцев и охальников. Никак нельзя без строгой и, главное, централизованной власти в России, идущей от Бога. Нельзя и все! А сколько ни кричали демократы, а народ к их просьбам оставался глух. И Герцен в колокол звонил, и народники по избам ходили, и эсеры обещания давали осчастливить народ, а он им не верил. Только демагоги всех мастей увидели в них цивилизованную Европу и косяком потянулись в политические партии. А интеллигенция тут как тут подсуетилась — царя долой! Власть парламенту, землю крестьянину, свободу слову, всем и всем. Одна только мысль о свободе пьянила их и звала на подвиги. И они их совершали, расстреливали их семьи и детей, взрывали усадьбы и церкви, плавно переходя от одного вида террора к другому. Эта цепочка так и тянется до сих пор. Джинн выпущен из бутылки, и посадить его обратно не так-то просто. Но не мог русский мужик ни тогда, ни сейчас быть готовым к новым преобразованиям в стране. И если они их проводили, то через колено. Неважно, кто это делал, но никто не мог не делать этого. Иначе ничего не получилось бы. А если и полностью, то, как всегда, плохо. Максим Горький со своей «Песней о Буревестнике» прогремел на всю страну: пора, пора! Быть буре. И она грянула, да такая, что смела все на своем пути — и гордого певца о Буревестнике, и многих неистово кричавших о свободе. Вот тогда-то всю политическую верхушку российского общества в народе метко прозвали — мазурики. Ну как тут не вспомнить великого Гоголя. Прилепит народ прозвище, да так, что на всю жизнь. А иногда и человека нет, а прозвище продолжает жить в веках. Так и с мазуриками. Какая власть ни стоит в стране, что ни говорит народу, какие обещания ни дает, а народ знай свое: мазурики.

Впервые это прозвище Савва Николаевич услышал от отца еще в детстве. Он вспомнил, что отец при общении с мужиками полустанка назвал начальника лесопункта, толстого и вечно пьяного дядю Колю Руева, мазуриком. Савва тогда даже рассмеялся: необычное слово в устах отца, никогда не ругавшегося матом и вообще мало говорившего, работящего человека, звучало как что-то очень комическое. Обычно мазуриками называли в народе ненароком умерших чужих людей. Почему дядя Коля Руев мазурик, Савва не знал, не ведал, но слово запомнил. При любой возможности он стал наблюдать за Руевым, пытаясь по его поведению разгадать смысл слова. Отец же на вопрос сына: «Папа, кто такой мазурик?» — лишь усмехнулся: «Мал еще, вырастешь, сам узнаешь». И больше на эту тему с младшим сыном никогда не говорил.

Савва Николаевич даже сейчас, через столько прожитых им лет, как живого представил себе отца: худощавый, скромно одетый, но всегда чисто выбритый мужчина в железнодорожной фуражке, таком же фирменном пальто с блестящими пуговицами. Цивильную одежду отец почти не носил, предпочитая железнодорожную форму. И только в особо торжественных случаях и в большие праздники надевал пиджак с рубашкой, темные брюки и ботинки. Зимой отец носил овчинный полушубок, в остальное время года — полупальто или фуфайку. Праздных дней у Николая Мартынова почти не было. Большая семья, корова Сиротка, поросенок Васька, кот Сенька, куры, цыплята — все требовали еды и ухода. Николай Мартынов работал день и ночь. Если не дежурит на своей любимой железке, то что-нибудь мастерит по дому, или колет дрова, или копается на огороде с весны до осени, а летом трудится на сенокосе. Лучшего времени года, чем лето, Савва не знал. Лето — это чудо! Тепло целыми днями, ничего не нужно надевать, можно ходить в лес за ягодами и грибами, с ребятами на рыбалку. Да мало ли интересных дел летом! Но кроме ребячьих забав и игр, у детей его поколения были серьезные обязанности: прополоть картошку, наносить воды для полива огорода, накормить кур, цыплят и многое другое. Приученные с раннего возраста к труду, послевоенные дети не прятались за спинами взрослых.

Это теперь — не успел ребенок родиться, ему тут же и во всем потакают. Игрушки с пеленок какие захочет, конфеты в рот чуть ли не силком запихивают, любые прихоти тут же исполняют. Вот и растут не помощники, а потребители. А все почему? Не потому, что достаток лишний появился, хотя и не без этого. Но ведь испокон веков на Руси и в зажиточных крестьянских, мещанских семьях детей не баловали. Потому что семьи были большими: трое-четверо детей — норма, пять-шесть — не исключение, и лишь восемь-десять ребятишек — какое-то геройство. А в нынешних семьях, что в городе, что на селе тоже, один ребенок — норма, два — уже подвиг, а три или четыре — чудо, равное полету в космос. Вот и растет ребенок один-одинешенек, как птичка в золотой клетке. Вроде бы есть у него и еда, и одежда, и прихоти исполняются по первому требованию, а не получается из него доброго и отзывчивого человечка. Привык повелевать родителями, бабушкой и дедушкой.

Хорошо еще, если бабушки с дедушками окажутся старой закалки: глядишь, чему-нибудь путному дитя научат. А нет стоящего воспитания в семье, так и вырастет отпрыск нарцисс нарциссом. Самолюбование, зазнайство и самовосхваление — любимые занятия нового поколения молодежи. Обратили внимание? Конечно, как не обратишь, если это тебе навязывают каждый день и каждый час. Стоит только включить любую телевизионную передачу. Да хотя бы «Доброе утро», и что видишь? Два молодых человека, он и она, берут интервью у такого же молодого артиста или актрисы. И начинается: я люблю это, я всего достигла сама, я умная, я красивая. «Якание» везде и всюду. Нелогичное, но вполне объяснимое бормотание о своих исключительных качествах. Будь то успешный бизнесмен, политик, художник, поэт или телеведущий — все в один голос твердят о своей исключительности. И что непременно упомянут в своих рассуждениях, так это глубокие корни своего исключительного происхождения. Кто потомственный дворянин, кто чуть ли не потомок барона, князя или даже царских кровей. Диву даешься на эти передачи. Никто из крестьянских семей не вышел, чур меня, из рабочих-пролетариев. Все непременно отпрыски голубых кровей или, по крайней мере, из жалованного царем дворянства… Да Бог с ними! Посмотришь на какую-нибудь вульгарную знаменитость вроде Аллы Борисовны или вечно оскалившегося Галкина-Палкина и думаешь: то ли природа на «талантливых» потомках отдыхает, то ли дворянство липовое. Не может априори дворянин и тем более потомок голубых кровей себя не уважать, быть смешным. Нет, нет, среди особ высочайшего происхождения всякое случалось: были среди них преступники, убийцы, развратники, игроки и проходимцы, но никогда они не были шутами. Шут — это ярлык пожизненный, как и ярлык на княжение или дворянство. Но они выдавались разным людям. А вот сегодня богатые и счастливые решили соединить две взаимоисключающие вещи: балаганство и высокое происхождение, поэтому и выглядят смешными, нелепыми в своих претензиях.

«Да ладно, что это я сегодня вдруг ударился в философию и критику», — остановил себя Савва Николаевич. Возвратившись домой после напряженного рабочего дня и растопив камин, он стал неторопливо просматривать свежие газеты, купленные им при езде по городу. У Саввы Николаевича была привычка покупать газеты самому, заезжая по очереди в тот или иной киоск. Один из них был на улице Студенческой напротив университета, там постоянного клиента знали киоскеры и оставляли для него две газеты: «Завтра» и «Советская Россия». В другом киоске, на торговой площади, он брал «Коммерсантъ». При подъезде к дому выходил и покупал, не для себя, а скорее для жены, «Аргументы и факты» или «Комсомолку». Другие газеты он просто не мог читать из-за обилия грязи и порнографии, концентрация которых превышала разумную величину во всех статьях. Его от таких статей тошнило, он даже боялся брать в руки эти газеты, а если случалось иногда, то долго мыл руки, которые, как ему казалось, пахли нечистотами. Вот и сегодня, придя в себя, Савва Николаевич принялся читать. Первым делом он просмотрел газету «Завтра». Сама по себе газета считалась оппозиционной, но не конкретно той или иной, а любой власти — той, что была здесь и сейчас. Передовицу, как правило, писал известный журналист с харизматичной личностью Александр Проханов. Был ли он коммунистом или не был, Савва Николаевич не знал, да и не важно. Важно другое: этот издатель и журналист не охаивал прошлое своей страны, а, напротив, искал в нем то хорошее, что могло бы помочь новой России. «Красная Империя» — любимый лозунг Проханова и его гордость. Именно Империей, но Империей Новой России хотел видеть свою страну этот странный человек, проживший большую часть своей жизни при советской власти, но не зациклившийся на ее достоинствах и недостатках, а понимавший, вернее, нашедший в себе силы понять, что историю не остановишь, а тем более не повернешь вспять. Проханов страстно хотел обновления России, а для этого он был готов пропеть «Аллилуйя» любому политику или олигарху, если видел в нем гражданина своей страны. Любой политик или бизнесмен, политолог, который хочет что-то мало-мальски хорошее сделать для страны, находил место в газете «Завтра» и поддерживался Прохановым.

Савва Николаевич, начав читать, углублялся в газетные дебри политики; словно гигантский насос, она засасывала его в хитросплетения жизни политической элиты страны. Нет, он не отдавал предпочтения ни одной из партий, более того — он от всех обещаний руководства и политиков устал. Ему хотелось не просто стабильности и хорошей зарплаты, но прежде всего душевного покоя, успокоенности в стране. А этого нет. Страну постоянно штормит, словно демон неспокойствия дует и дует, спрятавшись высоко в облаках над просторами родины и вызывая гигантские волны, которые уносят жертвы из сотен тысяч соотечественников.

Тяжелое предчувствие не покидало Савву Николаевича весь вечер. Пошел приготовить что-нибудь поесть, но все валилось из рук. «Устал, — подумал он. — Стареть стал, что еще скажешь», — ругал он себя. Кое-как сготовив яичницу и отварив пару сосисок, Савва Николаевич наскоро поужинал.

Жены дома не было уже вторую неделю, уехала навестить мать и задержалась. Старушке матери под девяносто, но она, видно, была из той породы людей старой закалки, которые при всех обстоятельствах любили жизнь и боролись за нее всегда. Пережив голод и холод войны, послевоенный напряг по восстановлению народного хозяйства разрушенной страны, родив и воспитав троих детей, теща сохранила ясный ум и твердые убеждения. Она знала, что добро всегда победит зло, и с этим жила, ни на что не жалуясь.

Савва Николаевич улыбнулся, вспомнив про жену и тещу. Надо позвонить: что они там делают. Но звонок жены опередил его намерения.

— Привет! Здравствуй. Чем занимаешься, Савва? — звучал бодрый голос жены.

— Как всегда: газеты читаю, ужин сготовил, вот ем. А вы-то как там? Как теща?

— У нас все в порядке. Скоро приеду. Не скучай.

— Да скорее бы, мне одному тоскливо и никто не ухаживает, все сам да сам, — ответил искренне Савва Николаевич. — Когда тебя ждать?

— В субботу, первым рейсом автобуса. Ты сам знаешь, когда он приходит. Готовься встречать.

— Ладно, жду дорогая, я тебя люблю.

На этом их разговор так же внезапно прервался, как внезапно и начался. Ну слава Богу, жена приезжает, а то от яичницы и картошки уже тошнит, в рот ничего не лезет, а есть что-то надо. «Ох, мне бы в студенческие годы такие проблемы. Кажется, тогда все смял бы, вместе со сковородой. А тут яичница с беконом и картошка на сливочном масле надоели. Зажрались вы, Савва Николаевич», — выругал он себя мысленно.

Отужинав и попив чаю, Савва Николаевич включил телевизор. На всех каналах шоу следовало за шоу. Переключившись на канал «Культура», он заинтересованно стал смотреть на экран: шла передача о древних немецких племенах. Кто они, что они и чем занимались. Увлекшись в общем-то интересной передачей, Савва Николаевич незаметно для себя стал расслабляться и даже чуть задремал. Но внезапный толчок в сердце и мозг заставил его встрепенуться. Он взглянул на табло телевизора. 21.38 московского времени высветилось в левом углу; на экране же какая-то дама улыбалась во весь рот.

«Что-то мне не по себе, съел, что ли, чего, сердце зажало, спасу нет». Савва Николаевич привычным движением расстегнул курточку и, засунув руку за майку, стал активно массировать левую половину грудной клетки вокруг соска. Мягко и плавно он массировал мышцы снова и снова до тех пор, пока острая боль не стала тупеть, а затем почти полностью исчезла, оставив лишь тяжесть в левой половине груди. «Ух, кажется, отлегло!» — устало пробормотал Савва Николаевич. Таблетками от сердца он почти не пользовался. Валидол, а тем более нитроглицерин он считал крайней мерой, можно сказать, неотложной, без которой болевой синдром может закончиться инфарктом. Но старинный дедовский прием, заученный в студенческие годы, когда он подрабатывал на «скорой», действовал пока безотказно. «Ну вот с чего бы это зажало так? Кажется, все как всегда: лекции, занятия, разбор тяжелых больных — ничего необычного, а надо же, как прихватило — он взял правой кистью левую руку и нащупал пульс. — Нет, в норме, и давление не зашкаливает, — сделал вывод удивленный Савва Николаевич, сравнив параметры частоты сердечных ударов и выброса крови. Странно, странно… Пожалуй, пойду я лягу». — И он направился в спальню. Заснуть, однако, не удалось. Сквозь дрему вдруг возникли не то крики людей, не то стоны откуда-то издалека, как из лесной чащи. В ушах стоял звон и слышался скрежет металла, звуки не то паровоза, не то электровоза и удары — один за другим, три удара со вспышками электрических разрядов. Ему даже показалось, что он ощущает запах мокрого осеннего леса, шпал и стоны, стоны сотен людей. «Тьфу ты, что же это такое!» — Савва Николаевич стал отгонять от себя эти недобрые мысли, стараясь вновь переключиться на что-то другое. Но нет. Тяжесть чего-то неотвратимого стала заполнять все его существо. Такое он уже пережил: тогда, в Партените, на берегу Черного моря, перед тем как утонула подводная лодка «Курск». «Неужели что-то опять стряслось плохое?» Он встал и принялся ходить по комнате, стараясь отвлечь себя от мрачных мыслей и ощущений. Нагнулся к камину, поворошил почти остывшие угли, кинул туда кусок старой газеты. Она вспыхнула на какую-то минуту, и Савва Николаевич отчетливо увидел в пляске огня гибнущих, корчащихся от боли людей. «Да что же это со мной», — схватил он себя за голову обеими руками и заспешил в ванную. Открыв кран с холодной водой, опустил под нее голову. Ледяная вода на какое-то время привела его в чувство. Он выпрямился, взял полотенце и стал вытирать лицо, волосы. «Ух ты, кажется, полегчало. Нет, пора брать отпуск и уезжать куда-нибудь. Все, предел». Летом не отдохнул, не получилось, со средним внуком пришлось посидеть: родители разъехались по командировкам, на деда была вся надежда.

Вспомнив внука, Савва Николаевич впервые за весь вечер улыбнулся. Как он там? Родители не звонят, а он еще не умеет. Надо бы самому позвонить. Хороший мальчишка растет, в нашу породу — Мартыновых, и дочка оставила себе их семейную фамилию, не захотела мужнину брать. Ну да ладно. Это не главное… Важно, чтобы человеком вырос хорошим. Балуют, правда. Это плохо… А почему? Может, как раз и лучше? Ведь в его детстве много чего не было, что сейчас есть у внуков… Кто знает?.. Старший внук тоже давно не звонил. «Видно, деньги еще есть, — вздохнул про себя Савва Николаевич… Но тот студент, его понять можно…» Так, размышляя о внуках, Савва Николаевич немного успокоился, головная боль не ушла совсем, но поутихла и отступила. «Завтра же подам заявление, и в отпуск, все, баста. Есть кому, заменят», — твердо решил Савва Николаевич, снова направляясь в каминный зал.

Мобильник резко задребезжал на столике. «Кто бы это мог быть?» — подумал Савва Николаевич, взглянув на часы: одиннадцать. «Жена вряд ли, спят с тещей». Коллеги по клинике обычно старались не беспокоить шефа по ночам. «Кто-то из знакомых, не спится», — усмехнулся про себя Савва Николаевич.

— Алло, алло, слушаю.

— Савва Николаевич, ЧП! В Лакошкино сошел с рельсов пассажирский поезд, есть жертвы. Вам нужно срочно вылететь с санавиацией. На сборы не более 10 минут, машина за вами уже пошла.

Он узнал голос Евгении Николаевны, одного из заместителей председателя городского комитета.

— А где это Лакошкино? — спросил скорее по инерции, чтобы хоть как-то осмыслить происходящее, Савва Николаевич.

— На границе Тверской и Новгородской области. От Питера что-то около 280 километров, от нас 150. Так что срочно выезжайте, там каша из человеческих тел. Министр лично просила направить туда именно вас, она только что разговаривала со мной по телефону. Подготовьте свою бригаду для оказания помощи раненым.

— Мы всегда готовы, Евгения Николаевна.

— Да, понятно. Но вы не представляете, какая вас ждет работа.

— На месте разберемся, Евгения Николаевна.

— Ладно, до связи…

Телефон умолк. Все остальное Савва Николаевич делал по инерции: он пошел по комнатам и отключил свет, быстро надел свой походный костюм из камуфляжной плащевки, в котором ходил в лес и на рыбалку, обул легкие полусапожки, сверху накинул куртку, а на голову нацепил утепленную бейсболку. Взял перчатки, зонт, сумочку с документами. Кажется, все!

В дверь позвонили…

— Иду, — ответил Савва Николаевич и выскочил за порог. Еще через какие-то полчаса он сидел в автобусе с командой молодых хирургов из областной больницы и начальником областного отдела МЧС, моложавым тучным полковником. Тот постоянно общался по спецсвязи с центром МЧС в Москве.

Министр Шойгу отдавал четкие и ясные приказы, ни разу не выходя из себя. Савва Николаевич живо представил себе этого загорелого, скуластого парня, который за годы реформ и катастроф, сопровождавших рождение новой России, превратился в грамотного руководителя министерства, в человека, умеющего держать руку на пульсе событий в большой стране…

Из обрывков разговоров министра и регионального начальника МЧС Савва Николаевич понял, что во время катастрофы опрокинулись три вагона поезда, следующего из Москвы в Санкт-Петербург, скоростного экспресса. Случилось это в глухом уголке Тверской области на границе с Новгородской, где располагалось лишь несколько населенных пунктов. Самый большой из них, станция Лакошкино, был известен своей колонией для больных туберкулезом. Все взрослое население поселка в полторы тысячи человек работало в колонии, да еще в небольшом железнодорожном околотке по обслуживанию железнодорожной линии, соединяющей две столицы России: нынешнюю — Москву, и северную — Санкт-Петербург: 280 километров до Питера и 350 километров до Москвы.

Савва Николаевич вспомнил, что бывал в Лакошкино именно из-за случая в колонии. Как-то лет десять-пятнадцать назад ему пришлось выехать туда с бригадой для операции раненного в грудь одного из зэков. Савва Николаевич хорошо помнил ту непростую операцию и как сейчас видел перед собой злое и бледное от потери крови лицо зэка.

— Доктор, убей меня! Не хочу так жить! Достали, суки. Нет правды на земле. А без правды жить русскому человеку незачем. Существовать — не хочу! Мазурики и сволочи, — кричал в исступлении раненый зэк.

Савва Николаевич спас тогда этого еще молодого парня, попавшего за решетку за чужие грехи. Сейчас он не мог вспомнить детали посадки парня, но лицо, перекошенное злобой ко всем людям в милицейской форме, Савва Николаевич представил себе хорошо. Надо же, примерещилось именно сейчас… Хотя ничего случайного в жизни нет. Человек, обиженный, ущемленный и оскорбленный несправедливостью, готов на все… Не в этом ли трагедия современной России?

С такими мыслями Савва Николаевич доехал до военного аэродрома за чертой города. На летном поле их уже ждал вертолет МЧС.

— Садитесь, вылетаем, — скомандовал полковник, и люди один за другим погрузились в вертолет.

— «Господи, помоги и сохрани», — пришла на ум Савве Николаевичу вечная присказка бабушки Тани, и Савва Николаевич обрадовался такой нужной в данный момент молитве, мысленно перекрестился. На святое дело летим, людей спасать, а мазурики, они были, есть и будут. Главное, чтобы они власть не захватили. Нет, не дадим! Вот сколько нас, нормальных людей, готовых на все ради спасения людей.

На подлете к месту крушения поезда из иллюминатора вертолета отчетливо была видна прямая, как стрела, двухпутная железнодорожная линия, которая пролегала среди сплошных лесов, обступивших ее с двух сторон.

— По нитке вперед на высоте до сотни метров, — громко скомандовал тучный полковник пилоту, выглянувшему из кабины.

— Есть!

Мотор замедлил обороты, что позволило вертолету спуститься ниже, и пилот, включив переднюю тягу, повел его вдоль полотна на высоте птичьего полета к яркому пятну из горящих костров.

— Значит, так! — уверенно произнес начальник МЧС. — Всем приготовиться на выход. Задача врачей: определить степень тяжести травмированных и рассортировать больных. Проводить неотложные мероприятия только у крайне тяжелых, остальных — обезболить, перевязать и сконцентрировать в одном месте для транспортировки. Профессор, — обратился полковник к Савве Николаевичу. — Вам задача ясна?

— Понятна!

— Работники МЧС и спасатели занимаются вызволением людей из вагонов. Это задача номер один. Ни один человек не должен оставаться в вагонах. Старшим назначаю майора Гаврилова.

— Есть, товарищ полковник.

— В непредвиденных ситуациях действовать по обстоятельствам и держать связь со мной. Пока все!

Вертолет завис над ровной площадкой около искореженных вагонов и сел.

Увиденное потрясло Савву Николаевича. Крики, стоны, зовы о помощи, ругань десятков раненых пассажиров стояли над грудой из разбитых вагонов, рельсов и вывороченных бетонных шпал. Три вагона, лежащие на боку, были смяты, как консервные банки, словно в них долго кидали камни. Разорванные бока вагонов, выбитые окна, снесенные напрочь двери и боковые перегородки, тамбуры, смятые в лепешку — все, что от них осталось. Остальные вагоны сошли с рельсов, но не упали, стояли на обочине полотна.

Один из трех опрокинутых вагонов был больше других разбит. Издали он походил на длинную искореженную железяку, скрученную спиралью. Ни единого стекла в окнах. Вокруг него уже сновали люди, вытаскивали кричащих от боли пострадавших и укладывали их на самодельные носилки из досок и жердей, связанных ремнями. К этому вагону заспешил Савва Николаевич с бригадой врачей.

Развернувшаяся картина трагедии не укладывалась в сознании Саввы Николаевича. Ему приходилось участвовать в ликвидации различных аварий, где гибли люди. Но то, что он увидел сейчас, было грозным рокотом стихии или результатом человеческого головотяпства, но осознанным творением его рук.

Окровавленные тела валялись повсюду; они словно попали в гигантскую мясорубку, которая, пережевав их тупыми ножами, выкинула в виде фарша. Кто-то еще стонал, кто-то ползал в поисках помощи. Кромешная тьма ночи, костры в центре, дикий природный страх и полное отсутствие надежды на спасение — вот что, наверное, испытывают люди на пороге ада. Сейчас этот ад реально предстал перед спасателями.

Стоны и зовы о помощи исходили отовсюду: из-под искореженного металла вагонов, разбросанных, свитых в спираль рельсов, разбитых шпал и, кажется даже, из-под земли. Вся округа была пронизана болью попавших в беду людей. Только искалеченные трупы лежали то тут, то там, уже ничего не требуя.

Люди из уцелевших вагонов кучками, в одном нижнем белье бродили вокруг, не зная, что делать. Отчаянные смельчаки в одних трусах и майках бросались спасать тех, кого еще могли спасти, вынося на руках истерзанных людей. Горе, страшное горе заставило людей объединиться. Но что может сделать помощник, если нет специалистов: разве что попытаться остановить кровотечение, перевязав жгутом пульсирующие кровью разорванные сосуды. Тяжесть ситуации усугубляло и место аварии. Это был словно туннель без крыши с естественными стенами из сплошного леса и крутых насыпей, откуда не выбраться без посторонней помощи: вот в какой яме оказались люди во время крушения. Раненые в горячке пытались выкарабкаться наверх по насыпи, но падали раз за разом. Подоспевшие местные жители старались хоть чем-то помочь, но у них ничего не было, кроме желания и горечи от своей беспомощности. Только одинокий домик старого путейца, чудом оставшийся после прокладки новой скоростной линии, оказался единственным пристанищем для раненых. Жившая в хибаре простая русская женщина отдала трясущимся от холода людям все, что было в доме из одежды. Крестясь, помогала уложить пострадавших на полу своего скромного жилища. Расчет злодеев, затеявших акцию, был прост: если кто и уцелеет в этой мясорубке, то погибнет от холода, ран и отсутствия реальной помощи. Убийцы просчитались!

Савва Николаевич с бригадой врачей был на месте катастрофы менее чем через час. К ним из соседних областей экстренно подтягивались десятки машин «Скорой помощи» и медицинские работники. Несмотря на кромешную тьму, появились спасательные вертолеты с техникой и обученными людьми. Через час было восстановлено оборванное освещение, и еще более активно продолжилась трудная работа по спасению людей.

В развернутой наскоро армейской палатке Савва Николаевич начал оперировать. Его усилия по остановке кровотечений и экстренной обработке ран грудной клетки спасли не один десяток жизней. Рядом развернули вертолетную площадку, и наиболее тяжелых раненых стали эвакуировать в Москву. Тех, кто мог передвигаться, отправляли в близлежащие больницы.

К концу бесконечной ночи Савва Николаевич, наложив последние швы молоденькой девушке с рваной раной бедра, опустился рядом с оперированной на стул: у него неожиданно закружилась голова.

— Вам плохо? — заволновалась молодая студентка медучилища, помогавшая перевязывать раненых.

Савва Николаевич мотнул головой:

— Пройдет, сейчас пройдет, передохну, и все будет нормально, — успокоил он девушку. Но сильная щемящая боль, появившаяся в левой половине груди, не отпускала; перед глазами, как снежный рой, замелькали белые мушки.

— Мне что-то действительно нехорошо. — Савва Николаевич стал терять сознание. Потолок палатки закружился с еще большей быстротой, белые мушки заполнили все поле зрения, и Савва Николаевич упал на брезентовый пол операционной.

Студентка выскочила из палатки и закричала:

— Кто-нибудь подойдите, доктору плохо…

В палату влетела операционная медсестра, на минуту отлучившаяся после операции.

— Что случилось?

— Доктор упал, ему плохо, — испуганно отвечала студентка.

— Савва Николаевич, доктор, миленький, что с вами? — бросилась на колени возле лежащего доктора уже немолодая операционная медсестра, сделавшая с профессором не одну тысячу операций за долгую совместную работу. Она схватила руку Саввы Николаевича и стала искать пульс. — Остановка сердца… Сейчас будет остановка сердца. Господи! Да что же это такое! — Сестра схватила шприц, набрала туда лекарство и крикнула студентке:

— Помоги мне, задери рубашку и держи…

Та понимающе кивнула и подняла за край халата рубашку, обнажив грудь профессора.

— Так и держи, я сейчас… — Резким, выверенным движением операционная сестра воткнула длинную иглу прямо в область сердца лежащего Саввы Николаевича и медленно стала давить на поршень. — Саввушка, не уходи, дорогой мой, прошу тебя… Я сейчас тебе помогу… Помогу…

Очнулся Савва Николаевич в санитарной машине; рядом с ним сидели его верная операционная сестра Ольга Николаевна и бородатый доктор в очках. Савва Николаевич не терпел бородатых и усатых коллег. Не потому, что они были чем-то хуже в профессиональном плане, а вообще лохматые головы у врачей, как у мужчин, так и у женщин, он считал недопустимым атрибутом их профессии. Судят, как известно, по одежке. Но пациент — особая статья: он попал к врачу сейчас и сию минуту, может, первый и последний раз. Какое же будет впечатление у больного, пусть даже внешнее, если доктор неопрятен. Содержать же в идеальном порядке усы или бороду вещь непростая, требует серьезного ухода и, главное, времени. А где его возьмет современный человек, тем более медик. Вот и трясут своими неопрятными бородами, подражая Боткину или Бехтереву. Но время тех славных докторов давно прошло. Да и прислуги такой у современных врачей нет. Есть только одни обязанности…

Эти невеселые мысли пришли к Савве Николаевичу как-то сами по себе, пока он еще не осознал, где он и что с ним. Но первый же взгляд на окружающую обстановку начал приводить его память в порядок: «Стой! Это же меня везут на „скорой“. Погоди, погоди, я был на аварии поезда, как его? „Невский экспресс“. Оперировал, оперировал, и вот я здесь… Странно, что же со мной такое случилось?» Он взглянул на руки, хотел ими пошевелить, но предплечья были плотно зафиксированы специальными зажимами. «Ага, вот, значит как, что бы не шевелил… Так, значит, надо искать капельницу». Он скосил глаза в сторону, так и есть… Две сразу… «Что же со мной случилось?» Он хотел приподнять голову и спросить, но сил не было даже пошевелить языком. Сделав усилие, Савва Николаевич что-то невнятное все же промычал. Первой очнулась дремавшая Ольга Николаевна.

— Савва Николаевич! Ну слава Богу, пришли в себя…

— Что со мной? — с усилием прохрипел Савва Николаевич.

— Ничего страшного! Не переживайте: сердечко прихватило, вы потеряли сознание, переработали, перенапряглись… А сейчас все хорошо! Мы едем в больницу. Вас сопровождает доктор Алексей Сергеевич, он хороший кардиолог…

Машину тряхнуло на колдобине. Боль отдалась в позвоночнике, и Савва Николаевич застонал… Алексей Сергеевич тут же засуетился, стукнул в стекло, отделявшее их от шофера:

— Полегче! — Потом, обследовав зрачки Саввы Николаевича, удовлетворенно произнес: — Ну вот и славненько, пришли в себя, боль почувствовали, значит, будет все хорошо…

— Что у меня? — едва слышно спросил Савва Николаевич.

— Да не волнуйтесь, профессор, у Вас возникла стенокардия напряжения, поднялось давление, потом потеря сознания… Но сейчас все в норме: ЭКГ нормализовалась, микроинфарктом, думаю, отделались, кровоизлияния в мозг нет. Потом, вы просто устали, переутомились. Нужно отдохнуть.

Савва Николаевич не поверил: как так, из-за усталости он сознания никогда не терял. Что-то не договаривает этот бородатый. «Да ладно, действительно отдохнуть нужно бы, набраться сил, перенапрягся, это верно». — И он снова впал в полузабытье.

Савву Николаевича доставили в Валдайскую ЦРБ. На крыльце носилки с ним встречала главный врач больницы, высокая статная женщина с усталым от бессонной ночи лицом.

— Несите прямо в кардиологию… Там палата интенсивной терапии приготовлена.

Так Савва Николаевич оказался в больнице вместе с пострадавшими в катастрофе доставленными сюда же. Через сутки пульс и давление у Саввы Николаевича нормализовались, очередная ЭКГ показала, что опасность миновала, и его перевели в общую палату на шесть коек.

— Извините, профессор, но все одиночные палаты заняты лицами с тяжелыми травмами, — оправдывалась на обходе главный врач Наталья Юрьевна. — Если хотите, в моем кабинете вам койку поставим, я там все равно не сижу.

— Спасибо! Мне это ни к чему, а потом, со всеми повеселее…

Лежа на койке, Савва Николаевич все перебирал и перебирал в памяти ту ночь, пытаясь найти объяснение случившемуся: как оказалось, не аварии, а теракту. «Кто эти люди? Зачем сделали? Хотели досадить нынешней власти, но при чем здесь невинные люди в вагонах?» Он еще был слаб для долгих размышлений, да и действовало лекарство, вводимое в вену через капельницу. Врачи назначили ему снотворное и сильнодействующее успокоительное средство, и Савва Николаевич большую часть времени просто спал. Однако сильный организм Саввы Николаевича быстро пошел на поправку. Еще через двое суток он попросил лечащего доктора не добавлять снотворное:

— Сам усну! Если что, я попрошу, а без надобности не стоит.

Доктор, молоденькая девушка с розовыми щечками, согласно кивнула:

— Конечно, конечно. Я действовала по рекомендациям профессора Баржинского Игоря Яковлевича. Он звонил, справлялся о Вас, и мы с ним согласовывали схему вашего лечения.

— Игорь звонил? Спасибо ему, передавайте привет, если еще будете с ним говорить. Кстати, а мне по мобильнику можно позвонить?

— Нет, Савва Николаевич, главный врач категорически запретила вам пользоваться телефоном.

— А жена знает, что я здесь? — задал он волновавший его вопрос.

— Мы звонили к вам на работу, там все в курсе о вашей болезни, сказали, что приедут навещать. Дома у вас телефон не работал. Мы пытались много раз дозвониться, но никто не брал трубку…

— Верно, верно, там никого нет. Жена в отъезде. Лучше ей пока не звоните, я сам, как только разрешит главный врач… Где, кстати, мои вещи и телефон?

— Савва Николаевич, все хранится у главного врача, там, видно, и телефон. Наталья Юрьевна сегодня будет делать обход, вы с ней поговорите об этом.

Докторша ушла, а Савва Николаевич грустно усмехнулся:

— Вот ведь дожил, связь с внешним миром и ту ограничили.

Постепенно все в палате стали приглядываться друг к другу и знакомиться. После выполнения процедур и необходимых назначений начинались разговоры: кто и как здесь оказался. Все пятеро сотоварищей Саввы Николаевича по палате оказались с разбившегося поезда. Один из них, молодой парень, узнал Савву Николаевича и заговорил первым:

— Доктор, вы же меня спасали. В грудную клетку железяка воткнулась, вы мне ее вытаскивали… Лицо ваше вроде запомнил. Лежу сейчас и думаю: вы это или не вы?

Савва Николаевич усмехнулся:

— Доктора тоже бывают пациентами, — добавил он грустно.

В разговорах выяснилось, что настоящий теракт произошел на том же самом месте, что и два года назад.

— Совпадение это или рок, но я тогда тоже ехал в том поезде, — рассказывал парень. — Дело было в августе, тогда без жертв обошлось.

Молодой человек просто не отдавал себе отчета, что и тогда, и сейчас его спасло чудо.

— Извините, как вас зовут? — спросил Савва Николаевич.

— Виталий, Виталий Короленко я, региональный менеджер из «Мегафона». Ехал в Питер на выходные к невесте, а вот попал сюда. Когда очнулся после операции, нога в гипсе, грудь перевязана… Хотели в Москву на вертушке отправить, но, говорят, нетранспортабельный, отослали сюда.

— А мы все тут нетранспортабельны, — отозвался более старший по возрасту сосед через койку, лысоватый мужчина с недовольным лицом.

— Кто бы стал сидеть в этой дыре добровольно? Вы видели нашего врача? Девчонка, что она может — все куда-то звонит, консультируется. Нужно поскорее отсюда выкарабкиваться, иначе, если в поезде не погибли, то здесь коньки точно откинем…

Савва Николаевич вступился за коллегу.

— Вы не правы. Во-первых, она очень адекватно оценивает наше состояние и грамотно лечит. Во-вторых, хорошо, что советуется с коллегами. В нашей профессии без совета нельзя работать. Слышали такое слово «консилиум»? Очень полезная вещь в нашем деле. Нельзя одному все знать…

— Хорошо, профессор, вам рассуждать. Вы-то наверняка знаете, какое вам нужно лекарство. А мы? — Недовольный мужчина обвел палату рукой. — Как подопытные кролики. Что она там назначает, одному Богу известно. У меня кардиостимулятор стоит, без нужных препаратов он не эффективен. Так, электрическая батарейка под кожей…

— Вам что, нехорошо сейчас? — поинтересовался Савва Николаевич.

— Нет, пока ничего, но может стать хуже. Я состою на учете и лечусь в ЦКБ у профессора Моисеева. Может, слышали о нем? Лев Давыдович знаменитость на всю страну.

— Лично не знаком, не доводилось, но Моисеев, конечно же, известный в медицине человек. Хороший ученый, отличный кардиохирург…

— Вот-вот. Мне с ним нужно бы созвониться, посоветоваться: что да как? А докторша говорит — нельзя. Нет связи! Не верю! Рядом правительственные дачи, и чтобы связи не было… Чушь!

Савва Николаевич хотел ответить, что все сопалатники в таком же положении, но тут вмешался в разговор совсем молодой человек с повязкой на голове, до этого молчаливо лежавший лицом к стене.

— Послушайте, вы, с кардиостимулятором, заткнитесь. Моисеев… знаменитость… А где он сейчас? В столице, первых лиц государства оберегает. Не приведи Господь, где что у них кольнет, он тут как тут… Что ему до нас. А девчонка-докторша правильная, дело свое знает. Оставь ее в покое, понял… — не то с угрозой, не то с вызовом произнес молодой человек. А потом добавил: — Это из-за вас, жирных котов, взорвали поезд вместе со мной, случайно в него попавшим. Тот, кто это сделал, знал, что за персоны ездят на «Невском экспрессе». В нем простого народа нет…

— А мы что, не народ? — возмутился пациент с кардиостимулятором. — Мы элита, цвет нации, если хотите.

— Г…но вы, а не элита, и все, кто вас поддерживает, дерьмо собачье, — ответил дерзко молодой парень.

Тут не выдержал четвертый пациент, серьезный мужчина лет сорока, с выправкой военного, лежащий рядом с Саввой Николаевичем и читающий книгу.

— Молодой человек, вы не на сходке авторитетов, выбирайте выражения. А то…

— А то что? — не унимался молодой человек. — Если ты мент или фээсбэшник, то что говорить о бардаке в стране при тебе нельзя? Имею право сказать все, что хочу…

— Имеешь, имеешь, но выражения подбирай, — ответил сосед, похожий на военного.

Возможно, эта стычка переросла бы в более серьезную ссору, но тут вмешался его величество случай.

Дверь палаты отворилась. Вошла главный врач Наталья Юрьевна. В ее свите было два человека: начмед, мужчина лет под пятьдесят, и лечащий врач Алла Сергеевна. Следом в палату вошли еще три человека, все в белых халатах, накинутых на плечи: телекамера у одного, микрофон у другого, а третий, с осветительной лампой, сразу же стал искать розетку на стене.

— Извините, господа! С вами хотел поговорить и, если вы согласны, то взять интервью корреспондент телекомпании «Россия». Илья Куземко, — объявила главный врач. — По состоянию здоровья, как мне доложила лечащий доктор, говорить могут не все…

Наталья Юрьевна взяла бумажку и, бегло взглянув на нее, произнесла:

— Романов Эдуард, Виталий Игоревич, Клавдий Аркадьевич и Виктор Анатольевич. К сожалению, мы не можем пока разрешить интервью с профессором Мартыновым и господином Красновидовым.

Наталья Юрьевна повернула усталое лицо к больным и добавила:

— Если кто-то возражает, то вас не будут снимать и брать интервью…

Все промолчали. Только молодой человек с повязкой на голове тут же отреагировал:

— А чего? Я лично согласен. Давайте, валяйте, только не пожалейте. Правду никто не любит.

В ту же секунду вспыхнул яркий свет, и оператор навел красный глазок телекамеры на молодого человека. Корреспондент поднес микрофон к его лицу и спросил:

— Как вы себя чувствуете? Есть ли у вас претензии к медицинскому обслуживанию?

— Спасибо медикам и отдельно профессору Мартынову — если бы не он, живых было бы меньше. Он первым приехал и начал по-настоящему оказывать помощь. А претензии у меня есть… К власти! Как она смогла допустить этот теракт на главной магистрали страны?

— А кто, по-вашему, мог совершить этот варварский взрыв? — прервал речь больного корреспондент.

— Да кто угодно!

— Вы хотите сказать, что любой человек мог его совершить?

— Нечего делать! Дорога никем не охраняется. Путейцев, обходчиков давно сократили… Главный начальник РЖД жалеет рабочим деньги платить, экономит на всем. Вот и доэкономил, на воздух взлетели, как где-нибудь в Чечне…

— А разве может простой человек взять и подорвать поезд? Он должен хотя бы обучиться этому, — опять стал допытываться корреспондент.

— Нет ничего проще. Откройте Интернет, там только про атомную бомбу пока не говорится, как ее собрать, а так все, что хотите, любое взрывное устройство.

— Спасибо за интервью, — явно недовольный ответом парня сказал корреспондент и подошел к пожилому пациенту с кардиостимулятором.

— Клавдий Аркадьевич, как бы вы прокомментировали случившееся? И ваши ощущения в момент взрыва?

Клавдий Аркадьевич сделал серьезное и озабоченное лицо государственного мужа.

— В момент взрыва я выходил из туалета. Это, видимо, меня и спасло. Взрывная волна выкинула меня из тамбура вместе с дверью. Я чувствовал, что лечу на двери, как на ковре-самолете. Потом удар о землю, и я потерял сознание. Очнулся уже здесь, в больнице… Других подробностей не помню… Что касается подрыва, то у меня мнение одно — это дело рук террористов, скорее всего кавказских ваххабитов. Им не хочется порядка в стране, вот и взрывают. Но дни их сочтены, сколько бы они ни злились. Им скоро придет конец.

— Спасибо за комментарий. У Вас, может быть, есть какая-то просьба. Говорите, мы постараемся довести ее до нужных людей.

— Просьба есть. Хочу скорее в Москву, прошу посодействовать переводу в ЦКБ, к моему лечащему врачу профессору Моисееву.

— Мы обязательно поработаем в этом направлении, — заверил корреспондент и подошел к третьему интервьюируемому — соседу Саввы Николаевича.

Тот сел на кровати, опустив загипсованную ногу на пол.

— Скажите, Виталий Игоревич, как вы оцениваете действия спасателей? Нам сказали, что вы прошли по всей цепочке: от спасателей и пожарных до медицинских работников…

— Могу сказать всем спасибо. Если бы не они, я сейчас не сидел бы перед вами. Все сработали отлично! Но больше всех отличились медики. Вот им отдельное спасибо. К сожалению, подъезд к месту аварии был затруднен, что осложняло оказание помощи. Поднять раненых на носилках на высоту пяти-шести метров среди ночи и обломков не просто. Поэтому врачи спасали раненых прямо на месте. Если бы не героизм медиков, число погибших было бы куда больше.

— Ваше мнение, кто совершил этот антигуманный поступок?

— Не знаю, но я согласен с предыдущим выступавшим: такое мог совершить любой человек, пройдя элементарное обучение по Интернету. И это не обязательно должен быть выходец с Кавказа. Не зря же подрывают поезд второй раз и практически в одном и том же месте…

— А мотив?

— Мотив — месть! Уволили с работы, распалась семья, жена ушла к другому, более удачливому, потерян смысл жизни. Да мало ли какие мотивы могут найтись у человека со съехавшей крышей…

— Не могу себе представить, чтобы из-за потери работы человек решился на такое? Вот если психически неуравновешенный… Может, и так… — подытожил корреспондент. — Ну что ж, у вас такое мнение, мы его принимаем! Желаем всем скорейшего выздоровления и как можно быстрее возвратиться в свои семьи…

На этом корреспондент отключил микрофон и сказал:

— Всем большое спасибо за интересное интервью. Отдельная благодарность за содействие в нашей работе главному врачу Наталье Юрьевне.

— Лучше бы не было никогда такого интервью. — Наталья Юрьевна устало махнула рукой, развернулась и пошла к выходу. Вся делегация дружно покинула палату вслед за ней.

Савва Николаевич был оглушен случившимся. Он, конечно, понимал, что народ хочет узнать правду из первых уст. Кто, как не пострадавшие, может об этом рассказать. Но чтобы так беспардонно у находящихся еще под влиянием сильнейшего стресса выпытывать и, главное, спрашивать оценку: кто виноват? Такое он считал недопустимым ни по закону, ни по совести.

Больным запретили разговаривать по мобильнику с родственниками, а как интервью дать — пожалуйста, без проблем. Деньги за всем стоят, деньги. Но разве можно измерить горе человека деньгами и вообще чем-либо материальным? А эти подачки от государства семьям погибших как самое важное на первых полосах газет и как главная новость на телевидении… Что это, как не акт антигуманности! Мол, смотрите, как мы ценим жизни соотечественников: по миллиону за душу. Никак не поймут государственные мужи, что этим самым они унижают и себя, и тех, кто погиб. Правильно, деньги нужны всегда. Особенно когда критическая ситуация у человека. Но помогать надо тактично, по-умному, чтобы не ставить всех в неловкое положение: мы вам выплатили компенсацию, что еще нужно? Впрочем, о какой тактичности может идти речь, когда на первом месте стоит личная выгода государственных мужей, пусть и не материальная, но хотя бы политическая. Кто-то скажет: ну какая выгода от теракта, тем более политикам, которые его не предотвратили? Не спешите с выводами, может быть выгода, да еще какая! Первыми со скорбными лицами появляются на телеэкранах кто? Не родственники, обезумевшие от горя, не друзья и знакомые, а политики всех мастей. Здесь они едины. Президент со строгим лицом грозит всех изловить и посадить, премьер-министр, еще круче высказался: «мочили» и будем дальше «мочить». Ловкие министры бодро отчитываются о предпринятых мерах и о первых результатах расследования. И как по команде в один голос гудят: преступники понесут заслуженное наказание. Господи, да кто же в России понес наказание по справедливости? Разве что за килограмм украденной картошки с колхозного поля в сталинские времена, да нынешние, когда за три куска рубероида, сворованного в магазине бомжом, получали все одинаково по три года отсидки. А вот украл миллиард — год условно, украл девять миллиардов — девять лет условно, и так, наверное, до бесконечности. Безнаказанность порождает безответственность, а безответственность — все остальное и то, с чем сталкиваешься на каждом шагу, — равнодушие.

Правители многих стран сделали себе карьеру на борьбе с международным терроризмом. А началом всех начал послужил трагический акт вандализма. 11 сентября 2001 года в Америке. Тогда самолеты врезались в гигантские башни-близнецы в Нью-Йорке на виду у всего мира, и непопулярный президент-республиканец тут же выиграл президентские выборы на второй срок. Кто-то скажет — совпадение. И отчасти будет прав. Однако слишком много совпадений, когда дело касается простых граждан, приносимых в жертву новому Молоху, настоящее имя которому — личная корысть, возведенная в ранг «общечеловеческих ценностей». Вот когда становится не по себе.

День и ночь об этих ценностях трубят все правительства стран на встречах в формате «семерки», «восьмерки», «двадцатки»… Но тем не менее до сих пор льется кровь на Ближнем и Среднем Востоке, а в центре древнейшей цивилизации, старой Европе, разбомбили цветущую страну — Югославию. Там, видите ли, нарушались права человека. Теперь уже не нарушаются, некому нарушать. Нет больше Югославии, мелкие враждующие друг с другом страны-карлики, лишенные, по сути, самостоятельности и живущие на подачки Запада, никому уже не интересны. Геополитическая задача решена: инакомыслие в центре Европы ликвидировано.

Что же это напоминает? Ну конечно же — Средневековье. В нем столкновение одной культуры с другой было неизбежным. Мусульманская культура, более молодая и амбициозная, набирала силу, а христианская, как казалось приверженцам Магомета, тормозила продвижение человечества вперед. То же, похоже, происходило и два тысячелетия ранее, когда зарождающееся христианство столкнулось в идеологической схватке с древним иудаизмом и многобожием Древнего Рима. Многобожие, как и иудаизм, на многие века ушло в подполье, а в результате появилась конкурирующая религия — христианство.

А буддизм? Что делать с этой религией, стремительно набирающей силу и вес в мировой культуре? В странах, где он исповедуется, проживает одна треть человечества. Китай сегодня лидер в промышленном развитии. Везде кризис экономический, политический, финансовый, только не в этой стране. Почему? Ответ очевиден — буддийская культура более практична, близка и понятна людям, и не только верующим. Будда близок к человеку в своей божественности: человек и бог практически равны, они не рабы, они защитники, ценители и ревнители веры. Буддийские храмы стали островками сплочения и открытости человека. Красный Китай оттого и «красный», что буддизм ничем не расходится с идеологией коммунизма: ни в малом, ни в большом. Мудрый Конфуций много веков назад предрек расцвет Восточного Дракона — когда тот окрасится в красный цвет. И Савве Николаевичу, много раз бывавшему в этой стране, стало давно понятно, что так и будет.

Но значит ли это, что нас впереди ждет конец христианства, а буддизм столкнется в кровавой схватке с мусульманской культурой? Вряд ли! Они наверняка договорятся, и для этого у них больше оснований, чем у католических и православных христиан, воюющих друг с другом веками. Эти любят себя, свою власть. Приверженцы же буддизма и мусульмане считают, что Будда или Аллах находятся в них самих. В этом принципиальное различие современных путей развития мировых культур. Никто и ничто не спасет Запад от развала, и прежде всего духовного. Он уже идет и разит всех наповал. К концу двадцатого века той Европы, которую мы знали, уже не существует, и Америки той, которой мы поклонялись, тоже нет.

— А что же будет? — Савва Николаевич задумался. — Новое средневековье? Черт возьми, глюки, кажется, а не мысли нормального человека. Наверное, это у меня от лекарств, которыми пропитан весь мозг. Вот еще одна заморочка современности: одно лечим, другое калечим. Во всем должна быть мера.

Но судьи кто? По идее должно быть государство! Но чиновничество, подвластное золотому тельцу, на все смотрит сквозь пальцы. Кто-то пытается уничтожить коррупцию простым поднятием зарплаты. Мол, милиционер, получающий десять тысяч рублей, никогда не будет честным, так как ему нужно выжить, семью кормить, себе родному и любимому, чем-то горло смочить. И это на десять тысяч? Но если дать ему сто тысяч, что тогда меньше будут брать взятки? Не тут-то было! Мировой опыт показал, что, чем круче зарплата чиновников, тем выше риск потерять место, а значит, и размер взятки должен компенсировать этот риск. Понятное дело, рядовой милиционер не возьмет теперь сто рублей, как раньше. Однако тысячу возьмет, а если десять предложить — отдаст свое табельное оружие. Но не все же такие? Есть честные, бескорыстные менты. Они были, есть и будут. Да, были, но вряд ли в нынешнее время будут.

— Почему? — задал себе вопрос Савва Николаевич.

Нет мотивации! В «старое» время служба в милиции считалась символом государственной причастности, и деньги по большому счету особого значения не имели. Сейчас же, что мент, что военный — как бы фигуры людей-неудачников, но при власти. А значит, используют они ее на всю катушку. Другой-то работы вообще нет. Не может государство долго прожить, если его структуры заинтересованы в личном обогащении больше, чем в службе Отечеству. Создается впечатление, что кругом одни воры и взяточники. Нет, они не говорят об этом, скорее совсем наоборот, уверяют граждан в бескорыстном служении отечеству. Но откуда у госслужащих, людей, отработавших один всего срок, да что срок — один год при большой должности, вдруг образуется состояние, которого хватит на безбедную жизнь до конца дней своих.

Из этих невеселых и одолевающих его в последнее время мыслей Савву Николаевича вывела дежурная медсестричка:

— Савва Николаевич, — она осторожно пошевелила пациента за плечо, — к вам пришли.

— Что? — не понял Савва Николаевич.

— К вам приехала жена… Мы сейчас ее к вам приведем. Доктор просила вас принять успокаивающее, и встреча не более пяти минут. Савва Николаевич, вы только, пожалуйста, не волнуйтесь…

В это время дверь распахнулась, и в проеме показалась Людмила Сергеевна. Она стремительно подошла к постели Саввы Николаевича.

— Саввушка! Ну здравствуй! Как ты себя чувствуешь? — Она присела на край кровати, нагнулась и поцеловала Савву Николаевича. — Слава Богу, теперь я спокойна. Врач сказала, что у тебя все нормализовалось — и давление, и ЭКГ. Сделают контрольные анализы и отпустят домой. Я без тебя не уеду…

Савва Николаевич смотрел на жену и не мог насмотреться. Кажется, он ее знает давным-давно, больше сорока лет, детей вырастили, внуков, но каждый раз при встрече с ней он испытывал то же ощущение, как когда-то при первых свиданиях: восхищение и удивление. Он удивлялся ее оптимизму, вере во все хорошее и душевной любви к своим близким.

— Саввушка, ты не представляешь, как я к тебе пробивалась; только звонок губернатору помог. Вернулась домой — тебя нет, записки нет. Звоню к тебе на работу; говорят, что ты больной и лежишь в Валдайской больнице. Но туда категорически никого не пускают. Господи! Звоню губернатору. Прошу, чтобы дали разрешение на выезд и встречу. Охрана около больницы такая, что без специального указания не пройдешь… Спасибо, что разрешил.

— Как ты добралась. С кем?

— Твой шофер Паша привез. Передавал тебе привет от себя и всех. Ждут тебя… Ну как ты сам-то себя оцениваешь?

— Вполне нормально. Не волнуйся, все тяжелое позади. Сейчас, если бы врачи не запрещали, смог бы уже ходить, но не разрешают. Сама понимаешь, я человек дисциплинированный.

— Ты, Саввушка, не спеши. Меня устроили в гостинице, буду здесь столько, сколько надо. Чего тебе принести из еды или питья? Сегодня я ничего не успела.

— Ничего не надо. Ты же видишь, режим питания специфический. Не стоит нарушать. Если будет, купи гранатового сока. Хочется чего-нибудь такого кисленького, и потом, он полезен для моих болячек…

— Хорошо, хорошо, Саввушка, постараюсь разыскать.

В дверь вошла лечащий врач и улыбнулась Савве Николаевичу, тихо тронула плечо женщины.

— Людмила Сергеевна, вам пора. Савва Николаевич должен отдыхать, набираться сил.

После ухода жены в палате вдруг поднялся шум:

— Как, одних можно посещать родственникам, других нельзя? Где демократия? — гремел на всю палату голос высокопоставленного чиновника из Москвы с кардиостимулятором. — Безобразие! Требую немедленно главного врача, пусть объяснит, как так можно.

Но тут неожиданно подал голос молчавший все это время шестой человек в их палате. Все о нем даже забыли: кто он и что из себя представляет, никто не знал.

— Послушайте, как вас там, Клавдий Аркадьевич, кажется, оставьте в покое профессора и его жену. Савва Николаевич спас не только меня, но еще с десяток человек в этом аду. А сколько он их спас за свою многолетнюю работу, трудно представить. Но думаю, тысячи и тысячи… Он лежит в такой же общей палате, как и мы, ничего ни у кого не просит. Хотя у него на это есть моральное право… Но он им не воспользовался.

Человек закончил взволнованную речь и вновь замолчал… Белые бинты, опоясывающие его, как куклу, не давали возможности разглядеть мужчину подробнее.

— Да кто вы такой, чтобы командовать? Здесь не тюремная камера, хотя и очень похоже, — взорвался гневом больной с кардиостимулятором.

— Заткнись, московский дундук… Ты ничего не понял. Нет тут твоей власти, она закончилась за Садовым кольцом. Здесь Россия, и твои законы нам не указ, понял? — вдруг заступился за забинтованного пациента молодой человек с повязкой на голове.

— Не тыкайте мне, я с тобой гусей не пас… — завелся Клавдий Аркадьевич.

Неизвестно, чем бы эта перепалка закончилась, но тут неожиданно в палату вошла главный врач с двумя санитарками, которые тащили носилки.

— Геннадий Андреевич, вас будем эвакуировать. Вертолет уже ждет.

— Куда? — поинтересовался забинтованный пациент.

— К вам, в Санкт-Петербург…

— Пожалуй, полечу! Савва Николаевич, не составите мне компанию? Полетим вместе, если главный врач разрешит. Профессора Мартынова я хотел бы захватить с собой, если состояние его позволяет, Наталья Юрьевна, — обратился к главному врачу забинтованный пациент.

— Нет-нет! Ему нельзя! Через день Савва Николаевич будет транспортирован к себе домой. Договоренность имеется во всех инстанциях. Санитарный вертолет уже заказан. И потом, к нему сегодня приехала жена и ждет его, — ответила главный врач больницы.

— Это, конечно, меняет дело. Но мое предложение в силе.

Когда его проносили мимо Саввы Николаевича, пациент попросил остановиться.

— Савва Николаевич, меня трудно сейчас узнать. Моя фамилия Красновидов. Мы когда-то с вами встречались у нас в Питере по делу об институте пульмонологии, помните?

— Ааа… — осенило, наконец, Савву Николаевича. Вот когда он слышал этот голос. — Так это вы? — не то удивленно, не то удовлетворенно произнес Савва Николаевич.

— Кстати, Савва Николаевич, Мельниченко просила передавать вам привет, интересовалась, как вы, и просила, если что, перевести вас в Санкт-Петербург. Говорит, что помнит вас со студенчества, — вступила в разговор главный врач.

— Да, да, это так, — ответил тихо Савва Николаевич. — Спасибо Валентине Ивановне за приглашение, но я не поеду… Меня через день переводят к себе, можно сказать, в родной дом. И жена здесь… Так что я остаюсь.

— Ну как знаете. Выздоравливайте! Спасибо за то, что спасли меня, и до свидания, — попрощался Красновидов.

Савва Николаевич кивнул в знак согласия.

— И вам всего хорошего.

Красновидова унесли, а Савва Николаевич, оставшись один на один со своими мыслями, опять погрузился в прошлое, словно в нем ища опору и поддержку себе сейчас, когда он такой беспомощный…

Савва Николаевич живо вспомнил студенческий «разбор полетов» в комитете комсомола института, когда его пропесочивали за посещение концерта Высоцкого. Рыжая (крашеная) девица со стрижкой «Каре», представленная собравшимся, как инструктор обкома комсомола, и была Валентина Мельниченко. У нее тогда была другая, девичья, фамилия — кажется, Соснина или Елкина. Савва Николаевич напряг память. Да, точно Елкина. Он тогда еще подумал, что девица наряжена и яркая, как новогодняя елка, подстать фамилии. Воспоминания о далекой юности нахлынули на Савву Николаевича, унося его все дальше и дальше в розовый туман. Он отчетливо вспомнил все детали того непростого для него собрания, когда решалась его судьба: быть или не быть ему студентом, а в конце-концов и тем, кем он теперь стал — врачом.

— Судьба все же была благосклонна ко мне — мелькнула молнией мысль в голове Саввы Николаевича. Староста Федорченко, комендант Вася, его заступница Светочка, ребята из его десятой комнаты в полном составе — все пронеслись перед его мысленным взором, словно и не было почти полувековой дистанции между ним юным студентом Саввой Мартыновым и теперешним, увы, пожилым Саввой Николаевичем.

Чем же закончился тот день? Савву оставили в институте благодаря заступничеству Светланы. Потом он пришел к себе в общагу и отомстил обидчику… Сколько лет прошло, но ему и сейчас стыдно за тот поступок. Он тогда ударил «кронштадского мальчика» в лицо кулаком. Брызнувшая кровь из носа и тихий стон… до сих пор стоят перед ним, как немой упрек. Нет, Савва не дрался, он наказал виновного, того кто предал его, как тогда говорили, «заложил». Провинившийся сам во всем потом сознался. Как услышал разговор Саввы с Владом, его земляком, приглашенным на концерт Владимира Высоцкого в Политехе, как написал письмо, отнес его в Смольный и опустил в ящик для писем и заявлений граждан.

Однокашник завидовал независимому характеру Саввы и успехам во всем: в учебе, в спорте. А еще тому, что Савва легко, шутя общается со всеми, тому, что его любят девчонки всего цикла. Зависть — вот что толкнуло на предательство «кронштадтского мальчика», маменькиного сынка, пристроенного в институт по просьбе отца, секретаря Кронштадтского райкома, пожелавшего (чтобы сынок лучше изучил народ) поселить его в студенческом общежитии. Папочка оказался, кстати, порядочным человеком и не стал «давать ходу» делу об этой драке. Он приезжал в институт на разборку и понял, почему досталось его сыну.

Осадок злого, хотя и мотивированного, поступка остался у Саввы Николаевича на всю жизнь. Тот удар ему часто вспоминался и служил своеобразным тормозом, когда нужно было снова «махать» кулаками. Бить по лицу — не лучший способ выяснения отношений, хотя иногда так хочется кому-нибудь врезать по морде, что спасу нет. Но Савва Николаевич, получив прививку от «злости» в той далекой юности, старался больше «не махаться руками».

«Бить нужно головой, мозгами», — сказал он себе однажды и придерживался этого правила всегда.

Ну ладно, а что там с моей Светочкой? Они симпатизировали друг другу, и злые языки на цикле даже стали поговаривать об их близких отношениях. Савва Николаевич улыбнулся, вспомнив об этом. Он стал бывать в гостях у Светы. У той была прекрасная четырехкомнатная квартира в обкомовском доме с видом на Неву. Савва никогда бы не подумал, что эта простая в общении девушка — дочь знаменитости: не только известного адмирала, но и ученого с мировым именем. Его частые поездки по заграничным симпозиумам удивляли Савву не меньше, чем полеты очередного космонавта в космос. Заграница для Саввы была чем-то тайным и неведомым, а потому притягательным и очень заманчивым.

Светлана с губами-марципанами и полной фигуркой всегда вызывала восхищение и похотливые взгляды студентов с Кавказа.

— Богиня! Дай подержать твою руку, — говорил ей какой-нибудь выходец с гор. Но Света была равнодушна к их ухаживаниям. Ей очень нравился Савва, однако, воспитанная в духе сдержанности и коммунистической морали, она не могла себе позволить первой заговорить о своих чувствах.

Савва догадался об этом сам. И перед ним возникла очередная жизненная дилемма: Света или его давнишняя подружка Людмила. Савва не стал взвешивать все «за» и «против». Он спросил об этом свое сердце, и то без колебаний ответило: «Людмила». Объяснился Савва со Светланой легко и просто, как обычно он делал это в самые трудные минуты своей жизни:

— Знаешь, Света, ты очень нравишься мне, но я люблю другую. Извини, не могу врать, тем более тебе.

Света посмотрела на него грустными глазами, отвернулась, чтобы он не видел ее слезы, и, не произнося ни слова, пошла быстрым шагом по набережной. Савва хотел догнать, что-то такое сказать, чтобы она его поняла, но ноги как будто приросли к граниту мостовой и не слушались его. Тогда он решил крикнуть:

— Постой, подожди, я сейчас, я, я… — Голос его застрял в глотке, выдавив только глухое «пааа…».

А Светлана, его друг и товарищ, уходила, не оглядываясь назад.

Из ребят своей группы Савва уважал ее больше всех. Но после того объяснения стал еще больше уделять ей внимание, бережно относясь к ней, своей Светке, подружке трудной юности. Светка же избегала встреч с Саввой и старалась не оставаться с ним один на один даже в группе. Сережка Ковалев, как всегда первый, заметил это охлаждение чувств и как-то в перерыве между лекциями как бы невзначай сказал Савве:

— Слушай, Савва. Не мое дело, но так же нельзя. Девчонка к тебе со всей душой, а ты…

— Что я?

— Не знаю, но что-то ты напортачил, старик.

— Ничего не напортачил! Просто я люблю другую и сказал об этом Светлане. Нельзя же врать, не могу, как другие.

— Это верно! Тогда извини, не хотел тебя обидеть… — Сергей хлопнул Савву по плечу и отошел в сторону.

— Да ладно, чего уж там… Виноват я, конечно, дал повод, а потом — «люблю другую». Нехорошо получилось! Но врать еще бы хуже вышло…

— Все понял, старик. Трудный выбор, надеюсь, ты его сделал правильно. — Он пожал Савве руку. — Держись, я с тобой.

Да… как же это давно было! С позиций морали нынешнего времени те отношения между полами кажутся какими-то неестественными. Теперь у студентов переспать друг с другом, удовлетворяя свою сексуальную потребность, без проблем — заявила ему одна студентка, «перепробовав» всех парней в группе, куратором которой являлся Савва Николаевич.

— А что вы ставите выше и ценнее всего, — поинтересовался у нее Савва Николаевич.

— Личную заботу и деньги.

— Ну, вы же девушка, в смысле женщина, — поправился Савва Николаевич. — Неужели вам не хочется иметь семью, свой уютный дом, детей? То, без чего счастье женщины, да и любого человека, невозможно. Кто бы что не говорил, но рано или поздно эта потребность почувствуется.

— Ерунда, Савва Николаевич. Вы мыслите категорией позапрошлого века. Ну кому нужна семья, если не на что ее содержать. И какая я буду жена, если муж не сможет заработать, чтобы его дети и я жили в достатке… Все это в прошлом.

— Погодите, погодите. Но вот как вы считаете — Мадонна, поп-звезда всех народов и времен, счастлива ли со своими миллиардами денег?

— Конечно! У нее есть все, что она захочет, мужчины на коленях в очередь, губернаторы, бизнесмены, президенты Америки стремятся коснуться ее божественной ножки. Чем же ей плохо?

— А тем, что она плачет по ночам, как и другой ваш кумир, недавно умерший от передозировки снотворного, Майкл Джексон. Они глубоко несчастные люди, у которых нет семьи, друзей. А что есть? Бизнес, борьба за рейтинги, за престижные премии «Грэмми», «Оскар». Деньги, деньги… Но рано или поздно они кончаются, и тогда вчерашние кумиры становятся никому не нужны. И тут приходит отчаяние, которое они пытаются заглушить наркотиками, водкой, безумным образом жизни.

— Профессор, ну если у кумиров все так плохо кончается, зачем же тогда тысячи новых и новых людей стремятся занять их место? Зачем ночные бабочки летят на свет? Так и люди, им кажется, что именно им повезет! Они разбиваются, они гибнут, но летят и летят, чтобы стать кумиром. Миллионы поклонников! Ради этого стоит прожить хоть и коротко, но ярко! Майкл Джексон умер, а миллионы поклонников по всему миру плачут, подражают ему. Он для них больше, чем Бог! Выше любой морали и денег, они готовы жизни отдать, чтобы их кумир ожил. Разве этого мало?

Савва Николаевич слегка оторопел. Надо же, как сильна власть идеи! Майкл Джексон не что иное, как новая идея старой, уставшей от богатства и постоянного страха Америки. Ей хочется чувствовать себя хоть чуточку свободно, быть другим, не как все.

И вот она, идея для подражания Майклу. Человек-кукла, которая собственно, не живет, а движется, как заведенный механизм. Нелепо размахивая руками и двигаясь по сцене, как механическая игрушка. Они, дети новой Америки, хотят быть игрушками, ничего не видеть, не слышать.

Эти мысли пронеслись тогда в голове Саввы Николаевича. Но он ответил совсем иначе:

— Юные подражатели вырастут и поймут, что жизнь не заканчивается на Майкле Джексоне. Останутся при своем убеждении лишь те, кто болен, с ущербной психикой. Они и составляют небольшие, но готовые на все группы фанатов. Так было, так, наверное, и будет. Я не призываю с этим бороться, я хочу, чтобы вы, молодежь, поняли.

Сейчас, лежа на больничной койке и размышляя об этом, Савва Николаевич почувствовал себя неловко перед той молодой девицей. Стоп, она же в чем-то права. Мы любили Высоцкого, Окуджаву. Они любят Майкла Джексона, Мадонну, авангардных, нетрадиционных и совсем не похожих на других певцов, музыкантов, писателей. Нашими героями были легендарные вор Ленька Пантелеев и разведчик майор Вихрь. Они оба олицетворяли героизм, романтику, но один — воруя и грабя, а второй — работая у врага в самом логове. Что их объединяло? Почему к ним тянулись парнишки того времени? А потому, что эти герои рисковали, они смелые, неважно, кто и как это делал, но делал.

— Вот ведь до чего доведут рассуждения, — усмехнулся Савва Николаевич. — А ведь, собственно, я не за этим окунулся в прошлое. Что-то важное хотел вспомнить. Ах, вот что! Валентина Мельниченко и Светлана — два персонажа из юности, ровесники, можно сказать, моего времени. Но какие же мы все разные! Разными были в дни юности, разными остались на пике жизненного пути. — Савва Николаевич улыбнулся. — Надо же, как все люди по-разному существуют этом мире. Вот, например, Валентина! Вчера отчаянный комсомольский вожак, коммунист, представитель правящей партии в стране, стойкий и несгибаемый ленинец, а сегодня — либерал, приверженец капитализма. В чем причина парадокса? Один и тот же человек, а как быстро поменял свои взгляды.

Второй раз Савва Николаевич Мартынов столкнулся с Валентиной Ивановной Мельниченко уже в годы перестройки. Шел 1995 год. В стране все коренным образом поменялось: то, что считалось плохим, стало хорошим, а то, что было в сознании многих людей хорошим, неожиданно стало плохим. Интеллигенция в происходящих преобразованиях искала свое место в новом устройстве государства. Она лихорадочно шарахалась из одной крайности в другую. На гребне преобразований оказался и когда-то всесоюзный Ленинградский институт пульмонологии, в котором одно время работал Савва Николаевич. Союз распался, и судьба института, оставшегося на попечении городских властей, была не ясна. Савве Николаевичу предложили возглавить институт, чтобы спасти отечественную клинику пульмонологии, с которой считались во всем мире. Савва Николаевич был срочно вызван в Москву к министру здравоохранения. Тот по-военному коротко и ясно приказал:

— Возвращайтесь в Петербург, возглавьте институт и примите все меры по его сохранению. Приказ о вашем назначении я уже подписал. Есть вопросы?

Савва Николаевич собрался было высказать свои сомнения в целесообразности назначения, но, посмотрев на лицо министру, не стал. Сказал обычные в таких случаях слова:

— Спасибо за доверие.

И вышел.

Разговор был в конце октября. Ноябрь и декабрь пролетели за различными согласованиями, передаточными актами и прочей канцелярщиной, без которой невозможно уйти с одной должности и принять другую. Неожиданно наступил Новый год — год Лошади.

— Год для трудяг, — так отозвался о нем Савва Николаевич в кругу своих новых коллег.

Противники назначения его директором института зря времени не тратили. Они заручились поддержкой местной власти. Мол, не нужен нам в Питере такой институт: Союза нет, лечить больных будут на местах, там везде есть хорошие медицинские центры, зачем зря деньги тратить. Не нужен! И все! В тот сложный период, когда финансирование из центра было фактически прекращено и каждый выживал как мог, подобные идеи были встречены на «ура»! Кроме того, говорили оппоненты, директором назначен какой-то варяг, не свой, не питерский — будто у нас своих кадров нет.

И, как всегда водится, началась склока вокруг судьбы научного центра.

Савва Николаевич составил обстоятельный доклад о целесообразности сохранения единого научного центра по пульмонологии в стране и направил материалы в правительство. Ответ пришел незамедлительно. Разберитесь на месте! В правительстве нет денег на содержание центра, как и многих других институтов и научных учреждений. Все права об их судьбе переданы в местные органы власти.

Савва Николаевич записался на прием к мэру Санкт-Петербурга Анатолию Собчаку. Из приемной Собчака позвонили:

— Вашим делом займется заместитель мэра Щербинин Антон Пантелеевич.

Савва Николаевич навел справки о нем. Выяснилось, что этот Щербинин в прошлом контр-адмирал флота, отслуживший на северах почти тридцать лет. Последние десять лет преподавал в Институте Севера, втянулся в политическую деятельность и успешно с Собчаком выиграл выборы. Савве Николаевичу он назначил встречу в начале марта.

Ровно в десять Савва Николаевич был в Смольном; пока оформляли пропуск, осмотрелся. Ничего не изменилось со времен его студенчества, только дверные коробки поменяли на новые.

— Вам на второй этаж, в 311-й кабинет.

В приемной Савву Николаевича встретила секретарь, женщина зрелых лет, в строгом костюме, с хорошо ухоженной кожей и ладной фигурой. Предложила на выбор:

— Чай или кофе?

— Спасибо, ни того ни другого.

Женщина понимающе улыбнулась:

— Хорошо! Сейчас я доложу, и вас примет Антон Пантелеевич, он уже интересовался, здесь ли вы.

Секретарша скрылась за дверью. Вторая дама в приемной, более яркая молодая особа, не отрываясь от компьютера, что-то быстро-быстро печатала, не обращая на Савву Николаевича никакого внимания.

— Заходите, — пригласила секретарша, приоткрыв дверь в кабинет.

Савва Николаевич зашел. Его с приветливой улыбкой встретил хозяин кабинета, зам. мэра Щербинин. Высокий, статный человек лет за пятьдесят с выправкой офицера. Он был в светло-бежевом костюме, подобранной в тон костюму сорочке, галстук строгий, но модный.

— Рад вас приветствовать, профессор. — Они крепко, по-мужски пожали друг другу руки. — Савва Николаевич, вас не удивит, если я скажу, что давно Вас знаю? — И, показав на кресло около стола, Антон Пантелеевич усадил гостя.

— Откуда? — удивился Савва Николаевич.

— Разумеется, заочно, заочно, — продолжал с загадочной улыбкой говорить зам. мэра.

Савва Николаевич не знал, как себя вести, поэтому спросил напрямую:

— Кто же тот человек, кто нас познакомил заочно?

— Думаю, даже не догадываетесь!

Савва Николаевич пожал плечами:

— У меня, конечно, много знакомых в городе, но среди военных вашего уровня никого из них не припомню.

— Ну, я не всегда был генералом, Савва Николаевич, это, во-первых, а во-вторых, почему именно военный человек может мне рассказать…

Видя, что Савва Николаевич полностью озадачен, бывший контр-адмирал пришел на помощь:

— Савва Николаевич, вам что-нибудь говорит имя Светланы Чугуновой?

Савва Николаевич удивленно посмотрел на Антона Пантелеевича.

— Это моя однокурсница! А Вы каким образом с ней знакомы?

— Она моя жена, — ответил вице-мэр.

— Светлана?

— Да-да, Савва Николаевич, Светлана. Моя жена, мы тридцать лет как женаты. Весь Север со мной прошла, можно сказать, заслуженный полярник. Вот такая она, жизнь.

Савву Николаевича охватило чувство какой-то неопределенности: не то тревоги, не то радости.

— Расскажите о ней — попросил он, забыв, зачем пришел на прием к этому высокопоставленному чиновнику.

— Только, если коротко. Закончила институт вместе с вами. Я в тот год заканчивал военно-морское училище. Мы встретились случайно на Невском. Познакомились, полюбили друг друга, я сделал предложение, и мы расписались в ЗАГСе. Вместе уехали на Север служить Родине. Собственно, вот и все.

Савва Николаевич живо представил себе Светочку с ее пухлыми губами, очаровательной и доброй улыбкой, с удивленным взглядом через стекло очков.

— Боже, Светочка и Крайний Север со льдами, штормами, полярной ночью. Невероятно!

— Савва Николаевич, я понимаю вас, но сейчас не до подобного разговора о прошлом. Давайте условимся, а это, собственно, просьба и Светланы, встретимся у нас дома и обо всем поговорим. Принимается?

— Конечно, конечно.

Савва Николаевич все никак не мог отойти от мысли, что это не сон, а реальность. Находящийся перед ним мужчина — супруг любимой его защитницы Светочки.

— Тогда давайте перейдем к делу. — Вице-мэр пригласил Савву Николаевича за стол. Сел напротив и стал внимательно слушать доводы директора института в пользу сохранения уникального научного центра.

Савва Николаевич проговорил минут десять-пятнадцать, и все это время вице-мэр ни разу его не прервал, ничего не уточнил. Когда Савва Николаевич закончил, вице-мэр помолчал, потом встал со стула и прошелся по кабинету, явно что-то обдумывая. Потом подошел снова к столу, сел напротив директора и, смотря в глаза собеседнику, наконец, ответил:

— Я ваш сторонник! К сожалению, решение принимать буду не я, для этого создана целая комиссия, ее возглавляет Валентина Ивановна Мельниченко. Знаете такую? — спросил он Савву Николаевича явно с какой-то иронией в голосе.

Савва Николаевич кивнул:

— Она, кажется, представитель президента в городе.

— Именно так, Савва Николаевич. Представитель президента, и лишь от ее мнения, боюсь, будет зависеть исход дела.

— А что, другие члены комиссии и вы не можете ее, как бы это сказать, переубедить, — спросил напрямую Савва Николаевич.

Вице-мэр опять встал со стула, походил вдоль кабинета и, вернувшись на место, ответил просто и ясно, как все военные:

— Не можем, приказы не обсуждаются. Единственное, что я в состоянии для вас сделать, это организовать вашу встречу с Мельниченко. Попытайтесь вы сами убедить ее в необходимости сохранения института. Договорились?

— Да.

— Тогда я вам позвоню и скажу, где и когда состоится встреча.

Савва Николаевич понял, что обсуждение закончилось, и встал.

— Спасибо за честный разговор, Антон Пантелеевич. Я рад был познакомиться с вами. Светлане Николаевне передавайте привет, если захочет, я готов с ней встретиться.

— Не о том разговор, Савва Николаевич. Мы же условились, что встреча у нас дома.

— Хорошо.

Савва Николаевич попрощался за руку с хозяином кабинета и вышел.

Не зря говорят: кто хочет чего-то добиться, добивается, а кто не хочет, ищет причины своих неудач. Савва Николаевич относил себя к первым. И он практически решил вопрос о сохранении института, обойдя почти всех членов комиссии, заручившись их поддержкой.

Непростая это была задача. Время было сложным. Никто не знал, чем все закончится. Страна бурлила, митинги на улицах не прекращались, заводы и фабрики позакрывались, магазины заполнились дешевыми товарами с Запада и из Турции. Трудовой народ, оставшись не у дел, кинулся в коммерцию или политику. Толпы людей собирались на стихийно возникших рынках, где гремела незатейливая музыка о Ксюше в юбочке из плюша, а Таня Буланова слезливо и с надрывом пела о несчастной любви. Толстый до безобразия и слюнявый политик, внук легендарного писателя, на всю страну призывал ударить по красной морде коммунизма и со всех ног бежать строить капитализм, догонять и догонять ушедший далеко вперед Запад.

Народ, дезориентированный всем происходящим и, главное, не знающий, что делать вдруг с откуда-то свалившейся на его головы полной свободой, просто запил. Запад всячески помогал спаиванию русского мужика. Спирт «Рояль», предназначенный для технических нужд, стал поступать в Россию, бутылка стоила на уровне буханки хлеба. И народ ушел в запой.

Кто-то пытался еще бороться, требуя хоть какого-то контроля со стороны государства. И такого борца под любым предлогом убирали с работы. В основном, как всегда, протестовала честная интеллигенция, «красные» директора или ученые, не поставленные на колени обстоятельствами.

Особенно трудно было государственным больницам, институтам и другим организациям, единственным источником существования которых был бюджет. Но денег в государстве не было, и больные лежали в больницах без лекарств, на обед выдавали горячую похлебку из воды с добавлением какой-нибудь приправы без мяса. Институты превратились в места публичного выяснения личных отношений. Самые совестливые сотрудники и ученые уходили с работы или уезжали за рубеж. Что делать, никто не знал.

Год Лошади, на который возлагал большие надежды Савва Николаевич, оказался годом хромой лошади — в том смысле, что работать, пожалуйста, работай, хоть за троих, но за работу тебе платить нечем.

Родилась «мода» сдавать площади научных учреждений в аренду новым «русским деловым» людям. И пошло-поехало. Государство даже обрадовалось: одной головной болью меньше, новый хозяйственный механизм спасет госучреждения; что не запрещено законом, то разрешено. И вот уникальные научные школы, которым не было равных в мире, закрываются, а их здания сдаются в длительную аренду. Настоящие «красные» директора поняли, что хоть как-то нужно спасать и науку, и научные коллективы. Эти руководители пошли на сделку с совестью и своими убеждениями. Жизнь требовала гибкости и неординарных поступков от вчерашних несгибаемых ленинцев, марксистов и вообще коммунистов и социалистов. Они пошли на такой вариант работы ради общей идеи — спасать Отечество.

Среди этих руководителей оказался и Савва Николаевич. Но хромая лошадь, она и есть хромая: сколько ни пытайся на ней что-то сделать, а все без толку, прикорм дороже стоит.

Вот пример его рабочего дня той поры. Утро, восемь тридцать, в приемной толпятся люди. Первой влетает в кабинет начмед клиники Лариса Валерьевна:

— Савва Николаевич, утром на завтрак сварили на воде остатки перловой каши из германской гуманитарной помощи. Диетсестра подала заявление об уходе, не может на все это безобразие смотреть. Повара тоже уйдут, готовить не из чего. Что делать? Звоните хоть в Смольный, хоть в Москву, но что-то нужно предпринимать…

Савва Николаевич сел в кресло.

— Лариса Валерьевна, успокойтесь сперва. Дали телефонограмму уже вовсюда: и в Смольный, и в Минздрав; сейчас подготовим и подадим телеграмму в правительство. Только если бы от этого что-то менялось! Я готов хоть Господу Богу послание направить. Да, кстати, церковь действительно решила нам помочь. Вчера я разговаривал с Алексием. Он просил срочно письмо подготовить, обещал содействие продуктами и бельем. Звонили из мясокомбината, отгрузили нам целую машину субпродуктов и костей… Так что обед будет из чего готовить. А диетсестру пригласите ко мне, попытаюсь уговорить ее не уходить. И вообще, Лариса Валерьевна, побольше оптимизма, сотрудники не должны видеть вашу растерянность. Я просил всех сотрудников, у кого есть лишние запасы на дачах — картошка, морковь, варенья, соленья, все тащить в институт. Зам. по хозяйству сказал, принесет столько, что девать некуда. Просят машину, у некоторых на даче так много запасов, что на руках не унести. Выживем, Лариса Валерьевна, обязаны выжить! В блокаду три мои тетки выжили, а чтобы сейчас, в мирное время с голоду помереть, да никогда! Весной распашем в парке землю, огороды заведем.

— Савва Николаевич, вы это серьезно? — Еще не придя в себя, спросила Лариса Валерьевна.

— Вполне! Идите и скажите больным, что обед будет в срок и очень вкусный.

Да, странное было время — вроде бы и не война, и не революция, как когда-то, а разруха еще хуже. Главная разруха в умах: народ не знает, что его ждет, а неизвестность порождает безволие. А то, в свою очередь — необходимость ухода от реальности. Отсюда и наркота поперла, как на дрожжах… Плохо, это все плохо. Но так было и, к сожалению, пока продолжается.

Как и обещал вице-мэр, разговор с Мельниченко состоялся. Она сама пришла к Савве Николаевичу в институт рано утром и по старой комсомольской привычке взяла быка за рога. Появилась Валентина Ивановна в его кабинете без стука, без свиты. Она решительной походкой направилась к столу, где сидел Савва Николаевич.

— Мы с вами давно знакомы, Савва Николаевич, поэтому решила поговорить теа-а-тет, без свидетелей. Так сказать, по-приятельски. — Она протянула руку. — Здравствуйте.

Савва Николаевич поздоровался и усадил гостью в кресло.

— Да, сколько лет, сколько зим, — сказала она неопределенно. — Вы теперь знаменитый ученый. Наверное, не было бы тогда в комитете комсомола встряски, может, и не стали бы тем, кем есть. Как думаете?

Савва Николаевич пожал плечами.

— Может быть…

— Ну ладно, кто старое помянет, тому глаз вон. Я по вашему письму в правительство о судьбе института. Хочу понять, что вами движет, когда посылаете такие письма. Это что, непонимание или палки в колеса проводимым реформам. Хочу вас послушать, понять. Говорите, говорите. У меня мало времени.

— Может, чаю или кофе? — собираясь с мыслями, предложил Савва Николаевич.

— Спасибо, я только что от своего, да и времени нет, честное слово… — Валентина Ивановна пересела на стул напротив директорского кресла. — Слушаю ваши доводы.

Савва Николаевич в общих чертах обрисовал ситуацию в институте, высказал свое мнение по поводу его закрытия.

— Не надо так драматизировать, Савва Николаевич. Вы же прекрасно понимаете, что в одном городе два института пульмонологии — перебор, и это не считая кафедр в четырех мединститутах плюс кафедры в военно-медицинской академии. Зачем столько? И во-вторых, бюджет города не выдержит такой нагрузки. Сами посудите: ну если у вас нет денег, вы от чего-то отказываетесь. Ведь так?

Савва Николаевич молчал, он хотел понять доводы государственного чиновника. Валентина Ивановна продолжала:

— Давайте начистоту, Савва Николаевич. Ну зачем лично вам, скажите мне, пожалуйста, этот институт. Если боитесь потерять должность, то напрасно: мы вам подберем работу достойную, уверяю. Если хотите, можете возглавлять городской комитет здравоохранения. Я буду вас рекомендовать. Не хотите — подберем другой институт.

— Но я же пульмонолог!

— Какая разница, пульмонолог вы или психиатр! Сейчас не это важно…

— А что?

— Что? Дело, нужно делать дело, а людей, умеющих по-новому работать, мало.

— Вы что же, искренне считаете, Валентина Ивановна, что я смогу, как вы выразились, работать по-новому.

— Да. Не только считаю, но уверена. Самое главное, что вы в курсе всех новых научных разработок в медицине. Ваши статьи печатают за рубежом. А там просто так ничего не делают. Кто из ваших коллег может этим похвастаться?

Савва Николаевич протестующе поднял руки, на что гостья продолжала:

— Да, конечно же, наверняка есть кого там печатать кроме вас, но согласитесь, что ваши работы оригинальные, в духе современных требований.

— Ну не совсем так, — все же возразил Савва Николаевич. Потом мне далеко не все нравится в идеологии западной медицины.

— Что конкретно? — вдруг в лоб задала вопрос Валентина Ивановна.

— Ну хотя бы то, что лечить нужно болезнь, а не больного, я никогда с этим не соглашусь.

— Так и не соглашайтесь, что-то должно у нас быть свое, так сказать, самобытное. Мы, политики, тоже со многими западными идеями построения демократического государства не согласны. И это нормально. Запад Западом, а Россия Россией. Хотя направление на демократизацию, приходящее к нам с Запада, мы поддерживаем. Савва Николаевич, у меня вышло время для беседы. Жду вашего ответа в течение недели. Вариант один: закрываем институт, вы подбираете себе работу по душе.

— А если не соглашусь?

— Тогда институт все равно закроем, а мне будет жаль потерять вас, как грамотного специалиста и ученого. Так что выбор за вами.

— А коллектив института, что будет с ним? Там же столько прекрасных ученых, докторов, опытных медсестер… Нельзя терять такие кадры.

— Мы никого не оставим без работы, у нас в городе острый дефицит в медицинских кадрах, всем найдем работу. Все, Савва Николаевич, рада была с вами вновь повстречаться. Надеюсь, вы сделаете правильный выбор.

Мельниченко направилась к выходу из кабинета. Савва Николаевич поднялся, чтобы проводить ее.

— Не надо! Не провожайте, я сама.

И она, не оборачиваясь, вышла.

Савва Николаевич вспомнил, как он собрал после ее ухода ученый совет, где подробно обо всем рассказал и попросил ответить на два вопроса: «да» или «нет» и «Что делать в этой ситуации?».

Все двадцать четыре участника совета ответили: «Нет закрытию», а на второй вопрос — «бороться». Савва Николаевич подчинился большинству. Он предложил написать письмо президенту и в случае отрицательного ответа — объявить забастовку с выходом демонстрантов на улицу города. Что тут началось! На Савву Николаевича немедленно «наехали» несколько комиссий из Москвы с проверкой финансово-хозяйственной деятельности. Потом появились только что созданные налоговая инспекция, инспекция по труду и еще какие-то общественные организации, имеющие право контролировать работу государственных учреждений. Савва Николаевич геройски, четко и со знанием дела защищался от всей проверочной братии. Привлек в помощь пару своих старых друзей-юристов. Те рады были оказать поддержку доктору в борьбе за справедливость. Наверное, проверяльщики все же нашли бы повод упрятать Савву Николаевича куда-нибудь, не важно, за что. Но вице-мэр не давал в обиду друга юности своей жены Светланы. Он внимательно следил за перипетиями по делу института и, как мог, поддерживал директора Мартынова.

Однако долго продержаться институт не смог. Под предлогом отсутствия средств институт все же закрыли. Сделали это в одну ночь, опечатав двери и поставив охрану из милиции. Утром, придя на работу, сотрудники поняли: все, институт закрыт, и все их усилия бесполезны. Стояла ужасная погода. Начало весны, когда с Балтики дули холодные ветра, принося с собой дыхание Арктики и леденящий от изобилия влаги воздух, пронизывающий все существо человека до последней клеточки. С десяток наиболее активных сотрудников вышли с плакатами и зданию мэрии, но их никто не разгонял. Милиции было дано указание не трогать: сами разойдутся. Это не шахтеры на Васильевском спуске в Москве, сидевшие там два месяца без перерыва и стучавшие касками по мостовой. А здесь интеллигенция — посудачат, покричат и разойдутся, как всегда. Так оно и случилось.

При подписании документов на закрытие института Савва Николаевич вновь оказался в мэрии. Время перед обедом, народа в коридорах — не протолкнуться, все радостные и возбужденные. Савве Николаевичу даже показалось, что некоторые были просто пьяными.

«Что делается! — подумал про себя Савва Николаевич. — Мир перевернулся!»

Новый помощник мэра, курирующий проблему института, встретил Савву Николаевича по-деловому, подал руку:

— Присаживайтесь. Бумаги готовы, сейчас распишетесь и можете быть свободны.

На Савву Николаевича он не произвел особого впечатления: невысокий, спортивного сложения, в спортивного покроя костюме без галстука. Он быстро подмахнул бумаги, принесенные секретаршей, и передал документы Мартынову. Савва Николаевич обратил внимание на размашистую подпись и фамилию — Красновидов.

Расписавшись, Савва Николаевич встал.

— Все, профессор, документы передадут в КУГИ, потом получите копии и решение мэрии. До свидания. — Подал руку, крепко пожал, как бы невзначай спросил: — Кстати, вы определились со своим местом будущей работы?

Савва Николаевич обернулся и встретился с пронизывающим взглядом холодных серых глаз.

«Не идет его улыбке этот взгляд», — отметил про себя Савва Николаевич.

— Нет, еще не определился…

— Если нужна будет моя помощь, заходите, не стесняйтесь.

— Спасибо!

Савва Николаевич вышел из кабинета. В приемной он столкнулся лицом к лицу с молодой девушкой в кудряшках и пирсингом в носу. Большие навыкате глаза и нагловатое выражение показались Савве Николаевичу знакомыми. Девица практически оттолкнула Савву Николаевича плечом и влетела в кабинет, только что покинутый им.

— Геннадий Андреевич, ты же мне обещал… — услышал Савва Николаевич голос наглой девушки.

Секретарша виновато улыбнулась:

— Извините, профессор. Дочь мэра! Сами понимаете, нынешняя молодежь без тормозов.

Савва Николаевич кивнул и, попрощавшись, вышел.

Сейчас, лежа в палате сельской больницы за сотни километров от Санкт-Петербурга, города, который для него навсегда останется Ленинградом, он вспомнил обо всем этом, видно, не случайно. Жизнь подтвердила худшие предположения: в погоне за миражом демократии мы получили реальную деморализацию. И народ, и правители не знают, как загнать джинна в бутылку. Народ, опьяненный сладкими речами политиков, паленой водкой, наркотой и распутством, не понимает, что он должен делать. И нет никого, кто бы внятно сказал, что нужно сделать. Призывы, призывы — стиль нынешнего времени. Нет дела, а без дела народ вытворяет все что угодно. Вот и поезда взрывают уже в самом центре России.

На следующий день Савву Николаевича перевели в родной город, рядом с ним следовала жена, Людмила Сергеевна. Она осунулась, но по-прежнему была бодра и энергична. Консилиум врачей вынес вердикт: «транзиторная стенокардия напряжения, синдром хронической усталости. Рекомендована реабилитация в условиях кардиологического санатория».

Так Савва Николаевич оказался в Репино, где его здоровьем основательно занялись коллеги. Процедуры, бассейн и, главное, прогулки на свежем воздухе, насыщенном запахом хвойных деревьев, быстро вывели Савву Николаевича из депрессии. Он стал хорошо есть, набрал свой вес до болезни и впервые за последнее время стал улыбаться.

Весть о пожаре в Перми в кафе «Хромая лошадь» уже не потрясла его так, как прежде. Сотня с лишним жертв, обгорелые тела живых и трупы погибших, сложенные штабелями, конечно же, оставили горький след в душе, но не удивили. «Зачерствел — сделал он вывод. — А может, защита срабатывает, отключает мозг и сердце от страшной действительности». И то и другое плохо. Не прошло и месяца после аварии «Невского экспресса», и вот катастрофа еще с большим числом погибших, теперь в Перми. Молодые люди заживо сгорели, и не где-нибудь, а в кафе. Какой злой рок висит над его страной, словно хочет раз за разом испытать народ на прочность. Дрогнет, проснется и попросит помощи у мирового сообщества. Но не сломать русского человека, и помощи он ни у кого не попросит: сами справимся, не впервой.

С такими мыслями Савва Николаевич активно поправлялся и готовился к выписке. Когда-то должен закончиться «Год хромой лошади», начавшийся бог знает когда, во время перестройки. Все! Конец ему, он уходит вместе со сгоревшим кафе как символ безумства целого поколения. Кто ответит? «Никто, мы сами виноваты». С этим выводом Савва Николаевич покидал санаторий.

Почему ссорятся бывшие однокашники — вопрос риторический. Дело не новое, давно известное, как говорится, этим никого не удивишь. Причин для размолвки много: кто-то не поделил бывшую школьную или студенческую любовь, кто-то элементарно завидует, особенно успеху бывшего сотоварища… Ну а кто-то идет на конфликт из-за своей психологической сущности, желая с патологической страстью найти любое отклонение жертвы от неких норм социума и обвинить «отступника» во всех смертных грехах…

С такими персонажами всем наверняка приходилось встречаться. Это, как правило, несчастные в браке и личной жизни люди, озлобленные на всех красивых и счастливых. Совсем не обязательно, чтобы злопыхатели были квазимодами. Напротив, в молодости это часто искренние, симпатичные или даже очень красивые люди… Но время и сущность души затушили огонь стремления, подавили радость жизни и оставили только горький осадок от всего земного. Кто-то из «обиженных» со временем обращается к Богу, уходит от мирской жизни в монастыри или окунается с головой во всевозможные секты. Так и виделось Савве Николаевичу и мне смиренное лицо матушки Тамары… но стоило лишь кому-то что-либо неуместное, на ее взгляд, спросить или, не дай бог, где-то рядом зашалил ребенок, она тут же преображалась, и вот уже искры летят из глаз монахини — дай волю и право, она надавала бы таких тумаков малышу, а вас бы испепелила взглядом. Вот как сильно вселился в нее дух злобы и ненависти. Почему? Кто же даст ответ. Хотя, впрочем, собственным наблюдением такого рода может поделиться каждый, если захочет. Вот и Савва Николаевич мог бы, если бы его спросили вспомнить кое-что по этому поводу.

Сейчас ему за шестьдесят, он успешный по жизни человек, у него жена, двое детей, есть внуки. Он ученый с мировым именем, директор крупной клиники, живет в большом городе недалеко от Санкт-Петербурга. В общем, состоявшийся человек. Не злой, не добрый, но очень талантливый человек. За что бы он ни брался, все у него получалось: хоть в жизни, хоть в науке. Только одного он не умел делать — предавать и идти к цели, пусть самой высокой, по трупам своих товарищей. И детей воспитывал в том же духе. Оба талантливые: и сын, и дочка, но за место под солнцем рвать у других кусок изо рта не приучены. Живут по совести и чести, как весь древний род Мартыновых. Многих он раздражает и даже пугает. Как в наше время жить хорошо и не брать взяток или не подставлять ножку считавшемуся другом человеку. Но такие люди не перевелись. Они есть среди удачливых и счастливых, может, их не так уж много, но они есть. Это островки будущего человечества; они, увы пока малы, не заселены, пугают своей первозданной чистотой и близостью к Богу! Савва Николаевич один из них, некий Дон Кихот нового времени.

Собственно, ради справедливости донкихотовство не утихало никогда, ни во времена античности, ни в эпоху Ренессанса, ни при дремучем феодализме, ни при капитализме и тем более уж при социализме. Разные они, эти донкихоты. Один — идальго, с мечом и копьем, с именем прекрасной Дульцинеи борется с ветряной мельницей. Второй — гибнувший на костре, кричащий, что Земля круглая. А третий — на космическом корабле, летящим в неизвестность произносит сохранное слово «Поехали», и вот уже открывается новая ветка исторического человечества. А есть другие донкихоты, кто изо дня в день грызет камень науки или возделывает поле, чтобы на нем росли земные, а не райские кущи, те, кто придумывает новые машины, дома, книги, картины, а потом воплощает их в реальность своей жизни. Как русский художник Иванов, 30 лет писавший грандиозное полотно «Явление Христа народу». Их немного, настоящих подвижников. Слава и Дела, но они есть и будут во все времена. Пафосно, но что поделать, когда нам плохо, мы хотим прильнуть к плечу сильного человека, а не хлюпика, одурманенного наркотиками, икающего от водки. А если заболели, то непременно желаем попасть в руки к настоящему врачу, хирургу-кудеснику, а не знахарю или хироманту. В сытой и скучной жизни с ними, несомненно, веселей, они нужны, как интерьер в доме, но становятся совсем ненужными атрибутами, когда случается горе или беда. Тогда мы ищем тех, кто реально может помочь, спасти. Мы просим помощи у донкихотов, которые принимают нестандартные решения спасая жизнь человека, его честь и достоинство. Но это тогда, когда трудно.

А что же Савва Николаевич со своими убеждениями и талантами может дать человечеству? Да, хорошо оперирует и что-то такое делает в науке. Ну и что? Да мало ли таких в жизни. Чем же он отличается от других простых смертных? И вот тут начинается самое трудное и практически необъяснимое: он исцеляет не в смысле врачевания, хотя это бесспорно, но он исцеляет душу своим участием, своими поступками, на которые не могут решиться, однако хотят многие.

Его отличает феноменальная работоспособность еще с детства: нет, он не копал день и ночь огород, колол дрова без устали или носил воду из колодца, косил траву с отцом или убирал сено. Это он делал, как большинство ребятишек из его окружения. Но в отличие от них, начав дело, думал, как его решить лучше, покоряя окружающих своей грамотностью или желанием знать все, что есть на свете. Всего-всего: тут ли, там ли, везде на всей земле и даже в черном звездном небе с серебристой луной, жгущим солнцем летом и холодным, ярким красновато-багровым диском, повисшим над горизонтом, зимой. А еще ему хотелось понять людей, что ими движет, их поступки, любовь, ненависть и почему они завидуют друг другу.

Зависть к себе он испытал очень рано. Как-то он занял первое место на олимпиаде по химии, и лучший друг Вовка Чижов, по кличке Чиж, тут же съязвил:

— Ты теперь отличник, может, и играть с нами скучно?

Эта мелкая детская обида с годами забылась. Как забылась и история его поступления в институт — единственного из тридцати двух выпускников школы. Или история сдачи с первого захода экзамена на водительские права. Всем казалось, что Савва учится, не напрягаясь, точно так же танцует модные рок-н-ролл и твист на зависть всем, его независимость признают местные авторитеты. Все это он делает легко и просто, словно нет у него никаких проблем.

Но это было далеко не так. Он работал над собой как проклятый, до одурения, до потери сознания. Савва Николаевич как-то стал вспоминать, как он готовился к экзаменам в школе. Собрал все учебники, взял вопросы, которые предполагались на экзаменах, и сел по ним готовиться. Вернее, не сел, а лег. Чтобы никто не мешал, оборудовал на сеновале что-то наподобие кабинета: поставил пустой ящик, накрыл его газетой. Получился столик. На нем разложил книги, тетрадки с конспектами, карандаши и прочую ерунду, необходимую при подготовке. Взял и дневник, где были оценки по тем или иным темам, — как бы для контроля. Если стояла пятерка, означало, что тему он знает наверняка и вопросы по ней можно пропустить, если же четверка или трояк, то необходимо материал штурмовать как следует. Мозговой штурм заключался в многократном повторении одной и той же темы, но в разных направлениях. Ну например, разбирается закон Ома. Савва не просто заучивал его, но обязательно отслеживал: какие могут быть выводы и следствия, где они применимы на практике, как нашли отражение в других законах физики. Такая цепочка позволяла быстрее запомнить всю схему последствий, вытекающих из закона. В результате закон превращался в инструмент для понимания и быстрого решения многочисленных задач на сходные темы. Чтобы быстрее запомнить, Савва все, что изучал, читал вслух и потом так же вслух рассуждал и перепроверял. Результат ошеломил преподавателей. Сдавал Савва все предметы на отлично. Даже не очень расположенный к Савве учитель физики развел руками: «Не могу ничего поделать, ответил на отлично. И везет же тебе, Мартынов, билет видно, достался, который знал».

Савва ничего не ответил, зачем злить и без того «неровно дышащего» на него преподавателя и классного руководителя.

Впереди новая цель — институт. И тут Савва не сплоховал, поступил с первого захода, хотя многие ленинградцы из его группы сделали это после нескольких заходов.

Как-то, вскоре после начала занятий в институте на одной из вечеринок, устроенной питерскими однокашниками для более тесного знакомства и сближения в группе, Савву спросили:

— Савва, скажи, ты вырос в деревне, ходил в обычную сельскую школу. Как ты без блата поступил в институт, и с первого раза?

Савва тогда не знал, что ответить. Он еще и сам не понимал, как это случилось. Ответил просто и прямо:

— Не знаю, очень хотел, вот и поступил…

Одна из девчонок, Наташка Василенко, обидела его:

— Да знаем мы таких везунчиков. Соберут справки из райкома: папа рабочий, ударник комтруда, мама прядильщица, активная участница и победитель соцсоревнований, у них многодетная семья, а мальчик хорошо учится, активист-комсомолец, мол, рекомендуем для приема в институт на льготных условиях… Или что-то в этом роде.

Помнится, Савва тогда обомлел от такой несправедливости, внутренне кипел, но ничем не проявил обиды, сдержался. И так, чтобы слышали все, ответил:

— По себе судишь?

Чтобы разрядить обстановку, к Савве подбежал Сережка Ковалев, будущий душа группы, отвел его в сторону:

— Савва, не обращай внимания на нее. Она только с третьего захода поступила, вот и обозлилась на всех… У нее папа военный, болталась по гарнизонам вместе с ним и семьей. Закончила школу в 16 лет с серебряной медалью, но два года поступала, и все никак, поступила только в этом. Потом решила, что «на ее место» принимали каких-то молодых рабочих и передовиков производства, они без конкурса шли: им на тройки кое-как сдать и зачислят. Отсюда и реакция у нее такая. Она уверена, кто с периферии или рабоче-крестьянского происхождения, тот или райкомовский блатник, или по разнарядке попал в институт как льготник. Таких, говорит, в нашем институте чуть ли не треть. Так что не обижайся, Савва, я-то знаю, что ты поступил честно.

Савва запомнил и раскусил эту рыжеватую хохлуху с фамилией Василенко. Наташка была девица неординарная. За внешней добротой, скромным взглядом серо-зеленых глаз и улыбочкой на лице скрывалась буря чувств, свойственных только очень завистливым и лицемерным людям. До поры до времени эти чувства почти не проявлялись и были совсем незаметны для постороннего глаза. Но стоило только наступить Наташке на мозоль, хотя бы невзначай, что тут случалось… Такой шум, брань — мало не покажется. Замечено, что эти свойства особенно присущи украинским националистам. Они готовы по любому случаю броситься в драку, тем более если их незалежность кем-то ставится под сомнение. И когда какая-нибудь тетя Марыся или дивчина Наталка с Западной Украины вас обругает на рынке только за то, что спросили по-русски, сколько стоит черешня, становится понятно — это черта национального характера. Вот с такой Наталкой Савве Николаевичу довелось учиться. За годы студенчества все, что есть в человеке хорошего или плохого, рано или поздно проявляется, никуда не скроешься от всех. Но тем и отличаются настоящие хохлы-западенцы, как они называют себя. Они умеют на какое-то время и при нужных им обстоятельствах собраться и делать вид, что все хорошо и они всем довольны. Но когда будет можно и необходимо для них, они себя покажут.

И вот пролетели студенческие годы, как птицы весной, и вчерашние Наталки пустились по широкой реке жизни, иногда не зная, где их ждет беда или горе… Где перекаты или пороги, которые лучше обойти по суше… Но нет, им кажется, что вода широкой волной будет нести их вечно и они бесконечно смогут наслаждаться жизнью без проблем. Но так или иначе проблемы вдруг возникнут, кажется, из ничего, и полетят щепки от хрустальной мечты, а студеная вода охладит их разгоряченные умы…

Так случилось и в жизни Натальи Василенко: апломба и нахрапистости у нее было хоть отбавляй, и это приносило свои результаты. Молодая энергичная докторша уехала на Север, быстро сделала карьеру от участкового терапевта до заведующего отделением краевой больницы. Кардиологом Наталья Остаповна оказалась хорошим, а вот руководителем — никудышным. Склоки стали сотрясать ее отделение. Первой ушла старшая медсестра (верный признак беспредела в коллективе), за ней потянулись и другие медсестры. Уходили, лишь бы не работать с заведующей. Дело приобретало шумную известность, но как-то не верилось всем, что заведующая «не того», не умеет работать с кадрами. Главный врач после нескольких попыток урезонить зарвавшуюся начальницу, понял: «Нет смысла, не остановится! Это ее сущность». Погоревав, что Наталья Остаповна не хочет менять свой стиль работы, предложил ей уйти по собственному желанию. Но не тут-то было. Василенко заявила, что добровольно не уйдет. И началось светопреставление…

Наталья Остаповна давно действовала по принципу «Лучшая защита — нападение», она собрала подписи, не довольных главным врачом сотрудников, а такие всегда найдутся, и, оформив коллективное письмо, отослала его во всевозможные инстанции: в прокуратуру, профсоюзы, в министерство. Суть кляузы одна: главный врач — вор, жулик, мешает продвижению молодежи, окружил себя родственниками и доверенными лицами, искажает показатели и вообще ведет антисоциалистический образ жизни. И как главный аргумент в жалобе приводится убийственный по тем временам факт: у него есть автомашина «Жигули», но он еще решил купить вторую — «Москвич» для жены, а квартира его вся обставлена импортной мебелью, коврами и хрусталем.

И что интересно, во всю эту галиматью поверили. Как рассказывал много лет спустя главный врач больницы Андрей Вениаминович Серегин, милейший человек, потомственный интеллигент, воспитанный в ленинградской семье учителей, такого безобразия он никогда больше не видел.

Приезжали одна комиссия за другой, проверяли, проводили собрания коллектива больницы, устраивали очные ставки, одним словом, работали над «сигналом из народа». Пока не нашелся один смелый человек — заместитель главного врача, старый фронтовой доктор, еврей по национальности, Марк Исакович Берштейн. Он никогда не состоял в партии, но пошел в республиканский комитет, сообразив, что только там можно найти управу. Другие структуры власти не очень любили коллективные склоки и держались от них в сторонке. В республиканском комитете выслушали доктора внимательно и пообещали разобраться. Через неделю в больницу пришел секретарь обкома партии, собрал колектив и аргументированно опроверг все несусветные обвинения в адрес главного врача, а Василенко, заведующую, порекомендовал уволить: за создание социальной напряженности в коллективе. Тогда слово партии считалось приговором. Наталью Остаповну с треском было выгнали из больницы, но жалостливейший Андрей Вениаминович в последнюю минуту изменил формулировку приказа и вместо увольнения по инициативе администрации подписал заявление Василенко, поставив «по собственному желанию». Казалось, служебная карьера Натальи Василенко на этом закончилась. Но плохо вы ее знаете…

Приехав в Питер, она пришла в городской комитет по охране здоровья, представила трудовую книжку, где была запись о заведовании в республиканской клинике, и потребовала себе не менее ответственную должность. И, как ни странно, должность нашлась. Да и как не найтись, готовые специалисты на дороге не валяются, а тут еще большой плюс, работа в крупном республиканском лечебном учреждении на руководящей должности. И никто не догадался позвонить на периферию и узнать, что за человека они берут к себе на работу. Но, как говорится, поезд пошел, и Наталья Остаповна успела вскочить на ступеньку последнего вагона. Клиника, куда она устроилась работать заведующей терапевтическим отделением, была лучшей в городе, — медсанчасть одного из процветающих производственных объединений. Директор объединения запросто входил в кабинеты отцов города и партийной элиты. И вот здесь Наталья Остаповна Василенко на всю катушку использовала свою буйную и неукротимую энергию. Однако она не собиралась лечить больных как можно лучше. Решила Наталья Остаповна, что ей пора быть главным врачом медсанчасти. И пошла с этой установкой решительно в наступление, круша все на своем пути, подставляя одних, беря других в попутчики. Она уже почти дошла «до верха», став замом, но в битве за главную должность проиграла. Генеральный директор объединения оказался ей не по зубам. Он раскусил, что за «фрукт» хочет стать главным в его медсанчасти, и быстро дал ей от ворот поворот. Вылетела Наталья Остаповна из руководителей, как пробка из бутылки шампанского. И уже никто не брал ее в городе на должность выше рядового врача.

На этом и закончились ее карьерные претензии, но желание казаться значимее, чем она есть, осталось с ней на всю жизнь. С того времени она затаила обиду на всех, кто жил лучше ее и был хоть чуть-чуть удачливее. Особенно она завидовала своим бывшим однокурсникам. А те как один шли успешно в гору: кто заслуженного получил, кто стал главным врачом, ведущим специалистом в городе. Их имена стали появляться в газетах, на телевидении. Тех же, кто уехал из города на периферию, она не считала достойными ее зависти. «Это вам не Питер, подумаешь — главный врач района!» — говорила она кому-нибудь из них при встрече.

Личная жизнь как-то тоже не задалась у Натальи Остаповны: муж загулял, выгнала, когда единственной дочери было чуть больше десяти лет. Растила дочку одна, и та впитала почти все черты своей заносчивой мамы. Так и жили, пока не подкатила старость. Оглянулась Наталья, а ей уже под пятьдесят. И что в итоге? Ни семьи, ни внуков, ни хорошей квартиры, ни серьезной должности. Для такого самолюбивого человека, как Наталья Остаповна это было трагедией. Слава Богу, дочка все же замуж вышла, когда ей уже под тридцать стукнуло. Зять оказался бизнесменом средней руки: не богатый и не бедный. Сводил концы с концами, имел небольшой, но устойчивый доход. Внешне он выглядел вполне респектабельно: хороший костюм, швейцарские часы за несколько тысяч евро, японская автомашина «Камри» и четырехкомнатная квартира на Петроградской, в старом обжитом районе. Но вглядевшись поближе и вникнув в суть работы зятя, Наталья Остаповна поняла: на зятя надеяться не стоит — где сядешь, там и слезешь. Не потянет он на две семьи.

И тогда решила Наталья Остаповна еще раз попытаться устроить жизнь своими собственными силами. Первым делом она поменяла старую квартиру на более новую, поменьше площадью, но в центре города и с высокими потолками. Затем устроилась на работу в частную клинику. Жизнь стала налаживаться. Наталья Остаповна захотела иметь дачу, чтобы летом дышать свежим воздухом и приглашать знакомых на отдых — пусть завидуют. Однако под Питером цены на дома и участки были неподъемные, и Наталья Остаповна стала искать дачу в соседних областях. Изъездила всю Ленинградскую, Псковскую области, забралась в Карелию. Но цены везде кусались, а там, где продавались дачи подешевле, хороших дорог не было. Жить же где-то в глухом лесу или в деревне, куда проехать можно только зимой по снегу на лыжах или сухим летом и то на велосипеде, ее никак не устраивало.

Она уже потеряла надежду решить свою проблему, но тут на последней встрече выпускников института столкнулась с Саввой Николаевичем.

— Привет!

— Привет!

— Как живешь, чем занимаешься?

Общие вопросы и такие же ответы, ни к чему не обязывающие. Но Наталья Остаповна хорошо знала, что Савва Николаевич успешно продвинулся в науке и по должности. Главный специалист, заведующий кафедрой, руководитель крупной областной клиники…

— Слушай, Савва, ты хоть помнишь, как у меня стрелял три рубля до стипендии? — после обязательных вежливых приветствий вдруг спросила она и взглянула ему в глаза.

— Разве я у тебя занимал? Если честно, не помню… — удивился Савва Николаевич. — Вообще-то я редко брал в долг.

— Ну да, где теперь такому ученому и начальнику помнить о мелочах.

— Ты, Наташа, не очень-то подкалывай, — возразил Савва Николаевич. — Я для тебя все тот же Савва Мартынов, твой однокашник. Оставим мои звания и положение в покое, они здесь ни при чем.

— Давай оставим, — согласилась Наташа. — Только скажи, не уходя от ответа. Ты доволен своей работой, зарплатой и вообще жизнью? — спросила она, пристально всматриваясь в лицо Саввы Николаевича.

— Если честно, то доволен. Может, не всем, но в целом — да! Жизнь состоялась: у меня крепкая семья, дети выросли, получили образование, у меня хорошие внуки. В общем, по жизни все нормально. А у тебя как?

— Да никак. Я разведена, дочка замужем. Работа так себе… Ничего хорошего: в одной частной фирме кардиологом.

— Слушай, Наташа, в частных организациях неплохо платят. Тебе что, не хватает на жизнь?

— При чем тут хорошо или плохо платят. Кстати, платят так себе, двадцать тысяч деревянных в месяц, не большие деньги. Ну, это не важно. Важно другое, я на подхвате, кому-то плохо — сделай ЭКГ, сходи померяй давление, отрегулируй схему лечения и все в таком же духе. Ты-то начальник, тебе этого не понять.

— А я что, всю жизнь был начальником? — парировал Савва, стараясь не расстраивать свою собеседницу. — Как ты помнишь, начинал с поста дворника при кинотеатре «Гигант».

— Точно, вспомнила! Мы приходим группой в кино, кажется, тогда шел американский фильм «Спартак» — две серии, классная картина. Идем и видим, кто-то метет дорожку, да так наяривает, что листья выше головы летят. Кажется, это где-то в октябре было.

Савва улыбнулся:

— Точно, ну и память у тебя…

— А Гиви как заорет: «Смотрите, смотрите, это ж Мартынов?» Тут мы бросились к тебе, окружили. Ты стоишь растерянный, не знаешь, что сказать, а потом как выложишь: «Спешу, ребята, сейчас очищу площадь и с вами в кино. Я друга, Пашку Каминского, подменяю; он приболел, попросил, вот я и мету». А сам стоишь в рваной курточке, в рваных перчатках. Извини, Савва, но мне тогда тебя жалко стало, ей-богу.

— Соврал я тогда. — Савва Николаевич посмотрел Наташке в глаза. — Подрабатывал дворником я, а не Пашка. Стыдно стало, что застали меня с метлой, да еще при девчонках. Провалиться хотелось куда-нибудь в тартарары…

— Тебя, как всегда, Сережка спас. Говорит нам: «Вот что значит настоящий друг, если надо, не только в огонь и в воду, но и дворником пойдет». Хлопнул тебя по плечу, мол, догоняй, мы тебя ждем в холле.

— А ты знаешь, Наташа, именно тот случай помог мне в плане преодоления себя, своего стыда от тогдашней бедности… Я понял, что за любую работу, которая поможет тебе жить, не должно быть стыдно. Стыдно жить за чужой счет.

— Это мы сейчас такие умные, но согласись, что тебе тогда было больно и обидно… Так ведь, Савва?

— Не буду спорить, наверное… — И чтобы перевести разговор на житейские темы, Савва Николаевич спросил: — Как ты отдыхаешь?

— Обычно, Савва, — сделала изумленные глаза Наталья. — Я забыла такое слово, как настоящий отдых. Наотдыхалась дома в четырех стенах досыта, — она провела рукой по горлу, — больше не хочу…

— Нет, я не об этом. Где летом, в отпуске отдыхаешь? Дача-то есть?

— Нет и не было никогда. Зять одно время гоношился, но дорого, не по карману, а у меня таких денег нет.

— Почему дорого? Можно же купить неплохой домик, как сейчас говорят, в деревне. Конечно, не так близко от Питера, но за вполне приемлемую цену.

— Это сколько же, по-твоему, приемлемая цена? — загорелись глаза у Натальи.

— Ну, за тысяч двести — двести пятьдесят очень можно даже приобрести недвижимость с участком.

— Савва, ты наступил на мою любимую мозоль. Я очень хочу такую дачу. Пусть это будет обычный домик, лишь бы стены и крыша, и чтобы участок был, где можно садик разбить. А еще чтобы банька, колодец и цветы под окнами. Савва, ты что меня дразнишь? Тебе не совестно меня обижать. Я смотрю, у тебя часы на руке две таких дачки стоят.

— Не знаю, может, и стоят. Сам не покупал, это мне подарили…

— Кто бы мне такие подарки дарил…

— Наталья хотела еще что-то колкое сказать в адрес Саввы, но тот ее перебил:

— Погоди, погоди! Дослушай до конца. Есть такая дачка на моей родине, дом моей тетки. Она с год как умерла, я наследник. Хотел сперва дом продать, а потом передумал. Память о детстве… Понимаешь… Это святое. И как назло, мой отчий дом сгорел лет пять назад. Тоже не продавал, все жалко было. Память и все такое. Ну, понимаешь?

Наташа закивала головой.

— Чего же не понять. Безумно хочу туда, где родилась, на Украину. Но кто меня теперь туда пустит? По паспорту я русская, хотя кровь во мне украинская, наверное, на 75 процентов. Мать украинка, бабушка с дедушкой по материнской линии тоже.

— Это верно, Наташа, характер у тебя точно не русский. Хохлуха ты и есть хохлуха, еще со студенчества.

— Давай, Савва, не будем старое вспоминать. Так что там у тебя с домом тетки?

— Ничего, стоит. Раза два в году приезжаю поохотиться на уток или кабана, останавливаюсь в доме тетки. Рядом соседка, дальняя моя родственница, живет, приглядывает. Когда еду — звоню, она печки протапливает. А так дом целый год пустует.

— Продай, Савва, — заискрилась вся желанием Наталья.

— Нет, Наталья. Я взял за правило не лечить близких и друзей и ничего им не продавать, иначе столько врагов наживешь, что не сосчитать.

— Савва, Савва, о чем ты говоришь. Я и ты — враги? Да ты что! Этого никогда не было и не будет. — Наташа стала убеждать Савву Николаевича продать ей дом тетки. — Я готова чуть больше заплатить, чем двести пятьдесят. Я собрала триста тысяч и хоть сейчас тебе их отдам, без всяких документов, только продай мне. Скажи, Савва, свое веское слово. Ну, Савва…

Савва Николаевич, привыкший не отказывать людям без крайней на то нужды, и на этот раз не стал отказывать, он лишь пообещал, что не продаст дом другому, если будет продавать.

— Савва, а можно я съезжу, посмотрю местность, дом? Просто так. Ради интереса.

Зная Наталью, Савва Николаевич усмехнулся про себя.

— Съезди, посмотри, за просмотр денег не беру. Я позвоню Варваре Григорьевне, тете Варе, она тебе откроет и покажет все, что в доме есть. Если захочешь, можешь в нем пожить. Без проблем. Вот, записывай адрес, я смотрю, ты запала на мои слова, но лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать. — Савва Николаевич достал из портмоне свою визитку и на обратной стороне написал адрес.

Странное чувство овладело Саввой Николаевичем, словно он в чем-то переусердствовал и его отец наверняка бы сына не одобрил. Жизненная заповедь его отца была проста и одновременно высока: не бери чужого, но и своего не отдавай.

Какое-то время Савва Николаевич еще подержал клочок картонки в руках, не решаясь отдавать. Но Наталья почти выхватила его из рук Саввы Николаевича.

— Не беспокойся, Савва, я только посмотрю…

Через несколько месяцев Савва Николаевич все же продал Наталье дом, где провел свои лучшие дни детства. Продал вместе со старенькой банькой, в которой его ребенком мыла мать, а отец что-то постоянно починял. Продал не из-за денег, двести тысяч, хоть и были приличной суммой, но не делали погоды в его семейном бюджете. Просто Наталья использовала свое студенческое знакомство. Савва Николаевич, не раз оказывавший услуги своим сокурсникам, когда бы они к нему ни обращались, не мог отказать и в этот раз.

— Хорошо, забирай, только одно условие: сохрани в доме русскую печку и баньку, в которой я мылся в детстве… Они мне дороги как память о моих близких. Обещаешь?

— Савва, ты не сомневайся, все сделаю, как ты хочешь. Будешь ко мне на блины приезжать и на своей печке спать. Я гарантирую. Спасибо, Саввочка, ты настоящий однокурсник. — Она чмокнула его в щечку при прощании после оформления сделки у нотариуса. Больше они не виделись.

Через год после этих событий Савву Николаевича попросила к телефону секретарша.

— Савва Николаевич, вас спрашивает Наталья Остаповна. Будете говорить?

— Наталья Остаповна, Наталья Остаповна? Ах да, конечно буду. Это Наташка Василенко, переключай на мой.

— Слушаю, Наталья, рад, что позвонила.

— Не думаю, что обрадуешься моему звонку, — с усмешкой в голосе проговорила Наталья. — Когда узнаешь, почему звоню.

— Ладно тебе загадками говорить. — Савва Николаевич уже чувствовал подвох, он давно научился по тембру голоса и интонации узнавать, что у говорящего на языке. Что случилось Наталья?

— Савва, ты всучил мне плохой товар.

— Какой товар? — не понял Савва Николаевич.

— Твой дом не стоит таких денег, которые я заплатила тебе…

— Наталья, ты в своем уме? О чем ты говоришь? Кто же заставлял тебя покупать дом? Разве не ты сама напросилась на покупку, и потом, ты же его заранее осматривала, каких-то специалистов приглашала. Деньги я взял с тебя минимальные, мне давали соседи больше, еще до тебя.

— Савва, соседи соседями, но дом весь труха. Стали второй этаж пристраивать, и вот, оказывается, фундамент надо укреплять. И крыша течет. В общем, Савва, возвращай мне половину, а то я в суд подавать буду…

Савва Николаевич сделал паузу, обдумывая ситуацию, потом очень медленно и веско ответил:

— Подавать в суд имеешь полное право. Меня этим не испугаешь. Только предлагаю тебе все свои претензии изложить письменно и отправить мне по факсу, секретарь сообщит его номер. Я над этим подумаю и дам ответ. Все, извини, Наталья, но меня ждут студенты.

Савва Николаевич наверняка отдал бы ей требуемые деньги, если бы вечером за ужином он не обмолвился жене о разговоре с Натальей. Людмила Сергеевна обомлела.

— Савва, ты что позволяешь всякой швали издеваться над собой. Мало того, что за половину уступил ей свой дом, так отдай еще половину денег ни за что. Вот это номер! Видишь ли, бедная-несчастная Наташа-однокурсница задыхается в загазованном городе. Ей нужен свежий воздух, — передразнила жена когда-то говорившего ей это Савву Николаевича.

— Не бредь, Людмила, и так тошно.

— Пошли ты эту проходимку подальше. Найми адвоката, пусть он ей устроит такую дачку, что сама сбежит оттуда.

— Ну что ты говоришь? Неужели ты думаешь, я буду судиться со своим однокурсником.

— Ты не будешь, а она будет. Неужели ты не знаешь эту категорию людей? У тебя голова седая, а ты все еще веришь априори в доброту и порядочность всех вокруг.

— Да. Это так, ты права. Я иногда чувствую, что меня обманывают, но первый раз прощаю, думаю, не от хорошей жизни идут на обман. Второй раз тоже как-то с пониманием отношусь к обманщику. Но третий раз — не прощаю. Ты же меня знаешь. Когда достанут, я доведу дело до логического конца. На этом стоял и стоит род Мартыновых.

— Савва, ты, как всегда, прав, тебе видней, как решить проблему. Но поступаться принципами, я надеюсь, ты не будешь? Хочешь, я сама с ней поговорю? Я хорошо помню эту вертихвостку, еще со студенческих лет. Первый раз я с ней столкнулась на свадьбе, когда вашего матросика из группы женили. Она тогда уже мне не понравилась. Села напротив меня и давай выспрашивать: кто я да что у нас с тобой за отношения. Я ей тогда так ответила, что она сразу же замолчала. Не помнишь?

— Нет, не помню. Не думал, что ты с ней сталкивалась. То-то я удивился, когда она о тебе как-то спросила. Мол, ты все со своей первой женой живешь? Ну да, говорю, а что? Она усмехнулась тогда и ничего не ответила. А вы, оказывается, знакомы.

— Знакомы, знакомы Савва. И еще раз мы с ней пересеклись, на вашей встрече, кажется, на тридцатилетии после окончания института… Ты тогда куда-то ушел, а я с твоей группой стояла. Вот она, как увидела меня, так сразу же ко мне: «Здравствуй, Людмила, как дела?» А я говорю, здравствуйте, хорошо! Ну, слово за слово, она мне и говорит: «Твой Савва, говорят, уже в академию метит?» Ну, я без всякого и ответила, что ты уже не в одной, а в двух академиях состоишь, еще в какую-то приглашают, но он не хочет. Она аж лицом переменилась, побледнела и сквозь зубы процедила: «Везет же… Студентом-то Савва не давал повода такого от него ожидать. Время, видно, теперь такое, за деньги куда хочешь выберут». Ну, я ей в ответ так вежливо и говорю: наверное, это у вас в Питере за деньги можно все купить — звание, должность, если совесть продать. А Савва заработал все честным трудом. Работая на периферии, не обогатишься. Она, помню, повернулась и ушла.

— Нда-а, а я-то гадал, что она о тебе все интересуется. А ларчик, оказывается просто открывался…

После разговора с женой у Саввы Николаевича все окончательно прояснилось. Если и были какие-то сомнения в отношении Натальи, то они улетучились, как утренний туман. На другой день, по пути в один из районов области, Савва Николаевич попросил шофера остановить машину:

— Что случилось, Савва Николаевич?

— Ничего, ничего, Паша, мне нужно подышать свежим воздухом. Смотри, красота-то какая: поля, луга и небо с облаками…

— Ну да… ничего особенного, — пробормотал про себя Паша, останавливая машину на обочине трассы.

Савва Николаевич вышел, размял спину, сделал несколько упражнений, повертел головой туда-сюда. Затем достал мобильный телефон, набрал номер:

— Алло. Наталья, привет, это Савва. Можешь говорить? Отлично! Вернее, говорить буду я, ты не перебивай, иначе разговора не получится. Ты, что надо, уже вчера сказала. Ну так вот, Наталья Остаповна. Если ты лично нуждаешься в деньгах, я окажу тебе помощь, сумму уточни и без обид…

Наталья что-то хотела возразить, но Савва Николаевич был настроен решительно.

— Погоди, погоди, ты послушай. Возврата денег за дом не будет ни копейки, усвой это. Я не торгую своими приоритетами. Для меня этот дом не имеет цены. Я просто хотел отдать его нормальным людям. Мне показалось, что ты одна из них, видно, ошибся, извини… И еще, запомни, Наталья Остаповна. Палка всегда о двух концах. Если хоть кто-то с твоей стороны сделает что-либо против меня: в суд подаст или слухи начнет распускать, я сделаю ответный ход. Ты знаешь, я не шучу… Я верну себе дом, сколько бы мне это ни стоило, и передам его кому-нибудь из беженцев. Это мое последнее слово! Все, прощай! — И Савва Николаевич защелкнул крышку мобильника.

— Поехали, Паша…

Всю дорогу Савву Николаевича не покидало ощущение чего-то гадкого, как будто он съел лягушку и его вот-вот вытошнит.

Наверное, правы те, кто говорит: не делай добра, не получишь зла. Хотя что значит не делать добра?! Это значит жить только для себя. Но как тогда считать себя человеком гуманным? Живи себе, живи, не думай ни о ком. Тебе хорошо, сытно, тепло, а то, что другим плохо — их проблема. Нет, не так воспитывали его отец и мать. «Помоги ближнему, когда он нуждается. Протяни руку помощи». От этих прописных истин он не отойдет. И детей своих, и внуков доброму отношению к людям учил и учить будет. Завистникам не угодишь никогда. Нет ни белой, ни черной зависти. Она одинаково убогая и гнилая, как топкое болото. Оступился, и тебя уже нет, затянет с головой. Так и зависть не может быть доброй и злой. Она всегда против человека, что бы ни говорили по этому поводу. Начинается она с пап и мам, завидующих соседу и внушающих себе: вот как надо жить, умеючи! Потом плавно переходит к детям, и дальше, и дальше, если ее кто-то резко не оборвет. Все! Посмотри на себя в зеркало. Ты что, не видишь, во что ты превратился? Перекошенное злобой лицо, злой исподлобья взгляд. Не узнали? Значит, это не вы.

Вот так рассуждал Савва Николаевич, прослеживая мысленно судьбу очередного неудачника, своей однокурсницы Натальи Василенко. Зависть, только зависть всем и всему. Слава Богу, миновала его сия участь, не скурвился, не оброс собачьей шерстью, не пошел по трупам своих товарищей, хотя так иногда заманчиво затягивали обстоятельства, что, кажется, отказаться нет сил. Но силы эти он находил, и теперь ему было легко и спокойно жить! Всего в своей жизни он добивался сам. А сам ли? Сомнения стали одолевать Савву Николаевича. Нет, конечно. Не все сам: помогали и отец с матерью, и бабушка Таня, и дедушка Саша, братья, сестра и тетки все вместе. Это правда! Но правда и другое — учителя, книги, просто хорошие люди сформировали мировоззрение его, Саввы Николаевича. И стало это возможным благодаря его внутренней восприимчивости ко всему хорошему и доброму.

Быть добру, быть! И Савва Николаевич впервые за долгое время улыбнулся. Жаль, что Наташка стервой оказалась, студенчество поставило ей правильный диагноз. Вот и жизнь подтвердила: как волка ни корми, а он все в лес норовит сбежать. Может, нет смысла увещевать, спорить с такими, как Наталья Василенко. Держать их на дистанции, не допуская ни к чему серьезному. Наверное, это выход для такой категории людей. Видно, другого не дано.

Савве Николаевичу стало как-то легче, и он переключился на свои любимые философские мысли. Да и то сказать, хватит столько времени уделять неудачникам. Они далеко не донкихоты, чтобы ими любоваться. Пожалеть, конечно, можно, но делать из них кумиров не стоит. В этом Савва Николаевич остался непреклонным. Не они, а мы соль земли. И нас стоит воспринимать серьезно, серьезнее, чем кто-то хочет. Мы делаем настоящее дело, такое, за которое не стыдно будет и через много-много лет…

Так, постепенно отходя от неприятного разговора с бывшей однокурсницей, Савва Николаевич окунулся в бескрайнее море своих размышлений о смысле бытия. Ну что ж, он имеет на это право.

Человечеством двигают не инстинкты, как утверждают ученые, а желания. Желание — это мысль, воплощенная в поступок. Не бывает поступка без желания. Даже маниловщина — квинтэссенция, казалось бы, неосуществимых грез и желаний, вдруг рано или поздно реализуется в виде дворцов, мостиков через речки, яхт, футбольных клубов, принадлежащих кому-нибудь из русских помещиков новой волны. Они теперь живут на берегах туманного Альбиона, а через Ла-Манш, на другой стороне, стоят не менее роскошные виллы и дворцы их друзей. Выходит, не так уж не прав был русский помещик Манилов, мечты которого казались недостижимыми. Ан нет. Все случилось именно так, как он мечтал.

Главным достоинством таких людей является высказать мысль вслух. Пусть самую невероятную и чудаческую. Именно они, чудаки-маниловы, двигают прогресс. Почему так? Вопрос другой. Мы еще к нему вернемся. Конечно, можно вложить в головы всевозможные термины, которыми так ловко оперируют современные философствующие ученые: от сюрреализма восприятия до трансцендентности мышления. Все они верны, но не имеют смысла в главном — они не объясняют всей сложности взаимодействия уникального, данного не то Богом, не то эволюцией, продукта человеческого развития: сознания и мысли. Некоторые материалисты считают их всего лишь потоком электромагнитного колебания, а схоластики — желчью вытекающей из мозга, как из желчного пузыря. Метафизики и служители культа объясняют все очень просто и убедительно — промыслом Божьим.

Отчасти верны все основные предположения, но ни одно из них не может претендовать на конечный ответ: это так и не иначе. Вопрос в том, что человек поступает, а значит, реализует свои желания вопреки логике и предначертанной судьбе. Таких примеров в истории человечества столько, что говорить о них — зря тратить время. Совершенно очевидно, что философия желания — не врожденное качество, передаваемое по наследству или по происхождению, а продукт воспитания. И начинается оно, возможно, с утробы матери. Сейчас доказано, и совершенно точно, что плод человека реагирует в утробе матери по-своему на разную музыку, настроение матери и даже речь окружающих.

Что это? Одним промыслом не объяснишь, если только тупо твердить: Божья воля. Нет, это далеко не так. Иначе не рождались бы от таких и обычных обывателей будущие нероны, гитлеры… Зачем? В чем Божья кара? Наказать человечество за его грехи? Так лучше не допускать их, это же легче, чем ни в чем не повинных младенцев обезглавливать во имя «сверхчеловека». Сейчас многое оправдывают. «Что сказал Заратустра», мол, он дал направление новой философии о «сверхчеловеке». Нет, никакого направления он не дал. Он лишь воплотил свои детские грезы о сильном человеке, каким он видел, прежде всего, себя, избиваемого сверстниками. Он возненавидел свою слабость, поставил на кон свою жизнь, доказывая, что есть, могут быть суперсильные духом и телом люди. Что они и только они могут править миром. И, как ни старайся, но стать ими могут только избранные. Опять тупик — избранные, значит помеченные Богом. Но не Ницше с его Заратустрой. Это всего лишь фразеологическая переделка о божественном начале в происхождении человечества. Но сколько бы ни пытались люди найти, хоть какие-нибудь факты этому, ничего не находили. Кроме неких легенд о божественных деяниях тех или иных исторических личностей, в книгах Ветхого Завета, Библии у христиан или Талмуде у иудеев. Можно все принять на веру, от этого легче жить, но не легче думать и мечтать. Вернее, человека, даже верующего до фанатизма, нельзя заставить не мечтать, не иметь желаний. И это факт, который никто и никогда еще не опровергал.

Исходя из этого, следует отметить, что Библия в целом, как и Ветхий Завет в частности, не что иное, как мечты человечества, высказанные желания быть тем, каким они видят себя в образе Бога. Чем это заканчивалось, также хорошо известно из истории человечества. Фараон Амон провозгласил себя Богом Солнца. Иван Грозный считал себя равным Богу. И еще множество персонажей человечества. Никто из них так и не смог стать тем, кем они себя возомнили. Хотя если следовать мифическим взглядам на эту проблему, то, строго говоря, они свою мечту воплотили в жизнь. Именно при их жизни они в глазах своих соотечественников выглядели именно теми, кем себя мнили. Исполнение желаний, как говорят у нас на Руси, свершилось. Но надолго ли?

Такое философское и столь длительное отступление связано с любопытными наблюдениями, которые чаще встречаются в студенческие годы.

Студенты — люди мечтаний. Кто-то мечтает о тарелке борща со сметаной, а ведь кто-то и о манне небесной, вдруг посыпавшейся на его кудрявую голову, не обремененную заботами о хлебе насущном. Голодный студент не мечтает завоевать весь мир, чтобы потом отъедаться в «Макдоналдсах», ему нужно что-то попроще, скажем, заработать где-то неплохие деньги, чтобы пойти и вкусно поесть вместе со своей девушкой. Другое дело студент, у которого в карманах полно дензнаков или карточка Visa на сто тысяч баксов. Мысли его далеки от жранья мидий и бокала вина, ему подавай экстрим. Он понимает, что может купить себе самую крутую тачку, ему отдастся за деньги любая красавица-проститутка. Да что греха таить — любая сокурсница с радостью залезет к нему в постель, только намекни. Но вот беда: скучно, скучно просто иметь «ферарри» или «порше», ему нужно большего. Адреналин — вот что ему больше всего хочется и о чем он мечтает. И девчонку, которая серой мышкой пишет свои конспекты на лекциях, не спуская восторженных глаз с профессора, а не с него. Того, у кого есть все, не то что у обшарпанного и вечно бедствующего профессора. И вот он — конфликт интересов, мечтаний и желания. Вот почва для будущих свершений и революций.

Савве Николаевичу вспомнился один персонаж его студенческих лет, к которому он относился негативно. Не потому, что завидовал, хотя было чему: красота, высокий рост, размеры бицепсов настоящего мужчины. И, кстати, не дурак. Окончив с золотой медалью школу, поступил в их институт без особого труда и учился хорошо, без напряга, как выражаются студенты. Он был грузином, и звали его Гиви. Савва Николаевич попытался еще раз вспомнить все, что связывало его с этим человеком, чтобы понять побуждения, двигавшие его поступки, а через них понять себя, свои поступки и дела. Хорошо это или плохо — вопрос непростой, но без анализа ошибок и успехов движение вперед немыслимо.

Память вернула Савву в шумные, трудные, но такие счастливые студенческие годы. А именно на пирушку в группе, где хороводил Гиви. Большой, под метр девяносто, с толстым выпирающим животом, подпоясанным широким ремнем с грузинским орнаментом, в красивой рубашке с открытым воротом, Гиви походил на преуспевающего иностранца. Сходство усиливалось пошитым по последней моде костюмом из хорошей шерсти, хорошо уложенной прической, светлым, незагорелым, как у многих грузин из простонародья, лицом. Белоснежные ровные зубы и орлиный нос. Хищный взгляд больших округлых глаз, подернутых пеленой тумана, привлекали внимание многих. Особенно лиц женского пола.

Савва прощал Гиви многое, но не любил его циничного взгляда, который раздражал и оскорблял его. И если была возможность, то непременно реагировал на слова и поступки Гиви, иногда очень даже своеобразно.

Как-то Сережка Ковалев, общий любимчик группы, увлекся рисованием шаржей на однокурсников. Рисунки выходили выразительными и очень похожими на изображаемые персонажи. По молодости всегда кажется, что любое внимание к твоей персоне — путь к признанию. Да, собственно, ничего не изменилось и в наши дни. Кто-то пиарит сам себя, кого-то за деньги раскручивают продюсеры как гениального музыканта, скульптора, архитектора… Каких только небылиц не сочинят про них, и вся эта несуразица выдается по телеящику как откровения их жития, как некогда святых. И героем может стать каждый, только плати бабки. Такие приемы были и раньше. Зато если дело касалось идеологии, то тут все как везде: мы, советские, лучше всех; будь то американцы, англичане, японцы или только-только набирающие политический вес китайцы в Красном Драконе. Радио и телевидение день и ночь долбили одно и то же — демократия возможна только при социализме, вандалы-американцы морят голодом Кубу, первую страну социализма в Америке. Савве вспомнился забытый анекдот, шепотом передававшийся друг другу в канун пятидесятилетия Октябрьской революции. Суть такова: спрашивает девушка парня, почему тот опоздал на свидание, а он решил погладить брюки, включает утюг, а из него: «Слава КПСС!» Бросил парень утюг и бежать.

Но речь сейчас о Гиви. Сережка Ковалев нарисовал на него шарж: большой толстый человек с орлиным носом, черной головой и большущим животом, подпоясанным ремнем, одним глазом нацеленный на толстушку-блондинку. Дело было на практическом занятии по философии. Шарж попал к Янке, девчонке, влюбленной по уши в Сергея. Та звонко рассмеялась. Преподаватель, еще молодой, но амбициозный кандидат философских наук, метивший на место доцента, оторвал голову от конспекта.

— В чем дело? — тихим, но властным голосом спросил он.

— Ничего особенного, Марк Иосифович. Это я вспомнила утреннюю телепередачу, — нахально врала Янка, состроив невинное лицо.

— Какую передачу? — не понял преподаватель.

— Ну, эту… утреннюю зарядку, — придумала Янка, не зная, что еще может идти по телику утром, кроме политики.

— И что же там смешного? — уже удивленно переспросил Марк Иосифович.

— Да то, что как можно заниматься гимнастикой и в таком темпе людям с лишним весом. Представила на минутку, что это Гиви.

Хохот разнесся по всей аудитории.

— Тихо, тихо, вы что? Что за дурацкий смех? Вы разве не понимаете, где находитесь? На кафедре марксизма-ленинизма! — сделал серьезное лицо преподаватель.

— Нет, нет, Марк Иосифович. Я не имела в виду здесь смеяться, это само собой получилось…

Янка старалась войти в роль девушки-простушки.

Глаза Янки вылупились, пышные с рыжинкой волосы падали на ее разгоряченное лицо, она их ловко смахивала пухлой ручкой, при этом стараясь подчеркнуть свою большую грудь, чтобы на нее обратил внимание Сережка Ковалев.

Сережка оценил юмор. Он тут же встрял в разговор:

— Марк Иосифович, а ведь правда! Вот в чем диалектика и сущность этой передачи? Представьте себе: утро, шесть тридцать, все еще видят последние сны. Гиви просыпается на груди красавицы-блондинки, включает телевизор, и тут на тебе — зарядка.

Невообразимый шум и хохот окончательно заполонили аудиторию, не оставив места для хмурой осенней погоды за окнами и той идиллии, о которой вещал преподаватель, сам не веривший в реальность произносимых им речей.

Вскочил со стула красный, напыщенный Гиви и грубым голосом с грузинским акцентом, произнес:

— Трээбую извинэний…

Словно черт дернул Савву за язык, и он брякнул:

— Что, Гиви, правда глаза режет?

— Ты… ты! Картошки объелся, сэди, еслэ тэбя не касается, — бросил огненный и злой взгляд Гиви на сидящего за соседней партой Савву.

Но Савву не так-то просто было заткнуть за пояс, и он отреагировал мгновенно:

— Гиви, да у тебя гипервитаминоз, ты, наверное, переел дешевых мандаринов, вот и взвинтился!

Савва нанес удар ниже пояса. Для всех грузин того времени самым большим оскорблением было уличить их в торгашестве. Все рынки перед Новым годом заполоняли дяди с черной щетиной на щеках и в кепках с длинным козырьком, надвинутых на глаза. В народе эти головные уборы прозвали «аэродромами».

Гиви, не найдя что ответить, схватил Савву за пиджак и рванул на себя. Савва не стал дожидаться, когда его ударят, а привычным движением спортсмена, привыкшего к любой ситуации, не дернулся вверх, а резко ушел вниз и вбок. Да так, что Гиви остался «с носом».

Сидящий рядом с грузином Колька Николаев обхватил Гиви руками за туловище.

— Гиви, успокойся. Это шутка. Гиви, не обращай внимания…

Повскакивали с других мест остальные парни, готовые затушить возникающую драку.

Преподаватель с изумленным выражением на лице стоял около своего стола, не зная, что делать. Закричать, позвать на помощь, но кого? В преподавательской несколько престарелых дам. Звонить в милицию себе дороже: начнутся разборки, кто да что, и почему ты, преподаватель, не смог предотвратить. Нет, и это не пойдет. Засмеют, скажут, нет у тебя, Марк Иосифович, достаточного опыта, чтобы быть доцентом, видишь — студенты тебя ни во что не ставят, вытворяют, что хотят. Наконец он пришел в себя. Ударил указкой по столу, отчего удар получился громким и хлестким.

— Хватит! Прекратить свару. У нас занятие, а не выяснение отношений между отдельными студентами. Кто староста?

Встала наша палочка-выручалочка Ленка.

— Марк Иосифович, вы простите нас. Это недоразумение мы разберем у нас на совете в группе. Правда, ребята? — обратилась она ко всем и ни к кому конкретно.

Группа выдохнула:

— Правда!

— Вот видите! Еще раз приношу извинения от всей группы за поведение Мартынова и Гиви. Если можно, то продолжайте занятие, вам больше никто не помешает…

Удивительно, но Марк Иосифович пошел на это примирение, поняв, что лучше со студентами плохой мир, чем хорошая война.

Так, до конца учебы Савва и Гиви и не ладили между собой. Хотя оба понимали — открытая вражда может помешать каждому. В те строгие времена выгнать из института за дебош или проявление националистических взглядов ничего не стоило. Правда, была одна существенная закавыка: чаще страдали люди русской нации. Нацменьшинства считались априори уязвимыми, а значит, их вина в любой стычке на национальной почве минимизировалась, и отдуваться, как всегда, приходилось русскому «ваньке», как они называли меж собой русских.

Но, как говорится, Бог шельму метит. Где-то на четвертом курсе Гиви попал в неприятную историю. Его обвинили в изнасиловании несовершеннолетней первокурсницы. Дело, как всегда, замяли бы: деньги и связи действовали и в то время безотказно. Но вышла незадача. Изнасилованная Лина Звонарева оказалась дочкой инструктора горкома партии. Грузинское землячество собрало крупную сумму, которую хватило бы на покупку новой «Волги», и пошло на поклон к матери потерпевшей. Представителем землячества избрали журналиста, работавшего в газете «Вечерний Ленинград», Шато Мамашвили. Он и понес деньги в коробке из-под торта, перевязанной голубой ленточкой.

Лина, увидев грузина с тортиком в руках у своего подъезда, все поняла:

— Откупиться хотите? Не выйдет, я передам дело в суд. Таких зверей нужно держать в железных клетках. Уходите и не смейте мне больше предлагать деньги.

Шато, умевший, как все журналисты, находить подход к людям, сделал удивленное лицо.

— Линочка, вы зря меня обвиняете в защите преступника. Я — журналист, меня зовут Шато Мамашвили. Я грузин и по просьбе своих земляков пришел попросить у вас прощения за поступок Гиви.

— Поступок? Эта мразь может совершить поступок? Шутите?! Он скорее погибнет от злости и ненависти, чем совершит поступок. Он не мужчина. Так и передайте ему. Слышите? Он не мужчина!

У Лины все накопившиеся отрицательные эмоции вышли на волю. Она даже не помнила, что еще говорила.

— Лина, Лина! Пойдем со мной вон на ту скамейку. Поговорим, вам будет легче. Если хотите, я напишу статью, плохую статью о Гиви. Мы, грузины, презираем таких людей, поверьте мне, и не будем его защищать. Уверяю вас, что это так.

Шато взял девушку за руку и повел к скамейке, стоящей во дворе.

Лина посмотрела на Шато:

— Скажите, как мне дальше жить?

Шато погладил Лину по руке:

— Лина, поверьте мне, в жизни многое приходится переживать. Так уж устроена жизнь, и этот неприятный эпизод в твоей жизни будет одним из многих других.

И видя, что Лина удивленно посмотрела на него, он поспешил дать объяснение сказанному:

— Что произошло, то произошло. Это плохо, ужасно. Но жизнь продолжается. Ты молодая, красивая, у тебя все впереди, и этот неприятный случай позабудется, как дурной сон. Тебе же снятся иногда плохие, жуткие сны?

Лина кивнула головой.

— Вот! То, что произошло с тобой, считай дурным сном. И тогда тебе будет легче переносить случившееся и оно скорее позабудется. Отвлекись от черных мыслей, я уверен, у тебя все будет хорошо… Поверь мне.

Лина смотрела на интеллигентное лицо Шато. Оно излучало саму доброту и порядочность, и ей так захотелось поверить этому уже немолодому и симпатичному грузину с таким красивым именем.

— Вы знаете, я не хочу мести. Но очень хочу, чтобы его наказали, и очень сильно, чтобы он понял, что так делать нельзя, — наконец, разговорилась Лина. — Моя мама подала заявление в милицию, ходила в институт, интересовалась, какие меры будут приняты… Все обещали, что не оставят без внимания… Но, поймите меня правильно, мне не хочется огласки… Вы же понимаете, пойдут слухи, пересуды… Кому приятно, когда твое имя треплют все кому не лень. Я не хочу, понимаете, не хочу такой славы, — Лина выдохнула сказанное одним махом.

— Ну, вот и отлично! И я об этом же. Мы Гиви накажем, можете не сомневаться. Хотите, мы увезем его в горы, и он будет пасти там овец столько лет, пока не искупит свою вину перед тобой. И я не шучу, увезем, — повторил Шато свое предложение. — Мы проучим его. Но и ты должна простить его не в смысле его поступка, а в смысле не доводить дела до суда, — поняв, что перегнул палку, поправился Шато. Ничего уже не поправишь, а человеку сломаешь жизнь.

— А моя жизнь? — Лина в упор посмотрела на Шато.

— Лина, ты не так меня поняла. Я говорю не о физическом страдании, а о моральном. Тюрьма убивает человека морально, она страшнее любого другого наказания. Некоторые предпочитают смерть, чем тюрьму.

Они еще долго разговаривали, пытаясь найти выход, который был бы приемлемым для каждого из них. Компромисс уже летал над ними с тех минут, когда Лина согласилась поговорить с Шато. Она неосознанно, помимо своей воли и желания, пыталась настроиться на благоприятный исход из любой драматической ситуации. Но такой, при котором бы он и она не уронили своего достоинства. Наконец Лина и Шато замолчали, чтобы еще раз обдумать сложившуюся ситуацию.

Первой заговорила Лина:

— Хорошо, я согласна при условии, что Гиви вы накажете по-своему, по закону гор. Я действительно не хочу, чтобы он сел в тюрьму, не потому что мне его жаль, а потому, что это потребует огласки всего… А я этого не желаю. Но моя мама настроена решительно, и вряд ли кто ее остановит. Она уже записалась на прием к Романову. Вы сами понимаете, что после этого может быть?

Шато несколько раз кивнул головой.

— Да, понимаю. Это нежелательно. Что нужно сделать, скажи, Лина? Деньги, вот они здесь. — Он показал на коробку.

— Да вы что? Чтобы мама взяла деньги? Да никогда. Мы в коммуналке жили, пока отец квартиру на своей работе не получил. Ей стыдно было просить для себя, хотя при ее работе квартира ей была положена. Но она не может взять себе, потому что кто-то больше нее нуждается в жилье. И деньги она не возьмет тем более. Тут надо что-то другое….

— Подскажи, Лина, что..?

— Я не знаю… Думайте. Мне трудно что-то сделать самой. Единственное, что я обещаю, — заявление заберу из милиции, как вы и просили. Остальное ваши заботы. Извините, я сильно устала и пойду.

С матерью Лины приехали разговаривать родители Гиви, достаточно известные и небедные люди из Тбилиси. Но та была непреклонна: насильник должен сидеть в тюрьме. Оно, наверное, так бы и случилось, но вмешался его величество случай. Отец Лины попал в аварию вместе с группой туристов, когда они возвращались с экскурсии из Таллина. Автобус перевернулся, несколько человек погибли, отец Лины получил тяжелую травму ноги. Врачи больницы настаивали на ампутации, но кто-то из медперсонала подсказал его жене обратиться к профессору Хуцинашвили, мол, он оперирует таких больных, может сохранить ногу.

Зинаида Степановна напрягла весь аппарат горкома, и ее мужа поместили в клинику профессора Хуцинашвили. Но самого Реваза Ираклиевича на месте не оказалось, он отдыхал у себя на родине в Кутаиси. Зинаида Степановна чуть не упала в обморок, когда узнала об этом, но, как человек решительный, стала звонить через горкомовскую вертушку в Кутаисский горком партии с просьбой найти профессора, чтобы она могла с ним переговорить. Там обещали содействовать… но кто она, Звонарева Зинаида Степановна, инструктор горкома, хотя бы и из Ленинграда, а кто профессор Хуцинашвили? Реваза Ираклиевича знал весь медицинский мир за его уникальные операции на костях, которые он стал делать до появления аппарата Илизарова. Он разработал свой метод операции, чем-то похожий на илизаровский, но менее травматичный. Зинаида Степановна не отходила от телефона, но из Кутаиси так и не звонили, а на все ее попытки дозвониться самой телефонистки вежливо отвечали:

— К телефону никто не подходит.

Лина, понимая, что ситуация зашла в тупик, решилась не откладывать разговор с матерью, рассказала ей о визите Шато и предложила:

— Я сейчас позвоню Шато, попрошу его помочь разыскать этого Хуцинашвили; другого выхода нет, мама…

Зинаида Степановна впервые за свою жизнь закурила папиросу, ее лицо покрылось пятнами, мышцы нервно вздрагивали. Она ничего не ответила, стояла на кухне у окна и курила. Докурив, Зинаида Степановна долго тушила окурок о край железной раковины, потом кинула его в мусорное ведро.

— Ну что стоишь, звони, — наконец выдавила она из себя.

Лина бросилась к телефону.

Через сутки профессор Хуцинашвили был в Питере и прямо с самолета приехал в клинику. Там его уже ждала подготовленная операционная. Операция прошла успешно, нога у отца была сохранена. Вскоре состоялось примирение родителей Лины и Гиви. Таким образом, была спасена репутация Лины, а Гиви благополучно отвертелся от тюремных нар.

Но жизнь выносит свой справедливый приговор. И даже тогда, когда ты его совсем не ждешь. Гиви успешно окончил институт и, при наличии связей и денег, перебросился в златоглавую столицу страны — Москву, став там успешным врачом-гинекологом. Что называется, пустили козла в огород с капустой. Слава Гиви в столице росла не по дням, а по часам: очереди на прием к нему из жен высокопоставленных чиновников и просто из богатых дамочек расписывались чуть ли не за месяцы. И то сказать: огромный чернявый грузин с огненным взглядом большущих глаз действовал на дам неотразимо, избавляя их от всяких женских болезней.

Деньги, слава, известность и, главное, внимание бесконечного количества женщин окончательно погубили Гиви. Его детское желание обладать самыми красивыми, самыми сексапильными женщинами стало воплощаться в жизнь. Он переспал практически со всеми женщинами, идущими к нему на аборт, приходящими на лечение, их подругами и просто знакомыми. Слава Гиви стала почти равной славе Гришки Распутина. Но случилось то, что должно было случиться, — Гиви погиб.

Смерть Гиви наступила при страшных обстоятельствах: его тело, изуродованное до неузнаваемости, нашли в перевернувшейся, разбитой в дребезги элитной иномарке «Порше». Таких машин на всю Москву было две: у генсека Леонида Ильича и у Гиви. Криминалисты посчитали, что погиб Гиви, ударившись об опору линии электропередачи. Он превысил скорость и не справился с управлением на крутом повороте.

На десятилетии со дня окончания института, Савва узнал эту страшную весть. Аудитория встала и молча почтила память первого ушедшего из жизни сокурсника. Сестра Гиви, встретив потом Савву в коридоре, лишь грустно улыбнулась:

— Нет больше Гиви. Ты, наверное, рад?

Савва ничего не ответил, решив, что любое мнение не будет ею воспринято как искреннее.

— Ты же с ним враждовал, я знаю. Он не раз отзывался о тебе неважно… — Нино посмотрела на Савву большими, как у брата, глазами. — Что молчишь? Савва, ты же его ненавидел, ведь так?

— Послушай, Нино. Как ты могла даже подумать так? Гиви мой однокурсник, и этим все сказано. Я не могу к нему плохо относиться, тем более когда его не стало. Просто я не разделял его убеждений. Это верно, но вражды между нами не было.

— Ладно, Савва, я остаюсь при своем мнении. Прощай. — Она подала Савве руку и посмотрела так пронзительно в его глаза, словно этим взглядом хотела сказать все, что думала о нем. Сомнения, любовь, гордость, страсть, ненависть — все обозначилось в ее взгляде.

Савва поцеловал ей руку:

— Не поминай лихом!

Так разошлись жизненные пути Саввы и этой грузинской пары: брата и сестры, его сокурсников и знакомцев прекрасной юности.

Савва Николаевич вспомнил об истории взаимоотношений с Гиви не случайно. Жизнь день за днем подкидывала уравнения с одним, а то и с двумя неизвестными. Вот и сейчас, сидя на экзамене, он решал для себя трудную задачу — казнить или помиловать. Перед ним сидел молодой повеса, красивый парень с армянской фамилией: кучерявый, с черными, как маслины, большими нагловатыми глазами. Он чем-то неумолимо напоминал его однокурсника Гиви. Студент явно не знал билета и пытался измотать профессора посторонними рассуждениями. Психология поведения таких студентов была проста: профессор — интеллектуал, значит, многое может простить, главное, найти тему, даже ключевое слово, которое бы его задело, было бы ему интересно. И тогда он сам все расскажет, только поддакивай. Но как найти тему, о которой профессору было бы приятно порассуждать?

Савва Николаевич догадывался о причине поведения экзаменуемого и уже хотел вернуть зачетку без оценки. Двойки он не ставил принципиально, говоря: «Придете в следующий раз, когда лучше подготовитесь. А сейчас вы перенервничали и смешали все в кучу — каша какая-то, а не ответ…»

Савва Николаевич только собрался это сказать, как вдруг студент произнес: желание пациента излечиться является главным условием предоперационной подготовки.

Савва Николаевич чуть не поперхнулся словами, готовыми исторгнуться из его гортани. Проглотив комок в горле, Савва Николаевич спросил:

— Вы что, действительно так считаете?

Студент понял — он напал на золотую жилу.

— Конечно, профессор! Желание является сильнейшим стимулом для жизни, вернее, жизнь без желаний и мечты скучна, можно сказать, что невозможна…

Студент продолжал развивать тему, уже понимая, что он сдаст экзамен.

Вот ведь как, его мысли, вынашиваемые годами, спокойно озвучивает студент-третьекурсник. Браво! Не зря преподаватель читал лекции.

— Почему? — И Савва Николаевич попытался найти ответ: — Ну хорошо, желания бывают ведь разными: в одном случае победить болезнь, в другом — умереть… Вы же знаете, что на Западе широко дискутируется идея эвтаназии по просьбе пациента или родных. Как вы смотрите на эту проблему?

— А что на нее смотреть? Ее нужно решать.

— И как же, молодой человек?

— А просто — есть желание больного умереть, нужно дать ему такую возможность…

— Ну а если ошибочный диагноз и болезнь может быть излечена. Почему же пациент должен умереть по чьей-то вине, а то и по недоразумению, — пытался активно наступать на студента профессор.

— Согласен, Савва Николаевич. Но выбор все же за больным, там, где все ясно и других вариантов, как умереть, нет, лучше это сделать спокойно, не мучаясь. Такая моя точка зрения, — ответил парень, очень похожий на его студенческого оппонента Гиви.

— Вы верующий? — задал неожиданный вопрос Савва Николаевич.

— Нет, но я христианин и уважаю свою веру. Да и при чем тут вера? Понятно, что церковь против эвтаназии: мол, Бог терпел и нам велел. Но это ничем не доказанная гипотеза, — продолжал активно наступать студент…

Савва Николаевич внутренне удовлетворился ответом студента. Но тогда как поддержать и так исчезающий русский народ, если вдруг при наших существующих порядках разрешить эвтаназию? Он решил остановить студента.

— Нет и еще раз нет. Эвтаназия не для нас, мы еще к ней не готовы. Я ставлю вам четверку, вы неплохо владеете темой, но, к сожалению, не ответили на все вопросы билета.

Студент, сияющий, как самовар, вскочил со стула:

— Спасибо, профессор!

Оставшись один, Савва Николаевич еще долго ходил по кабинету, никак не мог успокоиться. Тема эвтаназии его волновала не сама по себе, у него умирал брат, тяжело и мучительно. И Савва Николаевич не знал, как поступить: дать брату тихо умереть от введенного лекарства или пусть он мучается до конца. И когда он не знал, что делать, то предпочитал анализировать прошлое в поисках ответа.

Савву Николаевича вдруг ни с того ни с сего вызвали в милицию к следователю Тарану. Повесткой, которую Савва Николаевич обнаружил чисто случайно, просматривая газеты. В ней школьным почерком были написаны его фамилия, инициалы, адрес проживания и указано, когда и в какое время он должен явиться в кабинет № 38 к следователю такому-то. Савва Николаевич повертел повестку в руках и хотел было выбросить, мало ли кто и куда его приглашает. Если везде ходить, времени никакого не хватит. Он уже не в том положении, чтобы бегать по непонятным повесткам, тем более причина, по которой его вызывают, не указана. Ошиблись, наверное, адресом. Он еще раз перечитал повестку. Нет, все так — вызывают именно его, Мартынова Савву Николаевича. Стоп, сказал себе Савва Николаевич, что бы это могло значить? Какие такие вопросы могут быть у милиции к нему? Никаких правонарушений он не совершал, ни с кем не подрался, не поссорился, ни в каких аферах не участвовал. Так почему его приглашают? Савва Николаевич взял листок и аккуратно положил его в портмоне. Жене он не стал ничего говорить, у нее своих забот хватает. Работа участковым врачом отнимает все ее свободное время, и если бы не Савва Николаевич, который перестал дежурить по ночам из-за своей болезни, то дом был бы окончательно заброшен.

Последующие дни работа полностью захватила Савву Николаевича, и он попросту забыл о повестке. Телефонный звонок застал его на лекции. Савва Николаевич посмотрел на номер звонившего, соображая, чей это? Незнакомый, может, по срочному делу. Савва Николаевич, извинившись перед аудиторией, включил связь.

— Савва Николаевич, это вы?

— Да, я! С кем имею честь…

— Это следователь Таран Илья Юрьевич. Вы должны были сегодня быть у меня на беседе в 15 часов, но вас нет… Может, вы повестку не получили?

— Ах вот оно что… Извините, но я сейчас на лекции. Давайте перенесем нашу встречу на 17 часов, если не возражаете?

— Хорошо, договорились, я вас жду, — ответил, судя по голосу, энергичный, молодой человек.

— Извините, господа студенты, милиция, так сказать, при исполнении, не мог не ответить…

В пять вечера Савва Николаевич уже был в кабинете следователя. За столом сидел молодой человек в гражданской одежде. Откинувшись на спинку стула, он внимательно разглядывал Савву Николаевича.

— Извините, профессор, что пришлось вас побеспокоить, но, как говорится, служба. Садитесь поближе ко мне, пожалуйста. Нам нужно поговорить.

— Я вас слушаю, в чем, собственно, дело?

— Савва Николаевич, возбуждено уголовное дело по факту взятки на сотрудника вашей кафедры, Синичкина Егора Алексеевича, — важно произнес следователь, наблюдая за реакцией профессора.

Савва Николаевич не ожидал такого поворота событий. Он лишь удивленно приподнял правую бровь, не сказав в ответ ни слова.

«А он тертый калач, — сделал вывод следователь. — Ни один мускул не дрогнул на лице. Да и вообще, впечатление такое, что ему все равно, по барабану, как говорится сейчас. Посмотрим, посмотрим, как он отреагирует, когда узнает об ответственности за подчиненного. Надо будет припугнуть. Хотя стоп! Таких тигров простым набором страшилок не запугаешь».

— Савва Николаевич, вас разве не удивил факт взятки вашим сотрудником и что господин Синичкин привлекается к уголовной ответственности? — как можно более вежливо спросил следователь профессора.

— Почему же, мне жаль, если это так. Егор Алексеевич замечательный преподаватель, очень порядочный человек, — ответил неторопливо Савва Николаевич, решив, что с этим молодым и напористым следователем ухо нужно держать востро. Все они мнят из себя, если не Шерлока Холмса, то по крайней мере следака не ниже, чем герой телесериала про капитана Сергея Глухарева.

— Порядочные люди не берут взяток, — тут же отреагировал следователь.

— Берут, я думаю, многие, иначе бы коррупции в стране не было, — равнодушно возразил Савва Николаевич.

— Вы хотите сказать, что ничего страшного нет, если ваш преподаватель, сотрудник кафедры вымогает взятку, — сделав упор на слово «страшного», как бы с удивлением произнес следователь.

— Я считаю, что платить доценту кафедры хирургии 15 тысяч рублей в месяц — это действительно «страшная» правда нашей сегодняшней жизни. Плохо, очень плохо, когда работник моей кафедры не может на зарплату прокормить семью. Насколько мне известно, у Егора Алексеевича двое детей и жена на инвалидности. Он вынужден подрабатывать дежурантом в клинике по ночам, а днем обучать студентов и еще заниматься научной деятельностью. Кстати, Илья Юрьевич, доцент Синичкин один из лучших хирургов не только в области, к нему ездят на операции из других регионов. Он приносит очень много пользы. Но тарифные ставки таковы, что на талант не рассчитаны…

— Но, мне кажется, профессор, вы все же не должны защищать, а тем более поощрять взяточничество на вашей кафедре, — с едва заметной усмешкой произнес следователь.

— Да ладно вам, Илья Юрьевич, мораль мне читать, что мы должны, а что не должны. Если бы Синичкин по-настоящему брал взятки, давно миллионером бы стал. А вы посмотрите, как он живет: в двушке семья из четырех человек, компьютер и телевизор в комнате да холодильник «Ока» на кухне, вот и вся его обстановка. Его денег едва хватает, чтобы свести концы с концами, и если он взял, как вы считаете, взятку, в чем я сильно сомневаюсь, то от безысходности. Егор Алексеевич в долгах как в шелках, да еще в кредитах, жене нужно покупать дорогостоящие лекарства. А на что?

— Я сейчас расплачусь, профессор, — не то с издевкой, не то с сарказмом ответил следователь. — Так можно оправдать любое воровство. А разве оправдывает воровство наш гуманный российский суд?

— Посмотрите по телевизору, почитайте газеты, какие только дела не заводят на «богатеньких буратино». Все они кончаются «пинком». Не мне вам говорить. Даже дошло до того, что стали за мошенничество в особо крупных размерах давать девять лет условно, — произнеся это, Савва Николаевич сделал паузу, чтобы лучше воспринималось.

Но на следователя сказанное не произвело никакого впечатления. Он как бы отмахнулся от этих слов, как отмахиваются от надоевшей мухи.

— Ну что Вы все заладили условно да условно. Не мы сроки даем, а суд. Мы свое дело сделали, а уж судить не нам… И потом, Савва Николаевич, почему вы так защищаете своего преподавателя? Он преступил закон, пусть отвечает. Или у вас какие-то особые отношения с ним? — перевел разговор следователь.

— На что вы намекаете, молодой человек? — поднял глаза на следователя Савва Николаевич.

— Ни на что, просто интересуюсь.

— Тогда давайте перейдем к делу. Что конкретно от меня вы хотите? — сухо произнес Савва Николаевич.

— Можно и к делу. Я вынужден взять у вас показания как непосредственного руководителя кафедры, на которой работает Синичкин.

— Ну что же, давайте, если это не противоречит закону. Кстати, может мне пригласить адвоката? Надежнее будет, а то вы можете бог весть чего нафантазировать…

— Не вижу пока необходимости. Вы лично, профессор, ни в чем не обвиняетесь и не подозреваетесь. В общем-то, для вас это формальность, не более… Я буду задавать вопросы, а вы отвечать.

Савва Николаевич кивнул.

— Итак, давайте по порядку. Ваша фамилия, имя, отчество, год рождения.

Когда формальная сторона протокола была составлена, следователь начал задавать вопросы касательно его взаимоотношений с Синичкиным. Савва Николаевич отвечал: да, нет, не знаю, не видел… и все в том же духе.

Следователю такая краткость ответов явно не понравилась, и он стал задавать наводящие вопросы. Савва Николаевич, стараясь не раздражать молодого следователя, преисполненного чувством превосходства и власти над сидящим перед ним известным ученым, отвечал по возможности точно, но лаконично.

— Значит, вы считаете, что доцент Синичкин не мог взять взятку, никогда в этом раньше не подозревался и не был замечен?

— Да, именно это я и хочу сказать…

— Ну что ж, тогда прочитайте все, что записано с ваших слов, и распишитесь. На сегодня хватит…

Савва Николаевич облегченно вздохнул:

— Хватит так хватит. Мне, собственно, в любом случае больше нечего добавить.

— Как знать, как знать, профессор. Если что вспомните, позвоните, вот моя визитка. — И следователь протянул кусочек зеленоватого картона со своей фамилией и номером телефона.

Савва Николаевич не стал отказываться, взял визитку, поблагодарил, попрощался и вышел из кабинета.

После плутания по длинным и запутанным коридорам милицейского управления он наконец выбрался на свежий воздух. В полутемном дворике стояли машины сотрудников милиции, рядом примостился его голубоватый «пежо».

Савва Николаевич вдохнул полной грудью свежий, но уже прохладный воздух. Стояла середина октября, необычно холодно, было такое впечатление, что вот-вот выпадет снег. Потом посмотрел на небо и увидел яркую звезду на востоке. «Надо же, не заметил, как и осень наступила. Вчера Покров без снега был, значит, зима холодной будет», — вспомнил он прогноз своей давно умершей бабушки Тани…

«Метеобюро, спутники, целая служба в стране существует, а погоду определить не могут. Скажут по телику — ждем весной наводнение, а оно почему-то приходит осенью. Или вот заявляют: лето будет дождливым и среднегодовая температура ожидается в пределах прошлогодней, а лето оказывается аномально жарким, да еще с пожарами и человеческими жертвами».

«Так и тянет на негатив, — выругал себя Савва Николаевич. — Нет, чтобы любоваться небом, падающими листьями и наслаждаться дыханием осени».

Он вздохнул. Так уж устроен человек, что переживает за все хорошее и плохое… За хорошее — что быстро кончилось, за плохое — что оно плохое и доставляет массу неприятностей.

Теперь случилась неприятность с моим сотрудником, Егором Алексеевичем. Ах, Егорка, Егорка, дурья голова, попался на ерунде, за полторы тысячи рублей сесть в тюрягу. Да что за жизнь такая? Где справедливость? Своровать, прикрываясь сомнительными законами, миллиарды тонн нефти, газа и леса можно, а вот за полторы тысячи деревянных посадят. И еще по телеящику будет доблестная милиция рапортовать об очередном успехе в борьбе с коррупцией. Кто-нибудь когда-нибудь задумается, что подготовить классного врача стоит не один миллион, а может, целый миллиард, а дать ему достойную зарплату — не хватает ума.

Даа… Егор, Егор, чем же мне помочь тебе? С этим вопросом в голове Савва Николаевич поехал к доценту Синичкину домой.

Егора Алексеевича Савва Николаевич застал как раз выходящим из подъезда с мусорным ведром, заполненным до краев.

— Куда, Егор Алексеевич?

— Мусор накопился, хочу отнести в контейнер…

— А я за тобой, хочу поговорить, не возражаешь?

Егор Алексеевич пожал плечами:

— Нет, конечно. А что за срочность, Савва Николаевич?

— Есть причины. Да ты отнеси ведерко, а потом поговорим.

Савва Николаевич дождался, пока Егор отнес ведро до мусорки, а потом, показав на машину, сказал:

— Садись, не на улице же вести серьезный разговор… Ведро брось в багажник, чего его в руках держать. — И он, щелкнув ключом, открыл багажную дверь.

Усевшись в машину, Савва Николаевич неожиданно предложил Егору Алексеевичу:

— А что, Егор, может, в кафешку какую зайдем, посидим за чашкой чая и поговорим?

— Савва Николаевич, я ушел, не предупредив жену, будет волноваться, — нерешительно возразил Егор Алексеевич.

— Вот телефон, позвони. — Савва Николаевич протянул мобильник.

После звонка и утряски с женой причин срочного ухода мужа из дома они посоветовались и решили поехать в ресторан рядом с домом Саввы Николаевича.

— Я там машину поставлю, и свободен, — заводя мотор, пояснил место выбора Савва Николаевич. — Да и ресторан называется необычно по нынешним временам — «Красная территория». Говорят, там хорошая кухня и поют советские песни, — ответил Савва Николаевич, на молчаливый вопрос в глазах Егора Алексеевича.

Через полчаса Савва Николаевич с Егором Алексеевичем оказался в небольшом, но уютном зальчике ресторана. Тихо играла музыка, на стенах висели транспаранты с советской символикой.

— Никогда не думал, что еще раз придется увидеть это. — Егор Алексеевич кивнул на красные флаги с серпом и молотом.

— Отчего же, я, когда в Америке бываю, как только попадаю на Брайтон-Бич, у меня возникает такое впечатление, что это Одесса начала двадцатых годов прошлого века. Нет, Егор, все повторяется, правда, как сказал Маркс: первый раз в виде трагедии, а второй — в виде фарса.

— Савва Николаевич, это не Карл Маркс, а Гегель сказал, — возразил Егор Алексеевич. — Во всяком случае, меня так учили.

— Верно, верно! Но, видишь ли, у Гегеля нигде не нашли этого выражения, а Маркс, тогда еще молодой и амбициозный, захотел придать своим словам больше веса и приписал их Гегелю. Так в жизни бывает. Но не это главное, Егор.

— А что?

— Я был сегодня у следователя. — И Савва Николаевич напряженно стал осматриваться по сторонам, словно что-то хотел увидеть.

— У следователя? — Голос Егора Алексеевича потускнел. — Зачем же?

— Он интересовался тобой.

— Чем же конкретно? — все еще надеясь на какое-то чудо, оттягивал неприятный разговор Егор Алексеевич.

— Девушка, можно вас? — Он позвал официантку.

Та подошла, вежливо поздоровалась:

— Добрый вечер.

— Добрый. Нам водки графинчик.

— В смысле бутылку? — не поняла официантка.

— Нет, не бутылку, а 0,5 литра хорошей водки в хрустальном графине, и чтобы водка была холодной.

Девушка посмотрела на хорошо одетого господина в очках с золотой оправой и дорогими часами на руке.

— Хорошо, хорошо, я постараюсь исполнить ваш заказ.

— Да уж постарайтесь. Ресторан у вас с символическим названием, а интеллигенция семидесятых водку пила в ресторане исключительно из графинов. Понятно?

— Да, конечно. Что будете кушать?

— Из закусок черной икорки.

— Извините, но у нас… — Девушка сделала паузу. — Временно ее нет.

— Ах вот как. Ну тогда рыбную нарезку, бутерброды с красной икрой. Надеюсь, это у вас есть?

— Это есть, — подтвердила официантка, улыбнувшись.

— Ну а в качестве второго хороший кусок мяса с картошкой. Как у вас называется такое блюдо?

— Вам свинину или говядину?

— Егор Алексеевич, ты что больше любишь, говядину или свинину?

Егор сидел оглушенный, не зная, что и ответить.

— Тогда так, два эскалопа, и чтобы картошечка была пожарена на сливочном масле. Егор, пойдет?

Егор Алексеевич кивнул головой.

— Хорошо, вы немножко подождите. Я сейчас сервирую ваш столик и подам заказ на кухню.

— Да-да, у нас есть время. Не спешите, делайте все, как надо. Рассказывай, Егор, что у тебя стряслось? Почему тобой занялась милиция?

Егор Алексеевич ничего не ответил. Он еще раз обвел взглядом стены, увешанные советской символикой, подергивая крыльями носа, явным признаком нервного перенапряжения.

— Ладно, не хочешь говорить, не надо.

Они сидели какое-то время молча, глядя по сторонам.

Принесли закуску и водку в графинчике.

— Ну что ж, давай по рюмочке пропустим, Егор, — предложил Савва Николаевич, разливая водку по рюмкам.

Егор Алексеевич молча опрокинул водку внутрь, поморщился, потом достал кончиком вилки кусочек балыка, положил на черный хлеб, медленно стал жевать, смакуя вкус хорошей рыбы.

— Взял я, взял эти полторы тысячи, Савва Николаевич. Не хотел, а взял! За квартиру третий месяц не плачено. Ты же знаешь, 5–7 тысяч ежемесячно уходит на лекарства. Да ребят в школу нужно было подготовить, купить им все как положено: куртки, костюмы, обувь, книги, тетради… в общем, все что надо. Ну и все мои сбережения за лето тю-тю. А тут приходит девица, я ее плохо и знаю, у меня на занятиях ее не было, и говорит, что декан дал ей справку на пересдачу. Напросилась, чтобы я принял у нее экзамен. Я не придал значения, говорю, ну, если больше некому, то приму, приходите завтра. Она утром прямо у кабинета меня поджидает, рядом с ней какие-то два парня ошиваются. Заходим. Я говорю, берите билет и готовьтесь. А она кладет на стол пакетик из бумаги. Я говорю: а что это? Она мне в ответ: а вы посмотрите. Я разворачиваю, а там три пятисотрублевые купюры. Я говорю: это что такое? А она в ответ: а это взятка, Егор Алексеевич, за экзамен. Поставьте тройку, и деньги ваши. Только я подмахнул зачетку, как вламываются два парня, что были с ней, и мне в лицо корочки тычут — отдел по борьбе с экономическими преступлениями. Я им говорю: что вы хотите? Они смеются в ответ: «Больше уже ничего. Сейчас составим протокол и все».

— Ну а ты что, Егор? — задал вопрос Савва Николаевич, выпивая свою рюмку.

— А что я, взяли, как говорится, с поличным. Подписал все их бумаги, не читая, так было противно. — Егор Алексеевич налил себе водки и хлопнул вторую рюмку. — Самое противное, Савва Николаевич, что я хотел эти деньги взять. Понимаете, взять. Мне страсть как захотелось их положить себе в карман. Я бы наверняка так и сделал, но эти двое помешали. Савва Николаевич, мне нужны деньги! Любые, хоть пять рублей, хоть пятьдесят. Безденежье замучило, хоть в петлю лезь. Смотрю телик: министры берут, префекты воруют… Крадут миллионы, миллиарды, а я врач, ученый, живу в нищете. Ладно, сам я согласен голодать, на хлеб и воду перейти. Но дети, жена…

Егор Алексеевич налил еще рюмку водки и снова выпил, казалось, не обращая внимания на рядом сидящего собеседника и своего шефа.

Савва Николаевич, не перебивая, слушал исповедь сотрудника кафедры. Он догадывался, что тому живется нелегко, но чтобы так плохо… Хотя разве и так было не заметно: ходит уже сколько лет в одном и том же костюме, одних и тех же рубашках, застиранных и заштопанных заботливыми руками жены. Худой, с выпученными глазами от бесконечных дежурств и ночных операций, но всегда вежливый и тактичный, он, кажется, не давал повода себя жалеть. «Работаем рядом, а друг о друге мало чего знаем», — сделал для себя неутешительный вывод Савва Николаевич.

— Я взяточник, Савва Николаевич, — воскликнул Егор Алексеевич, да так громко, что на него посмотрел рядом сидящий посетитель ресторана.

— Тихо, тихо, Егор! Ты не взяточник, ты… ты… жертва обстоятельств, и ты ни в чем не виноват. Выбрось из головы, что ты взял или украл. Тебе, Егор, должны многие за твои золотые руки и умную голову, вот это правда. Давай так договоримся, не раскисать. Ничего не потеряно. Взятка не доказана. Деньги ты в руки не брал, твоих отпечатков пальцев на купюрах нет… Я правильно говорю? — спросил Савва Николаевич охмелевшего Егора Алексеевича.

— Так! — кивал тот поникшей головой.

— Тебе, Егор, понадобится хороший адвокат. Это моя проблема. Я найду толкового адвоката, и оплата его тебя пусть не волнует, мы на кафедре решим этот вопрос. Тут другое. Тебя начнут прессовать в милиции, и боюсь, ты, Егорушка, не выдержишь, подпишешь бумаги и тогда действительно загремишь года на два-три. У них сейчас ситуация напряженная. Премьер дал задание на посадки за коррупцию. Ты же понимаешь, бизнесмена или чиновника посадить трудно, иногда себе дороже. Ментам это не надо, вот и ищут, кто послабее и не сможет их лягнуть. Так вот и появляются дела о врачах, торгующих органами или неправильно сделавших операцию, да что операцию — укол, или берущих взятки. Известный принцип: чаще всего вор кричит «держи вора», чтобы отвести от себя внимание. Так и с тобой, Егор.

— Что же мне делать, Савва Николаевич?

— Ничего особенного! Во-первых, не раскисать, во-вторых, уехать и сменить место работы, ну а в-третьих, защищать себя всеми способами.

— Как это уехать? А Маша, дети?

— За Машей и детьми мы поможем приглядеть. Да и потом, твои дети уже почти взрослые. Сыну-то сколько лет — десять? Ну вот ты чем в десять лет занимался, Егор?

— Савва Николаевич, время было другое, — ответил Егор Алексеевич.

— Времена всегда одни и те же, по-разному хорошие и по-разному плохие.

— А куда я уеду? У меня нет ни знакомых, ни родственников, разве что к тетке в деревню. И что я там делать буду? — сделав совсем уж наивное лицо, спросил Савву Николаевича Егор Алексеевич.

— Работать, работать будешь, Егор. А поедешь ты не в деревню, а в Питер, в клинику профессора Кочубея Ивана Христофоровича. Я ему позвоню, он меня все звал, но куда мне теперь. А ты молодой, руки у тебя на месте, и сам ты что надо. Так что поедешь, он тебя примет. Зарплата там с выработки. Клиника частная, работы много, но и деньги хорошие будешь получать. Егор, ты подписку о невыезде не давал в милиции? — поинтересовался Савва Николаевич.

— Нет! — ответил Егор.

— Ну вот и отлично. Сейчас допьем, отужинаем, а завтра в Питер поедешь. Адрес никому не оставляй: ни жене, ни знакомым. Звонить, если что, я буду сам, пока идет следствие… Усвоил?

Егор Алексеевич откинулся на спинку стула, все еще не веря в случившееся, и в то, что завтра его жизнь должна круто измениться. Он никак не мог переварить всю полученную информацию, потому что в жизни умел заботиться только о других — о пациентах, жене, детях, и никогда не думал о себе, а тут надо принимать решение о своем будущем.

— Ладно, Егор, не давай сейчас окончательного ответа. Утро вечера мудренее. А сейчас давай поговорим о работе.

Ужин они закончили далеко за полночь. Савва Николаевич, не пивший много спиртного, все же опьянел, но не настолько, чтобы не дойти до дома. Он вызвал такси и отвез сперва охмелевшего напрочь Егора Алексеевича. А затем, вернувшись к своему дому, долго-долго стоял во дворе, запрокинув голову к небу, высматривал знакомые звезды и созвездия: вот Большая Медведица, а вот Полярная звезда… Увлекшись, он и не заметил, как зазвонил мобильник у него в кармане. Знакомый сосед, выгуливающий собачку, обратил на это внимание.

— Савва Николаевич, это у вас мобильник звонит? — вежливо сказал сосед.

— Кажется, у меня… Замечтался, глядя на звезды… Алло! Людмила, ты? Ничего не случилось, просто задержался по делам. Я сейчас уже около дома, стою, смотрю на звезды. Выходи, вместе посмотрим!

— Холодно?

— Да нет, вроде бы ничего. Погода прекрасная… Не придешь? Жаль! Ладно, не ругайся, сейчас иду, готовь чай с жасмином… Пока.

Савва Николаевич вздохнул и, взглянув на небо, пошел к дому, где его ждала жена.

На другой день он подписал заявление доцента Синичкина задним числом и передал в кадры для оформления увольнения по собственному желанию.

Через три дня секретарша доложила:

— Звонок из милиции, будете разговаривать?

— Кто спрашивает?

Секретарша уточнила:

— Следователь Таран.

— Как его?

— Илья Юрьевич…

Савва Николаевич взял трубку:

— Да, слушаю вас, Илья Юрьевич.

— Мне нужно уточнить, где находится сейчас ваш сотрудник Синичкин?

— Доцент Синичкин уволился по собственному желанию несколько дней назад, и где находится, мне неизвестно, — спокойно ответил следователю Савва Николаевич.

— Как уволился? Он же под следствием… Вы не могли его уволить, не уведомив меня… — все больше раздражаясь, произнес в трубку следователь Таран.

— Извините, но в таком тоне я с вами разговаривать не намерен. — И Савва Николаевич хотел было положить трубку телефона, но следователь, видимо, понял, что перегнул палку.

— Извините, профессор. Просто мне не понятно, почему вы его срочно уволили?

— Я его не увольнял, его уволила администрация института, а заявление он подал уже давно, с полмесяца назад. Я уговаривал остаться, но он не захотел… Больше мне ничего не известно о нем. Извините, но мне пора на лекцию. — И Савва Николаевич с удовлетворением отложил телефон, предупредив секретаршу: «Наталья Львовна, вы больше меня с господином Тараном или еще с кем из милиции не соединяйте. Найдите, что сказать. Впредь я буду разговаривать только с начальником. Уточните его фамилию, имя, отчество и телефон на всякий случай. И вот еще, позвоните в юридическую фирму „Защита“, пусть мне позвонит адвокат Надежда Николаевна Коношенкова. Скажите ей, что это моя просьба».

— Хорошо, Савва Николаевич, я все поняла.

— Ну вот и отлично. А теперь я пошел к студентам.

Войдя в аудиторию, Савва Николаевич первым делом сказал:

— Ребята, у меня плохая новость, уволился доцент Синичкин Егор Алексеевич. Теперь его лекции и практические занятия буду проводить я.

Симпатичная студентка из первого ряда взволнованно произнесла:

— Это из-за нее! — И девушка бросила короткий, гневный взгляд на высокую, хорошо и по моде одетую девицу в расстегнутом халате.

Ее ярко накрашенные губы, скривились в ухмылке:

— Беги, догоняй своего Егора Алексеевича.

Лицо симпатичной студентки покрылось яркими пятнами.

— Можно мне выйти? — и, не дожидаясь разрешения профессора, выбежала из аудитории.

— А что, собственно, происходит? — не сразу понял ситуацию Савва Николаевич. — Малахов, объясните мне, — обратился он к старосте цикла, молчаливому и уравновешенному парню.

— Студентка из 13-й группы Малика Радзанова пыталась за взятку сдать экзамен у Егора Алексеевича. Она сама об этом рассказала всем. Мол, доцент Синичкин вымогал деньги. Она же заявила об этом в милицию. Ну а дальше вам, наверное, известно больше, чем нам. Только у нас есть мнение… можно его озвучить сейчас в присутствии всех? — поднял глаза на профессора староста цикла.

— Конечно!

— Мы считаем Егора Алексеевича честным человеком, а Малика оговорила его, вернее, подставила… Она поспорила с одним из новых русских, что запросто любого преподавателя подкупит. Ну, за деньги сдаст экзамен…

— Ты говори, да не заговаривайся… — выскочила вперед студентка Радзанова. — Хватит вешать на меня всех собак. Ни с кем я не спорила… Если я с Кавказа и мусульманка, значит, меня можно обвинять во всем. Не получится, буду жаловаться! — И она выскочила из аудитории.

Все зашумели, как в пчелы в улье.

— Тихо, тихо, — поднял руку Савва Николаевич. — Спасибо, что просветили, по правде сказать, я всех этих подробностей не знал. Я не сомневаюсь в честности и порядочности доцента Синичкина Егора Алексеевича. Это во-первых. А во-вторых, кто затеял это грязное дело, нужно вывести на чистую воду. И сделать это нужно с вашей помощью. А сейчас давайте прекратим дискуссию и перейдем к лекции…

Аудитория, еще немного пошумев, успокоилась. Савва Николаевич, умудренный опытом человек, сам когда-то бывший студент, был благодарен этим мальчишкам и девчонкам за их смелый поступок — они заступились за преподавателя. И слезы невольно навернулись на глаза профессору. Он отвернулся к окну, достал платок, протер лицо и очки, постоял так несколько минут, а потом как ни в чем не бывало сказал:

— Студенты, как солдаты, не должны сдавать свои позиции и своих командиров. Иначе они уже не студенты, а стадо. Извините за вольность. — Он хотел еще что-то добавить, но его слова заглушили аплодисменты.

— Мы с вами, Савва Николаевич…

Через год дело на хирурга Синичкина закрыли из-за недоказанности самого получения взятки. Егор Алексеевич вернулся в свой любимый город на добротной иномарке, одетый в хороший костюм. Он первым делом бегом бросился на свою бывшую работу.

— Савва Николаевич, здравствуйте! — ворвался он в кабинет профессора.

— Ну вот, другое дело! — увидев улыбающегося и счастливого Егора Алексеевича, пробасил Савва Николаевич и крепко обнял его за плечи. — Так держать! Выход всегда напротив!

— Спасибо! Савва Николаевич, всегда буду помнить, я — ваш должник на всю жизнь.

— Нет, ты, Егорушка, мне ничего не должен. Лучше будет, если поможешь другому, когда кто-то будет нуждаться в твоей помощи. А еще благодари своих студентов. Это они вывели на чистую воду пошляков и мерзавцев, торговавших честью и достоинством преподавателей.

— Обязательно поблагодарю, Савва Николаевич. Сегодня уже все разошлись, а завтра с утра у вас же лекция, вот на ней, с вашего разрешения.

— Хорошо, договорились. А не пойти ли нам, Егор Алексеевич, в «Красную территорию».

— Не возражаю, только жену предупрежу и детей.

— Ну конечно, без этого нельзя. Кстати, и я позвоню Людмиле Сергеевне.

— Только, чур, я сегодня плачу.

— Хорошо. — И Савва Николаевич улыбнулся.

И оба, довольные, расстались, назначив встречу на восемь вечера.

Белое пятно луны то ярко вспыхивало, то вновь пряталось за облака, словно ныряло в бездонную глубину Вселенной. И только крыши домов изломанной линией снизу, а сверху оконная доска, как рамка, обрамляли небесную картину. Лежа на гостиничной кровати, Савва Николаевич загрустил. Совсем не так он представлял свою встречу с родным ему Питером. Мозглое утро встретило его при въезде в город мелким нудным дождем и холодным пронзительным ветром. Было такое впечатление, что силы природы протестовали против его приезда, пытаясь не то предупредить, не то остановить: мол, езжай к себе в N-ск, а тут тебя не ждут.

Савва Николаевич усмехнулся невольным и безрадостным мыслям, решив для себя, что, несмотря ни на что, он здесь будет и обязательно защитит свои идеи и своих соратников в вечном споре ученых разных школ. Кто прав, кто виноват, покажет время. Но время зачастую работает и против правды, заручившись поддержкой агрессивного большинства спорщиков. Так что диалектика Гегеля в действии. Только не струсь, найди в себе силы, встань с кресла и скажи: у меня другое мнение.

Хотя, что значит для большинства «другое» мнение, если сверху уже санкционировано нужное мнение.

Савва Николаевич горько усмехнулся в очередной раз. Ему вспомнились шестидесятые годы, в начале которых по всей стране шла посевная кукурузы. Он как сейчас помнил, как их, пацанов-пятиклассников, посадив в открытые грузовые машины с лавками поперек, везли в соседний колхоз «Первое мая» на посадку кукурузы. Свежевспаханное поле еще было влажным и холодным от перевернутых пластов земли. Весенний воздух, едва только прогретый неярким северным солнышком, запахи первой листвы и травы будоражили кровь.

Остановив машину на краю поля, водитель вместе с учителем математики, классным руководителем, вылезли из кабины.

Василий Степанович скомандовал:

— Слезайте, приехали!

Школьники с шумом и смехом соскочили на землю, лишь только девчонки не знали, как им спуститься.

— Ребята, помогите же девчонкам сойти. Подайте руки. Проследите, чтобы они поставили ногу на скат, вот так… — И Василий Степанович показал, как нужно это делать, опустив на землю пионервожатую Нинку Рогозину. — Мартынов, Дербидвитов, а ну помогать!

— Савва, Савва, помоги мне, — вдруг позвала Савву тихая соседская девчонка Надя Шелестова, протягивая руки через борт.

Савва, смущаясь, стоял, не зная точно: помочь или нет. А вдруг ребята засмеют. Но его личное самолюбие сработало, как всегда, безотказно. Савва подскочил, схватил руку Надюхи, потом привстал на колесо, помог ей перекинуть ноги через борт, поддерживая за край куртки.

— Ой, я сейчас упаду — заверещала Надька.

— Да не трусь. Я тебя держу. Опускай ноги вниз, на колесо, рядом со мной, а сама за борт держись, не упадешь, — наставлял ее Савва, забыв про все на свете. Новая, неожиданная и волнующая волна шибанула Савву, окатив его с ног до головы. Он впервые почувствовал близость девчонки и понял, что это не то же самое, если бы сейчас стоял рядом с кем-то из парней.

Какое-то не известное до сих пор ощущение влилось в его кровь и взбудоражило его всего, Савва понял — он взрослеет.

— Так, Мартынов, спускай быстрее Шелестову, не задерживай разгрузку, — пресек его фантазии Василий Степанович.

— Да-а, помню как сейчас, а минуло ведь уж с тех пор с полсотни лет… Ну да о чем я? Я ведь хотел о другом — о головотяпстве…

Хотя трудно назвать головотяпством личные амбиции, особенно если они исходят от должностных лиц. Ведь тогда, в шестидесятые годы, первое лицо государства Никита Хрущев заверял всех, что их поколение будет жить при коммунизме. Страна только-только залечила раны, нанесенные войной, большинство народа едва сводило концы с концами, живя от аванса до получки. И тут такое бабахнуть на весь мир — первую фазу коммунизма мы построим к восьмидесятым годам. Авантюризм Никиты Хрущева понятен: малограмотный человек, придя к власти в хорошо отлаженной, как часовой механизм, стране после Иосифа Сталина, возомнил себя выше Бога.

Но люди, его соратники по Политбюро, делегаты съезда, на котором он нес эту околесицу, почему все промолчали? Собственно, проглотил блесну и сам народ. А что ему оставалось? Он устал от коллективизации, репрессий за инакомыслие, от войны и постоянного голода. Страна хотела и поверила в сказку со скатертью-самобранкой. Поэтому любая ахинея из уст политического руководителя встречалась на «ура». Но когда лидер державы покусился на устои крестьянства и стал насаждать еще более радикальную коллективизацию, чем его предшественник, обложив сельчан непосильными налогами на все — от курицы в сараюшке до коровы во дворе. Последней каплей народного терпения стала кукуруза. Ее посадку Никита Кукурузник, как его прозвал народ, велел осуществлять по всей стране — от Мурманска до Якутии. Маразм, с которым насаждалась эта идея, выходила за рамки здравого смысла, но на местах чиновники и советы разных уровней бодро докладывали о ходе посевной и охвате новых площадей под царицу полей. Итог известен: в засушливых регионах кукуруза засохла на корню. В северных землях — просто замерзла. Но кто ответил за это безобразие? Никто. И когда сегодня возвеличивают Никиту Хрущева, забывают, что кроме «оттепели» он дал толчок к идеологии разрушения того, во что ранее свято верил сам. И если история повторяется, то уже оборачивается фарсом, и куда более жестоким и ненужным, чем в те далекие времена, когда народ устал от сталинской дисциплины и захотел перемен.

Вот и сейчас, приехав в Питер на международный симпозиум по легочным заболеваниям, Савва Николаевич вновь сидел и слушал речи министерских чиновников о блестящих перспективах отечественного здравоохранения. Но не это пугало Савву Николаевича, а то, что рулить целой отраслью медицины поручили людям, далеким от пульмонологии. И все, что они могли, — это красиво поговорить. Проверка на деловитость хозяина начинается со встречи гостей. Савву Николаевича встретили плохо. Вернее, никак. Так же и большинство его коллег.

В холле гостиницы, куда приехал Савва Николаевич ранним утром, администраторы зевали на рецепшене, потирая глаза. Редкие посетители дефилировали по мраморному полу, как тени.

— Я на конференцию. — Савва Николаевич подал приглашение молодому человеку за стойкой.

Тот вежливо, но с плохо скрываемым раздражением улыбнулся.

— Один момент. — Он включил компьютер, стал щелкать клавишами, ища фамилию стоящего перед ним седовласого человека. — Извините, а вас в списке забронированных нет.

— Как нет? — не поверил Савва Николаевич.

— Нет. Вот есть Михайлов, Мардашов, Морозов, а Мартынова нет.

— Но, молодой человек, у вас в руках мое официальное приглашение. Там все данные обо мне и сообщение о забронированном месте в вашей гостинице.

— Извините, Савва Николаевич, но я здесь ни при чем. — И он протянул приглашение профессору Мартынову обратно.

— Ладно, хорошо. Вы не можете решить этот вопрос, позвоните тогда старшему администратору, пусть он разберется.

— Его нет. Он будет к девяти утра.

— Но в девять начнется конференция. Мне нужно хотя бы переодеться, умыться и привести себя в порядок.

— Ничем вам не могу помочь.

— Послушайте, молодой человек, я заплачу двойную цену за номер, прошу решить вопрос.

Молодой человек встрепенулся, услышав про двойную цену, и кому-то позвонил по мобильнику. Ответ, видимо, его не удовлетворил, и он отошел чуть в сторону от стойки. Позвонил еще куда-то. Через минуту администратор вернулся.

— В нашей гостинице до девяти утра точно нечего делать, а вот в соседней, через три остановки отсюда, есть свободный номер. Я договорился, чтобы его отдали вам.

— Как в другой? Но тут же конференцзал, коллеги и все прочее. В другую я не хочу.

— Как знаете, вам тогда придется подождать до девяти, когда подойдет наше руководство и организаторы с вашей стороны.

— Мне бы переодеться, молодой человек, отдохнуть, а потом разборки устраивать.

— Можете спуститься в туалет, вниз и налево. Другого места нет, к сожалению.

— Как в туалет? Переодеваться в туалете? — не понял Савва Николаевич.

— Да, так все делают…

— Первый раз слышу! Мне доводилось бывать во многих странах мира, но ни в Нью-Йорке, ни в Париже такого не было, чтобы там предложили переодеться и отдохнуть в туалете! — И Савва Николаевич рассмеялся. Злость куда-то улетучилась, как бы сама собой. А чему, собственно, он удивляется? Он же в России. Его любимой России.

У нас хоть к кому отношение хорошее, но только не к самим себе. Как было, так и осталось. В космос первыми полетели — случайно! Первую космическую станцию создали, более десяти лет на ней работали — ерунда. Лучший в мире балет организовали — подумаешь!

Как-то на одном симпозиуме, еще при советской власти, Савва Николаевич одному упертому японцу ответил:

— Хорошо, опередили вы нас в качественных машинах, телевизорах, роботах, может, еще в чем-то. Тогда чего бы вам, господа японцы, немцы, англичане в придачу с французами и прочими шведами в космос хоть один раз не слетать.

И японец замолчал, склонив голову.

Потом на другой день подошел и извинился, мол, был не прав…

Культурные люди, не то что американцы. Тем хоть в глаза, а им божья роса. Наглый народец, наглый и самовлюбленный, в себя и в свою Америку.

В это время невеселые мысли прервал знакомый голос:

— Савва Николаевич, вы ли это?

Савва Николаевич оглянулся. Перед ним стоял давнишний приятель и коллега из Якутии, Дорофей Михеевич Малеев, торакальный хирург. С ним они когда-то учились в аспирантуре.

— Если не я, то кто?

Они обнялись.

— Рад, рад повидаться с вами, Савва Николаевич.

— И я тоже. Сколько лет, сколько зим?

— Да с десяток, не меньше, последний раз мы вместе, кажется, в Лиссабоне были…

— Нет, в Иркутске. Помнишь конференцию с китайцами из Тибета…

— Точно, точно, Савва Николаевич. Вы почему тут сидите, как неприкаянный?

— Мест нет.

— Как нет? А бронь?

— Бронь приказала долго жить. Новому начальнику, наверное, не до нас, забыл зарезервировать место. Вот и маемся. Тут уже с десяток таких, как я, набралось.

— Подождите минуту, Савва Николаевич, я сейчас посмотрю, что с моей бронью. Я заказывал три места, заранее оплатил. Вы же знаете, мы издалека летим, поэтому привык все делать заранее. Не то куковать будем, обратно-то не убежишь. Это не то что у тебя, сел в машину и через 3–4 часа дома. А мне же лететь восемь часов без пересадки, а с пересадками все 10.

— Понятно, понятно, Дорофей Михеевич. Давайте, попытайте счастья, я пока здесь побуду, посмотрю за твоими вещами.

— Хорошо.

Дорофей Михеевич отошел к стойке, а Савва Николаевич впервые за сегодняшнее утро улыбнулся: «Дорофей все такой же оптимист. Иначе нельзя там, где вечный холод и зима десять месяцев в году, без оптимизма не выживешь».

Интересный народ эти якуты: имена и фамилии выбрали себе русские еще в старые царские времена. И христианство от русских приняли, и сами оказались верующими. В войну с фашистами стойче якутов не было солдата. Когда 2-я Ударная армия была взята в окружение и разгромлена под Мясным Бором, на спасение Волховского фронта под Новгород бросили дивизию из Якутии. Берег Ильменского озера устлан костями якутов — погибли все до единого, но фашисты на тех местах фронта, где стояли якуты, не прошли.

Когда-то, будучи аспирантом, он зазвал к себе погостить Дорофея и показал места захоронения его земляков-якутов на высоком берегу древнего Ильменя около села Корыстынь. Вместе они возложили скромные букетики к обелискам, подписи на которых были сплошь из фамилий погибших якутов. Сейчас на этом месте стоит огромный православный крест из якутского камня со словами благодарности от нынешнего поколения русских воинам-якутам.

— Даа… Россия. Она до тех пор будет Россией, пока на ее страже стоят стойкие северные народы, которые не скупятся ни на золото, ни на алмазы, раскиданные в их суровой земле. Но больше всего, больше золота, алмазов, нефти с газом они ценят дружбу и уважение. Русские никогда не подводили братьев-якутов, и они платят русским тем же. Слава Богу, что история не имеет сослагательного наклонения. Она такая, какой ее сделали прожившие жизнь люди, что бы ни клеветали, но советская власть дала Якутии и якутам расцвет и самосознание, не рабство униженных и оскорбленных индейцев, как в Америке, а истинную дружбу.

Мы стали с ними одной крови: с якутами, калмыками, татарами и всеми, кто живет в стране с коротким названием Русь…

— Савва Николаевич, все в порядке, — прервал его мысли Дорофей Михеевич. — Места у меня есть, целых три. Одно в одноместном номере и два в двухместном, выбирайте любое.

— Не понял, как двухместный и одноместный? Зачем так много?

— Ну, одно, для меня, было заказано в одноместном. Вы в него можете вселиться, а номер для двоих был заказан моим сотрудникам. Они не приехали. Можете в нем заселиться, хоть один, хоть еще кого к себе возьмите.

— Слушай, Дорофей Михеевич, а давай с тобой в двухместный поселимся, все повеселее будет. А одноместный, может, кому из наших пригодится, если не возражаешь, вон их сколько страдающих. — И Савва Николаевич показал рукой на сидящих коллег.

Так они оказались в одном номере. Номер был просторный, со всеми благами современной цивилизации, вплоть до кондиционера. На завтрак они немного припозднились, но официанты, видя на их шеях бэйджи с фамилиями участников конференции, беспрепятственно пропустили гостей, извинившись:

— Народу очень много сегодня, может, не все блюда в наличии, но если что-то захотите, подойдите к нам, мы все устроим.

— Спасибо! Творог со сметаной есть? — спросил Савва Николаевич.

— Есть, конечно!

— Вот и порядок, а если мой коллега захочет чего-то особенного, то обратимся.

Дорофей засмеялся.

— Не надо ничего особенного. Мне чай с молоком и порядок. Без чая якуту нельзя.

За шутками и прибаутками они отлично позавтракали и, полные желания поработать, пошли в конференц-зал. Огромный зал на тысячу мест был почти полностью забит народом.

— Ого, давно такого не было! — отметил Савва Николаевич.

На высокой сцене сидел президиум. Савва Николаевич без труда узнал заместителя министра Оксану Федоровну и еще двух начальниц из департамента министерства.

— Ну и где же наш новый предводитель дворянства? — Савва Николаевич сразу и не нашел нового главного специалиста. Из двух мужчин один, седовласый, явно иностранного происхождения. Значит, вот этот моложавый высокий мужчина под пятьдесят и есть наш новый шеф.

Савва Николаевич напряг память, стараясь вспомнить, видел ли когда-нибудь этого человека, но память молчала.

— Нет, не видел, — сделал он вывод.

В среде врачей и ученых-пульмонологов имеется не так уж мало известных людей, и остается загадкой, почему выбор начальников пал на этого, мало кому известного человека.

— Дорофей Михеевич, ты знаешь, кто это? — Савва Николаевич показал на человека в президиуме.

— Нет! Но, судя по повестке и составу объявленного президиума, это и есть наш новый главный специалист, господин Мериновский Эдуард Янович.

— Кто он? Чьих, так сказать, кровей?

— Не знаю, Савва Николаевич. Как-то в министерстве, еще летом, слышал мимоходом, что ищут нового пульмонолога. И будто бы с периферии кого-то двигают на эту должность. Но кого именно, не знают.

— Ладно, Дорофей Михеевич, разберемся. Главное, чтобы дело знал, а все остальное приложится.

— Это верно.

После доклада заместителя министра выступил новый главный специалист. Первым делом Эдуард Янович поблагодарил министерство за оказанное доверие и заявил, что в таком важном направлении здравоохранения, как пульмонология, ведущей отрасли современной медицины, нужны перемены.

— Я намерен сделать все от меня зависящее, чтобы модернизировать службу, внедрив в современные технологии, диагностику и стандарты лечения.

Зал встретил выступление нового лидера вежливо, но, как всегда на таких мероприятиях, шурша бумагами, переговариваясь в полголоса друг с другом. Но когда господин Мериновский заговорил о модернизации, все притихли, пытаясь понять, что же конкретное предложит он, кроме набивших всем оскомину фраз: модернизация, нанотехнологии и прочего словоблудия о личной инициативе, правах человека и движения вперед к западным стандартам качества жизни.

— Савва Николаевич, вам не кажется, что это мы уже где-то подобное слышали? — в полголоса проронил Дорофей Михеевич.

— Кто хочет продвигаться ныне по карьерной лестнице, обязан говорить общепринятые глупости, иначе начальство не поймет, — с усмешкой ответил Савва Николаевич. — Но ты же знаешь, не по словам, а по делам судят любого, кто хочет что-то по-настоящему изменить. Поживем — увидим, — философски заметил Савва Николаевич.

В их тихий диалог вмешался старый приятель, профессор из Московской академии Патенков Петр Сергеевич, человек известный в их среде. Он один из первых в стране произвел пересадку трахеи и гортани. Для своего времени совершил геройский поступок.

— Дела этого гадюки мне давно известны. Он не раз примазывался к нам с якобы новой технологией операции на бронхах. Я их подробно рассмотрел: все чужое, ничего своего… Он, как говорится, стоял рядом у операционного стола, подавая инструменты, не более. Не того полета, слабак в смысле дела, а вот насчет демагогии, имитации дела — мастер, и большой… Тут ему равных трудно сыскать.

Савва Николаевич хотел было что-то уточнить у профессора, но их прервал шум в аудитории.

— Что случилось? — спросил Савва Николаевич своего соседа Дорофея Михеевича.

— Хохма! Из зала кто-то крикнул: «Ближе к делу!» А он в ответ: «Куда уж ближе, ближе не бывает! Сократить всех говорунов — вот вам и дело. Это первое, что я предприму на каждой территории…»

— Ну вот! А вы говорите, Петр Сергеевич, что бездельник, — кивнув на сцену, со смехом произнес Савва Николаевич. — Таких работников у нас сейчас по стране хватает с лихвой: чуть что, сократить. И, главное, сокращают специалистов, тех, кто что-то может сделать и свое мнение отстоять… У нас уже пол-института сократили. И так-то работали за гроши, а тут нате — реорганизация и массовое увольнение. Ушли, как всегда, самые талантливые и принципиальные. Большая часть из них улетела работать за границу, там они оказались очень даже нужными. Не понятно, почему фундаментальную науку, лучшие институты отдают в руки всяким проходимцам?

— Ну что же тут непонятного, — вмешался в разговор якут. Когда хаос и разруха, легче воровать. У нас в Якутии институт по вечной мерзлоте чуть не закрыли — нерентабельно. А ученые — таких нет нигде в мире — научили города строить, железные дороги прокладывать и все на вечной мерзлоте. Никто в мире не владеет такими технологиями. А у наших руководителей зуд в руках: закрыть, здания продать — будут деньги в бюджете. Такая нынче рыночная психология: все продавать, ничего не жалея.

— Верно, верно, Дорофей Михеевич, — поддержал коллегу Савва Николаевич. — Продать, а там хоть трава не расти…

— Тихо, тихо, господа, — неожиданно остановил разговорившихся коллег московский профессор. — Слышите, скандал разгорается. Давайте послушаем, о чем речь, а то из-за вас не слышно.

В это время на середину сцены выскочила заместитель министра. Она взяла в руки микрофон:

— Тихо! Уважаемые коллеги, давайте выслушаем Эдуарда Яновича до конца, не перебивая. Пусть он выскажется, расскажет о своих планах. А потом в прениях обсудим…

Но зал шумел и никак не хотел успокаиваться. Со своих мест в зале вскочили несколько человек и ринулись к сцене, возле которой стояли микрофоны.

Первым подбежал директор института пульмонологии из Екатеринбурга Давид Кугульдинович Дасаев.

— Мне неприятно даже присутствовать здесь, не то что слушать речь нового главного специалиста страны. Он ни одного дня не работал в нашей отрасли, где неукомплектованность кадрами составляет сорок процентов, а уже решил сократить нас как бездельников. Я вот что хочу сказать, Эдуард Янович, вам и в особенности представителям нашего министерства. Сделать уникальную операцию — это не одно и то же, что руководить уникальной службой. Нас, уральцев, не устраивает такая позиция, мы против нее.

Он хотел еще что-то добавить, но микрофон отключили.

Заместитель министра решила не нагнетать страсти, подняла руку кверху, успокаивая зал, объявила:

— Перерыв на кофе-брейк. В перерыве всем директорам федеральных институтов и клиник собраться в красном зале на разговор со мной.

Савва Николаевич оказался среди приглашенных на совещание. Он молча сидел почти напротив вновь назначенного главного специалиста и пытался составить о нем свое мнение. Внешне тот выглядел вполне импозантно. Высокий, как и все представители нынешней правящей элиты из молодежи. Одет в дорогой костюм от Версаче, на запястье швейцарские часы, не дорогие, но и не из дешевых. Рубашка с сиреневатым оттенком в тон костюму. Лицо и особенно глаза — это то, что всегда выдает человека, во что бы он ни был одет. Савва Николаевич усмехнулся, вспомнив Шедеровича. Этот бородатый, неопрятный во всех отношениях господин, живущий в Лондоне, владелец многомиллиардного состояния, был одет в самый дорогой костюм от лучших кутюрье мира, но выглядел все тем же Аркашкой, каким его знал Савва Николаевич, когда в семидесятые годы семья Шедеровича жила по соседству с родителями Саввы на Севере.

Так и этот господин. Лоснящееся холеное лицо, на котором застыла, казалось, навсегда брезгливая мина, если перед ним сидел обычный человек. Тут же преображалось при общении с высоким начальством. Подобострастие и собачья преданность были написаны на его лице: слушаюсь и повинуюсь. А вот глаза… Они не только не могут соврать, а наоборот, выдают человека. Никакой детектор лжи не заменит глаза, только нужно внимательно их рассмотреть, и ты увидишь, что скрыто в потемках души этого человека.

Глаза Эдуарда Яновича были пусты, а зрачки камнем сидели в них, как нефриты, вставленные в серое вещество, напоминающее студень.

— Да, ждать от такого начальника нового прорыва не придется, — сделал нерадостный вывод Савва Николаевич.

Дальнейшие события почти полностью подтвердили вывод профессора. Он, конечно же, не удержался и выступил, резко, но, как всегда, по делу, невзирая на присутствие зам. министра, тем более да и кому, как не ему, передать свои ощущения и боль от состояния отечественной медицины.

Его выслушали, не прерывая. Только новоиспеченный главный специалист отозвался неодобрительно.

— Слушайте, Савва Николаевич. Вы, конечно, авторитетный ученый и известный специалист, но нельзя все сводить к деньгам. Сейчас государство даст кучу денег, обещает еще больше, а вот как расходуете — это вопрос.

— Вопрос не в том, как мы расходуем, а как выживаем на эти самые «большие» деньги? — парировал Савва Николаевич. — Вам известно, что за рубежом клиники нашего профиля обновляют оборудование каждые пять лет, тратя на это огромные суммы, превышающие наши в десятки раз? Значит, это выгодно. Они-то практические капиталисты, считать умеют. В моей клинике за последние пятнадцать лет сменили только один рентгенаппарат. Совестно перед иностранцами не за свою работу, а за технику. Как сказал профессор из Италии Мариотти, глядя на наши микроскопы в лаборатории, — антиквариат.

— Савва Николаевич, что конкретно вы предлагаете? — Заместитель министра решила закончить пикировку известного ученого и нового назначенца на должность главного специалиста.

— Предлагаю собрать от всех ведущих ученых страны, в том числе академиков РАМН и директоров институтов, предложения по модернизации нашей службы в отдельных учреждениях и потом только принимать какие-либо конкретные планы.

— Но это займет много времени.

— Лучше не спешить, чем напороть в горячке несуразность и расхлебывать ее потом несколько лет. Медицина — консервативная отрасль, тут спешка не нужна, в том смысле, что не вся медицина — «скорая помощь». Я знаю, что есть много очень деловых и хороших предложений у моих коллег. В частности, ориентация на отечественного производителя техники и лекарств. Нельзя же зависеть от западного рынка, нужно развивать свой. И еще много чего у нас есть.

После споров предложение Саввы Николаевича было принято большинством участников совещания, согласилась с ним и заместитель министра.

— Переходите к нам работать, Савва Николаевич. Чего вам с вашим опытом и знаниями в N-ске делать? — сделала она лестное предложение.

— Спасибо, Оксана Федоровна! Но возраст у меня уже не тот, да и непривычен я угождать, выгоните быстро…

И они оба рассмеялись.

Символичной концовкой симпозиума стала поездка участников конференции на ужин в Екатерининский зал Царского Села. Туда они отправились после второго дня работы.

Впереди в машине с мигалкой ехал новый начальник службы, возглавляя вереницу из пяти автобусов.

Савва Николаевич не поехал, но проводил Дорофея Михеевича до автобуса, а сам вернулся в номер. Устал, да и давление что-то пошаливало, решил не ехать, отдохнуть. Вечером за телевизором и чашечкой горячего чая он расслабился и уже готовился ко сну, ожидая с минуты на минуту своего соседа. Но того не было и не было. «Может, после ужина куда зашел, со знакомыми сидит», — решил Савва Николаевич и, уткнувшись в подушку, заснул. Разбудил его стук в дверь:

— Кто там?

— Открой, Савва Николаевич, это я, — услышал он голос Дорофея Михеевича.

— Сейчас, сейчас. — Савва вскочил с кровати и пошел открывать дверь.

— Что так поздно, уже два часа ночи?

— Ты не поверишь, Савва Николаевич, мы заблудились…

— Как заблудились?

— Поехали в Царское Село, а оказались в Волосовском районе за сотню километров от него. Наш новый, как вы назвали, предводитель дворянства, не зная дороги, завел так, что едва выехали. Только к десяти добрались до места. Там уже все переволновались, ужин остыл, артисты разбежались. В общем, атас! Только одно спасло — водки было много… — И он, сняв с себя одежду, перекрестившись, рухнул на кровать, моментально уснув.

Что же ждать от нового лидера, заведшего людей в глухие леса Ленинградской области?

Ответа Савва Николаевич пока не находил, но его многолетний опыт подсказывал: не к добру это, не к добру. И с этими мыслями он долго не мог заснуть.

Ему примерещился старый товарищ Вениамин Аникеев, родом из Мордовии, с которым он учился в институте. Оба занялись пульмонологией и периодически встречались то на конгрессах, то на каких-нибудь симпозиумах. А тут пропал Венька, нет его нигде. Савва Николаевич позвонил, а бывший Венькин секретарь отвечает:

— Вениамин Ильич теперь у нас министр здравоохранения республики, звоните туда, — и назвала телефон.

Савва Николаевич долго сомневался, но как-то позвонил. С трудом, но секретарша соединила его с министром.

— Мартынов беспокоит.

— Не понял? Савва, ты, что ли?

Они говорили долго-долго, как старые друзья, не видевшие друг друга столько лет. В конце разговора Венька сказал слова, поразившие Савву Николаевича:

— Не ходи никогда во власть, сволочное это дело.

— А ты как же?

— А я уйду скоро…

Больше они не виделись. А вскоре дошла весть, что Вениамин Ильич, Венька Аникеев, умер прямо у себя на рабочем месте, в кабинете министра… Вот она, цена власти, если честно делать свое дело. Так было всегда, наверное, так и останется: честь — она есть или ее нет, другого не дано.

По возвращении профессора к себе на работу коллеги спросили, как там прошло совещание, что нового? Савва Николаевич долго-долго думал, что ответить, и неожиданно для себя изрек:

— Тщеславие никогда не приводит к хорошему. Оно растет, растет, достигает размеров дутого пузыря, а потом бах… и лопается. Остается лишь пустой звук во вселенной. Это как с луной — росла, росла до бледного диска, а потом исчезла, растворилась в небесах. Но смотришь, а через какое-то время снова народилась, и так до бесконечности… Тщеславие человека похоже на луну, и этим все сказано.

Коллеги понимающе закивали головами.

— Мы так и думали…

Страна стала просыпаться после длительного летаргического сна, в который впала в начале девяностых.

Для всякого не посвященного в дела России трудно понять, почему вторая в мире держава добровольно сдалась, даже не пытаясь защитить свои интересы. Наверное, политологи со всех сторон изучают уникальный опыт самоуничтожения страны. И многим оно представляется логичной целью предательства правящей элиты, не желающей брать на себя ответственность за судьбу страны. Пусть решает мировая цивилизация, ей виднее. Жизнь — школа, а мы — ее студенты: хорошие, плохие, разные… Мы стремимся познать как можно больше, взбираясь по спирали знаний все выше и выше; вот, кажется, достигли пика, но это иллюзия, мираж в пустыне, ибо за покоренной высотой открывается другая, еще более значимая. Так было, так будет, пока живо человечество. И путь этот — в бесконечность… Как Вселенная, которую мы так и не познаем до конца. Не один человек вспоминал утром, перебирая в памяти вчерашний день: как прожил, что сделал хорошего, а что не сделал или сделал не так, как хотелось бы. От таких мыслей не по себе всегда бывает. При этом каждый осознавал, что лично от него мало что зависит в мировой политике. Но хорошо понимал, что в критические моменты истории роль личности становится наиважнейшей.

Вот и Федор Михайлович Достоевский разочаровался в своих революционных идеях. Как хорошо все начиналось! Свобода, равенство, братство… Какие упоительные для души русского интеллигента слова во все времена. Что же такое случилось, что через какие-то десять — пятнадцать лет Достоевский вдруг пишет жестокий роман, наносящий делу революции такой урон, равного которому не было в истории России? Название этого романа весьма символично — «Бесы». В нем Федор Михайлович проклинает саму идею революционных преобразований. Революцию он посчитает бесовщиной, а самих революционеров — бесами, превратившимися в грязных свиней. Отчего так? Савва Николаевич давно пытался найти ответ на этот вопрос, но не находил. И вот, кажется, только сейчас он стал понимать великого русского писателя. Революция — это кровь, страх, унижение и потеря человеческого облика. Это грязь и свинство! Значит, вот и ответ — почему молчит русская интеллигенция, когда в стране нехорошо! Не хочет подыгрывать современным бесам или боится, наученная горьким опытом трех революций и гражданской войны?

Мучительные думы не покидают Савву Николаевича даже сейчас, когда он в очередной командировке, теперь в Москве, где идет дискуссия о новом курсе российского здравоохранения. Каким ему быть?

Скоро полвосьмого, пора вставать, не опоздать бы на завтрак. Савва Николаевич спустил ноги с кровати, нащупывая тапки, и в эту минуту его мысли прервал звонок.

«Жена? Так рано она меня обычно не беспокоит. Может, что случилось дома?» — Савва Николаевич взял лежащий на прикроватной тумбочке телефон.

— Слушаю!

— Савва Николаевич?

— Я.

— Как здорово, что я до вас дозвонилась… Мария Рафаиловна. Помните такую?

Савва Николаевич не стал напрягать память, мало ли в его врачебной практике знакомых, наверное, есть и такое имя.

— Да, да… слушаю вас, — неопределенно ответил он.

— Савва Николаевич, вы не смогли бы посмотреть и проконсультировать одного ребенка…

— Вы что-то путаете, Мария Рафаиловна. Я не педиатр…

— Я знаю. Просто я не так выразилась. Этот ребенок мой сын, ему сорок три года.

— Аа-а, вот как! Тогда другое дело…

— Савва Николаевич, мальчика проконсультировали везде, где могли, — в Москве, у нас в Питере, во всех институтах и клиниках, но диагноза определенно не поставили, одна надежда на Вас…

— Как не поставили? — удивился Савва Николаевич.

— Вернее, поставили, но он у меня вызывает сомнения…

— А что за диагноз? — пытался хоть как-то осмыслить разговор Савва Николаевич, переходя с мобильником к окну. Он всегда искал ответ на трудный вопрос, глядя в окно, будто ждал подсказки от природы.

— Ему сперва ставили микобактериоз, а теперь чуть ли не туберкулез, — продолжала говорить Мария Рафаиловна. Я знаю, вы отличный специалист по легким, прошу вас, посмотрите мальчика. Не могу больше смотреть на его страдания… Он тает на глазах… — И она заплакала в трубку.

— Хорошо, хорошо, я посмотрю, но мне нужны снимки, все данные обследования и сам ваш сын.

— Сын не может встать с кровати, он лежит, а снимки и все результаты я привезу, только скажите, когда?

— Можете сегодня? Я на совещании постараюсь выкроить время для вас.

— Очень хорошо. Спасибо, Савва Николаевич. Если можно, то я к обеду подъеду сама. До вас как добираться?

— Мария Рафаиловна, я же не в Питере, совещание здесь в Москве, а я в гостинице «Измайлово» остановился. Записывайте мой адрес и номер комнаты. — И Савва Николаевич продиктовал в трубку свои координаты. — Можно будет подъехать к одиннадцати, у нас как раз будет перерыв на кофе-брейк, я постараюсь посмотреть снимки и документы.

— Хорошо, хорошо… Большое спасибо, Савва Николаевич, я не прощаюсь, в одиннадцать буду у вас со всеми документами…

— Вы только позвоните мне, я постараюсь вас встретить в холле гостиницы, чтобы вас пропустили без проволочек… Договорились.

Начало конференции пошло по намеченному плану: Савва Николаевич пару раз вставал, задавая уточняющие вопросы выступающим. Но, уставшие от вчерашней встречи, многие докладчики не желали спорить, уклончиво отвечая на острые вопросы Саввы Николаевича.

Новый руководитель пульмонологической службы сидел рядом в зале и молчаливо слушал выступления.

К одиннадцати Савва Николаевич встал и тихо, чтобы не мешать вышел из зала. В холле к нему тут же подбежали два индуса, одного из них он узнал — Радж Куматра, гендиректор фармацевтической фирмы, поставляющей лекарства на российский рынок.

— Рад вас встретить и приветствовать, господин Мартынов.

Он поздоровался за руку с Куматра.

— Это мой заместитель. — И он показал на молодого, улыбающего напарника, — Нарон Комар.

Савва Николаевич подал руку.

— Рад познакомиться.

— Господин Мартынов, наша фирма выражает вам свое почтение и приглашает отдохнуть на Бали, разумеется, за счет фирмы. Мы были бы очень рады, чтобы вы в своей статье хорошо отозвались о нашем препарате — новолицине.

— Спасибо, Радж, за приглашение. Но вы же знаете мой принцип: от фирм я не принимаю ни подарков, ни других видов благодарности…

— Да-да, господин Мартынов. Но тут особый случай, на Бали мы организуем международный симпозиум, где соберутся лучшие специалисты по легким и легочным заболеваниям. Мы считаем своим долгом пригласить вас, ваше мнение дорогого стоит, и ваш огромный вклад в науку — это ничтожная оплата ваших заслуг перед человечеством.

— Спасибо, Радж, вы мне льстите.

— Нет, нет, господин Мартынов, никто не может заподозрить меня в неискренности…

— Извините, Радж, я не хотел вас обидеть…

— Да, я понимаю вас, господин Мартынов, и буду ждать от вас положительного решения.

— Хорошо, я подумаю…

— Вот моя визитка, вы можете позвонить мне или моему помощнику в любое время. — И Радж протянул свою визитку.

Они вежливо раскланялись и расстались. Савва Николаевич поспешил к себе в номер.

Мобильник мелодично зазвенел в кармане брюк Саввы Николаевича. Он торопливо достал:

— Да, слушаю!

— Савва Николаевич?

— Да, я.

— Извините, Мария Рафаиловна поручила мне привезти документы для консультации. Как вам их передать?

— А ее, что, самой не будет? — озадачился Савва Николаевич, его еще не оставляла надежда, хотя бы увидев внешне, вспомнить заказавшую ему консультацию женщину.

— Нет, ее срочно вызвали в Дом правительства, и она попросила меня встретиться с вами.

— Хорошо. Вы где сейчас находитесь?

— У входа в гостиницу «Измайлово».

— Тогда стойте там, я сейчас подойду.

А как я вас узнаю? — задал вопрос незнакомец.

— Очень просто. Мне за шестьдесят, я седой человек в хорошем костюме, с дорогим галстуком, — иронично ответил Савва Николаевич.

— Я понял, буду ждать…

Через десять минут они уже сидели в комнате Саввы Николаевича. Молодой человек, принесший документы, оказался студентом второкурсником медицинского института.

Первым делом Савва Николаевич спросил, как его зовут.

— Иван Куропатов, — ответил молодой человек.

— А что, Иван, Мария Рафаиловна поручила тебе это щекотливое дело за какие-то заслуги?

— Нет. Просто я оказался самым свободным. У меня во второй половине дня пара лекций, а сейчас я в свободном полете. У Марии Рафаиловны я занимаюсь в научном кружке, она, конечно же, меня знает и доверяет…

— Понятно! — Савва Николаевич так и не понял, кто же попросил его о консультации. Одно ясно, что коллега, с которой они где-то пересекались. Но где? Решив, что не стоит заморачиваться над этим вопросом, Савва Николаевич перешел к делу.

— Попрошу рентгенснимки по порядку, начнем с самых первых, какие есть в ваших архивах.

Иван оказался проворным парнем и хорошо подготовленным к встрече с именитым профессором. Все документы с рентгенснимками были аккуратно разложены по годам и датам.

— Итак, первое обследование в 1989 году. Что же здесь? — Савва Николаевич смотрит на снимок, подставив его к оконному стеклу. Вот и ответ: саркоидоз, начальная стадия. Вот увеличенные лимфоузлы в корнях легких, вот мелкие узелковые поражения в паренхиме. Классика жанра! Ну а какое же заключение сделали коллеги, интересно мне теперь узнать. Где у вас описание этих снимков и заключения консультантов, если они были.

— Были, Савва Николаевич, вот они — и Иван подал их.

В заключении значилось, что у молодого человека хроническая пневмония. И никакого намека на столь серьезное заболевание. Не может быть, чтобы врачи не заметили того, что явно манифестировало на рентгеновских снимках. Но факт оставался фактом, не заметили.

Остальная хроника событий развивалась по вполне определенному сценарию. Никто из врачей не взял на себя смелости отменить диагноз и поставить другой. Хотя, судя по описанию и данным обследования, состояние больного не улучшалось, а постепенно, медленно, но верно, становилось все хуже и хуже. Промелькнули консультации известных клиник в Москве, Питере и еще целом ряде городов, где, вероятно, работал или жил пациент, но везде одна и та же история — не замечали явного прогрессирования совершенно другого заболевания в легких.

— Почему так, Савва Николаевич? — недоуменно спросил Иван профессора.

— А потому, Иван, что никто не хотел брать ответственность. Поставить диагноз легко, и ходит с ним человек иногда всю жизнь. А вот снять несуществующую патологию тяжело. Когда ставят диагноз, что называется, по горячим следам, тому врачу больше доверия. Это как в милиции: успел задержать преступника сразу после совершения преступления — хорошо, нет — «глухарь», как они выражаются. Хотя формально все есть: есть следы преступления, пострадавшие и даже очевидцы, а зачастую и сам преступник нигде не скрывается. А вот доказать, что это он совершил злодеяние, не так-то просто. Преступник успел обзавестись ложными алиби, скрыть истинные мотивы, да еще много чего он может сделать, если его сразу же не арестовать. Так и в медицине, наверное, не зря милиция и медицина начинаются с буквы «М», — пошутил Савва Николаевич. — Запустят болезнь, а потом кто признается, что это с его подачи сделано. Ну, потом не нужно забывать о корпоративной этике. Мало кто из врачей осудит своего коллегу, даже при наличии неправильного диагноза. Исходят из простого: сегодня я тебя сдал, а завтра ты меня. Вот такие пироги, Иван! — проговорил Савва Николаевич, просматривая переписку между больницами, институтами и разного уровня врачами по поводу диагноза этого конкретного больного. — Кстати, Иван, фамилия больного Надеждин, и фамилия Марии Рафаиловны та же или у нее теперь другая?

— У Марии Рафаиловны — Надеждина, но не знаю от мужа у нее эта фамилия или своя — ответил бойко Иван. — Кажется она замужем, но точно не скажу.

«Надеждина, Надеждина?» — мысленно несколько раз повторил фамилию Савва Николаевич, пытаясь соединить в единое смутные догадки. На их цикле был Борька Надеждин, сын известного питерского ученого-анатома. По его учебнику они учились. Борька был его внуком. Но на цикле мало кто даже догадывался, что ловелас и бабник Борька Надеждин внук знаменитого академика Надеждина. Никому и в голову не приходила такая мысль, хотя начальство наверняка было осведомлено, иначе бы он вылетел из института еще на первом курсе, когда фактически завалил все предметы на экзаменах. Значит, Надеждина — это фамилия по мужу Машки Муравинской, веселой хохотушки из параллельной группы. Так, так. Как же он сразу не догадался. Машка Муравинская стала Борькиной женой. Невероятно, но факт, как в той телепередаче, которую когда-то любил смотреть Савва Николаевич. Это надо же, не зря в народе говорят: пути господни неисповедимы. Чтобы бабник и гуляка Борька Надеждин охомутал такую девчонку, для этого нужно было чему-то произойти из ряда вон выходящего. Савва Николаевич положил документы на стол и задумчиво стал ходить по комнате: от окна к двери, туда и обратно, несколько раз подряд, не обращая внимания на сидящего Ивана.

Да, Машка, Машенька, Мария Рафаиловна, не думал, не гадал о такой заочной встрече спустя сорок с лишним лет. Господи, до чего же несправедлива судьба. Если это ее сын, то он безнадежно болен и вряд ли когда поправится. У него тяжелейшее заболевание легких, один фиброз вместо паренхимы, дышать фактически нечем. Если не пересадить легкие, то он умрет…

Кстати, вот и выход: пересадка легкого… Савва Николаевич внезапно остановился, перед сидящим Иваном.

— Иван, скажите, у вашей шефши есть связь с зарубежными коллегами или родственники за границей?

Он спросил это не случайно, студенты знают о своих преподавателях иногда больше, чем они сами о себе. Так было и так будет, тут ничего не попишешь. Такова судьба публичных людей, а любой педагог, тем более профессор, сравним с артистом, о котором хотят знать все — от личных пристрастий и прихотей до грехов.

— Конечно, Савва Николаевич, сама Мария Рафаиловна часто ездит за границу, она же заведующая кафедрой морфологии, а наша кафедра одна из ведущих не только в стране, но и в мире, — восторженно отозвался Иван. — Ее создавал известный академик Надеждин Глеб Борисович, у нас его портрет висит на кафедре рядом с портретом профессора Кодермана, мировой значимости из Берлинского университета, где они вместе учились и дружили всю жизнь.

Савва Николаевич внимательно посмотрел в глаза Ивану.

— Значит, говоришь, связь с заграницей имеется. Это очень важно…

Савва Николаевич стал лихорадочно перебирать в памяти все клиники, где делают пересадки легких. Их не так уж много: в Канаде две, в Германии одна, и самая продвинутая, пожалуй, в Париже. Вот бы туда сына Марии определить! Он подошел к окну, и перед глазами его выплыла, как из тумана воспоминаний, Маша Муравинская, в которую он был какое-то время влюблен на втором курсе. Вот ее безукоризненный греческий профиль и большие оливкового цвета глаза.

— Наш апельсинчик! — звал ее Гиви, пуская слюни при виде ее обнаженных выпуклых грудей, которые она не стеснялась и не прятала под халатом, как многие сокурсницы.

Не только преподаватели, но и студенты в нее влюблялись, писали ей стихи и записки, но она была ко всем равнодушна. Зато рано прикипела к науке, полюбила не просто какую-нибудь чисто медицину, а анатомию.

Машка и трупы — не совместимы! — причитали подруги, но она не изменяла своей любимой науке и шла к ее вершине, несмотря ни на что. Выходит, и Борька Надеждин ее очередной этап застал на этом пути?

Эта новость потрясла Савву Николаевича. Не может быть! Этого не может быть никогда, потому что иначе мир бы перевернулся. Хотя о чем я? Восемнадцать миллионов коммунистов без боя сдали свою идеологию. А тут маленькая беззащитная женщина хочет достичь успехов в науке. А как без связей, без прописки в Питере. Остается одно — удачное замужество. Вот и ответ на все вопросы. Ну а болезнь ее сына, видимо, плата, страшная расплата за грехи… Господи, господи, чем же помочь?

— Иван, набери мне номер телефона Марии Рафаиловны.

— Одну минуту, я попробую…

Савва Николаевич, все еще под впечатлением сделанного им открытия, не мог прийти в себя. Вот, значит, почему она сама не захотела с ним встретиться…

— Мария Рафаиловна, это я, Иван, вы можете говорить? Сейчас, Савва Николаевич, с вами хотят поговорить. — И он протянул трубку.

— Мария, так это, значит, ты?

— А ты что, Савва, разве не догодался?

— Нет!

— Зря!

— Не захотелось поверить, хотя я не знаю всего… Видно, так жизнь заставила.

— Не надо об этом, Савва Николаевич. Скажи, мой сын будет жить?

— Ему нужна срочная операция.

— Операция?

— Да. Нужна пересадка легких.

— Насколько мне известно, у нас ее не делают…

— Пока нет, есть только попытки, а вот за бугром уже это давно налажено… Нужно туда, иначе прогноз хуже некуда, — тихо выдавил из себя Савва Николаевич.

— Что у него сейчас?

— Саркоидоз был и есть, к сожалению, он остался, только теперь такой, что лечить обычными средствами невозможно.

— Почему?

— Нечего лечить, нет легочной ткани, один фиброз, а то, что от нее осталось, подверглось инфекции, грибковой, и вполне возможно, что и туберкулез присоединится. На фоне отсутствия иммунитета это обычное дело. Схему лечения я напишу, отправлю с Иваном.

— Савва, ты, как всегда, подарил мне надежду. Я не зря все же тебе позвонила. Долго сомневалась, стоит ли тревожить прошлое, но настоящее заставило. Прости и спасибо тебе большое.

— Мария! Хочу пожелать тебе удачи. Дай Бог, чтобы все было хорошо! Если что, мой телефон у тебя есть, звони, всегда рад буду помочь, чем могу.

— До свидания, Савва.

— До свидания, Мария.

Савва Николаевич еще какое-то время держал телефон в руках, не зная, что с ним делать, потом протянул Ивану.

— Ну, вот такие дела! Я сейчас распишу схему лечения, но обязательно покажите и согласуйте ее с лечащим врачом.

Савва Николаевич быстро написал на листке бумаги название препаратов, дозы и способы применения. Потом подумал и дописал адрес торокальной клиники профессора Ламиналя в Париже, номер его мобильного телефона, в скобках добавил: «Сошлись на меня», а затем размашисто подписался: «Профессор Мартынов».

Возвратившись с конференции, Савва Николаевич еще долго находился под впечатлением трагедии, случившейся с Марией, еще одним островком студенческой жизни. Пробуждение, как и расплата, начинает появляться тогда, когда меньше всего этого хочешь. Сколько их осталось. Но так уж устроен мир, что сон не может быть вечным, как и долг не должен оставаться неоплаченным. Добро творит добро, а зло возвращается. Народ давно подметил: сколько бы веревочка не вилась, а кончик найдется. В этой народной мудрости великий смысл: скрывай не скрывай правду, она прорастет, вот только вопрос — в виде чего? В виде ли прекрасного деревца, из которого когда-то вырастет дуб. Или это будет чертополох, который все будут обходить стороной, пока он не умрет сам собой.

Савва Николаевич спросил как-то студентов, а знают ли они о приближающихся праздниках 4 и 7 ноября? Если 7 ноября больше половины, но вполне определенно назвали как дату Октябрьской социалистической революции, произошедшей в 1917 году, то вот с 4 ноября вышла заминка. Кто во что. Кто-то сказал, что это праздник независимости России от других государств, входящих когда-то в СССР. Кто-то — что это день образования новой России. И лишь одна студентка пояснила, что праздник этот называется Днем единства. Мол, кажется, в 1612 году, в Смутное время, один торговец мясом, Козьма Минин из Нижнего Новгорода, организовал народную дружину на борьбу с поляками и собственными боярами, захватившими Москву и засевшими в Кремле. И возглавил народную дружину суздальский князь Дмитрий Пожарский. Вот они-то и разбили врагов, изгнали немцев из Кремля, прекратили Смуту. В честь этого события и праздник учредили.

Савва Николаевич, слушая ответ студентки, все время думал, что же нужно такому свершиться, чтобы русский народ проснулся. И что удивительно, еще вчерашние друзья отвернулись от русских, как от прокаженных: пьяницы, неадекватные «русская мафия» — то и дело слышишь из уст иностранных ревнителей общечеловеческих ценностей. Что им до России и российского народа. Так, большущий кусок земли с бесцельной кладовой природных богатств, так нужных Западу.

Савва Николаевич с ужасом подумал, что если ничего не изменить, то сидящие перед ним студенты окажутся уже не жителями России, а какого-нибудь протектора Западной или Восточной цивилизации. Господи, неужели это может случиться? И вот метафизическая сила, исходящая от предков и витающая в русском космосе, стала постепенно проникать в умы россиян. Так же нельзя. Нельзя заниматься самоуничтожением, на скольких бы языках ни говорил народ России. Все они, когда надо, говорят и думают на русском о своей России.

И Савва Николаевич, так долго страдавший от безволия российской молодежи, его студентов, впервые за долгие, долгие годы почувствовал себя гражданином России.

Занятия начались, как обычно, ровно в девять утра. Савва Николаевич вошел в аудиторию без опоздания, он любил точность во всем. Студенты шумно встали, приветствуя преподавателя.

— Здравствуйте и садитесь. Меня зовут Савва Николаевич Мартынов, я заведующий кафедрой, профессор. Буду проводить с вами семинарские занятия по темам, обозначенным учебным планом. Считаю своим долгом лично встречаться со студентами на занятиях в небольших группах. Так легче познакомиться друг с другом, а главное — у меня появляется возможность больше показать и рассказать по изучаемой проблеме, а у вас будет возможность задать мне любой вопрос…

— Любой? — переспросил сидящий прямо перед ним симпатичный рыжеватый паренек.

— Ну конечно!

Савва Николаевич имел привычку во время занятий не садиться за стол. Вот и сейчас он, медленно прохаживаясь по аудитории, остановился около окна. За окном, в больничном саду, вовсю шел листопад. Ему даже показалось, что он слышит шелест падающих с кленов и березок листьев…

— Савва Николаевич, тогда можно задать вам вопрос? — услышал он голос все того же шустрого студента с первого ряда.

— Пожалуйста, задавайте.

Савва Николаевич повернулся к аудитории лицом.

— Это правда, что вы никогда не спрашиваете фамилии студентов на занятиях?

— Правда…

— А почему?

— Почему? — переспросил Савва Николаевич. — Потому что мне важны ваши знания и умения, а не фамилии и должности ваших родителей. Я ответил на ваш вопрос? — Савва Николаевич посмотрел на молодого человека.

— Вполне!

— Тогда приступаем к работе. Тема сегодняшнего занятия: причины возникновения заболеваний органов дыхания. Давайте вместе разберемся, какие факторы приводят к этим многочисленным болезням и кто в этом виноват? Принято считать, что в возникновении профессионального заболевания легких виноват работодатель. Отчасти это верно. Другие ученые считают, что не меньшая вина в причинах развития профболезни лежит на государстве. Да-да, на государстве. По мнению этих ученых, оно обязано контролировать условия работы на всех предприятиях страны. И если государство это не делает или делает плохо, тогда, дескать, возникают профессиональные заболевания…

— Можно вопрос? — поднял руку неугомонный студент с первого ряда.

— Конечно, задавайте…

— А как обстоят дела с профзаболеваниями в тех странах, где преимущественно частная собственность?

— Модный вопрос! Ну что ж, давайте разберем для примера ситуацию в соседней с нами стране — Финляндии. Кстати, господа студенты, прежде чем мы перейдем к нашим рассуждениям, ответьте мне на два вопроса. Во-первых, какова численность населения Финляндии? И второй, какое место в мире занимает эта страна по качеству жизни?

Соседка разговорчивого студента, веснушчатая девушка в безукоризненно чистом белом халатике, кокетливо улыбнувшись Савве Николаевичу, ответила:

— Население, наверное, около миллиона, а место — где-то пятидесятое.

— Тогда кто же на первом месте? — тут же задал вопрос девушке Савва Николаевич.

— Как кто? — девушка улыбнулась. — Америка!

— Кто думает иначе? — Савва Николаевич поднял глаза на группу. — Хотя ваш ответ можно понять: нас приучили, что если что-то лучшее в мире, то в Америке…

— А что, не так? — с удивлением спросила высокая брюнетка с красивыми выразительными глазами.

— Нет, не так! И далеко не так! Америка богатая страна, я бы сказал больше — очень богатая, но до социального равенства, я имею в виду равенство граждан Америки, там у нее не все так благополучно. В мировом рейтинге она занимает высокое, но десятое место…

Аудитория зашумела. Кто-то стал смеяться, показывая пальцем на чернявого парня, явно еврейской национальности, тихо сидевшего во втором ряду.

— Слышишь, американос, твоя любимая Америка не первая… Ты еще не умер?

Кто-то удивленно смотрел на Савву Николаевича, не понимая, как такое может быть: им все твердили, что Америка — это все! А тут вдруг такой облом!

— А может, у этого профессора того, крыша поехала… Не может из своего совкового прошлого выйти, вот со злости и несет несуразицу…

Савва Николаевич понимал, что затронул очень горячую тему, но как иначе воспитывать студентов, если не говорить всю правду…

— Господа студенты! Хочу вам сказать, что на первом месте по качеству жизни стоит Норвегия, очень северная страна с суровым климатом, не менее суровым, чем у нас в России. Но, несмотря на это, там живут, можно сказать, при полном социализме, как, впрочем, и в Швеции… Эти две страны, кстати, часто делят между собой пальму первенства.

— Яшка, вот куда тебе нужно ехать — в Норвегию или Швецию, а не в Америку, — обернувшись к чернявому пареньку, произнес шустрый студент, сидящий перед Саввой Николаевичем.

— Ну если кто-то хочет себе выбрать ПМЖ, как говорят сейчас продвинутые, то лучше все же в Швецию, — улыбнулся Савва Николаевич.

— Там больше социальных гарантий, это точно. В Норвегии тоже их много, но норвежцы более националистически настроены, чем шведы. Хотя нужно сказать, что в скандинавских странах чужаков вообще не любят.

— А там что, одни исключительно чистокровные шведы или норвежцы живут? — задала вопрос высокая, красивая студентка…

— Нет, Яна, там живут и русские красавицы. Ты что, фильм «Интердевочка» не смотрела? — крикнул кто-то из задних рядов.

В группе зашумели и захихикали. Савва Николаевич решительно взял инициативу в свои руки.

— Тихо, тихо, ребята. Конечно, Владимир Кунин своими пассажами про русских красавиц сделал себе писательское имя. В общем-то дешевый ход, но сработал… Хотя нужно сказать, что сами шведы были не в восторге от его книги. Ее там просто запретили печатать. Вот вам и урок о свободе большинства… Свобода всегда регулируется.

— Почему? — послышались со всех сторон возгласы студентов.

— Не знаю — Савва Николаевич действительно не до конца понимал мотивы запрета, если он действительно существовал. — Вероятнее всего, писатель Кунин не очень правильно отразил образ шведов, как бы это сказать, их недостаточно гостеприимное отношение к чужакам, — ответил Савва Николаевич. — В общем-то каждая страна должна защищать свои порядки, своих граждан. Однако государство это палка о двух концах. В доме, где прописалась злость, не бывает порядка, — продолжил мысль Савва Николаевич. — Истина прописная, все о ней знают, но часто люди делают все, чтобы она торжествовала. Сколько внешне благополучных семей и у нас в стране, и за рубежом! Но отчего мир вдруг взрывается очередным вулканическим выбросом эмоций в отдельно взятой семье, когда богатые и счастливые, казалось бы, родители убивают собственных детей. Или наоборот, дети из богатых семей берут пистолет и стреляют в собственных приятелей, учителей или во всех подряд. Но это лишь видимая глазу и сложная часть гигантской трагедии, что происходит в преисподней человеческой души. Вулканическая магма выливается наружу в крайнем случае, а все остальное спрятано далеко от всех, замаскировано мишурой благополучия и внешнего порядка. Господа студенты, мне хотелось, чтобы вы поняли главное — уважающая себя страна, семья, если хотите, каждый из нас должны уметь защищать себя, свои устои, свои культурные ценности. Как только мы прекращаем это делать, то превращаемся в подобие человека. Наш русский поэт Велимир Хлебников считал себя космополитом, неизменно говорил и писал, что он — комиссар всей Земли. Тем не менее, самое главное, он всегда считал себя глубоко русским человеком и не мыслил быть никем другим… Вот вам и космополит.

— Первый раз слышим о таком поэте. Что он написал, чем знаменит? — зашумели студенты.

Савва Николаевич удивился не меньше студентов.

— Вы что, действительно не знаете поэта Хлебникова?

— Первый раз слышим, — ответил студент с задних рядов. — Фамилия какая-то простецкая.

— Хлебникова, вот певица, кажется, такая существует, — проговорила высокая, красивая брюнетка, сидящая рядом со столиком.

— Нда-а… Вот оно что? Наш университет состоит из двух десятков факультетов. Вы учитесь на медицинском, который всегда относили к гуманитарным, а не знаете поэта Велимира Хлебникова. Ну предположим, он труден для восприятия. Хотя скажите, а вообще вы каких русских поэтов знаете? — решил спровоцировать студентов Савва Николаевич.

— Некрасова, Пушкина, Лермонтова… — стали выкрикивать ребята имена.

— Замечательно! А еще?

— Есенин, Маяковский, Пастернак, Маршак…

После Маршака студенты рассмеялись.

— Еще Михалков с дядей Степой, — ехидно пошутил кто-то.

А что и Михалков, и Маршак — наши русские поэты, своеобразные, но поэты… — согласился с улыбкой на лице Савва Николаевич. — Однако хотелось, чтобы вы вспомнили и таких прекрасных поэтов — Баратынского, друга Пушкина Дениса Давыдова, Державина, Ломоносова. А как можно забыть эстета русской поэзии Александра Блока. Разве прилично их не знать. Каждая эпоха рождала своих замечательных поэтов. Лишь безвременье и лихолетье не плодоносят: все выжжено вокруг, некуда семена кинуть. Но рано или поздно найдется народный гений, воспоет и лихое время. Нашелся же Нестор, написавший «Слово о полку Игореве»… Через столетия, но написал о том сложном и трагическом времени на Древней Руси. Так было и так останется. Интересно, а кого вы можете назвать современным поэтом? Назовите хотя бы пару имен… — Савва Николаевич перевел свой взгляд на аудиторию.

— Игорь Крутой, Игорь Николаев, Стас Михайлов, — стали выкрикивать студенты, явно задетые замечанием преподавателя об их невежестве…

— Отчасти верно. Признаюсь, не слышал о Михайлове. И Крутой, и Николаев — сочинители песенок, часто весьма сомнительного качества. Им до поэзии, как до небес. Хотя не спорю, были отличные поэты-песенники и в советские времена. Один из ныне здравствующих — сочинитель песен Николай Добронравов. Они вместе с женой и известным композитором Александрой Пахмутовой написали десятки прекрасных песен, которые поют до наших дней…

— Это типа «Бони М», только советского разлива? — съязвила высокая и симпатичная студентка.

— Точно, Вероника, а еще вспомнил: Юрий Антонов, какой-то Доризо. Вот кумиры тех лет, — подхватил рыжеволосый студент, молчавший до сих пор.

— Так, друзья мои! Давайте разберемся по порядку. «Бони М» — это голландская группа африканцев по происхождению, сделавшая в семидесятые годы карьеру на мелодичных и очень ритмичных песнях. Но никакого отношения не имеющая к советской, русской культуре. Очень была популярная группа у нас в стране, совершенно точно. Но — как экзотический элемент в нашей достаточно пуританской культуре тех лет. Юрий Антонов и Николай Доризо неплохие поэты, особенно Доризо. На его стихи много хороших песен написано. А Юрий Антонов и сейчас популярен, у него очень теплые песни, отражающие дух того времени. Поэтому его песни и сегодня так востребованы. И настоящих поэтов вторая половина двадцатого века тоже много родила. Например, Николай Рубцов. Кто из вас слышал об этом поэте? Никто? Жаль, а вы найдите его в Интернете, почитайте о нем… Трагическая судьба, как у всех великих русских поэтов. Его убила жена в припадке не то ревности, не то зависти. Причины убийства до сих пор не разгаданы. Кстати, его жена совсем недавно давала интервью по телевидению, назвав поэта пьяницей-дебоширом. Правда одна, Николай Рубцов — поэт, по силе таланта близкий к Сергею Есенину. Татьяна Глушкова замечательный поэт, кто о ней знает? Тоже никто! Сергей Курнов? Кто что знает об этом талантливом поэте наших дней? Вот такая нерадостная статистика. Гаррики, ксюши, галкины и сердючки заполнили собой все телеэкраны и радиоэфиры. О высоком и прекрасном никто ни слова. Обсмеять, обхамить, обгадить свое прошлое, восторгаться чужим достижением и богатством, чужим образом жизни — удел их недалеких умов. Их раздражает истинный талант. Они его на дух не переносят. Потому и не допускают никого к эфиру.

— Может, нет сейчас талантливых поэтов и писателей, — заявил серьезный рыжеватый парень.

— Почему нет? Они есть и будут. Но любой талантливый человек, тем более если он гений, скажем, как Пушкин, Есенин, Михаил Шолохов, — он, прежде всего, патриот.

— А что вы понимаете под этим словом, Савва Николаевич? — спросил кто-то из задних рядов. — А как же Бродский. Вы его почему-то не назвали среди поэтов. Потому что еврей?

— Что понимаю? А все, что касается моей Родины. И березка, которую посадил дед перед отправкой на фронт, и скворечник на ней, который я сделал сам и повесил его с помощью старшего брата. И победа над французами в первую Отечественную войну. И гениальный одноглазый фельдмаршал Кутузов, с русскими солдатами разбивший вдребезги Наполеона. И, конечно же, победа над фашистами во Второй мировой. Юрий Гагарин, Галина Уланова, Алексей Стаханов, выход в космос первого человека — это все мы, моя страна. Как этим не гордиться! Японцы гордятся «тойотой», они считают ее лучшей машиной в мире. Американцы — своими «крайслерами», «фордами» и небоскребами, немцы «мерседесами», а мы, создав лучшие в мире ракеты, самолеты, балет, искусство, — вроде бы хуже их? Нет, так не бывает… Если только к власти не приходят люди, не понимающие прошлое своей страны, а слово «патриот» для них ругательное. Абсурд! Сегодня хотят править страной без идеологии. А без идеологии жить невозможно. «Америка для американцев!» Никого не смущает этот лозунг. Не подают в суд на тех, кто об этом говорит открыто. На каждом американском доме флаги, утро дети начинают в школах с пения гимна Америки. У нас вывеси лозунг «Россия для русских!» — привлекут за экстремизм. Мол, в России проживает 130 народов. В Америке, кстати, не меньше. Вот поэтому поэты в нашей стране сегодня никому не нужны. Они утонули, как подводная лодка «Курск». Но не бывает страны без своих поэтов-символов, как Грузия без Шота Руставели, Украина без Тараса Шевченко, Казахстан без своего акына Джамбула. Дух нации в ее песнях и поэзии. Лишите народ этого, замените, кем хотите: Джоном Ленноном, Полом Маккартни или Майклом Джексоном с Мадонной, но без Есенина, Твардовского или, скажем, Иосифа Бродского — еврея по национальности, но русского по сути и духу, — и нет страны! Поэтому в России поэт всегда был и останется больше, чем поэтом. И пока у нас не появятся настоящие поэты, будущее мне представляется с трудом, — подвел черту Савва Николаевич.

Но разговор пошел все дальше и дальше, увлекая студентов. И тут оказалось, что болеют поэзией и пишут стихи многие студенты.

— Алена вот пишет, но ее никто не читает, — попытался превратить разговор в шутку бойкий рыжеволосый студент.

— Алена, чего не даешь почитать? — закричали со всех сторон.

Скромная девушка, сидящая около двери, как-то потупилась и ничего не ответила.

— А для этого есть в Интернете сайт, так и называется — Стих. ру. Размещайте Алена, не стесняйтесь.

Чувствуя, что аудитория завелась, опытный Савва Николаевич решил: пора заняться собственно темой сегодняшнего семинара.

— Давайте перейдем к теме занятия. — Савва Николаевич посмотрел на часы. — Мы увлеклись социальными условиями жизни в той или иной стране на примере поэзии. Но точно так же обстоят дела с любой другой профессией, скажем, сталевара, шахтера, мебельщика или, например, менеджера. Их качество жизни и отдача обществу зависят от многих условий, в том числе от уровня здоровья в стране. А здоровье, как вы знаете, в рекламе не нуждается.

И Савва Николаевич плавно перевел разговор в русло своей профессиональной работы. Главное, чего он достигал, это чтобы студенты задумались не только над болезнями, а над тем, что их порождает. Тайные пружины общества — вот что должен знать современный врач, принимаясь за лечение пациента. Без этих знаний лечение — пустая трата времени и перевод денег на таблетки. Професор был глубоко убежден, что когда-нибудь «таблеточная медицина» отомрет, и все вернется на круги своя, людей снова будут лечить словом, а болезни будут предупреждать на подходе, создав такие аппараты, которые восстановят нормальную работу всех клеток организма. Иначе для чего прогресс.

На выходе из аудитории Савву Николаевича окружили несколько студентов. Среди них он узнал и девицу, которая пишет стихи.

— Мы хотели вас попросить устроить вечер встречи, где можно было бы поговорить о поэзии, о поэтах и вообще обо всем… И об Интернете тоже.

— Алена, спасибо за предложение, я подумаю. Когда-то студентом, примерно в вашем возрасте, я впервые увидел живого поэта. Некоего Кукина. Тогда в Питере были два очень похожих друг на друга поэта — Кукин и Клячкин. Вот к нам в общежитие и приехал этот самый Кукин. Собрались в холле на этаже, дело было в воскресенье. Вышел невысокий, невзрачный человек лет тридцати — тридцати пяти и без предисловия стал читать свои стихи. Мне тогда показалось, что свершилось некое чудо. Я стал понимать, о чем написаны стихи. Когда читаешь бегло стихи в книге, они как-то ускальзывают, трудно уловить смысловую нагрузку, то, что хотел сказать поэт. И совсем иное, когда ты вживую слышишь самого автора. Это было для меня потрясением. С тех пор я стал понимать стихи.

— Так вы приходите, я для вас прочитаю свои стихи — смущенно продолжила Алена.

— Хорошо. Если для меня и собственного сочинения, обязательно приду. — Савва Николаевич улыбнулся. — Мне пора. До свидания.

Они расстались, довольные друг другом.

Жизнь столь богата парадоксами, что трудно даже себе представить. Сегодняшние либералы и демократы лет этак двадцать назад были полными антиподами. Конечно, они не стояли с пистолетами в руках и не расстреливали где-нибудь в подвалах Лубянки инакомыслящих и диссидентов, нет, до этого дело не доходило, но то, что грудью защищали прежние идеалы, это факт. Таких перевертышей оказалось так много, что, собственно, о каком-то конкретном трудно говорить. Масса, вернее, их количество перешло в другое качество, а это, как ни крути, другая философия.

Савва Николаевич всегда ловил себя на мысли, что те публичные люди, которые сегодня суетятся на экране телевизора и что есть сил поносят вчерашнюю жизнь, на самом деле вруны. И непонятно, когда они больше врали — тогда, в прошлой своей жизни, или сейчас, с пеной у рта разоблачая ее пагубность.

Вот и этим вечером такие же мысли посетили его. Он сидел дома с внуком Дениской, который приехал погостить на ноябрьские праздники, но простудился и заболел. Дениска лежал под пледом на диване в большой комнате и смотрел телевизор. Рядом за столом расположился Савва Николаевич. Он собирался было что-то почитать, достал очки и разложил на столе любимую газету «Завтра», как Дениска прервал его намерение, воскликнув:

— Деда, смотри, опять эти два чудика спорят. Ты за кого?

Савва Николаевич перевел взгляд на экран. Там шла очередная передача «Суд времени». Неплохая задумка — показать истинное лицо того или иного исторического персонажа либо целого события. Кто такой Иван Грозный: созидатель или разрушитель страны? Октябрьская революция — шаг вперед в истории России или прыжок без парашюта? Нечто странное было в этом шоу, странное не в смысле исторической правды или кривды, а в бессмысленности самого суда над историей. Ей, истории, наплевать, что по поводу Ивана Грозного думает какой-нибудь судья с грузинской фамилией и антисталинской риторикой. Для него все тираны равны: и Нерон, и Петр Первый, а раньше Иоанн Васильевич, потом Сталин, Гитлер, Чаушеску, Брежнев. Список можно продолжать до бесконечности, как вверх, так и вниз по исторической лестнице. Tак, глядишь, и до самого Господа Бога доберется какой-нибудь ретивый судьишка. А что? Повод есть: велел же Господь разрушить Содом и Гоморру, города, где свирепствовала демократия, повальный грех и пьянство, которые стали синонимами красивой жизни… Чем не тиранский метод? Дай волю этим судьям, они всех, кто не соответствует их видению, в порошок сотрут, сожгут на кострах, распянут на крестах, выкинут на улицу умирать от холода и голода и питаться на помойках. По делам вам, вы не «Наши». А кто наш? И тут возникает загвоздка. По идее основателей движения «Наши», это должна быть продвинутая молодежь, студенты, занимающиеся продвижением нынешних либеральных ценностей. Оказывается, «Наши» также не любят перевертышей, кто бы они ни были. На Селигере парни и девчонки, собранные со всей страны, защитники устоев власти, осознали, что такие судьи, как этот обросший щетиной, в круглых очках человек с белой пеной в уголках рта, как у коня, жующего железные удила — вранья, не нравится им, и все тут. И вот портрет «судьи» над историей стал мишенью для расстрела. Страна ужаснулась очередной раз, когда молодая смена всаживала пулю за пулей в омерзительную физиономию судьи.

— Слушай, Денис, а тебе что, нравится эта передача?

— Да так себе! По крайней мере в ней есть спор. Кто кого переспорит, уже интересно. Кроме того, деда, выясняются факты, которые были засекречены. Мне важно, что сталкиваются мнения. Вот этот защитник с армянской фамилией Карнукян хорошо и четко всех положил на лопатки. Респект! Залюбуешься. Я не знал, что у него много сторонников. Вчера была первая передача. Он выиграл со счетом в девяносто процентов. Так проголосовали телезрители. Даже я голосовал, вышел в Интернет и проголосовал за него.

Савва Николаевич снял очки, задумчиво посмотрел на внука.

— Правда, вот чего больше всего боится любая власть — и та и эта…

— А чего ее бояться, она рано или поздно все равно себя проявит…

— Проявит, проявит, Дениска, но людям свойственно казаться хорошими именно сейчас, когда на них смотрят, когда они стоят у руля власти.

— Почему? Разве им безразлично, что о них подумают потомки?

— Вот-вот, Дениска! Это самый больной вопрос, на котором они спотыкаются, и тогда они начинают переписывать историю и собственную жизнь, чтобы предстать перед потомками в роли ангелов небесных. Запомни, Денис, нет ничего подлее, чем вранье самому себе. Наврал себе, наврал всем. Именно тогда кончается твоя настоящая жизнь и возникает миф… Он может длиться десятки, сотни, тысячи лет, но все равно, рано или поздно, он развеется!

— Значит, врать всегда плохо?

— Нет, почему же! Врать, в смысле говорить неправду, можно, но лишь с тем, чтобы помочь человеку.

— Как это?

— А вот, например, я не могу безнадежному больному сказать, что он завтра умрет. Я начинаю придумывать что-то, чтобы вселить в него оптимизм и веру, что еще не все потеряно.

— Зачем?

— Видишь ли, Денис, иногда один день в жизни человека значит больше, чем вся предыдущая его жизнь… И потом, продление жизни человеку всегда оправданно…

— Получается оправданная ложь?

— Нет, Дениска, не совсем так. Одно дело — ложь во имя спасения, а другое, когда вранье становится нормой жизни. Один небезызвестный персонаж истории даже теорию придумал: «Чем чудовищнее ложь, тем больше в нее верят…»

— Кто же такой? — удивленно спросил Денис, привстав на диване.

— Да был такой доктор Геббельс в фашистской Германии. Теперь новые вруны появились, но действуют они все по тому же принципу. Разбомбили Ирак под предлогом, что у Саддама Хусейна изготовлена атомная бомба и ракета, чтобы эту бомбу запустить на Америку. И вот уже десять лет страна лежит в развалинах. Каждый день гибнут люди, ради чего? Никто не даст ответа. Раньше наша страна могла дать ответ, а теперь не может.

— Ну ты даешь, дед! Саддам Хусейн убийца, я фильм о нем смотрел, жесть! Он там каких-то шиитов истреблял…

— Знаешь, Дениска, внутренние распри есть в любой стране. Стоит кому-либо вмешаться извне в их решение, полыхнет гражданская война. Так было, так есть и сейчас. Вот пример, наш Кавказ. Кто-то из-за рубежа поддерживает экстремистов на Кавказе: дает деньги, оружие, снабжает новейшими средствами связи и обеспечивает политическую поддержку. Пусть нелегально, но делает же. Кто они, ты не задумывался?

— Наверное, из мусульманских стран.

— Нет, Дениска, не так все просто. Мусульмане сами по себе и ислам как религиозное учение не агрессивнее христианства. Мне много приходилось работать с мусульманами. Они нормальные люди, многие из них искренне любят Россию и огорчаются по поводу развала когда-то общей страны. В исламе есть и агрессивные течения, ваххабиты, например. Они, конечно, участвуют в джихаде и относятся к русским как к неверным. Но не они главные в тайной войне на Кавказе.

— И кто же, по-твоему?

— Наши так называемые друзья из цивилизованных стран, прежде всего из Англии, Америки, ну и еще из бывших соцстран.

— Почему, деда? Они же сейчас с нами как бы дружат.

— Они не дружат, они создают видимость. Вот это и называется политикой двойных стандартов. Когда-то владычица морей в совершенстве владела этим даром, думаю, что не разучилась и сейчас.

— Это Англия, что ли?

— Туманный Альбион большой любитель подгадить нам. Так уж исторически сложилось, что интересы ее величества и России все время пересекались. Но что удивительно, Англия официально ни разу с нами не воевала, хотя Европа так или иначе посылала войска на нас. Ее величество всегда находило такой вариант, что за нее отдувались другие страны. Понятно, что мы их всех разбивали рано или поздно, но факты упрямая вещь. От них никуда не денешься. Вот и сейчас она тихой сапой поддерживает напряженность на Кавказе, иначе зачем ей прятать у себя всяких беглых олигархов или так называемых политических беженцев из Чечни? Так что, как говорил наш русский император Александр: у России только два союзника: армия и флот. Все остальные — попутчики. Врут они, Дениска, изощренно врут, так сказать, с умом. И Россию все время кормят завтраками. В Америке три президента сменились. У нас уже третий появился, а вопрос о приеме в ВТО все в подвешенном состоянии. Китай приняли без всяких условий. Потому что сильное государство, и его промышленный потенциал сегодня сравним со всеми развитыми странами. Какие вопросы? Никаких! Уважают силу, или нужно быть лизоблюдом, тогда, может, что-то перепадет. А так — приходите завтра, вы сегодня еще не готовы… Свобода и права человека у вас не очень соблюдаются: корреспондентов убивают и Курильские острова не отдаете. Да мало ли условий можно найти.

— Деда, откуда у тебя такие черные мысли?

В это время в комнату вошла жена Саввы Николаевича, Людмила:

— Дениска, представляешь, начитается в своей газете «Завтра» небылиц, потом уснуть не может, всю ночь ходит по квартире, переживает. Лучше расскажи внуку, как тебя в партию загоняли коммунисты, а потом выгоняли ни за что ни про что. Ты, Савва, быстро забываешь плохое. Столько раз тебя унижала та власть, а ты — нет, все было хорошо. Не слушай его, Дениска, ничего хорошего не было. Работали, как проклятые, за копейки. Я, беременная на девятом месяце, ездила анализы делать по скорой, больше некому. Как вспомню: день рождения у детей, а на стол торт не поставить, купить негде. Сама научилась печь, а то хоть караул кричи…

Савва Николаевич решительно прервал жену:

— Людмила, ты сейчас не то говоришь. Трудности со снабжением были, кто спорит. Мы сейчас говорим об авторитете страны, о том, как нас все уважали.

— Уважали? Не смеши, Савва! Ты помнишь, как мы приехали в Болгарию, и на пляже немецкие парни смеялись над нашими девчонками за то, что на них были не купальники, а бог знает что?

— Любишь ты почему-то вспомнить бытовуху какую-то. Ну и что! Купили они потом себе купальники, загорели, и те же немецкие парни за ними табунами бегали.

Дениска понял, что разногласия между дедом и бабушкой в оценке прошлого могут зайти слишком далеко, поэтому решил перевести разговор.

— Послушай, деда. А ты что, действительно в партии состоял? Расскажи, никогда не слышал об этом от тебя…

— Что тут рассказывать, в то время это было обычным делом… — нехотя сказал Савва Николаевич.

— Нет, ты расскажи внуку как есть, пусть он узнает всю правду.

— Слушай, дорогая женушка, не надо вмешиваться в наш мужской разговор. Ты, понятное дело, смотришь на все со своей колокольни, а мы разговор ведем в мировом масштабе.

Людмила хотела ответить мужу насчет его понимания мировой политики, но зазвонил телефон. Она стремительно вышла в прихожую:

— Алло! Да я, мама…

— Ну вот, это теща. Теперь надолго, так что давай продолжим разговор.

— Деда, вот если все так было хорошо, как ты говоришь, чего страна развалилась? Кто это сделал?

— Мы, и только мы!

— Кто это мы? — не понял внук.

— Ну, я, бабушка, твои родители, соседи — все взрослые, кто жил в то время…

— Почему? Что вас заставило это сделать?

— Что заставило? Свинство! Народ захотел некой мифической свободы и сытой жизни, как на Западе, и клюнул на их удочку. Главное, начать, а там все пойдет само собой. Ты спросил меня, был ли я в партии, имеешь в виду коммунистическую? Отвечу, да был. Не потому, что сильно верил в коммунистический рай. Напротив, скорее критически ко всему относился. Но тот земной рай, на который нацеливали советские идеологи, почему-то сильно напоминал загробный мир, где все ходят по садику парами, ни о чем не беспокоятся, все в их жизни решается кем-то. Они лишь только живут, дышат, получают удовольствие, за них работают машины и они чуть-чуть что-то делают, так сказать, для души. Насколько же скучен этот и земной, и неземной рай. Меня всегда тошнило от некого изобилия всего: еды, машин, квартир, наверное, и женщин. Лично я не хотел бы жить в таком раю. Человек нормальный, сильный не может жить только наслаждением, он должен страдать, переживать, бороться. Без боли живое не рождается. Я вот вступил в партию почти в тридцать лет. Сопротивлялся на каждом уровне: в институте не предлагали, а в армии можно было, но не хотелось терять как минимум свободу. Тогда как: партия прикажет, будешь служить до конца жизни. А мне хотелось нормальной, человеческой жизни, у нас с бабушкой родился первый ребенок, сын, твой отец. Я не военный, а гражданский врач, зачем мне армия. Если бы хотел, то пошел бы учиться в военную академию. Но я не хотел быть военным. После армии пошел работать в район, обычным врачом. Но меня тут же вычислили и поставили на учет, с перспективой роста, так сказать, в должности, как мне объяснили, в облздраве. Тогда это называлось — работа с кадрами. Вещь, я скажу, нужная. Нельзя все бросать на самотек, тем более кадровые вопросы. Случайные люди или подобранные по родству и знакомству никогда не будут хорошо работать. У них цель другая — урвать как можно больше. Да-да, Дениска, не удивляйся, — видя вытянутое и явно несогласное лицо внука, сказал Савва Николаевич.

— Неужели окружающие все сволочи?

— Нет, я говорил не об этом. Я говорил, что без кропотливой работы с молодежью нельзя воспитать нормальную замену талантливому руководителю. Менеджеры, которыми гордится Запад, все прошли чью-то школу. Но никто, повторяю, никто из них после студенческой скамьи не стал руководителем более-менее крупной фирмы. Шаг за шагом, как любят повторять американцы, они идут к вершинам власти и достижениям. А у нас вчерашние младшие научные сотрудники без практики управления посажены на государственные посты. И что из этого получилось, ты видишь сам. «Эффективные» менеджеры лопнули, как мыльный пузырь, как только цены на нефть и газ на мировом рынке упали.

— Деда, давай ближе к теме. Ты вступил все же в партию? Как это произошло?

— После нескольких лет работы хирургом в сельской больнице меня пригласили в райком партии и без лишних разговоров предложили должность главного врача ЦРБ. Старый главный врач ушел на пенсию. Партия сделала выбор в пользу меня: молодой, энергичный, имеет опыт работы с людьми, прошел армию, значит, приучен к дисциплине. Логика вполне четкая… То, что я не был коммунистом, их не особо смутило. Правда, когда я уже уходил от первого секретаря райкома Геннадия Романовича, он посмотрел на меня как-то загадочно и сказал слова, которые я запомнил на всю жизнь: «Никогда не беги впереди паровоза, но поспевай всюду!» Мудрый был человек. Но в работе был жестким и непримиримым агностиком, зацикленным на партийных установках. Хотел выполнить все, что говорила партия. Вера в разум партии многих честных партийцев превратила в своеобразных рабов, заложников идеологии. Вот почему мы профукали такую страну, как СССР. Восемнадцать миллионов коммунистов свято верили своему генсеку, партийному лидеру страны. И эта вера транслировалась до обкомов, райкомов, парткомов и рядовых коммунистов. А тех, кто пытался противостоять, выгоняли за неподчинение партийной дисциплине. Партия не должна узурпировать власть ни внутри себя, ни в стране. Все, что не движется, не спорит, не обновляется, подвергается гниению изнутри. Так случилось с нашей партией.

— Деда, но ты не говоришь о себе, как было с тобой? — никак не успокаивался Дениска.

— За мной долго охотилась третий секретарь райкома Нелли Захаровна Лакова. Как всегда, эту должность занимали женщины. За глаза ее все звали Патриотка.

— Почему Патриотка? — усмехнулся Дениска.

— Все свои выступления она заканчивала обычно словами: «Мы все патриоты своего района, поселка, деревни, фермы…» — в общем, того учреждения или предприятия, где она выступала.

— Классно!

— Вот она-то и сагитировала меня, и сделала это очень эффектно.

— Расскажи, деда, как все произошло.

— Ну если не надоело, слушай. Только давай чайку попьем, не возражаешь?

— Нет.

— Людмила, — приоткрыв дверь в кухню, позвал громко жену Савва Николаевич.

— Слышу, слышу, что случилось? Дениске плохо? — подскочила жена.

— Все в порядке. С чего ты взяла, что ему плохо? — оторопел Савва Николаевич.

— Тогда что же ты кричишь меня.

— Хотел чаю попросить с морошковым вареньем. Сготовь, пожалуйста, а мы с внуком еще побеседуем.

— Дениска, дедушка тебя не утомил?

— Бабушка, ты чего?! Мы просто разговариваем. Мне интересно.

— Хорошо, сейчас сделаю чай. Продолжайте беседу, если хочется. Не буду мешать.

Она ушла, а Савва Николаевич, походив по большой, просторной комнате, остановился у окна.

— Ноябрь, а трава зеленая. Потеплело, и заметно. Раньше, в мои молодые годы, 7 ноября, в день Октябрьской революции, редко, чтобы не было мороза. Иногда такой крепкий, что на коньках по прудам катались.

— Ты чего, дед? Я что-то не помню, чтобы в начале ноября были морозы.

— Дениска, а тебе сколько лет и сколько мне? Я в три раза старше тебя, так прикинь, когда это было, в конце пятидесятых. Время-то как пробежало. Иногда ловлю себя на мысли, что все, что случилось в моей жизни, было не со мной, а с кем-то другим. Ну не мог я быть таким наивным, доверчивым лопухом… Посмотрю на ваше поколение: сплошные прагматики. Без выгоды не сделаете ничего.

— Не-е, деда, не совсем так. Мы тоже разные. Я до сих пор верю в порядочность. Бывает, обманывают, а мне хочется верить.

— Это оттого, Дениска, что не хочется терять друзей. Они познаются дважды.

— Как это?

— Первый раз в беде, а второй — в успехе. И неизвестно, где сильнее, — уклончиво ответил Савва Николаевич.

С подносом, на котором стояли чашки чая и ваза с вареньем, вошла Людмила Сергеевна.

— Савва, Дениска! Вот ваш чай, варенье и конфеты.

— Спасибо, бабушка. Садись с нами, вместе попьем, — пригласил внук.

— Нет, Дениска, спасибо. У меня срочные дела сегодня, а вы тут без меня как-нибудь обойдетесь.

— Жалко, посидели бы вместе, бабушка.

— В следующий раз, Дениска. Ну, я пошла. — Она захлопнула дверь и пошла одеваться.

— Тебя довезти? — уже на ходу крикнул жене Савва Николаевич.

— Нет, я такси заказала, чего тебя лишний раз дергать.

— Ну вот, мы в свободном полете, Дениска. Так на чем я остановился?

— На том, что Патриотка тебя обыграла, — напомнил Денис.

— А дело было так. Один инструктор райкома, Николай Круглов — Коля Круглый, как все звали его за спиной — был большим любителем женского пола. Куда ни поедет, везде заводит романы. Ругали его в райкоме все, но сор из избы не выносили, старались все списать на молодость и влюбчивость Коляна. Но тут произошла непредсказуемая история. Колька Круглый завел роман с дочкой первого. Девице еще не было восемнадцати, но она была бойкая и рано созревшая. Дело зашло далеко, до беременности. Скандал! Первый секретарь, говорят, отмордовал Кольку Круглова так, что живого места на нем не было, и заставил жениться. Кольке некуда деваться: или с треском из партии за аморалку, тогда строго с этим было, или под венец в ЗАГС. Церковные браки для коммунистов запрещались. В общем, свадьба состоялась. И Колька Круглый из гуляки превратился в тихого мужа-подкаблучника. Вот еще одна метаморфоза, которую трудно понять: вчера независимый крутой парень, женившись, попадает под каблук жены. Ну да ладно, сейчас не об этом. Колька Круглый отошел от важных дел в райкоме, все больше дома ошивался. А дела по политработе нужно было на кого-то возложить. И вот на бюро райкома Патриотка предложила меня. Мол, возьмем его в партию и поручим фермы объезжать: сам на уазике за рулем, семьянин, не загуляет, хорошо подготовлен, политически зрелый. В общем, решение они приняли. В один прекрасный день Патриотка подходит ко мне на каком-то совещании и говорит:

— Слышали, Круглов женился, ребенка ждут? Не смогли бы вы, Савва Николаевич, его позамещать — на фермы поездить, политинформации провести. Не разбивать же семью! Сами понимаете, склонности Круглова нас беспокоят, а сейчас он очень занят семейным бытом, не хотелось бы отрывать. В общем, вы человек творческий, с высшим образованием. Сами найдете, что сказать людям.

Вот так она меня и втянула в дело, а потом вопрос решился сам собой. Написал заявление и в тридцать три года стал коммунистом.

— Ну а что тебе лично дала партия? Ради чего в нее вступил?

— Ради чего? Система была такая. Продвижение вперед и в науке, и по служебной лестнице, как теперь говорят — карьерный рост — без партии было проблематичным, как, впрочем, и сейчас…

— А что сейчас? — не согласился Дениска.

— Это тебе так кажется! Демократия на словах для всех, партий пруд пруди. Но стоит только кому-то претендовать на руководящую работу, тут же вопрос: в какой партии состоишь? И если не в пропрезидентской, то должность получить вероятность минимальная. Что было, то и осталось, только видимость создали выбора. Как и раньше: свобода и место под солнцем продается. Но если раньше за это платили идеологической монетой, то теперь личной преданностью и деньгами. Другого пока не придумано ничего и нигде.

— А Китай, Америка? — не согласился Дениска.

— Они тоже на вертикаль власти опираются. Есть партия — она рулит. Забастовали студенты на площади Тянь Янь Минь двадцать лет назад, захотели перестройки, как у нас в СССР, но партия железной рукой направила на них танки. Плохо, когда танки давят или стреляют, но кто-то должен обеспечить порядок в стране. Иначе — хаос, гражданская война. Америка тоже может развалиться как страна, если не будет жестко опираться на правящую партию. Их там две, но суть одна — партия богатых. Не хочу я об этом говорить, да и устал я что-то, Дениска. Отдохнуть бы не помешало. Давай чай допьем, и я пойду к себе.

— Понял, деда. Только скажи последнее: ты сейчас в партии? Я имею в виду в коммунистической или какой другой?

— Непростой вопрос. Формально я добровольно вышел из КПСС и ни в какой партии не состою, но социализм мне близок и понятен, я всегда буду за него. И за партию, которая отражала бы мои идеи, я всегда буду голосовать. Но таких партий, на мой взгляд, сейчас нет. Они где-то бродят еще в потемках и по закоулкам. Может, вдруг вот выплеснутся наружу как-нибудь, когда в стране станет совсем плохо. Осознание, что меньшинство не может навязывать большинству свой образ жизни, культуру и духовность, вернее бездуховность, приходит. Народ медленно, но верно идет навстречу новой действительности. Он понимает, что без борьбы за свои идеалы ничего не получится.

— Деда, а ты не преувеличиваешь значение этого самого «осознания» и зрелости большинства. Да и кто пойдет на новые баррикады? — скинув с себя плед и сев на диване, спросил внук.

— Вам, вам, молодым, сегодняшним студентам придется исправлять ошибки, сделанные нами. Хотите быть свободными гражданами свободной страны — оторвитесь от телевизионной пуповины, поднимите глаза к небу, увидьте на нем яркое солнце и звезды. И тогда вы поймете, ради чего стоит жить…

— Ну, ты даешь, деда! Что, так взять и пойти с флагом за власть Советов, или как там было когда-то, на баррикаду! Это уже прошли и мы, и другие страны. А результат: богатые как правили миром, так и правят.

— Править-то правят, но без народа они ничто. Зарубежная элита это давно осознала и считается с мнением большинства, — парировал Савва Николаевич. — Возьми Францию. Чем закончились массовые демонстрации?

— Парламент и президент все же приняли закон о повышении пенсионного возраста, — возразил Дениска.

— Принять-то приняли. Но, объективности ради, нужно сказать, что этот закон назрел. Средняя продолжительность жизни во Франции за последние 5 лет возросла на 5 лет, а пенсионный возраст увеличился всего на 2,5 года. Так что граждане побурлили, показали свою силу, мол, если что не так, то имейте в виду. То же самое с британскими студентами: бурлят, разносят в щепки помещения магазинов и офисов. Тридцать тысяч студентов в центре Лондона учинили погром. И никого не посадили за экстремизм. Ты можешь себе представить, чтобы в нашей стране студенты что-то разрушили и остались безнаказанными?

— Нет, ты что, деда. У нас в институте какие-то два чувака попробовали лозунг вывесить «Россия для русских» — всех замели и с института попросили…

— Вот-вот, наше общество не созрело еще для демократии, но на подходе… Выздоравливает и вливается в какую-то новую форму. Стоять на обочине себе дороже, чем быть в эпицентре событий. Это тебе мой совет, Дениска. — Савва Николаевич встал и вышел к себе в кабинет.

Дениска еще долго лежал на диване, задумавшись над словами деда.

«Не превратиться бы в свинью», — почему-то подумалось ему в эту минуту… И он улыбнулся.

Дениска приехал перед зимней сессией на новогодние каникулы к деду отдохнуть и готовиться к экзаменам. Савва Николаевич был занят, как всегда, на работе, приходил вечером усталый, но в хорошем настроении.

— Представляешь, Дениска, приходит ко мне на консультацию цыганка, лет двадцати пяти: «Родненький, хорошенький, спаси меня, век буду за тебя молиться… Помоги цыганке, умру, трое детей сиротами останутся…» — попробовал скопировать цыганские причитания Савва Николаевич. Но у него ничего не получилось.

Дениска, лежащий с книгой в руках на диване, улыбнулся.

— Тебе, деда, далеко до юмористов, лучше расскажи, что дальше-то было…

Дед сел напротив внука, с чаем в любимой кружке из керамики, подарком друга-художника, расписанной в старинном русском стиле. Рядом на столике он поставил вазочку из хрусталя с морошковым вареньем. Савва Николаевич любил сервировать стол скромно, но со вкусом. Варенья из блюдечка он не признавал. Обязательно, чтобы из вазочки, лучше хрустальной. Положив серебряной ложечкой на свежую гренку, золотистую, пахнущую детством, драгоценную болотную ягоду, застывшую в варенье, Савва Николаевич блаженно закрывал глаза, наслаждаясь ароматом этой необычной ягоды, запивая глотком настоящего английского черного чая «Ахмат».

— Вкуснятина, Дениска, не представляешь, лучше в мире варенья нет, как морошковое. Попробуй, чего ты воду минеральную через почки фильтруешь. Чай с вареньем — это же так вкусно и полезно. В морошке, между прочим, содержатся все незаменимые аминокислоты и пептиды, которых практически нет в других ягодах. Так позаботилась природа о людях, живущих на Севере, где мало солнца и не растут фрукты. Обрати внимание на цвет варенья, оно золотистое, как солнце, и по вкусу напоминает мед… Жаль, что исчезает эта ягода: осушили болота, истоптали и загадили леса — вода уходит, а с ней и ягода.

— Деда, ты обещал рассказать о цыганке, — напомнил внук Савве Николаевичу. — Что за история с ней приключилась?

— Аа-а, да, так вот причитает цыганка и протягивает мне рентгеновские снимки: опухоль в груди, говорят, вырезать нужно, а то помру. Сходи к профессору Мартынову, он мастер в таких делах. Если возьмется тебя оперировать, будешь жить. Нет — готовь деревянный ящик. — Савва Николаевич очередной раз попытался спародировать цыганку.

Дениска рассмеялся.

— Ладно, дед, давай дальше, артиста из тебя не получится.

— Ну так вот. Беру я снимок, подношу к негатоскопу, смотрю: вижу огромную тень в левой части груди, а справа еще две, одна как бы заходила за другую… Смотрю на цыганку и спрашиваю: «Как вас зовут?»

— Ванга!

— Ванга, говорю, повернись ко мне спиной. Цыганка смотрит на меня своими большущими глазами, видимо, не поняла, что я сказал. Переспросила: «Чего, милый?» Я говорю, повернитесь ко мне спиной. Она забренчала монистами на шее, мотая головой: «Нет на спине у меня украшений, все вот здесь». — И она показала на монисты и кольца в ушах. «Мне нужно посмотреть на твою косу», — говорю я ей. «Чавырло!» — привычно выкрикнула она, потом осеклась. «Зачем?». На снимке, по всей вероятности не опухоль, а след от твоей косы — я показываю авторучкой затемнения на рентгенограмме. Она тут же повернулась задом. И точно, справа ровно в верхней трети грудной клетки в узел завязанная толстая коса, как раз на месте опухоли. Ошибочка, говорю, вышла у врача, который описывал снимок, нет у вас никакого рака.

— Как нет, чавырло? — снова было выругалась цыганка. — А слева, во второй груди?

— Ну а тут еще проще. Это не опухоль, а сосок молочной железы.

— Как сосок? — Цыганка недоверчиво смотрит на меня. — А где же, куда делся правый сосок, их у меня два?

Савва Николаевич улыбнулся, вспоминая случившееся, и снова взял ложечкой морошковое варенье, отхлебнув горячего чая.

— Деда, действительно, а где же правый сосок? — заинтересовавшись рассказом, с нетерпением спросил Дениска.

— Догадайся сам, будущий врач. Вот тебе экзаменационный вопрос, который я часто задаю студентам на госэкзаменах.

— Может, одна грудь выше, а другая ниже? — предположил Дениска, почесывая затылок.

— А ты что, видел таких молодых женщин? — со смехом произнес дед и закашлялся… — Ну ты, Дениска, даешь, так и подавиться можно.

— Да ладно, я предположил…

— Предположи что-нибудь другое.

— Другое? Одной железы вообще нет.

— А где она?

— Отрезали, сделали операцию. Вот и нет.

— Это уже ближе к цели. Так действительно бывает, и нередко. Но у более пожилых женщин, а во-вторых, она бы сама об этом сказала.

— Ну тогда, тогда не знаю…

— А все просто: рентгенлаборант плохо установила пациентку перед экраном, правая грудь оказалась за кадром, вот и весь фокус. А косу сзади она совсем не заметила. Вот такие сюрпризы преподносит жизнь. — И Савва Николаевич поднял указательный палец. — Век живи и век учись… Так-то, Дениска.

— А что цыганка?

— Ничего, ушла. Сказала, что глаза выцарапает этому рентгенологу. Потом, уже в дверях, повернулась ко мне и говорит:

— Милый, ты будешь жить долго-долго и переживешь всех своих врагов.

— Я отвечаю: спасибо, Ванга! Как, говорю, с друзьями обстоят дела? Она смотрит на меня так серьезно-серьезно и отвечает:

— Близкий друг тебя уже предал, но другой поможет… Повернулась и ушла, звеня монистами…

— Дед, ты что, придумал это нарочно, чтобы меня развести.

— Дениска, у тебя сленг, как у телевизионных персонажей. Развести… ведь придумали же слово… Существует прекрасное, понятное русское слово — обмануть.

— Ладно, деда, ты не обижайся. Нас преподаватели часто разводят, или, по-твоему, обманывают. Мы привыкли.

— Не понял?! — Савва Николаевич остановился. — Как обманывают? Ты что, на полном серьезе мне это говоришь? — удивился Савва Николаевич.

— А ты что, разве впервые об этом слышишь? — не унимался Дениска. Он даже вскочил с дивана и заходил по комнате. — Я тебе сейчас расскажу про наш неудавшийся проект, а ты выводы делай сам, деда.

— Ну-ну, рассказывай.

И Дениска поведал историю, произошедшую с его друзьями в одном из мединститутов. А дело было так.

— Чем мы хуже! — сказали студенты-медики и решили открыть свой клуб любителей юмора, назвав его незамысловато «Шоу-клаб». Всем все понятно. В таком клубе будут только шутить, смеяться, пародировать, одним словом, поднимать настроение студентов. Особенно перед сессией. И никакой тебе политики…

Сказано — сделано! Витька Горохов, основной затейщик, красавец, любимец студентов и преподавателей, взял на себя обязанности организатора и ведущего. Нашелся и свой Гаррик, студент со второго курса Вано Муртизян. Смешной, раскованный рубаха-парень: что ни шутка, то смех, что ни реплика, то пародия. В общем, с миру по нитке, но собрали-таки клуб. И вот на носу первое представление.

В институте аншлаг, все ждут выхода на сцену своих доморощенных юмористов. Всем хочется чего-то своего, родного и местного, понятного только им. Ну, Харламов Гаррик и Павел Воля из настоящего «Комеди-клаб» со своей нетрадиционной сексуальной ориентацией надоели до тошноты, и город Иваново — город невест, и город Таганрог с учителем-дегенератом. Все, все надоело! Свое и только свое!

— Но что свое? Загвоздка!

Все студенты и преподаватели ждали ответа на этот непростой вопрос.

— А что, если нас будут показывать, как мы взятки вымогаем? — первым забеспокоился декан стоматологического факультета Бендар Гиви Остапович.

— Да вы что? Не может такого быть! Они что, не в своем уме? — ответил всегда уравновешенный и берущий больше всех Семен Яковлевич Баронец, доцент кафедры нормальной физиологии. — Не посмеют.

— Да еще как посмеют! — вмешалась вездесущая, знающая обо всех и обо всем Юлия Исаковна Малышкина, заведующая кафедрой иностранных языков. — От них чего ждать? Вы посмотрите, кто в этом самом «Шоу-клабе» собрался. Ладно, Горохов — лодырь и сердцеед. Он хоть не наглый и беспардонный, как этот Вано. У того, что ни слово, то подвох или оскорбление. Если бы его отец не был директором рынка, то давно бы вылетел из института. Он может такое отмочить, мало не покажется. Зато Вано без денег ни одного зачета, ни одного экзамена не сдал. Я что, не права? — Юлия Исаковна торжественно обвела всех взглядом. — Я не беру, мне бояться нечего…

— Ну, не совсем так, хотя, справедливости ради, такой факт имеет место быть, — ответил невозмутимый Семен Яковлевич.

— Какие времена, такие и поступки! Вы это хотели сказать? — бойко среагировала Юлия Исаковна.

— Ладно, хватит об этом, — властно прервал декан. — Нет и не было у нас таких фактов. Все! Эту тему закрыли…

— Как хотите, я лишь констатирую факт, — опять вежливо, но настойчиво продолжала гнуть свою линию Юлия Исаковна. — В составе клуба не только Вано Муртизян, но и не менее отвязный Игорь Розман. Вы обратили внимание, коллеги, что студенты его зовут Угорь. Кличка такая о многом говорит. Он, когда у меня на кафедре занимался, не то что книгу ни разу не открыл, но и другим не давал. Все шуточки, прибауточки, а начнешь приводить к порядку, как угорь из рук выскальзывает. Где Розман? Болен! Вчера — тоже болел! Прямо на занятиях может симулировать обморок или сердечный приступ. В общем, ухо востро нужно держать с этим парнем, Игорек способен на все, он из воды всегда сухой выходит. Сколько раз пытались выгнать, ан нет… Все какие-то справки, письма, документы приносит… Нет, не простой он парень. От него всего можно ожидать. Ну, еще один есть, Антон Первитин со второго курса, но он не опасен, так — тюфяк, взяли для декорации…

— Да, да, поддерживаю вас, Юлия Исаковна, — озабоченно отозвался декан. — Знаю я этого студента Розмана, сколько раз готовил приказ на отчисление, а он то одну, то другую бумажку принесет, и никак не выгнать. Это точно. А кто еще в составе этого самого шоу?

— Кажется, Виктория Машина, наглая девица, не приведи Господи, смотрит в глаза и врет. Кстати, и поведение у нее соответствующее, переспала со всеми студентами-иностранцами. Те деньги платят и немалые. Посмотрите, как одета, нам такого и не снилось… Норковая шубка, прикид от Гуччи или Прада, не меньше. А на пальце, обратили внимание, — Юлия Исаковна расширила глаза, чтобы убедительней было, и показала на свой палец, — вот такой бриллиант, в белом золоте. Карат на пятьдесят, не меньше!

— Да откуда у вас, Юлия Исаковна, такие глубокие познания о моде и бриллиантах? — с подвохом спросил Семен Яковлевич.

— Оттуда! Следить за молодежной модой надо, это во-первых, работаем все же со студентами. А во-вторых, кутюрье, высокая мода, аксессуары знаменитостей — моя слабость. Люблю посмотреть в Интернете. Правда, это так интересно, захватывающе.

— Кто еще, по-вашему, опасен в этой звездной компании?

— Не поверите, отличница, лучшая студентка пятого курса Алена Сорокина, — со знанием дела, уверенно отвечала Юлия Исаковна. Я когда узнала, подумала — шутка… Но, оказывается, нет. Репетировала в этом самом «Шоу-клабе» и такие реплики отмачивала, что сами юмористы рот от удивления пооткрывали. Тихая, всегда занятая учебой, а тут на тебе — шоуменка.

— Да-а — только и выдавил из себя декан. — Не могу в толк взять, ей-то это зачем? Она, если мне помнится, на красный диплом претендует. И кто же после ее шоу-попрыгунства даст диплом с отличием… Нет, решительно что-то сдвинулось в умах студентов. Ничего нет святого. Критиковать преподавателей еще допускаю, но осмеивать — это уже лицедейство и хамство. Не представляю, чтобы в наше время, мы себе могли такое позволить. Уму непостижимо.

— Демократия, Гиви Остапович. Добивались столько лет, вот она теперь нас добивает, ее родителей, — с какой-то внутренней тоской в голосе произнес доцент кафедры нормальной физиологии. — Нет ничего страшнее увидеть гнилые плоды своего подвижничества…Сколько споров на кухне! Боже мой! Анекдоты про Брежнева вполголоса, Сахаров, Солженицын… Куда все делось? Испарилось, как утренний туман. И вот они, дети перестройки, родились, выросли, повзрослели, впитали в себя дух смутного времени и теперь проявляют себя, так сказать, самовыражением. Ничего не попишешь.

— А что делать? — задал вопрос декан. — Какие будут конкретные предложения?

— Лучше всего как-то увести бы их в сторонку. Может, предложить поездку за границу, на тусовку молодежную, скажем, во Францию. Наверняка клюнут. Заплатить и поставить, как говорят сейчас, на счетчик. А потом счет предъявить. Нужно посоветоваться с юристами, они мастаки на такие штучки. Такой договор составят, что всю жизнь институту должны будут. А запретами результата не достичь. Вот мое мнение! — торжественно закончила свою речь Юлия Исаковна.

— А что, идея хорошая! — обрадованно и с какой-то надеждой в голосе откликнулся декан. — Беру на себя технические вопросы с путевками и договорами. Но кто будет вести переговоры с шоуменами? Проблема!

— Давайте я попробую, — отозвалась все та же Юлия Исаковна. — Ребята мне в целом доверяют, кафедра у меня такая, что двоек не ставлю. Одним словом, попытаюсь уговорить.

— Чудненько, чудненько, Юлия Исаковна. Сейчас же иду к ректору и обо всем с ним договорюсь. Как только будут известны результаты, сообщу немедленно.

На этом и разошлись.

Уже через три дня пять студентов летели в Шарм-эль-Шейх. В их карманах лежали путевки, купленные институтом якобы на молодежный конкурс юмористов. Уже в самолете, изрядно выпив на халяву, они разговаривали между собой.

— Ну хорошо, не согласились бы мы на эту поездку, — горячился самый умный из них, Игорь. — Что было бы? Выступили раз, и все! Запрет!

— За что? — подал голос больше всех набравшийся Витька, икая от выпитого и съеденного.

— Да хотя бы за разжигание национальной розни или экстремизм! С них станется, пришьют дело, потом отмазывайся. Сейчас при нынешних законах экстремизму ноги приделать— раз плюнуть.

— Как экстремизм? — не сдавался Витька.

— А так вот, к примеру, ты Гоги Остаповича пародируешь, что он сын турецко подданного, с российским гражданством, и тогда получается, что он чуть ли не потенциальный террорист. Пойди докажи обратное. Прокуратура и менты на их сторону встанут, как пить дать. Тебе это надо? — вмешался Вано.

— Не-е…

— Вот именно, никому не нужны такие приключения на свой зад.

— И то правда. Вы чего, мальчики, еще не поняли? — встряла в разговор Виктория. — Мы едем на халяву развлекаться две недели! Солнце, песок, Красное море, верблюды и египетские мачо вот с такими х…ми. — Она показала, широко раздвинув руки.

— Тебе одна е…ля на уме, — отозвался уже засыпающий Антон.

— А то ты бы отказался египтянку поиметь. Скажи, трахнул бы? — со смехом верещала Виктория.

— Я бы с удовольствием — отозвался Витька. Но где взять столько денег на них?

— Нет денег, можешь со мной… Я не жадная.

— Что ни делается, все к лучшему, — философски заметил Игорь и вздохнул, представив себя на теплом песчаном берегу моря. Хорошо все же, что мы придумали этот «Шоу-клаб». Дивиденды посыпались, ни разу не выступили. Вот это проект так проект. Ништяк!

— То-то и оно, — подхватила Аленка. — Деньги, денежки, деньжищи — повались с неба. А кто сказал, что в нашем государстве не платят? Плюньте им в лицо.

— Платят, и еще как! — хором ответили они.

Дениска закончил свой рассказ.

Савва Николаевич неожиданно рассмеялся.

— Да, интересно, интересно. Особенно конец. Говоришь в Шарм-эль-Шейхе отдохнули… на халяву.

— Отдохнуть-то отдохнули, а как вернулись, вокруг них такое началось. — Дениска опять вскочил с дивана. — Прикинь, деда, двое сами ушли, не дожидаясь разборок, а остальных потихоньку вытурили из института. Одна только пятикурсница осталась. Говорят, покаялась, чуть ли не на колени встала перед деканом. Вот чем забава закончилась.

— Что-то не верится… В наше время за глупые шутки выгонять? — удивился Савва Николаевич.

— А кто сказал, что глупые? Я же хорошо знаю этих ребят, участвовал раза два в концертах. Нормальные пацаны. Но шутки они подобрали неслабые. Прикинь, почти дословно повторили наших преподов, кто деньги берет или девчонок соблазняет. Моя хорошая знакомая Лилька лично мне рассказывала, как доцент один ее домогался. Сперва раз завалил на зачете, потом второй, а на третий посадил в кабинете, сам сел напротив и под столом рукой ножку гладит. Лилька вскочила с криком, вы что, в своем уме? А доцент, не кричи, никого на кафедре нет. Не услышат. Давай по-хорошему: переспишь со мной, экзамен на пятерку гарантирую. Лилька бряк его по морде и к двери. Дверь закрыта, доцент к ней: не дури, быстро раздевайся и на диван! Вопрос с тобой решен, не хочешь по-хорошему, возьму силой… Хватает ее за руки, тащит к дивану. Лилька, хоть и миниатюрная девчонка, но спортивной акробатикой занималась. В пах этому козлу как даст, тот охнул и сам на диван свалился. Лилька к окну и со второго этажа сигает. В воздухе сгруппировалась и ногами на газон упала, в нескольких сантиметрах от чугунной ограды…

— И что с девчонкой-то, с Лилей, твоей знакомой? — как бы проигнорировал слова Дениски Савва Николаевич.

— Учится пока… Доцент по первости испугался. Студентка из его кабинета, со второго этажа, выпрыгивает. Как ни крути, а что-то не то. Притих, на лекциях тише воды, ниже плинтуса. Вежливый такой стал, со всеми раскланивается.

— А с самой-то что? — не унимался взволнованный рассказом внука Савва Николаевич.

— Да ничего! Говорит, сильно ушибла ноги, две недели болела, ходить не могла. Лилька вообще с моей подружкой рядом живет. Ксения каждый вечер помогала ванны для ног делать. На занятия на такси ездила, ходить и стоять долго не могла…

— И что, все?

— А что еще? — не понял Дениска.

— И она оставила все без отмщения? — возмутился Савва Николаевич.

— А что она может? Кто поверит? Доцент из себя деятеля корчит, во всех выборах участвует, у него везде связи…

— Есть же зав. кафедрой, декан, ректор, в конце концов, — не унимался Савва Николаевич. — Разве можно оставлять без внимания такие случаи. Почему общественность студенческая молчит? Где она? — нервничал Савва Николаевич.

— Где, где? — взорвался внук. — А то ты, деда, не знаешь! Общественность вся карманная: староста, студсовет, профактив — все имеют свою кормушку, сидят, носа не высунут. Так, демагогия на собраниях, на которые никто не ходит…

Савва Николаевич устало встал с кресла, подошел к внуку, взял за плечо и усадил рядом с собой на диван.

— Знаешь, Дениска, жизнь всегда была жестокой — тогда, сейчас…разницы особой нет. Но одно запомни: оставаться человеком нужно всегда! Я переговорю с ректором, пусть вмешается в эту историю. Обещаю лично проконтролировать, что будет сделано… Идет?

— Ладно, деда… Как бы не навредить Лильке?

— Постараюсь особо оговорить эту ситуацию с ректором…

— Деда, давай до утра отложим решение. Я позвоню в общагу, переговорю с кем надо. Не навредить бы.

— Не возражаю, пусть будет так. Оно и вправду: утро вечера мудренее.

Попрощавшись, они разошлись по своим комнатам. На второй день Савва Николаевич попросил секретаршу набрать номер телефона ректора института, своего давнишнего друга.

— Алло, Александр Владимирович, здравствуйте! Это Мартынов…

Через какое-то время Савве Николаевичу позвонил внук Дениска:

— Спасибо, деда. С Лилькой все в порядке, декана уволили, а дело на него передали в прокуратуру.

— Ну вот! А ты сомневался, мол, все куплены. Ничего, Дениска, честных людей все же больше, иначе мир давно сошел бы с рельсов… А забавы свои бросьте, учиться надо. Понял?

— Понял, деда!

— Ну тогда пока.

Савва Николаевич долго не мог взять в толк, как так произошло, что внуки победителей во Второй мировой считают себя проигравшими. И доводы приводят вроде бы веские. Мол, вот Германия, Финляндия, Япония, Австрия, Польша или страны Прибалтики как были, так и остались, а куда подевалась Российская империя в виде СССР. А раз ее нет, значит, проиграли войну. Конечно, Савва Николаевич мог бы привести кучу доводов, что это не так: ничего мы не проиграли, и победа была реальная, и победили, а потом развалили великую державу, красную империю СССР, не в открытом бою, а в тихой невидимой войне, которую почему-то назвали «холодной». Хотя по накалу политических страстей и психологических эмоций, выплеснувшихся из тишины кабинетов военных стратегов на улицы городов всего мира, эта война не имела себе равных: ни по потерям, ни по политическим и экономическим последствиям.

Вместе с СССР рухнул Варшавский военно-политический блок стран социалистического содружества. Проамериканский Северо-антлантический союз (НАТО) празднует победу. Как же: победили без единого выстрела заклятого врага — коммунизм с супердержавой Советским Союзом.

— Но так ли это? — задавался вопросом Савва Николаевич. И ответ на него был неоднозначным. Советского Союза не стало, но коммунизм никуда не исчез: Красный дракон в виде коммунистического Китая уже давно с востока переместился в Западное полушарие, создав свои форпосты в Венесуэле, Чили, Аргентине. Сохранилась коммунистическая Куба во главе с несгибаемым команданте Феделем Кастро, победить которого в открытой борьбе не смогла даже всесильная Америка. Нельзя дух свободы и самосознания победить в открытом бою никому; можно одержать временную победу, как это бывало не раз в истории, но победить народ невозможно. Поэтому главное боевое оружие Запада против Страны Советов — внушить нестойким коммунистам новые общечеловеческие ценности. Однако может ли быть свободной страна, где две трети людей находятся в состоянии нищеты и смертность превышает рождаемость в разы? Что же это за свобода такая, при которой народ не может себя прокормить и вымирает от пьянства, наркотиков и болезней. Где и когда так происходило? Подобного примера в мировой истории, пожалуй, не было. Разве что Древний Рим, рухнувший от пьянства, обжорства и содома, которые потрясли и простых граждан, плюс мощные удары варваров с Востока. Но в современной истории что-то трудно подобное представить: добровольный отказ от жизни и развития, разве что все население страны оказалось загипнотизированным на несопротивление чему-то гигантскому и злому, сверхразумному. Другое трудно себе представить.

Такие раздумья посетили Савву Николаевича при чтении ответов на свой материал, размещенный на сайте в «Одноклассниках» по поводу судьбы воинского захоронения в деревне Воронино.

После первого обращения к пользователям Савва Николаевич стал получать массу откликов, разных по содержанию, но так или иначе связанных с темой войны. В ответ Савва Николаевич поместил свое видение темы поражений и побед во Второй мировой войне. Он рассуждал как сын победителей в той страшной войне, где вопрос стоял ребром: мы или они! Мы — это свобода, разум и наша воля, они — оккупация, чужая воля и помутнение рассудка.

При всех идеологических различиях Советский Союз и лично Сталин нашли довольно быстро взаимопонимание со странами западной демократии: США, Англией, Францией. Победа была неизбежной. А какой ценой? Но не Сталин же сочинил песни о войне, в которых и был ответ на этот вопрос нынешних доморощенных либералов: Сванидзе, Пивоваровых и прочих историков и писателей. Да и потери в войне были сравнимы с потерями немецкого вермахта и его союзников. Наших потерь где-то одиннадцать миллионов, немецких — около десяти. Такова официальная статистика. Семнадцать миллионов еще плюсом потеряла наша страна мирного населения, угнанного в рабство в Германию или сожженного в печах Бухенвальда и Дахау.

Савва Николаевич не находил ответа. Ответы защитников и противников поразили Савву Николаевича до глубины души. Он не знал, что предпринять. Но решил их еще раз прочитать и обсудить с внуком Дениской, приехавшим на летние каникулы.

Вот что происходило на сайте после публикации статьи Саввы Николаевича. «Как живут победители сегодня!» Начнем по порядку. Тексты приводятся почти дословно, убраны лишь откровенные матюги. Итак, отклик первый:

Какое-то время Савва Николаевич еще пытался анализировать ответы на свое обращение в Интернете, но потом понял — бессмысленно. Поток, разлагающий души молодежи, лжи и садомазохизма, или в виде покаяния чуть ли не перед всем миром, или фашизм, более жесткое обвинение в том, что русский фашизм страшнее немецкого, сделали свое дело. Молодежь стала воспринимать свою страну, не как победительницу, спасшую мир от чумы, а как участника той войны. Вот если бы не Америка и Англия с их помощью техникой и продовольствием — не выиграли бы той войны. Так что русские генералы в солдатах видели лишь пушечное мясо, а усатый отец народов посылал на бойню все новые и новые миллионы народа — затыкать брешь в образованных дырках на фронтах.

Ладно, пусть его не понимает поколение, выросшее в Интернете. Там полная мешанина — от идей средневекового мракобесия до суперсовременных исследований. Человеческие гены просеивают через биочиповое сито, словно муку, отделяя хорошие гены от плохих. Трудно понять, но при желании можно.

Но зачем в Интернете даются подробные инструкции по изготовлению взрывных устройств? Кому они предназначены? Или вот еще новость современности: интернет-магазин. В нем каждый желающий при наличии денег может заказать и купить любое оружие. Да что оружие! Можно купить пулеметы, танки и даже подводные лодки. Ну и отхожим местом стали рассуждения об истории. Кто что хочет, то и плетет, причем не стесняются ни в выражениях, ни во вранье. Тезис рейхминистра Геббельса: «Чем чудовищнее ложь, тем скорее в нее поверят» — стал главным в историческом беспамятстве. Конечно, не все чернуха, есть и нормальные, и даже очень хорошие книги по истории. Но они тонут в болоте вранья и дилетантства.

Этими мыслями Савва Николаевич решил поделиться с внуком Дениской. Как-никак вырос он в нормальной интеллигентной семье, где Интернета не держали и лишнего сыну не позволяли, в школу ходил обычную, без выпендрежа учителей, друзья тоже из нормальных семей. Что он, Дениска, поколение пепси и Интернета, думает о России, о войне? Раньше, когда тот еще был маленьким, Савва Николаевич водил его к памятникам погибших обычных солдат и героев, клали цветочки на могилы, а вечером смотрели салют. Особенно нравился Дениске памятник с танком Т-34 на постаменте и настоящие пушки времен Отечественной войны, стоящие с задранными стволами вокруг танка. Дениска лазил по танку, а от пушек просто не отходил.

— Деда, а как они стреляли? Вот отсюда огонь? — показывал Дениска на окончание ствола.

— Ну да, отсюда вылетал снаряд.

На пороге его встретил внук Дениска.

— Деда, ты что так долго? Сказал, что будешь к пяти, а сейчас около семи. Мы же с тобой хотели сегодня пойти на выставку. Марка Шагала привезли, когда еще такое повторится?!

— Да, пойдем, пойдем. Я сейчас попью чайку и готов!

— Ну ладно, я тогда позвоню, узнаю, до скольки выставка работает.

— Давай, давай, Дениска, действуй.

— Деда, до семи выставка. Может, перенесем на завтра? Как у тебя со временем завтра? — громко заговорил прямо из прихожей Дениска.

— Дениска, даю слово, завтра в пять вечера, как штык, буду на выставке.

— Хорошо, деда, я тебя там буду ждать у входа.

— Договорились.

За чаем Савва Николаевич вдруг спросил Дениску:

— Скажи, как ты оцениваешь итоги Второй мировой войны? Только честно, без скидок на меня…

— Честно, деда, мы победили — это понятно. Тут не может быть спора. Но какой ценой? Ведь кто-то виноват, что погибло наших в пять раз больше, чем немцев? Сейчас об этом можно прочитать, передач по телику куча… Ты жил в то время, когда не вся информация была доступна, и у твоего поколения сформировался свой взгляд на войну и Победу.

— Погоди, погоди, Дениска, давай пойдем по твоему пути. Допустим погибло 50 миллионов советских людей в войне, допустим, не все военными были, грамотными (самых талантливых расстреляли перед войной), допустим, загранотряды жестоко подавляли трусость…. Допустим, что все это так. Тогда как же мы выиграли эту войну? Когда все плохо, не добиваются успеха.

— Деда, не хочу с тобой спорить. Но ты смотрел Книгу Памяти? Там на полутора страницах фамилии погибших нашего рода. Одних Мартыновых — 7 человек, а всего наших родных — 43 погибли. Я горжусь, что мы победили, мы победители, но мне горько, что такой ценой.

Дениска посмотрел деду прямо в глаза.

— Ты извини, если я обидел твои чувства, но ты просил честного ответа.

— Спасибо, Дениска. Вы имеете право на свое видение, с этим стоит согласиться. Но жертвы были не напрасны, согласись. Иначе бы мы с тобой сейчас не беседовали. Никого не было бы, если бы не мы. Согласен с этим?

— Да, деда, тут мне возразить нечего.

И они, обнявшись, долго сидели за кухонным столом, вспоминая всех поименно, кто не вернулся с войны, всех сорока трех погибших родственников. Слава русскому солдату!

Звонок телефона разбудил Савву Николаевича далеко за полночь. «Два тридцать», — посмотрел на часы Савва Николаевич. Он привык к ночным звонкам: у врача не бывает личного времени.

— Что же такое стряслось? — надевая тапочки, проворчал про себя Савва Николаевич. В клинике вечером было все нормально. Сегодня дежурит Семен Рождественский, толковый парень и хирург от бога. Нет, тут что-то другое. А что?

Савва Николаевич взял трубку.

— Слушаю, — хрипло выдавил он из себя стандартную фразу.

— Савва, привет! Это Валерий Морозов. Не забыл еще такого?

— Валерка, привет! — У Саввы Николаевича от приятной неожиданности разгладилось лицо, на губах появилась блаженная улыбка. — Сколько лет, сколько зим, — настроился было на длительную беседу Савва Николаевич, но Валерий решительно его перебил. По всему было понятно, что у того очень важное дело.

— Савва, ты извини за поздний звонок и что перебиваю, но дело срочное. Мне только что звонила матушка Серафима из Пскова, она умирает в обители! Не знаю, что и делать!

— Не понял тебя, Валера. Какая матушка, в какой обители? И почему во Пскове? Ты что, там сейчас?

— Да нет… Это ты не понял. В общем, длинная история… Ты же знаешь, я верующий. А с матушкой Серафимой мы познакомились на Мальте года три назад. Я приехал с делегацией из Санкт-Петербурга, она из Пскова, там и пересеклись. Сейчас она сильно заболела. У нее температура под сорок, боли в груди, лежит, ходить не может. Вызвала «скорую», та приехала, сделала укол, но в больницу не взяли! Говорят, у нее нет страхового полиса и она не гражданка России. У нее паспорт еще советский… Она раньше жила на Украине… Ну, ты сам знаешь, русских стали притеснять, церковь тоже. В общем, подалась она в бега: приехала в Россию, тут по монастырям пошла, пока не прибилась к Псковскому женскому монастырю.

— Валера, ты же тоже врач, знаешь законы. Никто и никому не вправе отказать в срочной медицинской помощи: есть паспорт или его нет, есть гражданство или нет.

— Савва, да знаю я все… Но ты что, на другой планете находишься? У нас законы действуют только на бумаге. Скорую ей помощь оказали, но в госпитализации отказали….

— Ладно, Валера, не обижайся! Чем я могу быть полезен тебе сейчас, среди ночи?

— Савва, но ты же авторитет! Позвони псковским коллегам, пусть возьмут на лечение матушку Серафиму. Иначе сам понимаешь — прогноз неблагоприятный.

— Хорошо, хорошо, завтра с утра отзвонись. Попробую вмешаться. А может, ее в мою клинику перевести? Она сможет до нас добраться?

— Шутишь, Савва. Она сейчас в тяжелом состоянии, потом, возраст у нее уже не юношеский.

— А сколько же ей лет?

— Восемьдесят шесть…

— Валера, ты шутишь?

— Нет, серьезно. Серафиме восемьдесят шесть, но больше семидесяти ей никто не дает.

— Да… — только и ответил Савва Николаевич. Он привык к нестандартным поступкам своего студенческого друга Валеры, но чтобы вот так, среди ночи, проявить заботу о древней старушке… Это что-то новое. — Валера, ты слышишь меня?

— Да, да, Савва, слышу…

— Я сейчас же попробую связаться с областной больницей во Пскове, попрошу коллег принять бабулю на лечение.

— Она не бабуля, Савва! Она матушка Серафима, — ответил на том конце провода его друг.

— Извини, не хотел обидеть матушку Серафиму и тебя.

— Вот это было бы замечательно, старик. — Валерка назвал его так, подчеркнув их студенческое братство, когда юного, не по годам рассудительного Савву все звали стариком. Не кликуха, как сейчас у братвы за колючей проволокой, а такое милое и ласковое признание его персональных заслуг перед сверстниками.

Савва Николаевич заулыбался…

— Хорошо, тогда договорились. Я позвоню во Псков, потом перезвоню тебе. Идет?

— Идет!

— Ну тогда не прощаюсь.

Савва Николаевич положил трубку телефона и пошел в кабинет искать свою записную книжку с номерами телефонов. На столе в идеальном порядке были разложены книги, журналы, подшивка «Медицинской газеты» и всевозможные документы. Савва Николаевич присел в кресло.

— Где-то она здесь. Вчера я звонил в Уфу, искал номер профессора Малиева Рифата Мусатовича, давнего, еще с семидесятого года, знакомого по совместной научной работе. Господи, сколько же времени прошло, без малого сорок лет! Да, интересное было время: платили гроши, а интерес к науке был огромным.

Себе Савва Николаевич этот феномен объяснял просто — для их поколения главным было дело, а все остальное второстепенным. Так их воспитали родители, а это на всю жизнь… — Ах, вот она. Он нашел телефонную книжку под стопками исписанной бумаги.

— Так статью и не закончил, а пора бы… Времени в обрез, — как бы в оправдание себе сказал Савва Николаевич. — Не оправдывайся, меньше ерундой занимайся, вот тогда и останется у тебя времечко, — ответил он себе же. — Так, значит, буква «П»: Петербург, Пущино, Париж, а вот и Псков, главный торакальный хирург Яцков Геннадий Харламович. Ну, Харламыч, держись! Сейчас я выведу тебя из сонного состояния. — И Савва Николаевич стал набирать номер телефона своего коллеги во Пскове.

После нескольких звонков он услышал вполне звонкий и совсем не сонный голос Геннадия Харламовича:

— Слушаю, алло… Кто там? Говорите…

— Привет, Харламыч! Это я, Савва Мартынов.

— Савва Николаевич, ты. Привет, привет! — словно бы и не удивился столь позднему звонку его коллега. — Ты что, по делу или решил со мной поболтать? — весело проговорил мужчина.

— По делу, Харламыч, по важному делу…

— Говори, слушаю.

— У вас во Псковском женском монастыре матушка Серафима тяжело заболела. У нее что-то там с легкими. Выясни, помоги. Забери ее как можно скорее к себе…

— Матушка Серафима, говоришь, — засмеялся Геннадий Харламович. — Красивая?

— Кто?

— Ну, матушка твоя, Серафима?

— Харламыч, я ее в глаза не видел.

— Так что же ты за нее так хлопочешь, среди ночи мне звонишь? Это хорошо, что я еще спать не ложился — с рыбалки вернулся, припозднился… Я сейчас в отпуске. Приезжай, Савва, ко мне, вместе порыбачим. Ты когда последний раз удочку держал, а?

— Не помню, Харламыч, ей-богу не помню. Лет десять-пятнадцать, не меньше.

— Вот видишь: все у тебя дела да дела, а жить-то когда. Я вот все бросил и на озеро, ловлю по ночам леща, сома. Красотища — не поверишь, домой не хочется.

— Да верю, Харламыч, верю. В детстве, бывало, сам на ночную рыбалку любил ходить.

— Ну, это когда было. Ты еще вспомни, как тебя мать грудным молоком кормила. Ладно, ладно, Николаич, извини, не хотел обидеть, — поняв, что перегнул палку, стал оправдываться его коллега из Пскова.

— Да нет, нет. Какие обиды! Ты счастливый человек, у тебя есть время заниматься любимым делом, а у меня вот не получается.

— Не горюй, Савва, еще получится, только захоти… Теперь еще раз о матушке. Как мне ее разыскать и что нужно сделать?

Савва Николаевич подробно рассказал о матушке Серафиме и о звонке своего закадычного студенческого дружка Валерки Морозова.

— Хорошо, Савва Николаевич, сделаю все как надо. Сейчас свяжусь со своими ребятами на «скорой». К утру я тебе отзвонюсь.

— Лады, Харламыч, лады.

И они положили трубки.

Савва Николаевич какое-то время посидел в кресле за своим столом, машинально перелистывая страницы записной книжки. Промелькнули фамилии, обведенные черной полосой. Господи, скольких уж нет! Вот Толька Зимин. Погиб в Афгане, был отличным хирургом. Славка Антюфеев сгорел на самолете где-то в африканской саванне. Летел спасать от желтой лихорадки женщин и детей в разгар гражданской войны в Уганде. А вот и номер Витьки Сысорина. Умер совсем недавно, года еще не прошло. Прямо в операционной остановилось сердце. Таких черных обводок у него с десяток наберется, и все мужики, его бывшие однокурсники. Из девчонок тоже человек трех нет, и среди них староста группы, их «мама», Леночка. — Да, уходим постепенно в мир иной, где тишь и благодать, — припомнились ему стихи любимого Сергея Есенина.

— А когда же мои часы деревянные прохрипят мой двенадцатый час? — задал себе впервые вопрос Савва Николаевич и даже не удивился. — Надо же, время, что ли, пришло. — И он усмехнулся. — Да вроде бы рановато, дел еще немало осталось. Если не мы, то кто? Опять на чьи-то плечи сваливать.

Савва Николаевич стал искать телефон Валерия, своего однокурсника.

Вот ведь, Валерка верующим стал человеком. Что его подвигло к такой жизненной роли, трудно сказать. Но факт остается фактом. Валерий из страстного игрока и очень общительного человека вдруг, казалось бы, ни с того ни с сего стал глубоко верующим человеком. Нет, не религиозным, а верующим. Религия и вера по сути разные вещи. Хотя часто можно слышать: такой-то православной веры, такой-то человек — мусульманской веры или еще какой. Думаю, что вера у них в принципе одна, они по-настоящему верят в своего единственного Бога: Иисуса Христа, Аллаха, Будду, впрочем, верят искренне, всей душой. В церковь и мечети ходят многие. Но истинных верующих, тех, кто всей душой со своим Богом, таких не так уж и много. Религия — это что-то большее, сродни массовой культуре, а вера — она святыня, одна единственная.

Савве Николаевичу пришли на ум все эти рассуждения, пока он пытался дозвониться до приятеля. Но домашний телефон того все время был занят, а номер мобильного Савва Николаевич не знал.

«Чего он там болтает? А может, забыл положить трубку? — мысленно предположил Савва Николаевич. — Ладно, подожду. Позвоню попозже», — решил он и углубился в воспоминания о своих отношениях с религией и верой.

В детстве Савва Николаевич был окрещен бабушкой Таней вместе с такими же, как он, мальчишками, бегавшими босоногими по станционной пыли на их полустанке. Приехал батюшка Константин, или, как его называл отец, поп Костя. Служил он в Верещагино, что в пятидесяти километрах от Веракуши. Бабушка Таня каждый год ездила в ту единственную в районе действующую церковь помолиться Богу и послушать проповедь настоящего батюшки. Как-то в один из таких визитов бабушка Таня упросила батюшку Костю приехать на их станцию и окрестить ребятишек.

— С десятка два некрещеных бегает, и мой внучок среди них. Как без крещения-то им дальше жить? Не по-божески, батюшка, — говорила баба Таня.

— Так-то оно так, а как родители? Они если против, то не могу. Сейчас церковь отделена от государства. Не можем в личную жизнь вмешиваться, только по желанию.

— А желание есть, батюшка Константин! И у меня, да и у молодых, матерей ребятишек. Отцы, правда, не очень, но мы обойдем их стороной. Я выберу день, когда они на покосе или еще где, и дам вам, батюшка, знать. Приезжайте, а то пропадут без веры. Как есть пропадут. Вы наш кормилец и праведник — в тьме неверия должны нам подсобить.

Поп Костя после долгих колебаний все же согласился. И вот он появился на полустанке в небольшой бричке, запряженной серой лошадью. В руках батюшка держал такой же чемоданчик, как у фельдшера Степана Андреевича. Бабушка Таня все подготовила заранее. И купель из ванночки с чистой колодезной водичкой, и иконки принесла, и даже лампаду раздобыла, заправила ее и зажгла. Окна дома, в котором проходило крещение, затемнили, чтобы лишних глаз не было. Батюшка Костя приступил к крещению.

Собралось около десятка четырех-пятилетних ребят, матери которых захотели окрестить своих чад, и еще столько же маленьких грудников и тех, кому не исполнилось и годика. В итоге в небольшой комнатке, посреди которой стояла купель, собралось до трех десятков человек. Было тесно и душно. Но интерес к таинственному мероприятию был большой. Ребята постарше и Савва с ними раскрыли рты, когда увидели бородатого, в черной сутане батюшку с небольшим крестом на шее. Дети помладше заплакали от страха. Они впервые в жизни увидели такое чудо: бородатый дядя что-то читает по книге на непонятном им языке, потом брызгает всех водой при помощи широкой кисточки и все говорит и говорит. В углу, в полумраке комнаты мерцает лампадка. Младших ребят батюшка стал по очереди окунать в ванную. Кто-то из ребят визжал. Кто-то терпеливо переносил купание. Старших ребят и Савву никто купать не собирался. Полив им головы водой из кувшина, батюшка благословил их с крещением. Приятель Саввы Витька сбежал, прихватив еще кого-то. Савву батюшка облил водой, дал ему ложечку какой-то сладкой каши и нарек его новым именем — Симеон. Савва ничего не ответил, оробев от увиденного, но внутренне весь напрягся, так как был не согласен с таким именем.

Бабушка Таня тихо прошептала ему на ухо:

— Не сопротивляйся, так надо. Это по-церковному имя у тебя такое, а так ты будешь Саввой, как и был. Не расстраивайся.

Но у Саввы побежали слезы из глаз. Он никак не мог понять, зачем ему два имени: церковное и то, что ему дали отец с матерью.

К сожалению, многое в церковной жизни противоречит здравому смыслу. Весь мир живет по григорианскому календарю, в том числе и католики, а мы по юлианскому. Правда, у мусульман и буддистов тоже свои календари, но они как-то не так выпускают свое отношение к обычному календарю. И только в России два новых года, два рождества, да и вообще много чего, что не свойственно другим народам и религиям. Разве нельзя быть скромней, не выпячивать свое золото и дорогие иномарки, когда поства сидит на хлебе с солью. Нет. Как раз с точностью наоборот: чем беднее прихожане, тем богаче батюшка. Помните сказку А.С. Пушкина «О попе и его работнике Балде», там как раз о таких и говорится. И вот смех: современная церковь, чтобы не оскорблять свое имя в глазах современной молодежи, классику решила переделать и теперь за свой счет издает книгу Пушкина с другим названием — «Сказка о купце и его работнике его Балде». Впрочем, название сути не изменило, и тот и другой по своей идеологии мало чем отличаются. Недаром русские, особенно в таких городах, как Великий Новгород, где купечество было сильным и зажиточным, ставило церкви и содержало прихожан. Вот и сейчас многие церкви возродились благодаря новым русским купцам по имени бизнесмены. Это они отвалили немалые деньжищи на восстановление храмов, надеясь, кто их еще поймет и простит. Покаялся, значит, прощен. Просто и сердито. Никаких тебе душевных переживаний, мук и угрызений совести. Принес мешок денежек, поставил за алтарь, и все, грехи твои отпущены. И Савва Николаевич поймал себя на мысли, что и сам он, наверное, такой. Иначе зачем он ходит в церковь, покупает свечи, ставит их под образа Богородицы, пытаясь высказать все, что наболело у него на душе, и попросить помощи. Свечи-то он покупает, значит, вносит плату за отпущение греха.

Савва Николаевич вспомнил свое последнее посещение церкви. Было это накануне его 65-летнего юбилея, который он планировал отметить в узком кругу членов семьи и близких друзей. Но, как всегда в таких случаях, сотрудники клиники возмутились:

— Савва Николаевич, мы очень хотели отметить ваш юбилей вместе с вами и не желаем ничего слышать о домашнем сабантуйчике. Вы человек общественный, и общественность должна вас чествовать, согласны вы или нет.

Савва Николаевич какое-то время сопротивлялся, а потом сдался: народ хочет праздника — пусть будет так, и дал согласие на праздничный обед со своим участием.

Накануне он решил поехать в церковь Варлаама Хутынского, что возвышается белым лебедем в центре Хутынского монастыря, месте историческом и мистическом. Именно Варлаам Хутынский один из немногих подвижников Древней Руси, помог православным укрепиться и по-настоящему пустить корни на Русской земле. Новгородское княжество, долго не признававшее верховенство Москвы и близкое по своим торговым связям к Ганзейскому союзу, могло запросто повернуться на Запад к своим соседям с их Католической церковью или предложить народу верить своим древним богам во главе с Перуном. Перунский скит действовал у самых стен Святой Софии. Всего в трех километрах от нее грозная статуя Перуна смотрела на просторы Русского моря, так в древности называли озеро Ильмень, смотрела туда, на запад. Варлаам Хутынский на противоположном, северном, направлении заложил свое скромное жилище — землянку, где начал службу православной вере. И только его подвижническая жизнь да чудеса исцеления калек, слепых и глухих заставили новгородцев поверить в силу православной религии. На месте землянки Варлаама возник монастырь, ставший со временем знаменитым на весь православный мир: Хутынский монастырь со своей красавицей церковью, в которой покоится прах основателя — Варлаама Хутынского. Прикосновение к его мощам приносит исцеление от многих бед, постигших человека. Десятки тысяч паломников и просто страждущих приходят для исцеления в этот монастырь со всех просторов России, приезжают из зарубежья.

Савва Николаевич приехал в храм где-то в середине дня, в обеденное время. Для себя он решил сегодня попоститься и вот так прямо и поехать, постоять под образом Божьей Матери, дотронуться до саркофага Варлаама, попросить у них помощи и благословения в завтрашнем дне. Шутка ли, шестьдесят пять лет, и впервые он так широко будет праздновать свой юбилей. Внутреннее неудобство и дискомфорт испытывал Савва Николаевич от предстоящего торжества, что-то давило на его сознание, и он не мог понять, что? Решил поехать в церковь, постоять и почувствовать сопричастность своим древним корням, уходящим в глубь веков, здесь, в цитадели русской духовности.

Оставив машину, Савва Николаевич обратил внимание, что откуда ни возьмись налетел страшной силы ветер. Он пригнул к земле молодые деревья, посаженные вокруг отреставрированного монастыря. Черные тучи заходили так, что вот-вот разразится гром и ударит молния.

«Конец ноября, что-то не припоминается, чтобы так поздно бывали грозы». Остатки листьев с деревьев подхватил ветер и в бешенном танце закружил вокруг Саввы Николаевича, не давая ему сдвинуться с места. «Что же это такое? Неужели кто-то не хочет моего прихода в церковь? Да нет, ерунда, совпадение». Но ветер все усиливался и усиливался, среди дня наступила темнота, как ночью. Савва Николаевич, сделав усилие, оторвался от машины и шаг за шагом, словно на нем какие-то вериги, побрел в сторону храма. В воротах, ведущих в монастырь, Савву Николаевича подхватил ветер и вышвырнул наружу, почти к его машине. «Да вы, дьяволы, смотрю — не шутите, но и я не из робких». — И, сжав зубы, Савва Николаевич, хватаясь за стены и почти прижимаясь к ним, протащился внутрь монастыря. Медленно, шаг за шагом, по ведущей вверх дорожке он дошел до ворот храма, схватился за ручку огромной двери, с трудом открыл врата, преодолевая сопротивление ветра, и, наконец, оказался внутри.

Передохнув в небольшом тамбуре и приведя себя в порядок Савва Николаевич вошел в храм. Там было пусто и тихо, но бесновавшийся вокруг ветер шумел и гудел в каких-то невидимых глазом щелях, в оконных створках и дверях.

Седая, в черном платочке монашенка сидела за церковными книгами и что-то читала из молитвенника, шевеля губами.

— Мне две свечки, — попросил Савва Николаевич.

Женщина взглянула на Савву Николаевича.

— Возьмите сами, деньги вот туда положите. — И она показала на тарелку рядом со свечами.

Савва Николаевич достал крупную купюру, выбрал две самые дешевые восковые свечки. Он не любил толстые и сальные свечки, от которых во время горения пахло угаром, и к тому же считал, что не цена определяет веру, а сам человек.

— Сдача нужна? — тихо проговорила монашка за прилавком, не выпуская молитвенник из рук.

— Нет…

— Спасибо, и храни вас Бог! — Она перекрестила Савву Николаевича в спину, когда он повернулся и вошел в церковь.

Полумрак, тишину и благодать ощутил Савва Николаевич. Он сразу почувствовал себя ребенком, плывущим по тихой теплой летней речке… Слезы сами по себе появились на его щеках. Он подошел к своей любимой иконе Божьей Матери, зажег свечку и поставил ее на подставку под иконой. Савва Николаевич был крещеным, но никогда не крестился, лишь склонял голову в знак признания. Но тут рука как бы сама по себе осенила Савву Николаевича крестом. Он перекрестился невольно, сам этого не замечая. И чудо! Бушевавший ветер, черные тучи в ту же секунду куда-то исчезли. Исчезли тоска и боль из груди Саввы Николаевича. Он почувствовал себя легко и свободно, словно рядом за его спиной стоит любимая бабушка Таня.

— Божья Матерь, спасибо тебе. Я так мучился, не знал, как поступить. Столько лет я учился, работал. Устал, выдохся, чувствую, что на пределе мои силы. Я всего себя отдал делу, людям, семье, близким и родным. О себе никогда не думал. Считал, что меня хватит не на одну жизнь. И вот стою перед тобой и прошу помощи: помоги мне, дай сил еще лет десять-пятнадцать поработать. Внуков воспитать, дела доделать, науку российскую не дать похоронить. Дел много, а времени нет.

И он еще долго-долго шептал свои сокровенные мысли Божьей Матери. А та смотрела с иконы на него с такой любовью и материнской теплотой, как на своего собственного ребенка.

Потом он подошел к большущей иконе Иисуса Христа и там, у его ног поставил свечку за упокой своих родных: «Отец, мать, братья, сестра, бабушки и дедушки, тети, все, кто меня знал и ушел в мир иной, я стою перед вами и прошу прощения и понимания. Прощения за то, что редко хожу в церковь и поминаю вас, хотя в сердце моем вы всегда и везде, а понимания… Завтра у меня трудный день — шестидесятипятилетие, может быть, последний рубеж перед приходом к вам… Не знаю, слышите ли вы меня, но хочется, чтобы вы тоже были рядом со мной. Мне не страшно. Главное, что нужно сделать человеку, я сделал, и деревья посадил, и сына с дочкой вырастил, и трое внуков появились, и дом у меня имеется. Но, наверное, этого мало для полного счастья, да и бывает ли оно полным. Одинок я, бабушка Таня, одинок, как и в детстве. Нет у меня надежных помощников и последователей по жизни, по науке. Дети — они сами по себе, друзья куда-то подевались. Перезваниваемся или когда кому-либо трудно, обратятся. Сам, наверное, виноват. За работой, за заботами о доме растерял их… Ладно, не буду больше о грустном. Внуки растут, похожи на вас, Мартыновых, и это главное. Спасибо вам за то, что жизнь мне дали, берегли меня, мою семью…»

Поклонившись, Савва Николаевич отошел от иконы и вышел из храма. На улице вовсю сияло осеннее неяркое солнышко на бледно-голубом небе. Последние стаи диких гусей высоко-высоко ровным клином пролетели по небу, и их тоскливые крики наполнили душу Саввы Николаевича тоской и радостью одновременно. Хорошо-то как! Гуси улетели, чтобы вернуться весной. Таковы законы жизни, и слава Богу, что они есть.

Помнится, что тогда он наконец-то успокоился и свой юбилей встретил спокойно и достойно. Теперь, сидя за столом и перебирая в памяти все, что связано с его отношением к религии и вере, поймал себя на мысли, что без веры жить нельзя. Пусть это сказка, красивая мечта о чем-то неизвестном, но она движет человеком, не дает ему опуститься. И тот, кто лишится своей веры, лишится мечты и перестанет быть человеком.

Звонок вывел Савву Николаевича из размышлений.

— Алло! Это я, Валерий. Какие новости?

— Я дозвонился до Пскова, переговорил с заведующим торакальным отделением, своим давнишним знакомым и коллегой. Он обещал немедленно организовать перевозку матушки Серафимы в свою клинику «скорой помощью».

— Это реально?

— Валера, какие могут быть сомнения! Это все равно что если бы я это пообещал.

— Хорошо, Савва! Я, конечно же, тебе верю. Но за последнее время люди так изменились…

— Изменились, изменились, я согласен, но не все в худшую сторону. Ты это хотел сказать?

Валерий какое-то время помолчал, а потом тихо ответил:

— Многие в плохую, кроме тебя…

— Спасибо за комплимент. Ты лучше скажи, когда свидимся, а то все дела или проблемы отвлекают нас.

— А знаешь, Савва, давай приезжай ко мне! У меня отпуск через неделю начнется. Погуляем по Питеру, по Невскому, на Васильевском побродим по нашим любимым местам, в театр сходим, у меня кстати, есть абонемент на несколько спектаклей. Посидим, поговорим… Приезжай, хватит тебе день и ночь пахать, когда-то и отдохнуть нужно. А еще будет лучше, если вместе куда-нибудь на острова в океане махнуть в отпуске… А?

— Счастливый ты человек, Валерка, — вздохнул Савва Николаевич. — Можешь даже на острова поехать, а у меня столько дел. Вот если симпозиум какой или конференция там будет, тогда — да. А так не получается. Спасибо за приглашение. А вот в Питер на пару деньков приеду, да и с тобой давненько не виделись.

— Вот и договорились. Жду тебя, Савва.

— Валера, ты, если что-то там с твоей матушкой Серафимой не так, звони…

— Хорошо, будем надеяться, что все уладится и она выздоровеет.

— Дай-то Бог!

— Это точно. Ну, пока.

— Пока.

После этого разговора на душе Саввы Николаевича стало как-то спокойно. Удовлетворенность, что он смог чем-то помочь своему старому другу, заполнила его душу.

— Вот, кажется, ничего особенного, а как приятно, что я кому-то еще нужен…

В это время на первом этаже дома послышались шаги, щелкнул выключатель, и неяркий свет озарил площадку перед лестницей наверх, в кабинет Саввы Николаевича.

Жена с платком на плечах стояла в центре светового пятна.

— Что случилось, Савва? Кто тебе звонил?

— Валерий из Питера.

— Что так поздно, что-то случилось?

— Нет! Просто нужно было решить один вопрос по пациенту…

— Обязательно ночью?

— Ну ты же знаешь Валерку. Ему все нужно делать тут и сейчас.

— Как он там живет? — успокоившись, спросила жена.

— Нормально, приглашал в гости.

— Ты ложись, Савва. Хватит тебе ночными делами заниматься, четыре часа уже…

— Да, да, я сейчас лягу, ты не беспокойся, все будет хорошо. Ты ложись, а я сейчас вот только сделаю один звонок во Псков и лягу…

На ночной город наплывал предрассветный туман с реки. Дома, улицы, проспекты с деревьями и ночными огнями растворялись в нем, как в прозрачном океане. Лишь дом Саввы Николаевича светился огнем на втором этаже, как маяк в этом туманном море.

Вера, надежда и любовь — вот она, истинная религия человека. Собственно, к этому и призывал Иисус Христос еще две тысячи лет назад, но не все услышали его голос.

Работа Саввы Николаевича была сопряжена и с разбором ошибок врачей, его коллег по цеху.

Ошибки совершают все. Другое дело, кто-то их признает, а кто-то упорно обвиняет в них других, но только не себя.

Вот и сегодня Савва Николаевич должен был консультировать молодую женщину. По телефону к нему обратился за помощью один из замов главы департамента здравоохранения города.

— Савва Николаевич, у меня к вам просьба. Ко мне обратилась мать, она работает в областной Думе, говорит, что ее дочку срочно кладут на операцию. Вся в слезах… Не верит поставленному диагнозу. Просит помощи. Посмотри, пожалуйста.

— Хорошо, посмотрю.

Савва Николаевич не имел привычки спорить с начальством по пустякам, тем более если нужна его помощь. Поэтому сразу ответил согласием:

— Сколько лет девушке?

— Двадцать один… Фамилия Мурина, Дарья Николаевна.

— А… так ее мама — та самая Мурина, что в телевизоре каждый день маячит.

— Вы чего, Савва Николаевич? — с усмешкой поправил его начальник. — Она работает… Работа у нее такая, заботится о людях. Вот она и разъясняет всем их права и обязанности. Понятно.

— Понятно… Извините, действительно не так выразился, сознаю… А что у дочки предполагают? — спросил, переходя на деловой тон, Савва Николаевич.

— Опухоль в легком…

— Да, дело серьезное. Что ж, пусть приходят ко мне сегодня же.

— Когда?

— Давайте посмотрю по календарю, что у меня на сегодня… Вот, кстати, после двух часов просвет, до половины третьего. Пусть подходит.

— Договорились, спасибо, Савва Николаевич, выручил.

— Не за что, нужно сперва разобраться, а потом благодарить.

В два часа Савва Николаевич принял молодую, худенькую девушку, больше напоминавшую подростка, чем двадцатиоднолетнюю студентку. Зато ее мама — полная противоположность; пышногрудная дама в облегающем фигуру белом костюме, с ухоженным лицом и искусно сделанной прической. И имя у дамы было также весьма пышное — Гертруда Иосифовна.

— Проходите, Дарья, — Савва Николаевич открыл дверь своего кабинета и пропустил женщину впереди себя.

Мама девушки решительно шагнула первой:

— Я с ней.

— Хорошо, — не возразил Савва Николаевич.

Он привык, что властные мамы во всем подавляют инициативу детей, оставляя им роль инфантильных сюжетов. Жаль! Горе таким детям, они мучаются всю оставшуюся жизнь, не понимая, почему так несчастны.

— Конечно, конечно, проходите и Вы, — вежливо улыбнулся Савва Николаевич.

Дама лишь вскинула слегка брови.

«Да… доктор какой-то странноватый, — подумала она, проходя в скромно обставленный кабинет профессора. — Если он знаменитость, то почему так бедно». Гертруда Иосифовна уселась в кресло около стола.

Савва Николаевич подошел к раковине и стал мыть руки.

— Даша, я попрошу вас раздеться. Мне нужно вас осмотреть, послушать.

— Как раздеться? — недовольно возразила Гертруда Иосифовна. — Вот тут рентгенснимки, анализы, справки, амбулаторная карта, заключение онколога, ну и прочее — достала она пакет с документами.

— Извините, у меня свои принципы работы. Документы, которые есть, я обязательно посмотрю, но прежде всего я должен осмотреть вашу дочь. Для постановки диагноза — это необходимое условие.

Дама ничего не ответила, вновь слегка повела бровями, явно недовольная ответом доктора.

Переодевшись в халат, Савва Николаевич долго прослушивал грудную клетку пациентки, стучал пальцем по худенькой груди девушки, пытаясь найти какие-то только ему известные данные в пользу того или иного заболевания. Потом, положив девушку на кушетку, прощупал живот, проверил рефлексы и лишь только после этого стал расспрашивать Дашу:

— Расскажите, что с вами случилось? Когда вы заболели и почему вы вообще оказались у врачей?

Гертруда Иосифовна решила взять инициативу в свои руки. Ей показалось, что этот чудаковатый профессор, видимо, тянет время, так как сам не знает, чего искать у ее дочери.

— Савва Николаевич, Вы извините, у меня времени в обрез. Ждут дела. Я хотела, чтобы вы сделали заключение по заболеванию Дашеньки.

— А вы можете не ждать, мы с Дашей сами все обсудим… Так что я вас не задерживаю. — И Савва Николаевич снова перешел к разговору с Дарьей.

— Что вас привело к врачам? — еще раз задал он ей вопрос.

Даша пожала плечами.

— Чисто случайно. Пошли проходить комиссию для получения водительских прав, заставили сделать флюорографию. Вот там что-то и нашли.

— Понятно. А как Вы себя чувствовали в тот период?

— Нормально.

— Температура, слабость, потливость по ночам не замечали?

— Да нет… Я спортом занимаюсь, иногда конечно устаю, но это обычное дело. Температура нормальная, вернее я ее не мерила, и потливости не замечала.

— Доктор, а разве то, что вы спрашиваете, важно? — снова вмешалась мама пациентки, решившая все же остаться до конца.

— Важно, очень важно, — сухо ответил Савва Николаевич. — И куда же вас послали, после флюорографии?…

— В тубдиспансер. Вот справка, там все написано — ответила Даша, подавая бумажку.

— Понятно! — Савва Николаевич прочитал справку и удовлетворенно хмыкнул. — Коллеги фтизиатры работают хорошо. И что они вам посоветовали?

— Сделать большие рентгенснимки. Я сделала. Вот они здесь у меня в папочке. — И Даша подвинула папку к Савве Николаевичу.

— Да, да, я обязательно все посмотрю и прочитаю их заключение, а пока хочу разобраться в хронике событий. Мне это важно!

— Ну, в тубдиспансере посмотрели на снимки, назначили сдать анализ мокроты, мочи, кровь из пальца и еще что-то — наморщила лоб Даша.

Но девушку прервала мать….

— Ужас эти тубики. Как будто мы бомжи какие, про всех родственников спросили, не болели ли туберкулезом? И вообще предложили нам всем обследоваться на туберкулез. Я без внимания этого не оставлю. Оскорбительно! Нам, порядочным людям, по туберкулезным больницам таскаться на виду у всей публики. А главный врач, тот просто нахал. Сказал, что если сами не пройдем обследование, то сообщит на работу, чтобы посодействовали… Так и заявил мне по телефону. Представляете!

Савва Николаевич заступился за своего коллегу:

— Вы знаете, он действовал строго в рамках закона. Обследовать контактных с подозрением на туберкулез обязательно, и при необходимости могут на работу сообщить. Он защищает как раз права большинства…

— Нет, профессор, нет такого закона без согласия человека обследовать, а тем более преследовать… Это пережитки прошлого строя, наш совковый менталитет — заботится о всех и сразу… — возразила Гертруда Иосифовна.

Савва Николаевич хотел было поспорить, но решил, что не время. Сейчас главное определится с диагнозом Даши… Он кивнул головой в знак не то согласия, не то возражения и продолжил беседу с Дашей.

— И что потом, после тубдиспансера, вы куда пошли?

— Мне диагноз не сказали, направили к онкологу, в онкодиспансер. Там посмотрел меня врач-хирург, и сказала, что нужно срочно делать операцию. Удалять опухоль.

— Так и сказала? — удивился Савва Николаевич.

— Не только сказала, но и написала об этом в карте, — заговорила Гертруда Иосифовна. — Вот полюбуйтесь, здесь все написано рукой этого доктора.

Савва Николаевич надел очки и прочел: «В шестом сегменте слева очаговая бугристая тень, похожая на Cr. Рекомендована срочная операция». Дата и подпись врача.

Савва Николаевич знал этого доктора, специалиста с большим опытом, хорошего хирурга, работающего в торакальном отделении. Поэтому с доверием отнесся к его заключению.

— Скажите, Даша, Вы всегда такая худенькая? — неожиданно спросил девушку Савва Николаевич.

— Ну да… Как себя помню…

— Она в нашу породу, мы все такие, — встряла в разговор Гертруда Иосифовна. — Правда, я сейчас немного пополнела, а в ее годы, — она махнула рукой — как тростинка была.

Савва Николаевич согласно кивнул головой, мол, верю, верю…

— Ну, хорошо, вопросов у меня больше нет. Сейчас я буду смотреть ваши снимки и документы.

Он быстро, выверенным жестом, стал вынимать рентгеновские снимки, один за другим и подносить их к окну. В одном из них в шестом сегменте отчетливо была видна небольшая округлая тень с четкими краями.

«Нет, не туберкулема, — мысленно отмел Савва Николаевич первое, что пришло ему на ум при виде такой картины на рентгенснимке. На рак тоже не тянет: возраст совсем юный, потом — не та структура, слишком гладенькая и лимфоузлы не увеличены. Нет, что-то не так. А за что же онколог зацепился? Вроде бы заметил какую-то бугристость, а ее тут совсем нет. Вот ведь как: если ты хирург, то непременно надо резать. Эти бредовые идеи — всех резать — часто исходят от хирургов, особенно молодых. Но здесь явно, не тот случай. Что же такое произошло, что заставило опытного коллегу не сомневаться в диагнозе?»

И Сава Николаевич задумался, стал анализировать, полученные данные осмотра девушки, сопоставляя их со снимками легких.

«Гемартрома», скорее всего — решил для себя Савва Николаевич. — Не частая, но и не редкостная в наше время доброкачественная опухоль легких. Оперативного лечения не требует, если не растет и ничем себя не проявляет. Вот, как в данном случае и находят случайно…

По ранее сделанным флюорограммам, которые он нашел в документах Даши, его предположение подтвердилось. На снимках за прежние годы эти изменения в легких были, только их никто не замечал: ни рентгенологи, ни врачи, осматривавшие Дашу. Да и кто может заподозрить что-то плохое у этой крепкой, спортивной девушки, да еще дочери известного политика и бизнесмена. Тень в легких пряталась за реберную дугу и при небрежном осмотре была почти не замечена — но вот ведь какая штука! Профессионалы должны видеть такие вещи, на то они и профессионалы. Другое дело, как их интерпретировать и куда направить поиск диагноза. Тут мнения даже среди профессионалов могут разойтись. Но, для этого существуют консилиумы — мысленно перебирал свои предположения Савва Николаевич.

— Профессор, что же у моей дочери? Почему молчите? Скажите, ради Бога, что вы у нее обнаружили? — заволновалась мама девушки.

Даша посмотрела в глаза Савве Николаевичу. В них можно было прочитать и вопрос, и надежду, что все у нее хорошо. Молодости свойственно верить в хорошее, даже если не все вокруг так радостно для тебя… Ах, молодость, молодость. Мне бы сейчас ее годы, сам черт мне братом бы не был. Да-а…!

— Успокойтесь, все не так плохо, можно даже сказать, что все хорошо. Данных за злокачественное образование, похоже, нет, за туберкулез тоже нет. Скорее всего это доброкачественная опухоль — гемартрома. В срочной операции необходимости нет. Но если вас что-то еще смущает или беспокоит, то можно съездить в какой-нибудь диагностический центр в Москву или Санкт-Петербург, адреса я вам дам. Там есть более современные методики диагностики заболеваний. Считаю, что на этом моя миссия закончена. Так, что Даша, вы пока понаблюдайтесь у онколога какое-то время, с полгодика, если ничего не изменится, то можете считать себя совершенно здоровой. Делать операцию — право выбора за вами. Я лично считаю, что не стоит.

Савва Николаевич встал, давая понять, что он не задерживает посетителей у себя. Тем более у него сегодня был запланирован обход отделений. Главная медсестра уже несколько раз заглядывала к нему в кабинет, таким образом напоминая, что его ждут больные.

— Спасибо, профессор, не зря вас считают одним из лучших специалистов в России, — торжественно и с большим значением сказанному, поблагодарила Савву Николаевича мать девушки, Гертруда Иосифовна.

Даша лишь скромно промолвила:

— Спасибо. Потом, как будто, что-то вспомнила: — Сколько вам, профессор, за консультацию?

— Я на государственной работе, поэтому денег за консультацию не беру.

— Вот как, тогда еще раз, спасибо, — поджав губы, ответила Гертруда Иосифовна.

Она развернулась и, решительно открыв дверь, вышла. За ней поспешила и ее дочка.

— Вот ведь как бывает: одна консультация, и выявляется куча ошибок моих коллег. Кто-то сделал их невольно, кто-то из-за непрофессионализма, ну, а кто-то решил сгустить краски. Как знать, может, повлияло имя консультируемой, вернее имя ее матери. Мало ли что, лучше перестраховаться! Ладно, молодых коллег понять можно, первым делом их интересует зарплата, жилье, возможность прогрессирования, роста по службе. Но, опытные доктора, почему не хотят подумать, идут по легкому пути? — мысленно рассуждал Савва Николаевич, садясь за стол и, нажав кнопку селектора, вызвал секретаршу:

— Сделай пожалуйста чай, только не горячий, ну ты знаешь какой… И позвони Анне Николаевне — передай, что на обход пойду минут через пятнадцать, вот только чашечку чая выпью и пойду…

— Сделаю, как надо, Савва Николаевич, не беспокойтесь, — ответила опытная секретарша, Инга Леонидовна.

— Да, вот еще: созвонись с псковской областной больницей с торакальным отделением, там заведующий Яцков Геннадий Харламович — уточни, как идет лечение матушки Серафимы. А потом отзвони в Питер, Морозову Валерию Денисовичу. У тебя его телефоны где-то есть. Если что-то не так идет, найди меня, я переговорю сам. Ну, пожалуй, все.

Выпив, принесенный секретаршей, теплый чай, Савва Николаевич откинулся на спинку кресла и, обхватив голову руками, какое-то время сидел расслабившись, пытаясь прийти в себя. Коллеги делают ошибки! Плохо! А как он сам-то? И тут в его памяти всплыло лицо его друга, Витьки Подкопаева, разбившегося в полете на новеньком МИГе… Может это и есть его первая ошибка и сердечная боль на всю жизнь.

Капитан Подкопаев был классным летчиком. Многим казалось, что у реактивного двигателя его самолета больше мощи раза в два, чем у других, и задача пилота лишь — сдерживать безудержный характер этой серебристой гордой птицы. Ну, а когда Подкопаев исполнял выкрутасы в небе, посмотреть на него выходил весь полк.

— Что дано богом, того не отнять — говорил командир полка, полковник Арбашев, летчика — ас со звездой Героя за сбитые американские самолеты в Корее и Вьетнаме.

— Что выделывает, подлец! Запретить! — после очередного трюка возмущался суровый командир. — Свалится в штопор, нельзя так рисковать! Самолет-то еще новенький, не облетанный. Мало ли что? — Но в душе он был горд своим летчиком. — Молодчага! Не оскуднела талантами страна.

Но беда ждала Подкопаева в другом месте. Савва Николаевич стал вспоминать подробности той истории с другом. Лейтенант Мартынов только-только приступил к службе в летном полку после переподготовки в военно-медицинской академии, куда попал из института по распределению. Их так и звали в армии — двухгодичники. В то время служить офицерами попадали почти все, кто закончил гражданский ВУЗ, в котором была военная кафедра. Ребятам надевали погоны лейтенантов и отправляли на два года служить Отечеству. Савва Николаевич никогда не хотел быть военным. Однако службой в армии не тяготился, хотя понимал, что это дело не для него и смотрел на это как на объективную трудность..

Кто-то оставался в армии и дальше, служба в армии — нелегкий труд, и, как к любому делу, к ней нужно призвание. Витька Подкопаев бредил армией и авиацией с детства и после гражданского ВУЗа добился-таки, чтобы стать военным летчиком. С Саввой они сразу же подружились. Оба из Питера, жили почти по соседству и родство душ, оказалось настолько сильным, что их в полку так и звали — питерские.

Бывалые офицеры посмеивались над Подкопаевым. Мол, орел-то орел, но может не рассчитать и грохнуться об землю. Молодые летчики — те просто завидовали. Савва Николаевич не хотел себя относить к последним и всегда был хорошего мнения о своем приятеле, защищая его от нападок.

Но тут случился инцидент, в котором оказался замешан капитан Подкапаев. Один из офицеров, майор Семытин, избил свою жену, Веронику, буфетчицу из офицерской столовой, якобы за связь с Подкопаевым. Приехал из командировки, а Вероники нет дома. Соседи, жены офицеров, зубоскалили, что она в гостях у Подкопаева. Майор кинулся в дом офицерского состава, где жили неженатые офицеры: что-то вроде гостиницы, в центре огромный коридор и двери в квартиры. Но дверь комнаты Подкопаева оказалась закрытой. Скандал в присутствии посторонних Семытин устраивать не стал, а когда вернулся к себе домой, то жену застал в кровати. Она, как ни в чем не бывало, спала. Взбешенный майор схватил ее, выволок в ванную и жестоко избил. Начальник штаба, подполковник Угольников, вызвал лейтенанта Мартынова ночью к себе и приказал:

— Сходи к Семытину. Жена майора заболела. Узнай, что и как. Потом без лишних разговоров, доложишь лично мне. Понятно, доктор?

Савва Николаевич пожал плечами:

— Понятно, товарищ подполковник.

— Вот и хорошо, давай, иди и осмотри больную.

— А если она не захочет, дверь не откроет?

— Я ей уже позвонил, она ждет вас, доктор. Вопросы еще есть?

— Нет.

— Тогда выполняйте.

Савве Николаевичу стало нехорошо, когда он увидел избитую до синяков Веронику. Не сразу понял отчего и почему. Но в разговоре выяснил причину побоев и не знал, что предпринять.

— Возможно, у вас сотрясение мозга, Вероника. Вам необходима госпитализация, хотя бы на недельку. Можно в наш лазарет, хотя вольнонаемных мы там не лечим, но с разрешения командира полка — возьму. А еще лучше: я договорюсь с окружным госпиталем, отвезу вас туда, там вам будет спокойнее.

— Нет, нет, ни в коем случае. Испорчу всю карьеру мужу, и Подкопаеву не поздоровится. Вы же, доктор, знаете наши военные городки: сплетни и интриги.

— Не очень, хотя понятно, скандал может случиться.

— Вы меня лечите на дому, — предложила Вероника. — Ну заболела я пневмонией или еще чем, лечусь на дому. Чем не причина быть мне дома? — с надеждой она посмотрела на лейтенанта. — Помоги мне, Савва, вы же друзья с Виктором.

— Хорошо, я постараюсь, но начальнику штаба что я доложу?

— Ну, так и скажи: мол, пневмония после гриппа, требует длительного лечения…

Савва махнул рукой — что не сделаешь ради друга — и доложил начальнику штаба про пневмонию. Подполковник понимал, что никакой пневмонии у Вероники нет, но к поступку доктора отнесся одобрительно: не выдал друга.

— Ну, вот и лечите, доктор, только без лишних слов, а больше делом.

Конфликт вскоре разрешился как бы сам по себе. Майора Семытина срочно перевели в другой полк с повышением в должности. Честь и репутация офицеров была соблюдена без дуэли. Но, так или иначе, эта история оставила неприятный осадок на душе у Саввы Николаевича, и он на какое-то время охладел в своих отношениях к Подкопаеву. Постепенно их отношения восстановились. Они снова в свободное время стали ездить в районный центр смотреть новые кино, отобедать в местном ресторанчике и парится в баньке по выходным дням. Подспудное недовольство поступком друга в душе Саввы Николаевича постепенно исчезло.

В тот злосчастный день полеты начались рано утром. Он, лейтенант медицинской службы Мартынов, провел обследование всех летчиков, кто отправлялся в полет. У Подкопаева он обнаружил слегка заниженное давление.

— Виктор, тебя что-то беспокоит? — задал вопрос доктор.

— Нет, ты что? Здоров, как бык! А что давление ниже нормы, так я сегодня ни чай, ни кофе не пил, вот оно и отклонилось.

— Слушай, давай я тебе ЭКГ сделаю, мало ли что? — не успокаивался доктор.

— Да, ты что, Савва, хочешь мой полет сорвать?

— Не говори глупости.

— Я на прошлой неделе все анализы сдавал и ЭКГ делал. Не чуди, Савва. Не срывай полет, я тебя умоляю.

Савва какое-то время поколебался.

«Чего я к нему прицепился? Давление у человека утром всегда ниже, чем днем, это понятно. Оно сегодня почти у всех чуть ниже, но я вот прицепился к Подкопаеву. Завидую — он в небо, а я тут на земле». И доктор Мартынов подписал в полетной медкарте: «разрешаю».

— Ну, вот так-то лучше, Савва.

— Давай, счастливого полета.

Уже где-то на пятом или шестом вираже, капитан Подкопаев доложил начальнику полетов майору Дымову:

— У меня проблемы, плохо что-то со зрением, не вижу приборов.

— Капитан, снижайся и бери курс на аэродром, перегрузка сейчас пройдет, держись.

Но Подкопаеву становилось все хуже и хуже.

Командир срочно вызвал лейтенанта медицинской службы Мартынова.

— В чем дело, доктор? — строго спросил командир полка.

— Не знаю!

— Не знаю! Где его полетная медкарта?

Савва протянул книжку.

— Вроде бы все в норме: температура, дыхание, пробы… Что думаешь, доктор? Что могло случиться с Подкопаевым?

— Что-то очень серьезное — сейчас трудно предположить.

— Но все же?

— Стенокардия. Острый инфаркт… нарушение мозгового кровообращения… тромбоэмболия.

— Тромбоэмболия… Ты головой отвечаешь, доктор, если что-то с его здоровьем, понял?

— Так точно, товарищ полковник.

— Пришлют детский сад на серьезную работу, вот и мучайся… Как там Подкопаев, молчит… — спросил командир майора Дымова.

— Молчит, товарищ полковник, но самолет ведет ровно и прямо на аэродром.

— Дай связь — обратился командир к Дымову. — «Первый». «Первый!» Я «Вышка!» Ответь мне Витя, ответь сынок…

— Разрешите посадку, товарищ полковник, — прохрипел в динамике голос капитана Подкопаева.

— Разрешаю!

Самолет Подкопаева на какое-то время завис над аэродромом, потом чуть клюнув носом, пошел на посадку.

— Не так садится? — пробормотал про себя полковник. — Отлично, Витя, отлично. Садись, мы тебя ждем, капитан — уверенно произнес он в микрофон.

С трудом самолет сел и покатился по дорожке, не останавливаясь.

— Ты сел, Витенька, сел! — закричал полковник. Молодец! Все отлично! Выключи двигатель и стой! — продолжал кричать в микрофон полковник.

Но никто не отвечал больше в динамике. Наконец, мотор заглох. Все бросились к самолету. В кабине сидел мертвый капитан Подкопаев.

На вскрытии нашли аневризму дуги аорты, врожденную патологию, которая себя ничем долгое время не проявляла. Однако предельная нагрузка на сверхзвуковом истребителе сделала свое дело — произошло кровоизлияние. С медицинской точки зрения то, что Подкапаев сам посадил самолет — абсурд. Как смог Витька не разбить машину, остается загадкой для всех до сих пор. При разрыве аневризмы и кровотечении смерть наступает моментально.

Капитана Подкопаева похоронили со всеми воинскими почестями, с трехкратным залпом из автоматов. Савву Николаевича никто ни в чем не обвинял, да и обвинять-то было не в чем. На рентгене такие аневризмы не видны, а компьютерных томографов тогда еще не было. Но Савва Николаевич не мог простить себе ошибку. Почему не настоял на ЭКГ, может хоть что-нибудь могло повлиять на исход того полета? Но не стал настаивать, не стал портить отношения с другом.

Вот они, наши грехи — ценою в жизнь…

— Савва Николаевич, Вам пора на обход, — снова заглянула главная медсестра. Может отменить? — видя состояние шефа, спросила она.

— Нет, нет, я сейчас, я уже иду…

Бесспорно, ошибка ошибке рознь! Это понятно. Не понятно другое — отчего почти никто никаких выводов не делает. Все почему-то считают: ошибаются дураки или полные идиоты, а когда оказываются сами в роли ошибившихся, чешут затылок — как же так? Вроде все предусмотрел… И на тебе, получай оплеуху…

Савва Николаевич, как и большинство его коллег, учился на собственных ошибках, но с годами понял — лучше семь раз отмерить, чем получать обухом по голове, и стал осмотрительнее подходить к решению проблем. Нет, с возрастом он не стал менее рисковать, особенно, если это касалось профессиональной деятельности. Там, где возникала необходимость идти на оправданный риск — он шел. Брался за операции, от которых коллеги отказывались: зачем лишние заботы…. Савва Николаевич рассуждал так:

— Есть шанс, надо его использовать.

Конечно, не все рискованные операции приносили успех, были и поражения. Но поражения из тех, что приравниваются к победам. И тут в его памяти всплыла еще одна история, произошедшая с десяток лет назад…

Он прооперировал одного из высоких чиновников, который страдал хроническим бронхитом курильщика. Дело обычное. В таких случаях Савва Николаевич просил пациента ограничить себя в курении. Скажем, если курил пару пачек в день, перейти постепенно на одну пачку и далее на все меньшую дозу курева. Он считал, что резкое бросание курения, может привести к еще более тяжкому последствию, чем медленный переход на щадящие дозы. Не нужно забывать, что никотин — это такой же наркотик, только более легкий и привыкание к нему вырабатывается годами. Резкая отмена ведет к ломке всего организма с непредсказуемыми осложнениями. Другой вариант — замена на аналог, не вызывающий привыкание. Таких лекарственных препаратов много, но эффективности почти нет. Отсюда не очень продуктивное лечение. Поэтому Савва Николаевич использовал свою методику отучения организма путем снижения дозы наркотика, в данном случае никотина.

В разговоре с высокопоставленным пациентом Савва Николаевич упомянул, что неплохо бы сделать контрольные рентгеновские снимки легких.

— Хрипов много, что-то мне не нравится, как вы дышите — сделал заключение Савва Николаевич после осмотра.

— Без проблем! Хоть сейчас. — Чиновник взглянул на часы. — У меня 30 минут, хватит?

— Вполне!

Савва Николаевич отправил пациента в рентгеновский кабинет, а сам занялся написанием заключения по осмотру.

В кабинет, постучавшись, вошла секретарша.

— Савва Николаевич, Вас просят в рентгенкабинет.

— Кто? Заведующая Римма Никодимовна? Сейчас буду, — ответил Савва Николаевич. — Она просто так звать не будет…

Чиновник, сидевший в небольшой смотровой перед рентгенкабинетом, причесывал волосы и поправлял галстук на рубашке.

— Вы проходите ко мне в кабинет, секретарша подаст вам чаю, а я посмотрю снимки.

— Хорошо, только у меня со временем… — И чиновник снова посмотрел на часы.

— Я быстро, — успокоил Савва Николаевич.

Рентгенолог, немолодая, но отлично выглядевшая Римма Никодимовна, уже держала на зажиме еще мокрый от проявителя снимок, поднесла его к неготоскопу.

— Вот тут что-то мне не нравится. — И Римма Никодимовна показала на округлое образование в левой части грудной клетки, ткнув кончиком авторучки в небольшое затемнение около сердца.

— На опухоль похоже, но снимок-то мокрый. Высохнет, станет яснее. Хорошо, Римма Никодимовна, не будем спешить. Сами понимаете. — И Савва Николаевич показал головой на потолок. — Народ этот не простой, чуть что кидаются в крайности.

— Да понятно, Савва Николаевич. Я для этого Вас и позвала.

— Ну что ж, спасибо и на этом, Римма Никодимовна. Подсохнет, вы меня пригласите, вместе помозгуем.

— Обязательно, Савва Николаевич.

В его кабинете высокопоставленный чиновник о чем-то говорил по мобильному телефону.

— Ну что там, Савва Николаевич? — прервав разговор и захлопывая крышку мобильника, спросил он.

— Пока не знаю, снимки еще мокрые… — уклончиво ответил тот.

— Ладно, я пойду. Когда к Вам заехать повторно?

— Лучше завтра, в такое же время.

— До свидания. — Чиновник протянул руку Савве Николаевичу.

— Всего хорошего…

На высохшем снимке Савва Николаевич отчетливо увидел очертание опухоли: один к одному тень — рака легких у курильщика с сороколетним стажем. Сомнений не было ни у него, ни у того, с кем Савва Николаевич проконсультировался.

Савва Николаевич пошел на операцию с полной уверенностью, что это злокачественная опухоль и промедление грозит серьезной опасностью жизни человека. Каково же было его удивление, когда гистология кусочка ткани из опухоли, взятого у еще лежащего на столе пациента, обнаружила наличие фибриномы — округлое разрастания соединительной ткани. Савва Николаевич с облегчением вздохнул:

— Слава Богу, что ошибся. Человек будет жить долго и счастливо, чего не скажешь о раковых больных. У тех психология меняется вместе с их болезнью. Они становятся подавленными и теряют вкус к жизни…

Придя домой с работы, Савва Николаевич все никак не мог отделаться от мыслей про ошибки. День сегодня, что ли такой? Или время пришло, не узнавал сам себя Савва Николаевич.

Дома никого не было. Жена уехала в гости к сестре на юбилей. Надо же, Татьяне пятьдесят пять. Жизнь у нее сложилась не очень: с мужем разошлась, дочку Карину воспитывала одна. Родственники помогали. Больше всего времени Карина проводила в их семье.

Сама Татьяна была человеком неуравновешенным, работу меняла чаще, чем перчатки, пока ее не выгнали с треском и с нехорошей записью в трудовой книжке. С тех пор не работала, жила на выручку от поделок: лепила из теста фигурки, раскрашивала и продавала. Как ни странно, это приносило доход, что помогало растить и учить дочку. Татьяна в жизни сделала сотни ошибок.

— А я сам? — задал себе вопрос Савва Николаевич. — Нет, не по работе, а по жизни.

И сидя в вечерний час за кухонным столом с чаем и любимым морошковым вареньем, он снова и снова, стал перебирать в памяти свои, допущенные лично им, ошибки.

Первое, что пришло в голову, их — почти и не было. Так, мелкие просчеты, а по большому счету ничего… существенного! Вот оно как? Так же не может быть? — не поверил сам себе Савва Николаевич. — Хорошо, хорошо, давай повспоминаем…

Итак, он окончил школу без медали, а мог бы получить. Ошибка? Ерунда.

С первого захода поступил в медицинский институт, а мог бы в железнодорожный: отец железнодорожник, сам он учился в железнодорожной школе, любил и до сих пор любит поезда, просто обожает. Ошибка? Да нет, конечно. Медицина — его призвание.

А женитьба? По любви, студентами, и на всю жизнь. Тут ошибиться он не мог, скоро сорок пять лет вместе. С нелюбимыми так долго не живут. Хотя всякое бывало, но это пустяки.

Стоп, стоп! А как же Лев Толстой в восемьдесят шесть лет ушел из дома умирать на чужом месте. Считается, что из-за женщины. Думаю, что ерунда. Не мог его могучий мозг больше работать. Он устал от всеобщего внимания близких и решил уйти, чтобы умереть в одиночестве.

Работа? Ну, тут все ясно, как божий день. Ошибки были, есть и будут. Правильно на Руси говорят: кто не работает, тот не ошибается…

Дети! Дочь и сын! Оба состоялись как личности. Вкладывал в них все, что мог. Доволен ли он сейчас ими? Трудный вопрос. А когда родители бывают довольны? Как только начинаешь быть довольным, все кончается — рост, стремление к новому. Нет, нельзя. Они еще себя полностью не реализовали. Может, и я им мешал? И в этом моя ошибка? Нда!!!

Вот на днях к нему в клинику приезжал профессор из американского университета Джони Майден, с которым они работают в профильном направлении. Майден сказал любопытную мысль: мол, чтобы изменить мир, нужно вырастить нового человека — личность с общечеловеческими ценностями. Иначе конфликтов не избежать. И Майден, американский любитель и ценитель русской литературы, привел пример из Тургеневских «Отцов и детей». Мол, Базаров был новым человеком, который и привел к революции Россию. Революция была хорошей, но ее плодами воспользовались плохие люди. Отсюда все несчастья для русских и России…

Савва Николаевич не согласился.

— Получается, по-вашему, Майден, что мир спасет некое новое поколение новых людей. Ну скажем, как Лопахин из «Вишневого сада» Антона Чехова. Знаете такого русского писателя?

— Чехов, Чехов… — не выговаривая букву «че», которой нет в английском алфавите, воскликнул восхищенно Джони Майден. — Великолепный писатель, король короткого рассказа. В его пьесах столько философии. Да, да, Лопахин, новый человек для тогдашней России, предприниматель. Они очень продвинутые люди, особенно в торговле. — продолжал Майден.

Переводчица едва успевала за мыслью американца.

Савва Николаевич неплохо владел английским и хорошо понимал коллегу. Но вот с речью у него было не совсем хорошо, поэтому предпочитал в официальных встречах говорить по-русски, через переводчика.

Дав выговорится американцу, Савва Николаевич возразил:

— Революция в России породила массовое явление новых людей — не только революционеров, их как раз было немного, горстка, менее одного процента от населения, а по сути, новую общность людей, объединенных идей построения социализма, а потом — и коммунизма в стране. Позже их назовут «советский народ». Кстати, господин Майден, в США ведь тоже создана новая общность людей за триста лет истории вашего государства. Я назвал бы их американусами, не возражаете?

Джонн Майден рассмеялся после слов переводчицы.

— Да, да, вы правы, наверное. Это так, каждая страна создает своих новых людей, более прогрессивных, чем предыдущие. Хороший пример — наша страна. Но при всем богатстве моей страны у нас есть много несправедливости, проблем среди разных групп населения. Работа по совершенствованию в моей стране не закончена, она продолжается и, наверное, никогда не закончится.

— Вот, вот, и у нас тоже самое, только вы решаете все поэтапно, а мы, так сказать, революционно…

— Да, да, мы это знаем и очень, очень переживаем за Россию.

— Спасибо, Майден. Но нам самим нужно определяться, что же мы хотим в конечном итоге. К коммунизму идти отказались, капитализм себя изжил. Вот вопрос, на который пока нет ответа. Получается так, что Россия все время ошибается. А это плохо, народ устал, он уже не выдержит очередной перетряски.

— Почему нет ответа? — удивился коллега из США.

— Мы строим социально равное и свободное общество. Капитал, по Марксу, работает на общество, наши миллиардеры отдают половину своих богатств обществу, прогресс этот будет продолжаться. До каких же пор?

— Не понял, господин Мартынов? — переспросил Савву Николаевича американец. — Что же в конечном итоге у вас получится, какой строй? Ах, вот Вы о чем? — заулыбался радостный американец.

— Никакого строя. Это будет общество свободных людей, без классовых и религиозных предубеждений.

— И как Вы его назовете? — удивился Савва Николаевич такой прыти американца.

— Ну, например — неокантри.

— Это вы взяли из фильма «Властелин колец»?

— Нет, у меня сейчас возникла такая ассоциация.

— Удивительно, но именно у вас в России посещают такие неожиданные мысли. Вы, русские, сильно влияете на мироощущения человека, в этом ваша сила. Вот ее и надо использовать… Лев Толстой, Чехов, Достоевский — мир учится у них, их знают все, когда нужно познать человека. Как это у вас русских — душу… «Смерть Ивана Ильича» — шедевр психологии человеческих переживаний, самая высокая философия чувств. Я бы этот рассказ предложил изучать во всех школах мира, — убежденно, с полной уверенностью в правоте своих взглядов произнес пафосно господин Майден.

— Согласен, эта работа Льва Толстого — самая короткая по объему, но, наверное, самая емкая по смыслу о пребывании человека на земле, его существовании. Ни «Война и мир», ни «Анна Каренина» не могут сравниться с этой работой.

— Вот норвежец застрелил семьдесят шесть человек, взорвал правительственный дом и считает себя не преступником, а героем. Условие выдвигает — уход в отставку премьера Норвегии и прочие вещи. Как бы нам не впасть в очередную ошибку истории?

— Да, да, это страшная история. Я предполагаю, что так сделать мог только маньяк…

— Ошибок не стоит бояться, бояться следует их последствий… — продолжал говорить американец.

«Хорошо сказал: бояться нужно не ошибок, а их последствий», — внутренне согласился Савва Николаевич.

— У вас на Западе и в Америке другая философия, иная школа ценностей, чем у нас — у русских. Как ни странно, национальные меньшинства в России сегодня чувствуют себя вольготнее, чем сами русские. Парадокс, но это так, а причина одна — попустительство власти. Она считает, что разбавив русских иноверцами, легче управлять. Ошибаются, это как раз бомба замедленного действия и может рвануть в любую минуту.

Переводчица старательно перевела длинный монолог Саввы Николаевича.

Майден внимательно слушал, кивая головой в знак согласия.

— Верно, мы прошли через это в Америке.

Но тут зазвонил мобильник у Майдена. Он извинился:

— Sorry.

Савва Николаевич посмотрел на часы:

— Господи, полтора часа проговорили, а я еще и клинику не показал, — забеспокоился Савва Николаевич.

Американец, закончив разговор, еще раз извинился.

— Я должен уехать, через тридцать минут мое выступление на семинаре. Профессор Мартынов, — выговаривая с трудом фамилию Саввы Николаевича, обратился к нему американец. — Я благодарю Вас за открытость в нашем разговоре, наши позиции во многом совпадают, и я рад, что в России есть такие же понимающие люди, как и в моей стране. Может их пока не так много и у вас, и у нас, но они есть. Спасибо! Жду Вас с ответным визитом у себя в университете. — Он подал руку Савве Николаевичу.

Они распрощались, довольные друг другом. Оставшись один, Савва Николаевич еще долгое время находился под впечатлением от беседы с американским коллегой. Казалось бы, все в этом мире уже имеет место: любовь, предательство, вера, искушение, обман, конфликты людей, стран, целых народов — все они из-за чьих-то ошибок, но человечество живет, не переставая их совершать. Стоп! Получается, что ошибки — часть жизни человека, человечества в целом, и они будут — как необходимая реальность. Пока, пока человечество не совершит роковую. От такой мысли Савве Николаевичу стало не по себе… Он вызвал по селектору секретаршу:

— Передай начмеду и главной медсестре, что мы идем на обход.

— Когда, Савва Николаевич?

— Сейчас, надену халат и выходим.

— Очень хорошо, а то Вас заждались.

— Кто? — не понял Савва Николаевич.

— Больные!

«Хорошо, что я еще кому-то нужен и может быть смогу уберечь от чьей-то ошибки», — усмехнулся про себя Савва Николаевич, застегивая на ходу белый халат.

Кадры телевидения ужаснули Савву Николаевича. Его, врача, привыкшего к смерти, эти шокирующие факты варварства одного человека в двадцать первом веке погрузили во времена мрачного средневековья, когда вот такие же фанатики вырезáли тысячами ни в чем не повинных людей, не щадя ни женщин, ни детей. Крестовые походы давно закончились, но их идеология жива и продолжает будоражить молодежь. Почему так? Савва Николаевич не находил ответа. Ему, опытному человеку, пережившему взлет социализма, эпоху застоя, либеральную революцию девяностых, никак не могла прийти в голову хоть какая-то мысль, объясняющая нынешнее состояние души такого человека. Не важно, где он живет — сытой и самодовольной Америке или в сказочно богатых Арабских Эмиратах. Норвегия — небольшая северная страна, где тишь и благодать превратили, казалось, жизнь народа в земной рай. В мировом рейтинге стран по качеству жизни она несколько лет подряд выходила на первое место. И тут такой облом. Отчего?

Молодой человек 32 лет, совершивший убийство почти сотни таких же, как он сам, парней и девушек, взорвавший правительственный офис страны, не был психически больным. Более того — он успешный, по российским меркам предприниматель, представитель малого бизнеса. И вот этот человек среднего класса, со своей правильной лавочной идеологией, поверг весь мир в шок. Голубоглазый блондин в самой благополучной стране мира, где все заведомо определено и понятно, становится политическим террористом номер один. Убитый всего несколько месяцев назад Усама бен Ладен, лишь жалкая тень этого голубоглазого паренька. Но между ними незримо присутствует связь, от которой нормальному человеку становится не по себе. Да, они борцы за веру. Не важно какую, но за свою, за веру, которая передалась им космическим образом от их далеких предков времен викингов и мамлюков. Сам по себе космос никакого отношения не имеет к этой трагедии, как и сотен других, он всего лишь трансформатор, передающий связь времен. И если раньше эту связь могли воспринимать отдельные люди: схимники, богострадальцы, отнесенные народом к провидцам у христиан, как и пророк Магомед у мусульман, то в нынешнее время их роль успешно заменил телеящик. Этот ящик Пандоры стал доступен каждому обывателю. Захотел чего-нибудь этакого — включил, пощелкал по каналам — вот на тебе. Убивают, насилуют, воюют, предают или защищают герои-одиночки с улыбкой на лице. В промежутках между подвигами занимаются сексом. Это слово давно заменило другое — любовь. Или вот еще одно изобретение человечества — Интернет, он знает все и про всех. Какие тайны и потемки души? Их нет и в помине. Тут другое. Все продается, главное, определиться с ценой. И вот она цена — дороже золота и бриллиантов — человеческая жизнь…

Савва Николаевич сидел в машине с открытыми дверями среди поля, поросшего ромашками. Вдалеке прямо перед ним высились белоснежные постройки Хутынского монастыря с серебристыми главками храма.

Вчера, когда случилась трагедия в Норвегии, он не находил себе места. Как же так? Как могло человечество так опуститься, чтобы собирать вокруг себя людей, прикрывшись полицейской формой, чтобы потом их хладнокровно убивать.

Жена, как могла, успокаивала Савву Николаевича:

— Не переживай, Савва, тебе нельзя. Твой лечащий доктор что сказал? Меньше стрессов, больше позитива. Давай я тебе лучше книжку почитаю, хочешь, твою любимую — «Собачье сердце». И, пожалуйста, не включай телевизор… Савва Николаевич согласно кивал головой.

— Хорошо, хорошо, телик не буду включать, а книжку, пожалуй, я почитаю.

Но никакие остроты Борменталя не могли выбить из головы трагические события в норвежской столице. Промаявшись всю ночь, Савва Николаевич решил поехать в церковь. И вот он стоит перед ней, заехав от основной трассы на проселочную дорогу. Один-одинешенек, слева по трассе проносятся автомашины, жизнь кипит, а он все со своими мыслями. Птичка, еще совсем молоденькая, только-только научившаяся летать, села на капот около стекла автомашины и, неловко перебирая тонюсенькими ножками, стала клевать в черные от битума точки на стекле, не понимая, что это не мушки. Но инстинкт заставлял ее клевать битумные пятна. Так вот и у людей, особенно молодых: подмени истинные ценности на красивые битумные пятна, и они начнут восприниматься как норма. Наконец, устав от грустных раздумий, Савва Николаевич развернул автомашину и по узкой дороге выехал на асфальт, ведущий к монастырю.

Утренняя служба закончилась, народ наверняка разошелся. Побуду один, пообщаюсь с космосом. На этой волне мыслей Савва Николаевич въехал во двор. К его удивлению, там оказалось много машин и даже с номерами из других регионов.

«Едут, едут люди. Значит, им не по себе, как и мне», — поймал себя на мысли Савва Николаевич. У входных ворот, как всегда, стояли нищенки, не то цыганки, не то молдаванки. Савва Николаевич по инерции вытащил мелочь и, не глядя, высыпал ее в протянутый пакетик.

— Храни вас Бог! — запричитала нищенка вдогонку Савве Николаевичу. В монастыре с десяток лет как обосновались монашенки. Их многочисленное племя в черных платках и длинных платьях, неторопливо расхаживало по двору — чаще в одиночестве, но встречались и пары. Приглядевшись, Савва Николаевич заметил, что среди пар была пожилая монашка, а рядом с ней совсем еще юное создание, видимо, подавшееся в монахини с единственным желанием — сохранить человеческое обличье.

Савва Николаевич вспомнил матушку Серафиму из Псковского монастыря. Ту, о которой хлопотал его друг Валерий Маслов. Как потом выяснилось, если бы Валерий не позвонил тогда Савве глубокой ночью, то матушки не было бы в живых. Буквально считанные часы отделяли ее от смерти. Спасли матушку Серафиму врачи из Псковской областной больницы и его товарищ по совместной работе Харламыч.

— Как он там? Еще пообещал поехать к нему порыбачить… Выберусь вот сейчас. Приеду, возьму отпуск и на недельку — к Харламычу, будем вместе рыбачить.

Поднявшись в церковь, Савва Николаевич взял две свечи по шесть рублей и неспеша вошел в храм. Хотя служба закончилась, людей было много. Некоторые молились, отбивая поклоны и крестясь на образа, стоящие в центре у алтаря, другие ставили свечи: кто за здоровье, кто за упокой. Савва Николаевич обратил внимание, что среди посетителей было много молодежи. «Не все так безнадежно, — подумал про себя Савва Николаевич. — Не все же скурвились, спились и опустились. Вон какая молодая и симпатичная пара, — удивился Савва Николаевич двум молодым людям, которые бережно держались за руки, стояли перед алтарем, чтобы проникнуться таинством божественного мироощущения Русской православной церкви. Они неловко перекрестились, может быть, первый раз в жизни. Вот и славно! Хорошо, что церковь осталась. Она, как островок в океане, спасает погибающие души. Отстояли православие на Руси, несмотря на невзгоды и лихолетья. Может через церковь и пойдет выздоровление на Руси. Дай-то Бог!».

Поставив свечи, как и в прежние походы в церковь, за здоровье своих близких, Савва Николаевич попросил Божью Матерь в этот раз заступиться за норвежский народ. «Что с ним не в порядке? Дела плохие в их стране совершаются. Помоги им встать на путь прозрения и совести», — просил Савва Николаевич, глядя на Божественный лик Богородицы. Потом отстоял полчаса у ног распятого Иисуса, проговаривая имена и отчества своих родных. Наконец, освободившись от давящих душу терзаний, Савва Николаевич вышел из храма и пошел побродить по тенистому монастырскому парку. В конце аллеи он заметил сгорбленную монашку. Она сидела на лавочке около вросшего в землю креста и что-то шептала одними губами. Черный платок, бледное лицо выдавали в ней ревностную служительницу монастыря.

Савва Николаевич, проходя мимо монашки, приостановился, всматриваясь в ее лицо.

«Наверное, так выглядит и матушка Серафима», — почему-то подумалось ему в тот момент. Монашка, приподняв веки и встретившись со взглядом Саввы Николаевича, едва заметно улыбнулась одними глазами:

— Посидите! Здесь тихо и не жарко! — предложила она, показывая на место около себя.

Савва Николаевич как будто ждал этого приглашения. Сел на скамью.

— Здравствуйте, матушка, — проговорил он.

— Здравствуй, мил человек. Посиди, правды в ногах нет. Сколько бы ни ходили, ни стояли, а всегда отдохнуть хотят, — проговорила монашенка.

— Да, это так, — согласился Савва Николаевич, не очень ловко себя чувствуя с этой сгорбленной временем и большими заботами, состарившейся женщиной. Она даже чем-то неуловимо напомнила ему мать в последние годы жизни. Такое же спокойствие на лице и печаль.

— Помолились в божьем храме? — вдруг спросила монашенка, обращаясь как бы в никуда, но лично к Савве Николаевичу.

— Я по-настоящему молиться не умею… Но постоял, попросил помощи…

— ответил Савва Николаевич, как отвечают студенты строгому профессору. — И то хорошо, что в храм пришли. А молитвам научиться несложно, захотите — освоите… Вы, смотрю, человек ученый, грамотный, а в церковь нашу не в первый раз заходите. Вот и сегодня: что-то важное случилось, что пришли… — не то спросила, не то констатировала факт, не требующий подтверждения, монашенка.

— Случилось. Слышали, в Осло, это Норвегия, сколько людей погибло? — с болью в голосе спросил старушку Савва Николаевич.

Монашенка, как будто не поняв вопроса, ответила:

— Они каждый день гибнут по всему миру… Сатанинское учение проповедовать стали, вот и гибнут люди… — сухо завершила монашенка свою мысль. — Где, говоришь, мил человек, это произошло, в Осло? Я не ослышалась?

— Да, в Осло, в столице страны…

— Жаль, опять трагедия, но по-другому не может быть… Божий промысел во всем, и в смерти тоже. — Она медленно и очень красиво перекрестилась. — Упокой души погибших и прости тех, кто не ведает, что творит… — тихо прошептала она.

— Да как раз ведает, матушка, да еще как ведает! — хотел возмутиться Савва Николаевич.

— Погоди, мил человек, не спеши. Послушай мою притчу, она древняя, как мир, но всегда современная. — Монашенка устремила свои старые и умные глаза на Савву Николаевича. — Давно, давно, еще до зари человечества, существовал табун ослов. Крутолобые, чистые и с длинными хвостами, они производили большое впечатление на звериный мир вокруг них. Звери же еще не знали, кто чего стоит. И вот ослы решили, что это они призваны править животным миром, и взялись за его обустройство. Первым делом приняли закон, по которому они, ослы — самые главные животные, и все должны им подчиняться. Вторым делом назначили себя правителями. А раз они правители, то все остальные — их подданные. А чтобы хорошо питаться и не отказывать себе ни в чем, ввели ограничение. На их пастбищах никто не должен пастись, кроме них самих. В-третьих, ослы ослами, а волки не хотят траву есть. Им подавай свежее мясо. И тогда ослы решили, что лучше всего для волков установить жертвоприношение из каплунов. Тех много, они и не заметят потерю десятка-другого.

Волки первое время были удовлетворены таким правлением ослов. Но когда волки стали размножаться быстрее, чем ослы, то напали на ослов и съели их. Только несколько молодых ослов уцелели, сбежав из собственной ослиной страны. С тех пор они и странствуют по миру, иногда сбиваются в свои небольшие группки, пытаясь возродить былое. Но все возвращается на круги своя… Волка, как ни корми, он в лес смотрит. Осла, как ни учи, он дураком помрет. Так и в жизни, мил человек. Ослы правят миром какое-то время, потом появятся волки… И так — раз за разом… Это диалектика такая, а мы, верующие, Божьим промыслом называем.

Савва Николаевич какое-то время сидел, внимательно слушая монашенку. Внутренне он был не согласен с этой строгой и очень умной старухой, но что-то его останавливало от спора.

— Извините, матушка, как же так получается, что ослы приходят к власти? — наконец как можно мягче сформулировал свой вопрос Савва Николаевич.

— Проще простого, мил человек, — усмехнувшись, ответила монашенка.

— Вы разве сами не замечали? — спросила она, взглянув на Савву Николаевича своими выцветшими от времени глазами.

— Верно, замечал, и не раз…

— Ну вот! Они хоть и дураки, но марку благородства и учености всегда держат.

— Но как? — понимая всю глупость своего вопроса, все же спросил Савва Николаевич.

Монашенка устремила свой взор куда-то вдаль, словно там среди холмистой долины, где стоит православный храм Святого Варлаама Хутынского, на небесах печатными буквами был дан ответ.

— У ослов, как правило, благозвучные фамилии: ямпольские, яблонские или ярмажские. У особей ослиной породы чаще и в имени, и в фамилии присутствует буква «я». Без «я» они жить не могут… Страшные люди. В своей глупости они ни перед чем не остановятся. И все как один хотят власти, из-за нее они готовы на все, на любое предательство и подлость; могут и человека убить, правда, не своими руками, но могут.

— Да, матушка, я с вами согласен. Мне часто приходится сталкиваться с такими персонами. А в последнее время все чаще и чаще, — ответил Савва Николаевич, поражаясь прозорливости этой древней старушки, живущей за высокими и каменными стенами монастырского забора. Это же сколько же нужно иметь знаний, жизненного опыта, чтобы так прозорливо понимать и оценивать нынешнее время. И матушка, как бы угадав мысли Саввы Николаевича, продолжала:

— Лихое время переживаем, лихое. Давно таких не было. Разве что после Октябрьского переворота так же было плохо. Но тогда бесновались малограмотные необразованные людишки, возомнившие себя творцами жизни… — Матушка на том слове поморщилась, словно раскусила кислую ягоду клюквы. — Творили, творили, по лагерям всех разослали. Слава Богу, в войну опомнились, стали звать себя братьями и сестрами. Потом опять канитель: пьянство, безбожие. И вот чем все кончилось. Новая напасть на Русь Святую — ослиная стая появилась. Просто жуть какая-то. Я недавно одного такого принимала у себя. Приехал покаяться на дорогущей машине, часы в бриллиантах, цепь золотая на шее толщиной с палец. Денег предлагал много, я не согласилась. Говорила, не вправе деньги принимать, нажитые нечестным трудом…

Матушка замолчала.

— А он что? — не утерпел Савва Николаевич.

— Выругался грязно, назвал меня старой дурой и уехал; напоследок крикнул: в другом монастыре меня с руками оторвут. Вот они вам, новые русские: кровь, слезы, страдания, а они деньгами хотят откупиться.

— Ну а как же Божий промысел, не исправит ошибку? Зачем столько крови и страданий? — спросил Савва Николаевич, не желая обидеть матушку, но все же ради справедливости и понимания. — Как так Божьи создания ведут себя столь самовольно?

Монахиня лишь слегка покачала головой:

— Вот-вот, люди считают, что Господь должен следить за всеми и каждым. А если что, останавливать злых и несправедливых. Это не так! Господь создал тварей и человека, чтобы они жили в мире и согласии, дополняя друг друга. А получилось то, что получилось. Человек согрешил, животные перешли рубеж. Кто кого приучил: человек животных или наоборот, еще не известно. Но Божественная запись была нарушена. Равновесие в природе рухнуло, а вместе с ним рухнула Божья прямота. Человек упорно стал стремиться к греху.

— Матушка, вы считаете, что природа тоже грешна?

— Человек — часть природы. Если он грешен, а природа это терпит, значит, и она грешна, — тихо ответила монашенка, поджав сухие губки. — Тут, мил человек, неважно, что природа должна отдаваться греху, как делают это люди. Но смотрите, сколько божьих тварей развелось, несущих человеку болезни и смерть. Господь не создавал микробы и вирусы. Вот и падение во грех. Савва Николаевич не мог себе представить, что яблоньки или вишни, растущие в его любимом садике вокруг дома, — результат грехопадения природы.

— Матушка, вы меня во многом просветили. Спасибо! Но как же быть с Божиим наказанием? Можно ли надеяться, что Божий суд все же состоится по каждому из нас.

Тут складки на лице монашенки разгладились. Она даже как-то преобразилась, словно бы помолодела прямо на глазах.

— Божий суд есть и будет, каждому воздастся за его деяния. Тут не стоит сомневаться. — Она показала медленным кивком головы на небеса. — А в земной жизни Господь шлет лишь испытания. Смотрит, как люди их переносят. Делают ли выводы.

Матушка вновь замолчала, словно отдыхая от непосильного труда.

— А если грех зайдет слишком далеко? — не успокаивался Савва Николаевич. — Тогда что будет? Армагедон?

Матушка усмехнулась:

— Конец света возможен, но по воле Божьей, но до этого люди пройдут через большие испытания.

— Конфликт между ослами и волками?

— Что-то вроде этого, — согласилась монахиня.

— И когда же он начнется? — не унимался Савва Николаевич, явно заинтересовавшись всем, о чем говорит эта старая женщина в черной сутане и черном платке на голове. — В 2017 году вероятен, по моим подсчетам, — глухо ответила монахиня.

— Как так? И кто же его начнет? — еще больше удивился Савва Николаевич прогнозу монахини.

— Люди! — просто ответила она.

— Но они не готовы! Нет таких партий, лидеров, чтобы что-то начать серьезное, — не согласился Савва Николаевич. — Конфликту нужны вожди. Они появятся, но позже, чтобы присвоить плоды победы. Людей может всколыхнуть людская несправедливость по любому поводу. Это будет стихия, кто ей может распоряжаться?

— Никто! Так и будет.

— И это ваша окончательная дата? — уточнил Савва Николаевич.

— По моим подсчетам — да. Но сам понимаешь, мы предполагаем, а Господь располагает. — И монашенка перекрестилась.

— Вы как Ванга, — сделал столь, как ему казалось, лестное сравнение Савва Николаевич.

— Ванга — предсказательница никудышная. Если часто предсказывать, как делала она, то половина пророчеств совпадет. Такова воля Господня.

— Так-то оно так, матушка, но как же с предсказаниями конкретным лицам, которые ее посещали узнать, что будет с ними. Ведь она почти на сто процентов попадала в цель? — не согласился с монашенкой Савва Николаевич.

— А ничего проще нет, когда ты общаешься с человеком напрямую. Вот дайте мне свою руку, — предложила монашенка Савве Николаевичу. Он молча подал свою левую руку матушке и сейчас же ощутил холодное прикосновение ее шершавых ладоней. Савва Николаевич напрягся. Он давно заметил свойство некоторых людей определять настроение собеседника, его умысел: зачем он пришел, что хочет. Матушка через пару минут заговорила:

— Вы ученый из интеллигенции, скорее врач или писатель. Вам шестьдесят пять лет, у вас свой дом, двое детей: сын и дочка. Родителей уже нет, братьев и сестер тоже — похоронили всех. Сейчас вас мучает вопрос будущего. Вы добрый человек, но работа накладывает свой отпечаток. В 2017 году дети займут позицию прежних интересов, внуки на новой стороне. А вы сами будете в смятении. Проживете долгую жизнь, до 90 лет. Умрете тихо, спокойно, во сне. Жена переживет вас на два года. Кажется, все важное я вам сказала. — И монашенка выпустила из своих ладоней руку Саввы Николаевича и посмотрела на него усталым взглядом.

— Что-то не так?

— Удивительно! Но как вы узнали про меня такие подробности? И потом, прогноз на будущее? Невероятно!

— Это ответ на ваш вопрос, как Ванга угадывала прошлое и настоящее людей. Примерно так же, как я сейчас. Не всем Господь дал такое провидение, но не обошел меня. — И матушка снова перекрестилась, что-то прошептав сухими губами. — Заговорились мы с вами, мил человек, а мне пора на молитву в храм. Прощайте.

Она едва встала со скамейки — маленькая, тщедушная и сгорбленная чуть не до земли. Савва Николаевич тоже встал, хотел помочь, подхватил матушку под руку. Но она остановила его жестом:

— Пока обхожусь сама…

Савва Николаевич стоял, не зная, что ему делать, как себя повести.

— До свидания. Спасибо за разговор. Я давно так душевно не беседовал. Даст Бог, свидимся, — и Савва Николаевич поклонился.

— Прощайте, прощайте. Я бы рада еще с вами пообщаться, но не придется.

Она развернулась и медленно побрела по дорожке монастырского парка.

Через неделю Савва Николаевич узнал, что матушка Маланья скончалась прямо в церкви во время ночного моленья. Угасла, как свеча, тихо-тихо, догорев до конца на 101-м году жизни. Сколько людей направила на путь истинный, скольких уберегла от бессовестных дел, не знает никто. Одно Савва Николаевич знал твердо — свою жизнь она прожила не зря, она любила людей и жила ради них.

Справедливость предсказаний матушки Маланьи подтверждалась на каждом шагу. Ослиное стадо, тесно сбившись перед грозной бурей, в предшествии гибели все больше и больше делало глупостей. На телевидении мелькала одна трагедия за другой: кровавые сцены из Египта, Ливии, Сирии. Вот-вот рухнет символ мирового господства — американский доллар. Все оцепенели в предчувствии чего-то страшного и ужасного. Но чего, еще пока никто не знал. В тульской хрущевке молодой девятнадцатилетний парень убивает троих детей, их мать и бабушку, чтобы забрать из дому компьютер и пожитки… Еще одна маленькая тень трагедии из Норвегии мелькнула над Россией. «Сколько же их будет еще и почему они не остановятся?» — задавал себе вопрос Савва Николаевич. Но ответа у него не было. Он мучался, не зная чем объяснить случившееся, не находил себе места, плохо спал и почти перестал смотреть телевизор. Ему все мерещилась норвежская бойня и голубоглазый стрелок. Но вот, как-то зайдя на кафедру, полупустую в это время года, Савва Николаевич застал там своего студента Антона Холмогорова.

— Здравствуйте, Савва Николаевич!

— Здравствуйте, Антон! — И не останавливаясь, Савва Николаевич сразу же спросил о том, что его так мучило. — Скажите, Антон, как вы оцениваете случившееся в Осло?

Антон не удивился вопросу профессора, он лишь сочувственно посмотрел на него. — Диалектика, Савва Николаевич!

Профессор оторопело уставился на студента — пожалуй, его устами глаголит истина.

— Но так жестоко, своих сверстников?

— Чему учили, то и получили! — уверенно ответил Антон.

— Значит ли это, что и бедность, и богатство толкают людей на такие поступки?

Антон пожал плечами:

— Бывает то и другое, но если хотите мое мнение, то чаще — равнодушие! Вот корень мирового зла. Заелся средний класс, стал равнодушным, а результат: вспышка, молния, жертвы, слезы, но прошла гроза-разрядка и наступает всепрощение…

Как? — не понял Савва Николаевич мысль студента.

— Его простят! Вот увидите, сперва накажут, — а потом помилуют… Он же один из них… Равнодушие пожирает все и всех, оно не хочет обновления… Вот если бы это был инородец, то возмущению не было бы предела… А так… — Антон смущенно посмотрел на профессора. — Извините, я, наверное, лишнего наговорил вам…

— Нет, нет, Антон, наоборот, вы меня просветили, и я иначе увидел случившееся, спасибо, — поблагодарил профессор студента.

Савва Николаевич продолжал работать, лечить, оперировать и успокаивать уже отчаявшихся людей, не взирая на окружающий хаос. Он делал свое, предначертанное судьбой дело с любовью и профессионализмом и очень верил, что когда-нибудь они будут востребованы. И от этого ему становилось легче и спокойнее на душе.