Из последующих сочинений Николая Ложкина, который прожил долгую и бессмысленную жизнь, пристрастился к игре в домино и стал получать персональную пенсию, в отечественной литературе остались письма в различные редакции, чаще всего в журнал «Знание — сила» и «Блокнот агитатора», и сообщения о различных сторонах жизни города Великий Гусляр. Случалось, его корреспонденции вызывали живейший читательский отклик.

Но это все в прошлом. А нынче Ложкин стоял посреди комнаты, положив ладонь на кипу своих произведений и откашливался, готовясь к тому, чтобы озвучить свое первое желание. Взгляд его был прикован к маленькой золотой рыбке, которая медленно кружилась в медном тазу, ожидая его велений, как робкая девушка ожидает слов от юноши, который вот-вот намеревается сделать ей предложение руки и сердца.

— Желаю! — громко произнес Ложкин. — Желаю иметь однотомное собрание сочинений в кожаном переплете на мелованной бумаге. С золотыми буквами на переплете. Поняла?

— Чего ж непонятного? — сказала рыбка.

Раздалась нежная мелодия, и кипа бумажек исчезла со стола. Вместо нее на столе лежал аккуратный томик с золотым обрезом и золотыми буквами на корешке. Очаровательное произведение переплетного искусства.

Подобно жадному гурману, накинувшемуся на жареного рябчика, Ложкин схватил томик и принялся его листать.

По мере перелистывания он бледнел, краснел и на его лице вырисовывались бурные, обычно скрытые чувства.

Ложкину хотелось показать эту книгу жене, но сперва ее надо было подарить некоторым нужным и приятным людям.

Он кинул взгляд на стол и только тут сообразил, что больше книг нет.

— Ах, — сказал он. — Где книжки?

— Какие книжки? — спросила рыбка.

— Остальные.

— Мне была велена одна книга, — жестко возразила рыбка. — Я ее изготовила. Надеюсь, претензий нет.

— Какая одна! — возмутился Ложкин. — Мечи остальные.

— Какой тираж нужен?

— Такой тираж, чтобы в каждом книжном магазине нашего государства мой однотомник стоял. Где Толстой, там и я, где Шолохов, там и Ложкин!

— Большой тираж, — вздохнула рыбка. — Нелегкое поручение.

— Сделаешь или нет?

— Придется сделать.

— Так давай!

— Все!

— Что все?

— Сделано.

— Где книги?

— В магазинах. Как просил. Во всех книжных магазинах государства, рядом с произведениями Льва Толстого.

— А почему не вижу?

— Так они же в магазинах!

— А мои где? Где моя доля?

— Можете пойти в магазин и купить.

— Не говори глупостей. Что же, я должен собственные книги по магазинам покупать? А ну, чтобы сейчас же на столе было десять моих книг!

— Сейчас, — ответила рыбка.

Она вздохнула.

На столе появилась стопка книг в кожаных переплетах.

— Ну то-то, — утешился Ложкин. — А теперь переходим к следующим желаниям.

— Каким желаниям? — спросила рыбка.

— Моим.

— Любопытно, — сказала рыбка. — И какие же в тебе кипят желания?

— Я намерен вернуть обратно великий могучий Советский Союз не только в гимне, как уже сделано, но и в остальных апсектах.

— Аспектах, — поправила Ложкина рыбка.

— Неважно. Главное, чтобы ликвидировать эту самую демократию и порнографию на экранах телевизоров. Чтобы всех пидарасов в тюрьму упечь, чтобы воспевали, а не злобно критиковали, чтобы восславить партию, которая ведет к горизонтам, чтобы всюду колбаса была по два двадцать и никаких тебе Канарских островов, чтобы…

— Все ясно, Ложкин, — сказала рыбка. — Придется тебе подождать следующего раза.

— Не понял! — прогремел Ложкин.

— А чего тут непонятного, если ты все желания уже заказал и исполнил.

— Ничего подобного! Не жуль, а то задушу! Я у тебя только однотомное сочинение попросил, а все остальное еще впереди.

— Первое желание было — изготовить однотомник.

— Правильно.

— Второе желание — изготовить массовый тираж, чтобы твоя книжка в любом книжном магазине рядом со Львом Толстым стояла.

— Ну уж нет — это то же самое первое желание.

— Обращайтесь в суд, — сказала рыбка. — Даже в Страсбургский по правам человека. Желаний было два.

— Я тебя затаскаю по судам!

— А третьим желанием ты попросил десять книг на этом столе тебе выдать. Вот ты и получил…

— Ни в коем случае! Это было одно желание! Я тебя никуда не выпущу, пока не исполнишь! Какая мерзавка! И я знаю, в чем дело — тебя купили!

— Чего шумишь? — крикнула из кухни жена. — Опять не то пожелал?

— Враги! — откликнулся Ложкин. — Всюду враги. Обманули, ввели в заблуждение. И не удалось мне возродить нашу славную державу!

— Ну вот, а корыто худое, — сказала жена.

— В следующий раз, — откликнулся Ложкин. — Еще не вечер.

Он был историческим оптимистом.

Сунул руку в медный таз, чтобы придушить рыбку, но его опередила большая черная ворона, которая успела снизиться на подоконник, выхватить рыбку клювом и унести в небеса.

— Туда тебе и дорога, провокатор! — крикнул вслед Ложкин.

И уселся листать свой однотомник. Все-таки кое-чего мы добились.

А ворона несла рыбку к себе в гнездо, и путь ее лежал через речку. И в тот момент внутренний голос подсказал ей:

— Раскрой клюв, раскрой клюв, раскрой клюв, тебе говорят!

Ворона раскрыла клюв, и рыбка, немного помятая, но здоровая, упала в воду.

Зоомагазин опустел.

Владельцы рыбок поспешили загадывать желания, а Лена с Олей остались одни. Даже Никодим уехал, а верный Мирослав скрылся с рыбкой.

— Может, Слава будет просить у рыбки моей руки? — спросила Оля.

— Глупости, — возразила Лена. — Зачем ему через рыбку это делать, когда ты ждешь не дождешься, чтобы он напрямки тебя попросил.

— Но ведь не просит, стесняется.

— А может, не хочет?

По этому обмену репликами вы можете понять, что Оля еще наивна и оптимистична, а Лена ни в жизнь, ни в мужчин не верит. Ее молодость миновала, так толком и не начавшись.

— Ты его не знаешь, — сказала Оля. — Он совсем не такой плохой, как тебе кажется.

— Мне не кажется, я знаю, — отозвалась Алена. — Он на Армена пашет. А Армен — нашего магазина крыша. Вот твой Славик и следит, чтобы мы не заработали больше, чем положено.

Это был не первый разговор на эту тему. И развивался он по стандарту.

— Прежде чем Славика обвинять, ты бы о своем Бореньке вспомнила! Сделал тебе ребеночка — и с концами! В восемнадцать будешь ты матерью-одиночкой.

Бывает же такое в жизни: Лена детей терпеть не могла, даже в детстве со сверстниками не играла в песочек. И надо же — стала жертвой нескольких ночей любви. И решила: Бог с ним, с Борькой, рожу ребеночка, Борька от меня никуда не денется — женится как миленький, испугается общественного мнения. Алена никому не сказала, что подзалетела, даже от сестры скрыла. И когда уже никаких сомнений не оставалось, то сообщила радостную весть Бореньке, в которого была влюблена, как дикая кошка. Вы не поверите, но Боренька вовсе не обрадовался. И не поспешил жениться на юной возлюбленной. А сказал примерно следующее:

— Учти, денег на аборт у меня нет и не будет. Проси у своей мамаши.

Это был непереносимый удар, потому что и у самой Лены денег не было ни копейки, у нее все Боренька отнимал, чтобы прилично одеться. И у Оли не было, она только что туфли купила фирмы «Габор», а у мамы просить — проще сразу повеситься.

Лена проплакала всю ночь, а потом что сделала? Вы думаете, взяла денег в кассе магазина? Заняла их у друга детства? Ничего подобного. Она пришла к твердому выводу, что Боренька так среагировал на ее слова от свойственного мужикам чувства робости, нерешительности и стеснительности, хотя в том Бореньку обвинить было невозможно. И она стала ждать, когда Боренька придет к ней со словами: «Я все понял! Побежали в ЗАГС. Как мы назовем нашего малыша?» Через два месяца пустого ожидания, когда ни о каком аборте и речи быть не могло, Боренька уехал из Великого Гусляра. На заработки и поиски счастья.

А животик Алены принял такие очертания, что даже мама догадалась: это не избыточный вес.

Пороть Алену было поздно и негигиенично. Дом был залит мамиными слезами, которая всю жизнь пахала, как проклятая, выращивая двух дочек без отца-беглеца, и лишь сестра Оля оставалась спокойной. И знаете, почему? Оля обожает и маленьких, и больших детей. Она мечтала даже пойти после восьмого класса работать уборщицей в детский садик, но там так мало платят, что о туфлях фирмы «Габор», которые Оля тоже любила, нельзя было и подумать. Вот и работали сестрички рядом до этого знаменательного дня и опомнились в пустом магазине с одной рыбкой на двоих.

— У нас три желания, — сказала Оля. — Как будем делить? Я предлагаю по одному желанию личному, а одно общее. Не возражаешь?

— Не верю я в сказки, — ответила Алена.

— А может, тебе загадать колясочку для маленького? — спросила Оля.

Лена отрицательно покачала головой. Она была куда мудрее сестры и понимала, что загадывать колясочку — все равно что колоть паровозом орехи.

— Я подумаю, — сказала Лена, хотя в ее сознании желание уже начало материализоваться.

Вы догадываетесь?

Я тоже догадался с самого начала. Лена решила вернуть себе Бореньку. А почему бы и нет? Но она це спешила говорить об этом вслух. Надо бить наверняка.

— И я пока подумаю, — сказала Оля, но вместо того, чтобы просто думать, она достала листок бумаги и принялась записывать в столбик приходящие в голову желания. Как значительные, так и пустяковые.

Столбик у нее получился примерно такой:

Чтобы Мирослав вел себя прилично и не приставал.

Дубленка.

Поступить в техникум.

Встретить такого парня, чтобы все лопнули от зависти, а он бы ей цветы покупал.

Чтобы Мирослав не матерился.

Чтобы с Ленкой было по отдельной комнате.

Чтобы у Ленки родился ребеночек и они его вместе воспитывали, без мужиков, от которых никакой пользы.

Чтобы в третьем квартале не было недостачи.

Новый стильный купальник, чтобы ничего не закрывал.

…У Ольги все возникали новые желания, но ни одно из них не было главным или страстным. Если бы все исполнить, это был бы кайф, а если выбирать, то неизвестно какое.

Но Алена была готова к первому и единственному желанию, которое свойственно будущим матерям.

— Я загадаю, хорошо? — спросила она.

— Давай, сестра, — произнесла Ольга.

И Алена, зажмурившись, произнесла. Тихо и внушительно, словно колдовала:

— Пускай Борис немедленно вернется ко мне!

Ольга только ахнуть успела.

И посреди магазина стоял Боренька, эгоистичная душонка, отец нашего ребенка, ни дна ему, ни покрышки.

Несмотря на то, что день был в полном разгаре, Боренька был одет лишь в трусы в цветочек и шлепанцы — на плечах полотенце, щеки в алой губной помаде, взгляд утомленный и обалдевший.

— Это что происходит? — спросил он грозно, вместо того чтобы броситься на шею своей возлюбленной.

— Боря, — ахнула Алена, которая глазам своим не верила. — Ты почему пришел в таком виде?

— Я пришел? — удивился Боря. — Я пришел? Я попал в ловушку! Мне это снится.

Если вы думаете, что соблазнитель Боря был героем, молодцем вроде купца Калашникова, то вы ошибаетесь. Боря был невысок ростом, склонен к полноте, но руки и ноги у него оставались тонкими и голубоватыми, несмотря на все попытки загореть.

— Что творится, где Римма? — кричал он. — Кто посмел вырвать ее из моих объятий?

— Ты дома, — сказала Алена. — Ты вернулся ко мне и своему будущему ребенку. Успокойся и иди одеваться.

— Какой дом? — возмутился Боренька. — Мой дом в Вологде, я пребываю сейчас на берегу в оздоровительном комплексе «Северное сияние».

— И рядом с тобой новая возлюбленная? — строго спросила Ольга, которая поняла, какую глупую ошибку совершила ее сестра.

— Какого черта! — Боря топнул ногой. — Как ты меня затянула в омут мещанской жизни?

— Это золотая рыбка, — призналась Алена, — как в сказке. Я ей загадала желание, чтобы ты вернулся. Я думала, что ты будешь рад…

Голос ее колебался, словно оборванная скрипичная струна. Она уже поняла, что совершила глупую ошибку.

И свидетельством тому стали ее слова:

— И аборт уже поздно делать.

— Какие рыбки? — спросил Боря. — Повторите, какие рыбки? Где они? Кто выдает желания?

Вялой рукой Алена показала ему на банку, в которую они с сестрой пересадили рыбку из карандашного стакана.

Боря резко обернулся к рыбке.

— Понятно, — сказал он плотоядным голосом. — Сколько у нас осталось желаний?

— Два, — скучно бросила Алена.

— А ну, — приказал Боря. — Прошу вас, девочки, отойти и не мешать мужчине.

— Это наши общие желания! — воскликнула Оля.

Боря уже не видел ее.

Он бормотал зачарованно:

— Сначала надо… надо квартиру и машину… нет, сначала надо виллу на Кипре. Нет, сначала надо дворец в Баварии… начнем с дворца в Баварии…

Если бы кричать сразу, может быть, рыбка не сообразила бы и выполнила его преступную волю, но пока он бормотал, пришла в себя Ольга и поняла, что нельзя терять ни секунды. Она закричала страшным голосом:

— Рыбка, у меня срочное желание! Чтобы этот тип, чтобы Борис Глебкин исчез навсегда с наших глаз, чтобы мы его никогда не видели и он бы никогда не вернулся в Гусляр. Пускай он живет… в Патагонии или на острове Пасхи, но чтобы даже не помнил наших имен…

— С удовольствием, — произнесла золотая рыбка.

На месте Бори возникло завихрение воздуха и шуршание, словно в отдаленной галактике столкнулись две звездочки.

И нет Бори. Отправился в Патагонию.

Будто не было никогда.

— Ну что ты наделала! — зарыдала Алена. — Я же никогда теперь его не увижу!

— А ты хочешь его видеть?

— Не знаю.

— Ты что, не поняла, в каком он виде и с какими желаниями?

— Я все понимаю, — прошептала Алена. — Но все же он — отец ребенка. Мне без отца этот ребенок и вовсе не нужен. Жизнь они мне на пару поломали! С обрыва, что ли, сброситься?

— Не стоит он того, чтобы бросаться, — сказала Ольга, имея в виду Бориса.

— Я знаю! — диким голосом возопила Алена. — Отдай мне последнее желание! Оля, Оленька, ты же меня любишь! Отдай мне желание!

Оля не успела ответить, как послышался голосок рыбки, которая уже близко к сердцу принимала страдания девушек.

— Если она снова будет своего Бореньку возвращать, я отказываюсь.

— Нет, — сказала сквозь слезы Алена, — не буду я его возвращать.

— Тогда скажи, чего хочешь, а я не буду спешить с исполнением, — сказала рыбка, — если твое решение разумно, я его выполню.

Ольга кивнула.

— Я хочу, чтобы я больше не была беременной, — сказала Алена.

— Пускай я снова стану девушкой.

— Ой! — воскликнула Ольга. — Но ведь ребеночек уже есть!

— Вот именно, — сказала рыбка. — Я могу сделать тебя снова девушкой, но совершенно не представляю, куда денется младенец из твоего живота.

— На помойку! — крикнула Алена.

— Это жестоко, — сказала рыбка. — У меня, например, рождается около тысячи икринок, и я ни одну из них не подумаю выбросить на помойку.

— Тогда я утоплюсь.

— Не следует этого делать, — сказала рыбка.

— Я все равно утоплюсь!

— Но куда мы денем младенца?

— Ой, — вмешалась в их нервную беседу Оля, а нельзя мне этого ребеночка взять?

— Как так взять?

— Перенеси его в меня, — попросила Ольга. — Я его уже заранее люблю. Я всегда его любила, я всех маленьких детей люблю, я его рожу, я его кормить буду, я его в школу отведу, ну пожалуйста!

— Но если у тебя свои будут?

— А он что, разве будет не мой?

— В какой-то степени твой.

— Никто не догадается, — сказала Оля, — мы же с Аленой на одно лицо!

Рыбка спросила у Алены:

— А ты как к этому относишься?

— Мне до лампочки, — отозвалась Алена. — Пускай в приюте поживет.

— Приют — это мой живот, — сообщила Ольга. — Выполняйте желание!

Произошло помутнение атмосферы, шуршание звездных скоплений, возникла космическая мелодия, Алена мгновенно похудела и настолько потеряла в весе, что ей пришлось схватиться за угол прилавка, чтобы не упасть, зато ее сестра качнулась вперед и уперлась руками в стену, ибо у нее мгновенно вырос живот.

— Какое счастье, — сказала Ольга, придя в себя.

— Какое счастье, — сказала Алена, придя в себя.

Когда сестры отдышались, они понесли банку с рыбкой к реке, а по дороге рыбка их предупредила:

— Вам надо приготовиться к тому, что даже дома Ольгу теперь будут называть Аленой и наоборот.

— Я понимаю, — сказала Алена.

Она не могла сдержать жестокой улыбки. Теперь у нее на всю жизнь будет жестокая улыбка.

— И Ольге придется пережить все моральные неприятности, связанные со статусом матери-одиночки, — сказала рыбка.

— Первые шесть месяцев Алена за меня отработала, — сказала Ольга и поцеловала сестру в щеку.

Алена посмотрела на сестру и в первый, но далеко не в последний раз позавидовала ей.

Забегая далеко вперед, надо сказать, что, когда через три месяца Ольга родила маленького Сережу, врачи, что обследовали ее, констатировали редчайший случай непорочного зачатия. И когда через болтливых медсестер эта новость распространилась в Гусляре, у Ольги появились поклонницы, которые полагали, что она — святая женщина. Но это уже другая история.

Если задуматься, то ситуация возникла глупая. Невероятная и даже не фантастическая, потому что любая фантастика ищет объяснений, а тут — сплошные нелепости. И когда впоследствии компетентные лица старались разобраться в накладных и понять, как могло случиться, что в торговую сеть вторично попали говорящие золотые рыбки, то выяснилось: накладные составлены непрофессионально, неразборчиво и просто неграмотно. Всегда у нас так — большое дело делаем, а простую бумажку составить не умеем.

Неудивительно, что в поступках затронутых событиями людей также прослеживались нелепости.

Возьмем Армена Лаубазанца.

Он, как голодный кот, ходил вокруг банки с рыбкой, но, будучи опытным бандитом, не спешил высказывать желания. И после часа раздумий позвонил по межгороду в село Санаин, где живет его дедушка Ашот, мудрый человек.

Армен объяснил дедушке, в чем проблема.

— Желания клубятся в моей голове, — сообщил он, — но не могу выбрать принципиальное.

— Буду думать, — ответил дедушка.

Он перезвонил внуку через двадцать минут и сказал:

— Самое важное — вернуть Арарат в Армению. Добром турки нам эту великую гору не отдадут. Значит, не зря Господь послал тебе золотую рыбку. Требуй от нее возвращения Арарата. А уж потом будем думать о семейном благополучии.

— Я хочу тогда, — заглянул в будущее Армен, — организовать экспедицию на Арарат, чтобы найти там Ноев ковчег.

— Молодец, — сказал дедушка. — Но сначала верни его в Армению.

Счастье — это уверенность в себе. Так учил Заратустра. Счастье снизошло на Армена. Он выпил квасу и сообщил рыбке:

— Мое первое желание: пусть Арарат вернется из Турции на родину.

— Слушаюсь, — проговорила золотая рыбка, махнула хйостиком и ушла в глубину банки.

В следующий момент посреди комнаты образовался склонный к полноте мужчина средних лет. Был он лыс, но над ушами колосились черные кудри. Взгляд у него был яростный, сверкающий, в одной руке он держал шампур с недоеденным шашлыком, в другой — шелковую салфетку.

— Это что за безобразие! — воскликнул мужчина. — Ты хочешь, чтобы я шашлыком подавился? Я же тебя по судам затаскаю…

И только тут человек сообразил, что его куда-то перенесло.

— Где я? — спросил он.

— А ты кто такой? — спросил Армен.

— Кто такой? Ты что, не знаешь меня? Меня весь Конотоп знает. Я Арарат Мкртчян! А ты — ничтожный похититель моего времени!

— А ты где? — упавшим голосом спросил Армен.

— Как где? На курорте Анталия, в гостинице пятизвездочной «Ата-тюрк», тебе что, не сказали?

— Значит, ты в Турции?

— Слушай, — Мкртчян стал нервно осматриваться. — Мне все это не нравится. Где гостиница? Где моя девушка Ксения? Кто меня похитил?

— Тебя не похитили, — сказал Армен. — Тебе хотели как лучше сделать. Тебя хотели из Турции вернуть… — Тут Армен обернулся к банке с рыбкой и зашипел: — Ты что, посмела издеваться, да? Ты зачем товарища от обеда оторвала? Какое ты право имела?

— Я точно выполнила пожелание, — сказала рыбка. — Ты просил вернуть Арарата из Турции, просил, да?

— Я гору просил! Я просил границу передвинуть, а не человека от обеда отрывать.

— Ты сказал, что имеешь в виду гору, а не конкретного человека? — спросила рыбка.

— Я сказал, что каждый нормальный человек знает! А этого самого Арарата кто знает?

— Меня мама знает, — обиделся Мкртчян, — меня Ксения знает, меня сотрудники по предприятию знают. Не обижай меня и немедленно отправь обратно! А то я милицию вызываю.

— Этот вызовет, — сказала рыбка. — Я в людях разбираюсь.

Мкртчян превышал Армена размерами и надвигался на него, как слон на зайца, намереваясь проткнуть насквозь шампуром.

Конечно, тут бы самое время позвать охрану, но охрана уехала на обед, Армен сам ее отправил, чтобы не было лишних свидетелей.

— Стой! — закричал испуганный Армен. — Все нормально! Рыбка, слушай мою команду! Немедленно верни Арарата в Турцию на то место, откуда он сюда приперся!

И в последнее мгновение Мкртчян успел протянуть Армену шампур с остывшим шашлыком. Может быть, пошутил, а может быть, в самом деле догадался, что Армен искренне переживает свою ошибку.

Было пусто и тихо.

Какой же я был идиот, что стал слушаться деда. Дед давно из ума выжил, а я, как дурак, его всерьез принял. Какой еще Арарат? А что если бы гора к нам переехала или граница подвинулась? Только один международный скандал и никакой человеческой радости. Ах, какой я идиот!

И тут зазвонил телефон.

И конечно же, звонил дедушка из Санаина, выживший из ума националист, тоскующий по былой славе армянского государства. Тот самый, который заставил молодого человека добывать из Турции Мкртчяна. Ну, сейчас я ему все объясню!

И Армен все объяснил старому деду. Все высказал и даже собственное отношение к некоторым выжившим из ума старикашкам.

И выслушав его, мудрый старик переспросил:

— Значит, ты этого туриста Арарата вновь в Турцию отослал?

— Разумеется, охота мне была по судам отдуваться!

— Грустно, — сказал дедушка.

— А мне как грустно! Два желания истратил и как был на исходной позиции, так на ней и стою.

— А кто виноват?

— Ты, дед, виноват! — не выдержал Армен. — Глупый совет дал, а теперь мне расхлебывать.

— Нет, — сказал дедушка. — Не я глупый совет дал, а ты две непростительные глупости совершил.

— Ну уж!

— Почему ты рыбке задание не конкретизировал, а? Почему ты не подумал, что она разбирается в географии, как моя третья жена? Мог же сказать, что гора такая существует?

— А кто мог предположить, что в Турции отдыхает армянин с таким дурацким именем?

— Это не дурацкое имя, это патриотическое имя. Его отец мечтал о горе, как твой отец мечтал о романтике, когда твоего брата Гамлетом назвал. Разве Гамлет — это дурацкое имя?

— Гамлет — это другое дело, — возразил Армен, но прозвучало это неубедительно.

— А про твою вторую глупую ошибку сказать? — спросил дедушка.

— Как хочешь.

— Сколько путевка в Турцию стоит?

— Пятьсот долларов, — сразу ответил Армен.

— Что тебе помешало попросить у рыбки миллион долларов, а тысячу из них отдать этому Арарату, чтобы он снова в Турцию полетел и еще в выгоде остался?

Наступила долгая пауза. Армен молчал, молчал, а потом бросил трубку.

— Эй, наивный мальчик, что ты не отвечаешь? — спросил дедушка.

В трубке зазвучали короткие гудки.

— Интересно, — сказал сам себе дедушка, — как этот идиот загубит последнее желание?

Еще не успело рассеяться помутнение воздуха, вызванное желаниями Армена Лаубазанца, как наступила пора следующего неудачного желания.

На этот раз жертвой его стал сам Никодим, инопланетный шпион, опытный человек, законченный негодяй. Вот уж от кого ошибок нельзя было ожидать.

Но именно черная инопланетная душа Никодима и вызвала к жизни последующие события.

Сперва Никодим, затолкав золотую рыбку в водонепроницаемый карман кожаной куртки и наполнив его водой из-под крана, снова вышел на связь с начальством. Там, в пункте Два-икс созвездия Кита, шло секретное совещание.

— Ну и как? Получил? Отравил? Уничтожил? — загалдели акулы космических злодейств.

— Рыбка получена, — ответил Никодим. — И готова к употреблению.

Пункт Два-икс включил все компьютеры, чтобы решить, как лучше всего использовать нежданное везение в интересах межзвездной вражды.

А Никодим стал ждать.

И думать, может, и ему что-нибудь обломится от этого счастья?

Резиденту на Земле бывает тоскливо и одиноко. Годами приходится таиться в чужом облике, вдали от семьи и друзей. И далеко не всегда материально он может компенсировать потери в бесцельно прожитых годах. И вот сейчас у Никодима (настоящего его имени вам никогда не выговорить) появилась возможность натянуть нос спецслужбам, скрыть от них дополнительные возможности…

— Сколько всего желаний? — спросил Центр.

Никодим готов был сказать — одно. И тут же испугался, что голос его выдаст. Но и лишить себя возможности короткого счастья он не желал.

— Два, — выговорил он.

— Два… — понеслось через пространство… — Два! Два! Два! Два! 0010 0010 0010…

Величайшие злобные умы Черных галактик мечтают об удушении всех свободолюбивых цивилизаций. Землю они, к сожалению, относят именно к их числу. Значит, намереваются ее истребить. Но не сразу и так, что Верховный совет галактики, который пресекает все случаи геноцида, ни о чем не должен догадаться.

Они ждут своего часа…

И вот, дождавшись, они велят Никодиму подготовиться к исполнению желания злобных сил.

А он, выслушивая приказ, думает совсем о другом.

И загадывает основное и страшное вселенское желание между делом, не задумываясь:

— Пусть отныне, — говорит он золотой рыбке, у которой от ужаса начинают осыпаться чешуйки, — жители Земли перестанут размножаться, пускай они потеряют интерес друг к другу — девушки к юношам, а мужчины к женщинам. Пускай они с удивлением будут читать о Ромео и Джульетте и хохотать над проблемами Отелло. Пускай Лейла и Меджнун, Тинатин и Тэриел станут для них пустым звуком. Пускай с сегодняшнего дня не будет больше зачато ни одного человеческого ребенка. И пускай через девять месяцев из роддома № 1 выйдет последняя мать с новорожденным младенцем. Далее — пустота.

— О, нет! — воскликнула рыбка.

Но что она может поделать! Ведь рыбка не более чем исполнитель.

— А второе мое желание заключается в том, чтобы уже рожденные дети потеряли желание учиться и способности к обучению. Чтобы человеческий род пресекся в ближайшие десятилетия, и последние представители его будут неучами, не способными сидеть у компьютера или подниматься в небо. Это будет раса ничтожеств!

— О, нет! — закричала рыбка.

Но что она могла поделать.

А Никодим даже не заметил, что он совершил, как он погубил земную цивилизацию. Он думал лишь о себе. О третьем личном пожелании:

— Пускай сюда прибудет моя супруга, — произнес Никодим, — со всеми нашими детишками. Пускай они побудут со мной хоть немного, я так о них тоскую!

Никодим искренне полагал, что он сделал так много для своей родины, что даже если там узнают о его инициативе, то строго наказывать не станут.

Беда заключалась вот в чем.

За годы работы на Земле Никодим постепенно забыл, что внешне он теперь отличается от своей жены и детей. Ведь государство пошло на невероятные расходы, чтобы превратить его физиологически в человека. Конечно, Никодим мог бы попросить рыбку придать жене человеческий облик, но ведь у него оставалось лишь одно желание. Превратишь — а как обратно превращать? Не станет же он мириться с тем, что жена станет уродливой, как все земные женщины. О нет, только не это! Достаточно того, что он сам невероятен и отвратителен для иксового глаза.

И вот легкомыслие инопланетного агента привело к тому, что земля на площади Землепроходцев вскипела, вспучилась, поднялась холмом, и наружу медленно выполз червь, вернее червиха, длиной в шестнадцать метров и диаметром в три. По всем меркам она была первой красавицей на Два-икс, и когда вышедший навстречу Никодим увидел ее, у него дыхание перехватило от эстетического благоговения. Как же он смог прожить все эти годы в окружении уродов!

Никодим побежал через всю площадь к червихе, к прекрасному инопланетному насекомому с криком:

— Наша лапонька приехала!

И все их детишки, что извивались на спине матери, подобно живым волосам медузы Горгоны, в ужасе от необычного зрелища — бегущего к ним человека — заметались и стали скручиваться в кольца. Но мать всегда мать.

Она распахнула свою желтую пасть, в которую, хоть и с трудом, но мог бы уместиться рейсовый автобус, смела с площади оранжевым языком бегущего к ней Никодима, включая его кожаный костюм и сапоги, и проглотила резидента целиком, практически не пережевывая, как она делала обычно с пролетающими мимо стрекозами.

Никодим пролетел внутрь жены, скользнул вниз по пищеводу и окунулся непутевой головой в кипящий желудочный сок.

Вот и пришел конец агенту.

Хотя черное дело он успел совершить.

Вернее сказать, хотя он совершил по одному черному делу во всех трех желаниях.

Во-первых, лишил Землю стремления размножаться.

Во-вторых, отнял у молодых землян страсть к знаниям.

В-третьих, не только сам погиб, но и оставил после себя неутешную ядовитую вдову длиной в шестнадцать метров, которая в ярости и растерянности свивала и развивала кольца на площади и никак не могла сообразить, кто и почему ее сюда приволок.

Именно об этом шел разговор вокруг чуть покосившегося могучего стола для игры в домино во дворе дома № 16 по Пушкинской.

Сидели там Корнелий Удалов, который сберег свою золотую рыбку и не спешил реализовать ее возможности, потому что как опытный космический путешественник, межпланетный психолог и просто поживший йа свете человек знал, что вскоре ему придется пожертвовать своими желаниями, чтобы спасти город от последствий чужих необдуманных порывов.

Напротив него, опершись локтем о стол, находился великий ученый профессор Минц, который также понимал, что ничего хорошего от рыбок ждать не приходится. Не созрела еще Россия для того, чтобы пользоваться золотыми рыбками.

Третьим в этой интеллигентной компании оказался недавно поселившийся в Великом Гусляре жулик, пройдоха, религиозный мракобес, но в то же время веселый озорной человек и неплохой волшебник Ходжа Эскалибур. Его только в последнее время стали принимать в порядочном обществе, и он нередко приходил в него в сопровождении юных неофиток, то есть девиц, которые презрели учебу, родительскую ласку и прочие достижения цивилизации ради того, чтобы сидеть у ног волшебника и пророка и глядеть на него бездумными телячьими глазами.

На этот раз он пришел в одиночестве.

Слишком серьезным было дело.

И никто, кроме этих трех джентльменов, не отдавал себе отчета в том, чем история с золотыми рыбками может аукнуться для города и всей нашей планеты.

Тридцать лет назад желания были локальными, потому что сама цивилизация Советского Союза была замкнутым явлением.

Теперь же все изменилось.

Распахнулись психологические ворота.

Мир стал единым.

— Ничего доброго я не жду, — сказал Минц. — Потому что народ у нас эгоистичный и каждый тянет одеяло на себя.

— И не понимает, — подхватил Удалов, — того, что мир — это сплошной сообщающийся сосуд. Где в одном месте убыло, в другом прильется. И если ты пожелал отхватить двойной дачный участок, это означает, что у твоих соседей станет меньше соток.

— Пример наивный, — сказал Минц, — но верно передает суть человеческих отношений. Тем более, если ты станешь этому захватчику объяснять, что нельзя отнимать сотки у соседа, он ответит: «Это ваши проблемы», что стало самым популярным высказыванием в мещанской среде.

— Наша обязанность быть монитором, — заметил волшебник Эс-калибур. — И, как только мы заметим тревожные тенденции, немедленно принимать меры.

Его черные, блестящие, выпуклые глаза сверкали при этом так зазывно и лукаво, что казалось, будто он рассуждает о веселой выпивке или танцульках. А не о судьбах нашей планеты.

Он материализовал несколько бутылок пива «Сибирская симфония», и Удалов подумал: ну зачем такому пройдохе золотые рыбки, он же сам почище их может колдовать.

— А вот и не так, — перехватил его мысли волшебник. — Я могу решать проблемы житейские, бытовые, но никого мне не сделать владычицей морскою или даже сватьей бабой Бабарихой.

— Вот именно, — подтвердил профессор Минц, занятый своими мыслями.

И тут внимание мудрецов Великого Гусляра привлекла Тася.

Тася живет через два дома, ей семнадцать лет, она не то чтобы красива, но чертовски мила, всегда лохмата, всегда курноса и губаста. Куда она идет — не столь важно, но если сказать правду, то к своей тетке, чтобы та сшила ей нечто рискованное. Если у тебя нет денег, чтобы одеваться в парижских бутиках, да, впрочем, и бутиков в Гусляре еще не завелось, то всегда остается надежда на тетушку современных взглядов.

Тася была девушкой воспитанной, и она вежливо поздоровалась с дедушками и дяденькой, которые сидели за столом и пили пиво.

Дедушки и дядя тоже с ней поздоровались.

Пройдя несколько шагов, Тася замедлила шаги и потом приостановилась.

Что-то было неладно.

Мужчины на нее неправильно смотрели.

В семнадцать лет хорошенькая девушка отлично знает, как мужчинам полагается на нее смотреть. И она, хоть, может быть, вслух возражает против таких наглых взглядов, понимает, что они — своего рода комплименты. И пока взгляды несутся к ней со стороны половозрелых мужчин, у нее еще все впереди.

А Тася, миновав мужчин за столом, вдруг поняла, что они на нее смотрят не так. Равнодушно смотрят. Как Лидия Семеновна в поликлинике на профилактике.

Она обернулась.

Никакой реакции. Флюиды до нее не долетели.

Тася пожала плечами и быстро пошла дальше, подчеркнуто раскачивая бедрами.

Никаких взглядов.

А через минуту и мужчины сообразили, что происходит нечто неладное.

— Видно, я совсем старым стал, — сказал Минц. — Гляжу на это лолитское создание, и ничто во мне не трепещет.

— Это пиво виновато, — сказал Удалов.

— Пиво ли? — произнес Ходжа Эскалибур. — Мне на возраст жаловаться рано. Еще второй тысячи лет не разменял.

— Климат, — сказал Минц. — Совершенно испортился климат.

За воротами заиграла музыка.

Они повернули головы.

У дома напротив остановилась кавалькада в составе двух иномарок и туристической пролетки. Именно в ней сидели жених с невестой.

Жених спрыгнул с пролетки.

Гости стали хлопать в ладоши.

Жених протянул руки к невесте.

— Ты чо? — строго спросила невеста. — Платье помнешь.

— И то правда, — сказал жених и первым пошел в дом.

— Невесту забыл! — крикнули из толпы родственников.

— Да ладно, — отмахнулся жених. — Выпить хочется.

— Как выпить, так без меня! — возмутилась невеста, спрыгнула с пролетки и, подобрав подол, ринулась в дом.

За ней потянулись зрители и свидетели.

Минц нахмурился.

— Неладно, — сказал он. — Не нравится мне это.

Со стороны площади Землепроходцев послышался страшный рев, земля вздрогнула. Именно в этот момент самка с планеты Два-икс заглотнула своего любимого мужа.

— Разгул желаний, — произнес Ходжа Эскалибур. — Мы стоим на краю пропасти.

Во двор вошел Максимка-младший, внук Удалова.

— Вас отпустили на каникулы? — спросил дедушка.

— Отпустили, — ответил Максимка, вынул из ранца учебник «Родная речь» и принялся на ходу вырывать из него страницы. Страницы летели позади него, как стая чаек.

— Ты что делаешь? — испугался Удалов.

— Так ведь нас отпустили! — сказал Максимка.

— Это не означает, что вас не призовут в школу в будущем учебном году, — сказал дедушка.

— Черта с два! — ответил внучек. — Не видать им меня больше там, как своих ушей.

Он продолжал рвать учебник, и Удалов не выдержал, вскочил, выхватил остатки книжки у ребенка, дал ему подзатыльник. Не успел еще Максимка зареветь, как профессор Минц спросил:

— И чем ты намерен отныне заниматься?

— В спецназ пойду, — ответил ребенок. — Буду террористов мочить.

— Славный мальчик, — заметил Ходжа. — Наверное, он будет решать национальный вопрос.

— Мальчик переутомился, — сказал Удалов и потащил сорванца домой.

Переутомился крошка, ничего страшного. С другими что-то происходит, но с нашими отпрысками дурного быть не может.

По детским воплям и мужскому крику было понятно, как они взбираются по лестнице на второй этаж.

Минц отпил из горлышка.

— Не может ли поведение ребенка, — сказал он, — быть связано с преступными или легкомысленными желаниями наших сограждан?

— Я вас не понимаю, коллега, — ответил Ходжа Эскалибур.

Минц слегка поморщился. В устах Ходжи Эскалибура слово «коллега» несло несколько издевательский оттенок. Минц был естественником, трезвым профессором и скептиком. Ходжа Эскалибур, появившись в Великом Гусляре, начал создавать какую-то языческую секту, соблазнять своих юных жриц, строить трехэтажный коттедж из вишневого датского кирпича, давать объявления в городскую газету о сеансах черной и белой магии и печатать гороскопы, которые совершенно не сбывались, но в которые верил весь город. Может быть, Ходжа Эскалибур был жуликом, а может быть, ловким фокусником, а может быть, там что-то было нечисто, но он так ловко умел втереться в доверие к достойным людям, что отделаться от него было невозможно. Даже Минца он смог обаять, причем совершенно нестандартным образом. Он стал ходить на стадион «Речник» и болеть за местную футбольную команду, причем всегда оказывался на соседнем с Минцем месте. А вы не представляете себе, как сближает совместное лицезрение спортивных состязаний. Люди высокого ранга смотрят теннис или даже делают вид, что играют в теннис, а вот демократы духа всегда идут на стадион болеть за футболистов.

Кстати, с Удаловым Эскалибур сблизился еще проще, потому что, когда в том месяце Удалов приехал на озеро Копенгаген порыбачить, то увидел на своем любимом и постоянном месте черноглазого мошенника. При виде Удалова он освободил место и уселся неподалеку. И надо вам сказать, что у Удалова, как всегда, не клевало, а у Эскалибура клевало сказочно. Настолько, что Удалову захотелось поднырнуть под его поплавок и поглядеть, нет ли там, на дне, большого ведра со стерлядью, судачатами, подлещиками и иными редкими обитателями озера.

— Если желаете, — сказал Эскалибур, — могу уступить место. По-моему, мне незаслуженно везет.

Конечно же, Удалов стал отказываться, но потом дал себя уговорить и перешел на пригорок Эскалибура.

И знаете, что произошло? Удалову стало везти.

Если бы у Корнелия Ивановича и на новом месте не клевало, то никаких добрых чувств в его сердце не возникло бы. Но когда он легко вытащил налима длиной в сорок шесть сантиметров, то в его душе шевельнулось что-то хорошее. Можете ли вы поверить: не успел Корнелий Иванович насадить нового червя и забросить крючок в воду, как поплавок нырнул, словно клюнул крокодил, а ведь существует легенда, что некогда они в озере водились и даже не боялись морозов, а зимой дышали через лунки.

Но это был не крокодил.

Это был небольшой поджарый осетр. А уж эта рыба встречается в наших водоемах куда реже крокодилов.

— Удалов, ты гений рыболовства, — искренне воскликнул Эскалибур.

И Удалов предпочел ему поверить…

— Мне хотелось бы провести дополнительную проверку, — сказал Минц.

— Я бы предпочел подождать, пока обстоятельства станут яснее, — не согласился Ходжа.

— Почему? — спросил вернувшийся Удалов.

— Желания, — сказал волшебник, — в любом случае ведут к неприятностям. Не бывает безвредных желаний. Но их последствия не всегда очевидны.

— Не все желания вредные, — возразил Удалов. — Если ты желаешь хорошего для других, это ничего, кроме хорошего, не дает.

— Минц, объясните дяде Корнелию, насколько он наивен, — посоветовал волшебник.

— Мы столкнулись здесь с двумя школами мысли. Удалов представляет собой христианскую мораль. Воздаяние, самопожертвование, доброе дело и грех…

— Сейчас меня определят в кришнаиты, — улыбнулся волшебник.

— Скорее, я назову вас буддистом, — сказал Минц. — Любое желание опасно, любое ведет к беде, и цель человеческого существования — достичь отсутствия желаний, то есть нирваны.

— Какой еще ванны, — обиделся Удалов, который решил, что волшебник над ним смеется. — Я хочу людям помочь.

— А людям нельзя помогать, — сказал волшебник. — Люди от этой помощи обязательно погибнут.

Удалов в отчаянии развел руками.

— Это садизм какой-то!

— Это жизнь, — возразил волшебник. — Мы можем проверить исполнение всех желаний, какие были загаданы в этом городке. И я вам грантирую, что в конечном счете ни одно из них до добра не доведет.

— Спорю! — вскинулся Удалов. — Спорю на миллион долларов.

— Хотите их попросить у золотой рыбки? — спросил волшебник.

— Неважно!

— Важно. Потому что тогда вы становитесь в стройные ряды просителей. Не ожидал я этого от вас, Корнелий Иванович.

— Но ведь я же ради правды, и даже справедливости!

— Не спешите расставаться с чужим миллионом, — остановил его волшебник, — ведь я его у вас еще не потребовал. Я бесплатно докажу вам свою правоту.

— Сейчас? Немедленно? — спросил Минц.

— Пожалуй, спешить не стоит, — откликнулся Эскалибур. — Ведь последствия могут проявляться не сразу. Но, в любом случае, я могу их предсказать. Это моя специальность.

— Начинайте, — потребовал Удалов.

— Я уже окинул наш город мысленным взором и понял, что в нем исчезла любовь. Я имею в виду любовь плотскую, которая всегда ведет к поддержанию вида. Отменены все свадьбы и свидания, разорваны все фотографии и отправились на помойку эротические издания. В городе творится нечто несусветное, хотя никто толком не сообразил, что надвигается гибель земной цивилизации. В то же время дети и подростки потеряли тягу к знаниям, вскоре полностью опустеют школы и техникумы, и репетиторы останутся без работы. Затем остановятся институты и заводы, люди начнут забывать достижения науки и техники, хотя бы потому, что они им не понадобятся.

— Чье это желание? — спросил Минц.

— Это желания неизвестного мне пока инопланетянина, который выполняет задание своего злодейского центра. Он таится среди нас и тихо посмеивается.

— Надо его немедленно найти и изобличить! — воскликнул Удалов.

— Пока он этого не захочет, ничего у вас, Корнелий Иванович, не выйдет.

— Но это же опасно!

— Еще как опасно. Из всех опасных желаний это, пожалуй, самое опасное.

— Это желание — исключение, — сказал Удалов. — Мы постараемся вывести его на чистую воду.

— Тогда пойдемте по городу, — предложил Ходжа Эскалибур. — Проведем блиц-опрос граждан. И я в каждом конкретном случае докажу вам, что исполнение желаний приведет к беде. И правы буддисты, которые учат, что чем меньше мы будем желать, тем дольше проживем на белом свете.

На первый взгляд, Великий Гусляр выглядел как обычно.

Город как город. Ездят машины, снуют торговцы, бегут купаться дети, мамаши с колясками стоят у фруктовых киосков… Владельцы золотых рыбок не спешат со своими достижениями, но если знаешь, что искать, и если у тебя развита интуиция, то сможешь отличить вчерашний город от Места исполнения желаний.

Друзья вышли на высокий берег реки Гусь.

Впереди поблескивало нечто массивное.

Вокруг происходило движение людей.

Обнаружилось, что там лежит задавленный до полусмерти золотыми цепями будущий бандит Мирослав, а возле, пользуясь его неподвижностью, трое или четверо жителей из соседних домов пытаются ножовками отпилить куски золота, чем причиняют Мирославу неудобство и даже боль.

Мародеры стали огрызаться при приближении зрителей, потому что решили, что Минц с товарищами включатся в грабеж.

— Уйди! — кричали они.

— Убьем!

— Долой!

— Спокойно, — ответил им волшебник Эскалибур.

Мародеры захохотали.

Мирослав устало плакал.

— Пойдем отсюда, — прошептал Удалов. Он давно жил в городе и был уверен, что не надо злить плохих мальчиков, потому что они могут тебя побить.

Но Эскалибур не боялся бандитов.

— Замри! — приказал он.

Бандиты замерли, как в детской игре.

— Спасибо, — прошелестел губами Мирослав.

— Сейчас мы освободим вас от цепей, — сказал волшебник.

— Век буду Бога молить, — откликнулся на это предложение молодой человек.

С помощью легких пассов волшебник освободил шею и грудь Мирослава от невероятного груза и сказал, обращаясь к Удалову:

— Как вы видите, это пример горьких последствий неверно загаданных желаний.

— Я не хотел, — ответил Мирослав. — Я думал, как красивше, понимаешь? Я хотел цепь носить.

— Бросай ее, — сказал волшебник, — иди в народ, работай, будут у тебя честно заработанные цепи.

— Не цепи, — резонно возразил Мирослав, — а цепочки.

— И что ты будешь делать! — спросил Минц.

— Вы, граждане, пока посторожите золотишко, — ответил Мирослав, — а я за тачкой сбегаю. У нас в сарае где-то стояла.

И он, прихрамывая и клоня голову набок, умчался.

— Вот видите, — произнес Ходжа Эскалибур, — последствия ужасны и необратимы.

— Разрешите сказать фаталисту, — попросил профессор Минц. — Я убежден, что в споре не правы обе стороны. За исключением нескольких особых желаний, порожденных, вернее всего, иноземным мозгом, все остальные ничего не меняют. Да, молодой человек возжелал золотую цепь особого размера. Не случись золотой рыбки, он все равно со временем купил бы или отнял у кого-то свою золотую безделушку. Рыбки — это лишь ускоритель, катализатор естественных процессов.

— Точка зрения не хуже других ложных точек зрения, — заметил волшебник. — Обратите свои взоры на Коровий спуск.

На Коровьем спуске, не справившись с управлением дорогой и быстроходной машины, врезалась в дерево Лика, могучая красавица, ограбившая Мирослава.

Лика вылезла из автомобиля и, глядясь в зеркальце, вытирала кровь с царапины на щеке, при том грубо высказывалась, подобно современным писателям, полагающим почему-то, что некоторые мысли без помощи мата выразить невозможно. А ведь это не так. Без помощи мата нельзя выразить лишь катастрофическое отсутствие мыслей.

— Вот еще одно желание, которое привело к дурному результату. Приобретя автомобиль, эта прелестная женщина не подумала, что им еще надо научиться управлять, — сказал волшебник.

— Но не было бы желания… — начал свое возражение Удалов.

— Не было бы — завела бы нового любовника, и все точно так же повторилось бы через две недели.

У зоомагазина, куда они попали после всех приключений, наши друзья встретили старика Ложкина. По слабости зрения и от большого волнения Ложкин оттолкнул Удалова, ворвался в магазин и принялся кричать:

— Прошу, требую, настаиваю, наконец, в том, чтобы мне, как ветерану войны и труда, немедленно выдали новую запасную рыбку, потому что выданный мне экземпляр оказался провокатором! Вы меня слышите?

Оля с Леной, которые как раз пили чай за прилавком, стали улыбаться, и беременная Оля сказала:

— Да их в десять минут не осталось, Николай Иванович. Даже если вы партизанским отрядом в войну командовали, все равно для вас рыбки не найдется.

— Тогда закажите в области, пускай со склада пришлют.

— Прости, сосед, — спросил Удалов. — А ты все желания испробовал?

— Кто мне позволит! — взъярился Ложкин. — Провокаторы! Все было подстроено.

— Да, — вздохнул Удалов. — Даже самый главный наш революционер остался без кардинального желания. А я на него так надеялся!

Ходжа Эскалибур, пока шел обмен репликами с Ложкиным, внимательно приглядывался к сестрам.

В отличие от их собственной матери, он точно знал, у кого из них на какой щеке есть родинка.

— А ну-ка, — сказал он, — какими желаниями вы воспользовались?

— Ах, это неважно! — отмахнулась Лена.

— А мне кажется, что это пока самое важное, с чем мне пришлось здесь столкнуться, — сказал Ходжа так, что его друзья насторожились, а Ложкин, видя, что на него не обращают внимания, кинулся прочь, чтобы побывать в мэрии и поговорить с начальством. Он был искренне убежден, что начальство наверняка обеспечило себя резервом и ему, как почетному ветерану, должны запасную рыбку выдать. Ведь цель у него совершенно благородная: вернуть к жизни Советский Союз.

— И я тоже так думаю, — сказал Минц.

Ведь мать или мужа всегда можно провести, но провести чужого дядю Минца слишком сложно.

И, немножко поплакивая, девицы рассказали о том, что поменялись нерожденным младенцем.

Это сообщение прибавило остроты к спору Удалова с Эскалибуром.

— Девушки сами уладили все свои проблемы, — сказал Удалов. — Раньше был нежеланный младенец, а теперь у него будет любящая мать. И Боря улетел в Патагонию. Может быть, там его исправит тяжелый труд на ферме.

— Чепуха, — отмахнулся Эскалибур. — Когда младенец родится, обездоленная мать захочет вернуть его себе обратно, а мать приемная, разумеется, этого не захочет — она же мучилась, рожала! В семье возникнет неразрешимый конфликт… А еще хуже будет, если Ольга раскается и скажет себе: «И зачем мне этот чужой ребенок?»

На этот спор Минц ответил так:

— А ничего не изменилось и не изменится. Потому что, кто из сестер даст жизнь ребенку — не столь важно. Он все равно родится. И в той же самой семье. От перемены мест слагаемых, как учит элементарная арифметика, сумма не меняется.

Как и положено в интеллигентных спорах в нашей стране, до истины никто еще ни разу не докопался, ибо суть российского спора состоит не в достижении истины, а в доказательстве своей правоты. Помните, как на заре Средневековья монах Тертуллиан произнес: «Верую, ибо нелепо»? Подобно этому, у нас сейчас говорят: «А пошел ты со своими аргументами!» Менталитет разнится, но словосочетания близки.

И тут позиции спорщиков подверглись неожиданному испытанию.

Они как раз поравнялись со скромным зданием детского дома № 1, который размещался в бывших амбарах купцов Косорыловых. Оказалось, что амбары только что отремонтированы, покрашены в нежные цвета, а крыша совсем новая и зеленая.

— Что скажешь? — воскликнул Удалов голосом победителя при Марафоне. — Это сделала рыбка, которую перехватила библиотекарша! Эта Марта себе ни копейки из желаний не возьмет. Есть женщины в русских селеньях. Их лозунг — твори добро! А ты, Эскалибур, проси прощения за то, что оклеветал русских людей.

— Ох, не уверен я в благополучном исходе этой затеи, — вздохнул волшебник.

И как в воду глядел, мерзавец!

Черная «Волга» выползла из-за угла и приостановилась у ворот детдома. За ней подъехала «Газель», и из машины высыпали человек шесть блюстителей порядка в камуфляже и черных масках. Все они ринулись в детский дом.

— Что это? — ахнул Минц, который хоть и прожил семьдесят лет в нашей державе, не всегда понимал действия властей.

Из черной «Волги» вылезла Ираида Тихоновна, за ней — верный Поликарпыч.

Удалов хотел было ринуться в дом, чтобы помочь слабым, но волшебник придержал его за локоть.

— Наше время не наступило, — проговорил он.

Ираида не видела мужчин, отделенных от нее вековым дубом, на котором Косорылов, основатель рода купцов, вешал за ноги должников из ясачного племени кожухов и почти все это племя истребил.

Люди в черных масках вытащили из детского дома пожилого сутулого мужчину в очках — директора, а также слабую хрупкую библиотекаршу.

За ними из дверей высыпали детишки — все в новых костюмчиках и крепкой красивой обуви. Возможно, это и было второе желание Марты Викторовны.

Молодцы в масках кинули работников детдома к ногам Ираиды.

— Ну как, — спросила она, — будете признаваться или пойдем по этапу?

— Я не понимаю, в чем нас обвиняют? — спросил директор.

— А ты обернись, жулик, обернись! — прогремела Ираида. — Что ты сделал с нашим детским домом?

И она широким жестом указала на отремонтированный фасад.

— А что? — пискнула Марта Викторовна. — Разве это некрасиво? Мы же пять лет у вас денег просили…

— И я вам их не дала, — ответила Ираида. — Так признавайтесь, на какие такие шиши-барыши вы провели капитальный ремонт здания?

— Но вы же знаете, — прошептала библиотекарша. — Это золотая рыбка… А на второе желание мы детишкам обновки сообразили.

— А третье? — рявкнула Ираида.

— Третье мы обдумываем.

— Пожалуй, мы проведем компьютеризацию старших классов, — предложил директор. Он уже не замечал, что стоит перед городским начальством на коленях. Он надеялся, что теперь-то недоразумение рассеется.

— Сначала вы пойдете под суд, — сказала Ираида. — Потому что у вас нет документов, финансовой отчетности и даже планов проведения работ. Вы будете о своих якобы золотых рыбках нашему народному суду очки втирать. Золотых рыбок не бывает.

— Но вы же знаете, — сказала библиотекарша, — вы сами у меня рыбку просили.

— Молчать!

— А средства уже три раза выделялись, но куда-то делись, — сказал директор.

— Клевета! Увести арестованных!

Но даже могучим молодцам это сразу не удалось, потому что воспитанники детдома преградили дорогу власти и начали кричать, плакать и даже угрожать.

Волшебник с трудом удерживал Удалова.

Ираида подняла руку, призывая к молчанию.

— Поступило предложение от моего помощника господина Поликарпова, — произнесла она. — Пускай он его озвучит. Мы ведь гуманисты!

— По предложению Ираиды Тихоновны вы немедленно передаете в ее личное пользование так называемую золотую рыбку, а мы с ней соглашаемся забыть о ваших преступлениях.

Тут дети принялись кричать, что им обещаны компьютеры, и без компьютеров им не на чем играть и раскладывать пасьянс.

— Дети хотят учиться, — сказал директор.

Но к его изумлению дети закричали, что они вовсе не хотят учиться и никогда не будут больше учиться, что нет у них к этому охоты…

— Вот именно, — произнес Минц, которому такие детские крики весьма не нравились. — Дети нашей страны потеряли страсть к знаниям!

— Нет, — отрезала библиотекарша, — никакой рыбки вы не получите!

— Тогда вы отправитесь прямиком в тюрьму, которая давно по вам плачет, — заявила Ираида. — В вашем распоряжении три минуты, чтобы принять решение.

— Можно потрачу желание? — спросил Удалов. — Так хочется!

— Не жалко? — блеснул черным глазом волшебник.

— Не все вам, волшебникам, побеждать в спорах.

— Давай, — сказал Минц, у которого рыбки не было, но равнодушным к событиям он, конечно же, не оставался. — Дерзай, Корнелий!

Удалов приоткрыл клапан верхнего кармана, в котором таилась баночка с заветной рыбкой, и быстро пошептался с ней.

— Будет сделано, — ответила рыбка и захихикала. Ведь у рыбок есть элементы свободы воли и своеобразное чувство юмора.

Близко поднеся часы к глазам, Ираида уставилась на циферблат.

Она не заметила, как рядом тормознула машина на воздушной подушке. Из машины вышел стройный офицер Фельдъегерской службы, красавец мужчина, он помог встать на ноги библиотекарше и директору, отряхнул им коленки белой перчаткой и вручил директору пакет с сургучной печатью.

— Это еще что такое! — не разобравшись, рявкнула Ираида. — Да я вас!..

И осеклась, напоровшись на официальный взгляд фельдъегеря.

И фельдъегерь сказал:

— Во исполнение государственной программы заботы о сиротках, Президент Федерации выделил ассигнования на капитальный ремонт Гуслярского детского дома № 1. И лично просит вас, Ираида Тихоновна, не мешать этому благородному делу.

После этого фельдъегерь протянул Ираиде другой пакет и добавил:

— Вам же вручается повестка в суд ввиду возбуждения против вас уголовного дела по разбазариванию средств на ремонт детского дома.

Дети кричали и прыгали, потому что поняли: им купят компьютеры для детских игр, — фельдъегерь уехал и куда-то исчезла Ираида Тихоновна.

На что волшебник сказал:

— Ничего хорошего из этого не получится.

— Почему? — возмутился Удалов.

— Потому что Ираида Тихоновна, как и положено, фигура не потопляемая. Ей и три президента не страшны. Отбрешется, откупится, оправдается, но детскому дому этого не простит. Подберется к нему и сменит нелюбимых сотрудников.

— Ну, это мы еще посмотрим! — возразил Удалов. — Пока что ремонт есть, компьютеры будут, справедливость восторжествовала!

— Ну, что это за справедливость, — вздохнул волшебник, — если для ее торжества нужны золотые рыбки?

— А я полагаю, — завершил очередную порцию споров Минц, — что ничего от этого не изменилось. В конце концов, все равно ремонт бы сделали и компьютеры купили. А Ираида, как была на своем сытном месте, так и осталась…

И они отправились дальше, завершая путешествие по городу, в котором ажиотаж по поводу золотых рыбок уже утихал.

Посреди сквера у Параскевы-Пятницы бил фонтан. Только не водяной, а пивной. Кто хотел, подходил и черпал ведрами. Вокруг фонтана ходила чья-то невеста в белом платье и спрашивала, не видел ли кто Васю. А Васю не видели. Он ушел играть в футбол.

Громадный, страшного вида червь, лежавший в кустах, открывал и закрывал пасть, словно ему нечем было дышать.

— Пришелец? — предположил Удалов. — В «Бреме» такого нету.

Из пасти чудовища с трудом вывалился Никодим в кожаном костюме, попорченном желудочным соком чудовища. Он прильнул губами к морде червя.

— Ах, вот кто во всем виноват! — закричал Удалов. — Вы — инопланетянин?

— Отстаньте, — попросил Никодим, — я еще переживаю сладость свидания с супругой и детьми.

— Вы резидент? — еще строже спросил Удалов.

— Да отстаньте, туземец!

— Вы решили погубить Землю? Планету, которая дала вам хлеб и кров?

— Она все равно погибнет, — отмахнулся Никодим. — Население ее настолько примитивно и эгоистично, что ему и жить не следует. И чем скорее это случится, тем скорее я вернусь домой.

— А зачем этот червяк вас кушал? — спросил волшебник.

— Это не червяк, — откликнулся Никодим. — Это моя жена. Я ее вызвал сюда на свидание.

— Личное желание? — спросил Удалов.

— Да!

— И ваше начальство об этом предупреждено?

— Это вас не касается.

— Зато вас касается. Если вы сейчас же не отмените те безобразные желания, которые приказали выполнить золотым рыбкам, мы будем вынуждены информировать ваш Центр.

— Ха-ха-ха! — засмеялся Никодим, но не очень уверенно.

— Боюсь, что там у вас строгие правила для предателей.

— Я не предатель. Я вашу Землю лишил чувства плотской любви, я лишил подрастающее поколение стремления учиться! Я выполнил задание на все триста процентов.

— Может быть, вы нас и погубите, — заметил волшебник, — но мне кажется, что все три желания у вас истрачены. А как вы намерены возвращать домой супругу?

— Как? — растерялся Никодим.

Оказывается, даже крупные агенты могут совершать ошибки.

— И ваша жена останется здесь в качестве вещественного доказательства вашего преступления! — сказал профессор Минц.

Никодим только тряс головой и ничего не мог придумать в ответ.

А Минц продолжал:

— К тому же вреден ей воздух нашей планеты. Вам это известно?

— Это так? — обернулся Никодим к жене.

— Я задыхаюсь, — ответила она на одном из космических языков.

— Что делать? — заплакал Никодим. — Помогите мне! Я улечу и никогда больше не вернусь сюда.

— Что делать? — волшебник обернулся к Удалову.

— Но у меня только два желания осталось, — сказал Удалов.

— Решай. Твои желания или судьба планеты, — заметил Ходжа Эскалибур.

И Удалов сказал рыбке:

— Чтобы и следа от Никодима и всей его вредной деятельности на нашей планете не осталось.

Лопнул пузырь воздуха.

Исчез агент, и его семья исчезла.

А девушка в белом, которая бегала вокруг пивного фонтана, закричала:

— О, мой возлюбленный! Груди мои полны страсти! Пальцы ждут прикосновения!

С другой стороны площади, так и не переодевшись снова в черный костюм, в футбольной форме мчался с распростертыми руками ее жених Вася.

— И дети наши будут учить теорию относительности, — заметил Удалов.

Они пошли обратно, на Пушкинскую.

Когда вошли во двор, Минц спросил:

— Корнелий, а что ты будешь делать с последним своим желанием?

— Надо будет какой-нибудь пустячок завести, — улыбнулся Корнелий Иванович.

— Отдай желание Ксении, — посоветовал Минц.

— Вряд ли это приведет к добру, — заметил волшебник. — Если надо что-нибудь купить или сделать, то лучше за свои деньги, в крайнем случае меня попросишь. Но к рыбкам, умоляю, не обращайся, пойми: себе дороже.

Удалов отмахнулся от слов волшебника, но не пропустил их мимо ушей. Он и сам побаивался возможных последствий. Мало ли что пожелает Ксения — чувства ее бывают необузданны.

— Лучше потрать желание на себя, — предложил Минц. — Все равно это не изменит твоей жизни.

Удалов пожал плечами. Он не мог придумать ничего достойного.

— Может, пройтись по экологии? — спросил он. — Экология у нас паршивая.

— Экология не может быть паршивой, как не может быть паршивой история или математика. Экология — это наука, а ты имеешь в виду природу.

— Хотя и природа паршивой быть не должна, — добавил волшебник.

— Ну, я имел в виду рыб в озере Копенгаген и в речке Гусь. Совсем мало осталось. Пусть вернутся крокодилы в наши водоемы.

— Вот и представь себе, — сказал волшебник, что появятся в озере крокодилы. И первым делом сожрут всех рыб.

— Ну, уж не всех!

— Затем примутся за рыбаков.

— Устроим там заповедник. Никаких рыбаков…

— Значит, крокодилы возьмутся за купальщиков, и когда погибнут первые дети из оздоровительного лагеря, тебя, Удалов, выловит милиция.

— А потом, — добавил Минц, — твои крокодилы выберутся на берег и начнут охотиться на грибников.

— Кончайте пугать! — Удалов уже не настаивал на крокодилах.

— Найди что-нибудь безвредное, — сказал Минц.

— Знаю! Кассету с кинофильмом «Волга-Волга». Ее давно в торговой сети нет.

— Надо подумать, — сказал волшебник. — Какой может быть вред от нарушения пространства и времени… с помощью одной кассеты.

— Масса вариантов, — сказал Минц. — Неограниченное поле для локальных возмущений.

— Придумал, — воскликнул Удалов. — Я желаю, чтобы вы, рыбки, исполнили самое ценное для себя желание и немедленно отправились метать икру в Саргассово море.

— Ты отдаешь желание нам? — послышался рыбий голос.

— Этого ведь еще никто не делал? — спросил Удалов.

— Ну, вы гений! — сказал волшебник. — Даже я до такого догадаться не смог.

— И это не принесет вреда? — хитро спросил Удалов.

— Принесет, но не нам, а, вернее всего, рыбьему племени.

— Помолчите, люди, — попросила рыбка. — Мы проводим телепатическое селекторное совещание.

— Ох, чего мы сейчас увидим, — с некоторым страхом в голосе прошептал Лев Христофорович.

Удалов хлопнул себя по карману.

— Ушла, — сказал он, — вместе с баночкой.

— Значит, все они ушли.

— А что же они загадали? — спросил Минц.

— Справки получите у Нептуна, — ответил Ходжа Эскалибур.

…Они еще постояли на дворе.

Город удовлетворенно затихал.

Все желания, которые можно было выполнить, уже были выполнены. Если кто чего и не успел спросить, то уже никогда и не спросит.

Некоторые пожилые люди полагают, что Великий Гусляр, как и вся Россия, стал хуже, и народ в нем испортился, и нравы никуда не годятся.

Чепуха все это!

Тридцать лет назад водки не хватало, сейчас — долларов.

Как тридцать лет назад посещение города золотыми рыбками в его жизни ничего не изменило, так и завтра ничего не изменится. Прав, пожалуй, Лев Христофорович.

Даже новый писатель Ложкин не прославится и не разбогатеет.

А вот космического шпиона Никодима с треском уволят со службы. Не ставь личное выше служебного долга!

Но это не наши проблемы.

Главное, я вам забыл сказать!

Ведь Удалов пожелал золотым рыбкам самим загадать себе желание.

Вот этого делать не следовало!

Представляете, что эти мерзавки загадали?..

На этом рукопись обрывается. □

Армию эту отправила в поход Эмма Флери, нынешняя правительница Демократического Содружества Наций Коперника. Итоговой целью похода являлся город, выросший внутри Эратосфена. Если войско не остановить, оно окружит кратер Эратосфен и перережет все поверхностные коммуникации. Потом ему предстояло проникнуть внутрь кратера — сквозь скальное кольцо. И тогда устройства-разборщики неторопливо поползут к ключевым компонентам инфраструктуры, поддерживавшей существование жителей города.

Правительство Миролюбивой Республики Эратосфен игнорировало это наступление в течение почти четырех лет. Оно сумело убедить себя в том, что коперникиане всего лишь расширяют свои владения на бесполезной пустыне, занимавшей лунную поверхность между обоими городами. А потом оно наконец прислушалось к голосу смутьяна по имени Вен Кан и вывело в поле свое собственное воинство. Красное пятно на карте обозначало нынешнюю позицию собственных молекулярных сил Миролюбивой Республики.

Предыдущая администрация назначила Министра внешней безопасности и поставила его во главе всей обороны. Министр в свой черед назначил Директора внешней безопасности, ранее отвечавшего за все маневры, производимые молекулярными силами. Теперь Вен поместил крохотное войско под прямой контроль избирателей.

Каждые двенадцать часов все обитавшие в городе взрослые получали возможность проголосовать за приказ, который Республике предстояло отдать своим вооруженным силам. Право голоса имел любой совершеннолетний обитатель города. Всякий мог предложить новый план и поместить его на дискуссионные экраны, которыми Вен оснастил общественные банки данных. Заинтересованные граждане могли предложить общий план (…сконцентрироваться на правом фланге, атаковать в секторе В19…) или же внести предложение более подробное (…атаковать в секторе В20 силами 8750 боевых единиц с 2500 разборщиками в первой волне, за которыми последуют…).

Прямой контроль над правительственными операциями не впервые попадал в руки граждан. Некоторые из экспериментальных обществ, прогрессировавших в поясе астероидов, развивались примерно в том же направлении. Более того, промышленность всей Чехии уже в течение двадцати лет функционировала в условиях прямой демократии, причем избиратели каждые две недели голосовали по трем базисным процентным ставкам. Однако вести войну методом прямой демократии не пробовал еще никто. Вен просмотрел по этому поводу все банки данных. Нет, такого еще не было!

Плавать по морю положено только зимой, — сурово сообщил мне Недосягаемый, Хранитель Света. — После того, как листья умрут и опадут.

Мы стояли на верху керамического маяка, в центре Райской бухты. Если быть точным до конца, не на самом верху, а на наблюдательной площадке, огороженной деревянными перилами. Над нами, скрываясь за тепловым щитом, вздымался ящерный факел с древнего космического корабля, который в течение всей зимы служит маяком для моряков, а также источником света для города.

— А также глубоких черных теней.

Наверное, поднять факел так высоко при помощи одних лишь деревянных лесов и веревок, сплетенных из волокон листьев, было совсем непросто.

Хранитель Света оказался высоким тощим человеком с растрепанными волосами, пронзительным взглядом голубых глаз и густой светлой бородой. Он был одет в белую тунику, складки которой элегантно спадали на тяжелые сапоги из коры.

Я смотрел на кирпичные дома, крытые блестящей красной черепицей. За бледно-желтыми складами и причалами, за длинной чередой стоящих на колесах или полозьях судов с убранными парусами виднелось то, что местные жители называли морем, хотя оно целиком и полностью состояло из дерева.

Умирающая листва соткала огромный желто-оранжево-алый ковер, который тянулся до самого горизонта. Однако осенние ветры успели кое-где ее разметать, и обозначились вмятины и каналы: те, что располагались поближе к берегу, были отполированы столетиями мореплавания. Сильный ветер ерошил мои волосы и кружил опавшие листья, похожие на птиц и бабочек. Скоро он усилится и начнется настоящий лиственный ураган.

За пределами моего взгляда вздымались огромные деревянные волны, похожие на высокие горы, окруженные глубокими, словно долины, впадинами.

— Через десять дней, — уже более доброжелательно продолжал Недосягаемый, — я зажгу маяк, и начнется праздник Обнаженного Моря. Вот тогда наши корабли снова уйдут в плавание.

Гораздо больше ему бы подошло имя Неумолимый, подумал я. Неужели придется ждать этого их дурацкого праздника? «Десять дней», — сказал Хранитель Света. Моя миссия готова закончиться, не начавшись.

Я размышлял о том, стоит ли предложить Недосягаемому взятку.

В конце концов, Хранитель Света не говорил, что выходить в море раньше срока запрещено. Но о какого рода взятке может идти речь? Я уже понял: эти люди очень скрупулезно соблюдают свои обычаи.

На западе солнце клонилось к закату, обозначая окончание очередного дня. Все оттенки листвы, волнами ходившей по деревянному морю, создавали ощущение мира наоборот, словно великолепное действо под названием «закат» разыгрывалось не в небе, а на том же море.

— Исключений не бывает? — спросил я.

— Это не разумно, Пламенный Лис. Я не говорю о том, что можно испортить листву или потерпеть слепую катастрофу, но морские черви сейчас совокупляются перед капсулированием.

В моем мозгу нанопьютер (она называла себя Лилл) переводил слова собеседника и формулировал ответы на местном языке. Лилл пояснила, что слепая катастрофа есть последствие плавания в условиях слабой видимости. Касательно капсулирования — я уже знал, что это такое: морские черви, размером в руку маленького ребенка, а иногда чудовища в двадцать метров, с наступлением зимы устраиваются в норах деревянного моря, запечатывая их загустевшей янтарной слизью. Стружка и пыль в сочетании с собственными выделениями червя застывают довольно быстро, восстанавливая жесткость данного участка моря.

И вновь я восхитился этим миром. Субстанция, наполняющая туннели, оказалась съедобной для человека — настоящий кладезь продовольствия, обладающий, в зависимости от места, где его добывают, различным вкусом. А некоторые виды море-листвы содержали высокий процент нетоксичного аналога монотерпина, туйона — наркотика, похожего на тетрагидроканнабинол[3], но гораздо более сильного…

Похоже, я выбрал удачное время для появления на Черводреве — так называлась эта планета. Туйон вызревал по мере высыхания листьев. Мне нужно было собрать достаточное количество, прежде чем ветер вынесет их на берег, где они просто сгниют.

Легче легкого, нужно лишь посадить свой кораблик на море.

Проблема в том, что в гипербиблиотеке скопилось слишком много знаний, и найти нужное стало практически невозможно. Только после прыжка в мир Черводрева корабельный компьютер обнаружил, что посадка непосредственно на поверхность деревянного моря опасна — по древесным волокнам текли токи, и большой металлический объект мог вызвать электромагнитный импульс, фатальный для чувствительной электроники корабля. Значит, придется сесть в местном космопорту и нанять деревянное судно.

— Мне необходимо отплыть как можно скорее. — И я повторил свою ложь относительно листьев, которые мне нужны для изучения в Институте ксеноботаники в Мондеверте.

Вот они, листья, до них рукой подать — однако я ведь не мог сойти с берега с рюкзаком! (Откровенно говоря, новость о «совокупляющихся червях» меня не слишком вдохновила.) Кроме того, нужных мне листьев могло не оказаться возле берега. Похоже, придется сотрудничать с местными жителями.

— К тому же, Пламенный Лис, — добавил Хранитель, — ветер с моря усиливается с каждым днем. И только после того, как море очистится от листьев, он ослабеет и изменит направление.

— Но ваши корабли наверняка могут двигаться и против ветра, — запротестовал я.

— Конечно. Вот только зачем?

У меня возникло предположение, что токи в дереве каким-то образом воздействуют на направление ветров, которые дуют до тех пор, пока все осенние листья не оказываются на берегу.

Народ Недосягаемого прибыл на Черводрево шестьсот лет назад. Дальняя спектроскопия показала наличие пригодного для дыхания воздуха и существование жизни на планете. И все же, когда колонизаторы высадились, они обнаружили, что их новый мир почти весь покрыт деревом — не бескрайними лесами, как предполагалось, а единой деревянной оболочкой, которая покрыла всю планету, за исключением полудюжины регионов размером с Францию старой Земли. Возможно, мне бы следовало назвать эти участки кишечником; именно здесь в течение тысячелетий ежегодно собирались, гнили и спрессовывались листья.

Колонизаторы оказались в мире древесного океана. А еще здесь были черви, обитавшие в дереве, и земляные, питавшиеся опавшей листвой, которую они быстро перерабатывали в некое подобие глины. Если посмотреть в сторону земли, где домики постепенно сливаются с плоской равниной, и усилить зрение, то удастся разглядеть, что маленькие черви уже приступили к переработке листьев, нашедших место своего последнего успокоения. Через несколько дней я уже вряд ли захочу отобрать у них этот урожай — если мне вообще дадут на это разрешение.

Я употребил слово глина, но не воображайте себе ничего привычного: просто то, что получается, больше похоже на вещество, которое используется для производства кирпича; вот вам и источник строительного материала для домов, причалов и маяка.

Что же привело к возникновению столь примитивного мира дерева, червей и мертвой почвы? Возможно, раньше Черводрево обладало большим разнообразием форм жизни, а потом установилась тирания дерева — я использую понятие «дерево» в самом широком смысле слова. Возможно, на глубине сотен метров найдется свидетельство существования других организмов. Корни дерева, захватившие огромную часть поверхности планеты, глубоко вгрызлись в скалы в поисках водоносных пластов и минеральных солей. Иначе откуда берется дождь на Черводреве? Наверняка испарения с триллионов листьев, скрывшихся в заоблачной выси, порождают дождевые облака весной и летом.

— Но, Лис, именно из-за листопада ни один корабль не поднимает парусов, — подала мысль Лилл.

— Ты права, Лилл. Никто не станет плыть сквозь густую листву — значит, я не смогу выйти в море!

Вчера я посадил свой кораблик на выжженный участок земли на окраине города, отмеченный высоким красным обелиском, на вершине которого развевалась белая полая штуковина, которую Лилл назвала ветровым конусом. Это древнее устройство использовалось в аэропортах для определения направления ветра, в нем не нуждались космические корабли, но оно отмечало посадочную площадку.

Возможно, обитатели Черводрева и пользовались глайдерами, но я не заметил ни одного, а единственным летательным аппаратом оказался наполовину разобранный грузовой корабль. Бородатые парни в грязных комбинезонах из жесткой ткани резали старый корпус на части, грузили их на деревянные ручные тележки и катили в сторону низкого кирпичного здания. Все это больше походило на свалку, чем на космопорт.

— У них нет доступа к металлам, — напомнила мне Лилл.

— Безусловно, — согласился я. Даже обычные металлы здесь редкость, вот почему я привез с собой слитки меди, олова и алюминия — вместо денег.

На некотором расстоянии я заметил огромные сети, натянутые на высокие шесты. Мне также удалось разглядеть маленькие фигурки (благодаря улучшенному зрению) — мальчишки и девчонки, разбившись на пары, при помощи небольших сетей ловили влекомые ветром листья. Те ныряли вниз, а потом вновь взмывали в воздух, и это навело меня на мысль о том, что каждый несет в себе небольшой электрический заряд, а благодаря ионизации атмосферы заряды дольше остаются в воздухе.

Черводрево находится на низком уровне технического развития, сообщила гипербиблиотека. Тем не менее его жители участвовали в межзвездной торговле.

Мое появление привлекло внимание почти всей команды, разбирающей старый грузовой корабль. Прически у них были самые разные — от длинных локонов до короткого ежика. У двоих я заметил инструменты, напоминающие пилы с мономолекулярными лезвиями. Такие штуки режут сталь, как проволока — сыр. Я представился: Пламенный Лис из Института ксеноботаники на Мондеверте. Могу ли я оставить здесь свой челнок и тому подобное?

Лилл, успевшая изучить язык Черводрева, вела переговоры. Я предоставил в ее распоряжение свои голосовые связки, язык и губы.

Нас приветствовали в мире Черводрева и предлагали чувствовать себя, как дома.

— Прошу извинить мое любопытство, но что произошло с командой этого корабля? — спросил я.

Старший из рабочих заверил меня, что корабль уже давно непригоден для полетов и оставлен экипажем, улетевшим на челноке. С моим челноком все будет в порядке. Черводрево посещают не так уж часто, в особенности ученые, так что никто не станет рисковать — «Мы не хотим остаться в изоляции».

Обычно звездные системы торгуют между собой предметами роскоши и разными диковинками (плюс знания, которые, как известно, не занимают места в грузовых трюмах, хотя могут принести гораздо более серьезный доход, чем любые товары). Вина, ликеры, деликатесы для гурманов, приправы, лекарства, произведения искусства и тому подобное. Черводрево могло предложить дерево, из которого получалась прекрасная мебель. К тому же оно обладало способностью проводить электрический ток. Домашняя мебель стала предметом экспорта Черводрева и пользовалась огромным спросом. Знатоки и богатые выскочки считали, что стулья и кресла из море-дерева укрепляют иммунную систему — вроде медицинского браслета на запястье. Очевидно, в этом была доля истины.

Я вышел из челнока, получив все необходимые заверения в мирных намерениях местных жителей. Воздух был мягким и свежим. На складе меня угостили горячим напитком, отдаленно похожим на кофе. В ответ я пустил по кругу бутылку хорошего бренди — хотя бы для того, чтобы проверить безрадостную информацию гипербиблиотеки о том, что на Черводреве не употребляют крепкие напитки. Так оно и оказалось.

— А как же вы отмечаете праздники? — спросил я.

— Мы поем и танцуем, — объяснил синеглазый менеджер. — Кружимся на месте и вопим.

Да, что-то вроде восточных дервишей. Опьянение путем гипервентиляции, головокружения и воплей. Этот мир явно отличается аскетизмом.

Если местные жители практикуют танцы и вопли, возможно, таким способом они избавляются от отрицательного воздействия ионизации…

— Я собираю различные виды листьев. Для науки это очень важно, — сообщил я.

— Через день или два половина нашего населения, надев самые прочные сапоги, отправится в глубь материка. Мы будем собирать листья, которые принесет ветер, так что все собранные листья принадлежат городу!

— Вы хотите сказать, что я не смогу купить принесенные ветром листья?

— И оставить нас голыми? — Вся компания посмотрела на меня, разинув рты.

Превосходная шутка. Вершина юмора на Черводреве.

— Очень остроумно, — заявила Лилл, которая отлично владела нюансами языка местных жителей.

М-да. М-да.

— Вам нужно отправиться в море, чтобы добыть листья, — сказал парень с длинным носом, с которого постоянно свисала капелька жидкости. — Вот только мы пока не выходим в море.

Так я оказался в гостях у Хранителя Света в Райской бухте. Так я получил рекомендацию поселиться в единственной городской гостинице «Дом у моря». В данный момент постояльцев в заведении не наблюдалось, но хозяйка проветривала комнаты и вытряхивала матрасы, поджидая моряков, которые должны были прибыть с трех других материков Черводрева. А еще все ждали свадеб.

— Скоро Зимние свадьбы, — возбужденно сообщил Капающий Нос. Девушки хотят устроить свою жизнь за морем. А позднее в Райскую бухту приплывут невесты.

— Видимо, такая система помогает сохранить генетическое разнообразие.

Ты, как всегда, права, Лилл.

— А матросы привезут с собой мебель?

Капающий Нос так энергично кивнул, что капля покинула свой насест, однако на ее месте тут же появилась новая.

— А что еще поставляет на другие материки ваш город? Наверное, не только женихов?

— Невесты и новая кровь важны, но каждый материк славится своими образцами кулинарного искусства — наша пища пользуется большим спросом в других городах. Ну и еще сапоги из коры, далеко не на всех участках моря можно добывать кору — у нас самая лучшая…

Я вошел в город, миновав заводик по производству кирпичей и мастерскую плотника, рядом шили паруса и делали ткани для одежды, я прошел мимо школы, где учили петь, танцевать и радоваться жизни. Большую часть слитков я оставил на борту челнока, но моя дорожная сумка все сильнее оттягивала мне руки. Я не привык таскать тяжести на такие расстояния. Горожане толкали перед собой тележки и тачки, однако я не заметил повозок, приводимых в движение электричеством или каким-нибудь другим видом энергии. Не было здесь и тягловых животных. Интересно, есть ли в этом мире собаки, кошки или хотя бы птицы в клетках? А рыбки в аквариумах?

Мимо пробежали мальчик и девочка, они несли сетку с листьями. Дети искоса поглядели на меня, но не остановились. Я подумал, не попытаться ли мне купить у них листьев.

— Около тридцати процентов этих листьев сохранили туйон, — сообщила Лилл.

Нет, не стоит приставать к детям в незнакомых мирах, если не хочешь неприятностей.

— И не вздумай, Лис, — одобрила мою мысль Лилл.

Даже самый маленький из моих слитков — слишком высокая плата за эти листья. В гостинице нужно будет обменять один слиток на мешочек с деревянными жетонами.

«ДОМ У МОРЯ» — гласила выцветшая черная надпись над входом двухэтажного кирпичного здания с просмоленной крышей, деревянными желобами и кирпичной трубой. Фасад мог бы похвастаться видом на деревянное море, только все окна здесь были затянуты прозрачной бумагой, пропускавшей свет, но не более того, поскольку на Черводреве не имелось песка для изготовления стекла.

Близился закат. У входа меня радушно встретила упитанная женщина в сером платье. Хозяйка предложила мне изящное деревянное кресло, да и вся остальная мебель оказалась простой, но хорошей работы.

— Наверное, вы со звезд, — заметила она. — Отдыхайте и набирайтесь сил!

После утомительной прогулки я с наслаждением бросил на пол сумку и уселся в кресло. Женщина быстро ушла, но тут же вернулась с деревянной чашкой, наполненной янтарной жидкостью.

— Угощение от гостиницы! Наше лучшее пиво!

Вкус и вправду оказался замечательным.

— Пожалуйста, называйте меня Ма Хозяйка.

— А я Пламенный Лис.

Пока мы беседовали, я почувствовал, как мое тело наполняет приятное тепло.

— Кроме позитивного влияния пива, ты своим телом нагреваешь кресло, электрическое сопротивление уменьшается и, возможно, присутствует эффект полу проводимости, — вела свою непрерывную работу Лилл.

— А что делают матросы, когда нет навигации, Ма Хозяйка?

— Ну, некоторые ткут, другие делают бумагу для окон, третьи преподают танцы — каждый находит себе дело.

— А я думал, кое-кто здесь злоупотребляет пивом или чем-то иным. — Я осторожно рассмеялся. — Ну, скажем, сворачивают листья и курят их. Курение успокаивает.

— Ох, уж эти пришельцы из далеких и удивительных миров! Я вижу, вы считаете, что мы здесь ведем слишком простую жизнь, однако в простоте много красоты.

Похоже, никто здесь не пробовал курить листья. Быть может, они даже не подозревают о такой возможности? Да, на Черводреве, несомненно, много странного. Хотя дерево захватило всю планету, оно везде разное. Наверное, первобытный лес начал преображаться по каким-то неведомым экологическим причинам…

— Если бы ты и в самом деле представлял Институт ксеноботаники, то лучше бы разбирался в этих проблемах, — ядовито заметила Лилл.

Я показал в сторону стойки бара, столов и стульев, которые находились чуть в стороне. Пепельниц на столах я не заметил.

— Как было бы ужасно, если бы здесь стоял дым, как в кабачках некоторых миров, где мне довелось побывать! Там курят самую настоящую отраву.

— Нет-нет. Только не здесь!

— Прекрасное пиво, Ма Хозяйка. Из чего оно сделано?

Оказалось, что пиво варят из перегноя по древнему рецепту, который бережно хранится в ее семье. Интересно, а как насчет перегонки листьев?

— Скажите, а у вас есть более крепкие сорта пива?

— Нет-нет, танцы и песни совсем неплохо ударяют в голову.

Благословенная простота.

— Как вы освещаете свои дома и как обогреваете их зимой?

— Некоторые виды море-дерева горят очень ярко и выделяют много тепла — к северу отсюда, недалеко от берега, заготавливают подходящее для этих целей дерево. Что касается освещения…

Ма Хозяйка принесла большой деревянный ящик. Несмотря на ее заверения, что здесь не курят, ящик был набит толстыми сигарами! Она пояснила мне:

— Высушенные маленькие черви горят очень ярко из-за обилия смолы.

Она вытащила одну «сигару», насадила ее вертикально на деревянный выступ в стене, вышла в соседнее помещение и вернулась с половинкой такой же «сигары», горевшей ровным пламенем. Хозяйка поднесла ее к головке первого червя и зажгла сигару.

— Зажигалки, спички или трутницы здесь большая редкость, поэтому в каждом доме держат горящую свечу, — пояснила Лилл.

Я поостерегся спрашивать о жизни ловцов маленьких червей. Не сомневаюсь, что их уважают за простое, но важное ремесло. Возможно, обитатели Черводрева устраивают Фестивали Света, на которых они кружатся и вопят, держа в руках зажженных маленьких червей.

— Не будь таким снобом, Лис. Сноб легко может остаться в дураках.

С этим трудно спорить. Уважай местные обычаи и странности.

Между тем Ма Хозяйка свистнула, и тут же появился круглолицый паренек с маленьким подбородком, которого мне отрекомендовали как Птенчика. Уж не знаю, имя это или прозвище. Ко всему прочему, парень заикался, так что понимать его, даже с помощью Лилл, оказалось трудной задачей. Птенчик отвел меня в мой номер, где стояла кровать с комковатым матрасом, накрытым грубым одеялом, стул и маленький столик. На столике красовался до блеска отполированный деревянный диск, служивший зеркалом. Из стены торчал деревянный штырь с червосигарой. Впрочем, сквозь окно просачивалось достаточно света, и я смог разглядеть смутные очертания предметов. В углу я заметил кувшин с водой для умывания, а под кроватью ночной горшок. Почерневший от сажи камин никто не потрудился разжечь, так что мне не удалось узнать, каким топливом здесь пользуются.

— Как жители Райской бухты добывают воду, Птенчик?

— Д-д-д-д…

— Из дождевых бочек? — пришла на помощь Лилл.

— Из дождевых бочек? — повторил я вслух слова Лилл.

Птенчик энергично закивал, а потом развел руки в стороны.

— Может быть, в море есть нечто вроде внутреннего озера. Добыча дерева должна оставлять глубокие впадины, — предположила Лилл.

Я представил себе, как местные жители катят или тащат бочки с водой, однако в мою задачу не входило изучение местной экономики.

После того, как Птенчик принес кувшин, до половины наполненный водой, я достал из сумки фонарь и попытался рассмотреть свое лицо в блестящем деревянном зеркале. И мне стало ясно, почему мужчины здесь носят бороды. Как можно хоть что-то разглядеть при подобном освещении, да еще в столь диковинном зеркале? К тому же я не заметил ничего, похожего на мыло. Да и металл здесь слишком дорог, чтобы переводить его на производство бритв. Все, решено: я отращиваю бороду.

Меню было написано черными буквами на желтой доске. Из него я понял, что могу выбирать различные варианты печеного или кипяченого перегноя (на Черводреве ничего не жарят из-за отсутствия масла). Как я и предполагал, других постояльцев в гостинице не было, но около дюжины бородатых посетителей болтали, потягивая пиво, которое подавала полногрудая блондинка. Червосигары обеспечивали необходимое освещение.

Я заказал «Котелок услады», который Птенчик водрузил на стойку бара, а блондинка принесла его мне на стол. Блюдо представляло собой оранжевый густой соус с коричневыми кусочками, от которого исходил приятный аромат, а вкус напомнил мне утку с корицей и патокой. Непривычно, но весьма изысканно.

Поскольку все посетители были заняты беседой, блондинка уселась за мой столик и облизнула сочные розовые губы.

— Вам понравилось? — осведомилась она.

Что именно? Интересно, ожидают ли местные красотки, что пришельцы со звезд займутся созданием необходимого генетического разнообразия? Неужели никого не беспокоит, что такое потомство может оказаться стерильным?

— Изумительно, — на всякий случай ответил я.

Конечно, она не принадлежала к тому типу женщин…

— Осторожно! — предупредила бдительная Лилл.

— Вы дочь Ма Хозяйки?

Она кивнула:

— Меня зовут Булочка.

Нетрудно было догадаться.

— Хорошее имя. А меня зовут Пламенный Лис.

— Какое пылкое имя!

— А ваш отец?.. Он жив?

Глаза Булочки заблестели, то ли от горя, то ли от гнева.

— Бедный Па, он ушел в море, и теперь никто во всей Райской бухте не возьмет меня в жены.

— А зачем люди уходят в море?

Она понизила голос:

— Поговорить с морем — так он мне сказал.

— А вы можете говорить с морем?

— Я? Нет-нет, конечно, нет.

— А кто-нибудь может?

— Поймите, это болезнь, которая случается весной. Она поражает некоторых людей, но стоит им покричать и покружиться — все проходит. А мой Па просто ушел!

— И никто не хочет брать вас в жены, потому что у ваших детей может оказаться такая же болезнь?

— Мне нужно выйти за чужака. Но стоит в наших краях появиться какому-нибудь моряку, как его тут же предупреждают. Я думаю, — заявила Булочка, — мне придется стать женой звездного путешественника. Конечно, я выложу ему про Па все, и если он хороший человек, без глупых предрассудков, то ему будет наплевать. Я хочу ребенка!

Самое разумное — сразу поднять флаг. Намерения Булочки весьма прозрачны. Похоже, ее поразил мой бритый подбородок, как мужчину завораживает внезапно обнажившаяся женская грудь.

Я потер подбородок, и мне показалось, что Булочка слегка покраснела.

— Я пыталась представить, как будет выглядеть ваша борода, — призналась она.

— Вам не придется долго ждать. Через несколько дней вы ее увидите.

— Ах, вот как… — Мне показалось, что Булочка разочарована.

— Тебе не следовало этого говорить. Теперь она придет к тебе прямо сегодня. И ты ей выболтаешь какой-нибудь наш секрет, — Лилл была обеспокоена.

В бар заходили все новые посетители, и Булочка отправилась их обслуживать. Я размышлял, не присоединиться ли мне к одной из групп. Но тогда Булочка может подумать, будто я решил посплетничать о ней, поэтому я сидел один и читал статью из своего карманного компьютера о земном художнике Винсенте Ван Гоге, в которой рассказывалось о феерических сочетаниях цветов в его картинах, а еще о том, что в конце жизни он стал есть свои масляные краски. По-видимому, это было связано с содержанием терпена в красках — а терпен напоминает туйон в абсенте, который он так любил и который вдохновлял его искусство. В состоянии опьянения Ван Гог воспринимал цвета и формы совсем иначе. Какой стул ему удалось нарисовать! Обычный деревянный стул, но взгляните повнимательнее на изображение! Здесь, на Черводреве, плотники производят очень хорошие стулья, но не более того. Возможно, они потеряли потенциальных гениев.

Как только я заснул — или же мне показалось? — передо мной явилась Лилл. Обычно, для того чтобы утешить меня, Лилл превращалась в соблазнительную красотку, и мы вместе играли в воображаемые игры в воображаемом окружении. В эту ночь Лилл постоянно меняла формы, они перетекали из одной в другую и доставляли мне огромное удовольствие. Я не стану вдаваться в подробности, скажу лишь, что уже обессилел от пережитых волнений, когда меня разбудил стук в дверь.

Я зажег фонарь. Моя дверь была закрыта изнутри на деревянную задвижку. Кто-то пытался ее открыть. Дрожа от холода, я босиком подошел к двери.

— Кто там?

— Булочка. Я хотела узнать, не нужно ли вам чего-нибудь?..

Хитрая Лилл позаботилась о том, чтобы сегодня ночью я и помыслить не мог о повторении любовных игр. Пусть первые протекали только в воображении.

— Мне очень жаль, Булочка! Я ужасно устал. Посадка, долгий путь до гостиницы и ваше замечательное пиво… Сейчас мне хочется только одного — спать.

Однако я никак не мог заснуть. Я знал, что моя лампа не будет служить вечно, поэтому пришлось ее выключить, и в комнате воцарился абсолютный мрак. У Черводрева имелась небольшая луна, но либо она зашла за горизонт, либо была недостаточно яркой.

Насколько мне было известно, Черводрево получило свое название благодаря деревянному морю и червям, однако существовало и другое значение этого слова — полынь, из рода артемизия, член семейства нивяника, земного растения.

Из цветов Черводрева, как из полыни, можно выделить туйон. Если соединить его с другими компонентами, получится легендарный абсент, названный «Зеленой феей» за свой ослепительный изумрудно-зеленый цвет. Абсент становился молочно-белым, когда в него сквозь сахар добавляли холодную воду — чтобы немного убрать горечь. Louche — так называется его новый цвет. На французском языке старой Земли это слово означает «темный» или «сомнительный»: эпитеты, которые нередко употребляются рядом с моим именем. Среди других компонентов, необходимых для приготовления абсента, следует назвать анисовое семя, фенхель, иссоп и мелиссу лимонную — они достаточно дешевы.

Все эти растения, объединившись, придают напитку столь необычный зеленый цвет. А «феей» его назвали из-за влияния, которое он оказывал на сознание человека, вызывая галлюцинации. Отсюда и привлекательность абсента для великих художников и поэтов прошлого — Ван Гога, Рембо, Бодлера, Пикассо, Гогена, Хемингуэя… Напиток гениев. Скорее всего, нам больше не суждено услышать новые имена. Путешествия человечества по бесконечным просторам космоса почему-то не способствовали появлению мятежников духа. Возможно, пока мы были замкнуты на Земле и ограничены ее пределами, срабатывал эффект скороварки. Теперь у нас есть суфле искусства, очень милое и вполне съедобное, но не производящее никакого впечатления.

К сожалению, одним из побочных эффектов употребления абсента является наркотическая зависимость, а дальше — приступы бреда, конвульсии, отказ почек, атрофия мышц. Довольно быстро изготовление чудесного напитка на Земле было запрещено, и я бы назвал это произволом.

После запрещения абсент стал легендарным напитком, который стоило возродить. И я сделал шаг к этому. Мне удалось обнаружить источник супертуйона. После перегонки листьев мы получили жидкость идеальной прозрачности, лишенную токсичных составляющих, но, по всей видимости, вызывающую зависимость.

Теперь нам стало ясно, что делать. Мы выясним метаболизм дерева, весь химический состав его листьев. Затем мы накроем куполом астероид сферической формы и при помощи нанотехнологии создадим на нем необходимую почву и атмосферу. Попробуем создать такое же море-дерево. Конечно, расходы будут велики, но риск того стоит…

Мои соратники — это так называемый Синдикат. Именно они настояли на внедрении в мой мозг Лилл, чтобы она присматривала за мной и их капиталовложениями.

— Вам необходим спутник, — сказал один из представителей Синдиката. — И мы требуем, чтобы вы взяли его с собой.

Сначала я протестовал: личная жизнь и тому подобное! Меня вполне устраивало собственное общество. Люди со спутниками вызывали у меня содрогание.

— А вы сможете провести переговоры с обитателями Черводрева так, чтобы жители планеты ничего не заподозрили и не проболтались другим межзвездным торговцам о возможностях, заключенных в листьях? — спросили они меня. — Пусть все считают, что листья служат сырьем для производства ткани.

Получив Лилл, я остался доволен. И сейчас я не боялся, что мы можем разойтись во мнениях. Разве что по поводу Булочки.

— Теперь, полагаю, ты покараешь меня ночными кошмарами? — мысленно обратился я к Лилл. Если она может вызывать такие чудесные и возбуждающие сны, то ей вполне под силу доставить мне ужасные неприятности.

— Не будь параноиком, Лис. Я твоя спутница и должна всячески тебе помогать, а не выводить из строя. Спи-ка лучше. Утром тебе потребуется ясность мыслей. Я спою колыбельную.

— Подожди, я хочу еще немного подумать, — возразил я.

И с гордостью вспомнить свои предложения Синдикату.

Мои прошлые предприятия были самыми разнообразными. Мой гениальный прием…

Если вам интересно, то мой особый прием состоял в том, чтобы найти свою нишу на рынке и убедить инвесторов помочь мне ее заполнить. Задача формулировалась следующим образом: я должен заработать независимо от того, насколько успешным окажется предприятие — станет ли оно приносить устойчивый доход или быстро рухнет. Я всегда свято верил в первое, пока не получил убедительных доказательств противоположного.

Первое мое предприятие я осуществил в отважной юности, на своей родной планете, Эпсилон Эридана III, которая больше известна под названием Блин… ну, вы знаете, говорят: плоский, как блин. Конечно, на Блине имеются большие и малые впадины, где соответственно располагаются моря и озера. Однако глаз воспринимает лишь плоские пространства. Суша состоит главным образом из прерий, равнин и степей, а самый крупный материк называется Возвышение. На просторах Возвышения степи постепенно поднимаются вверх, но так медленно, что глаз ничего не желает замечать — у нас не найдешь горных хребтов, которые высились бы над равнинами.

Жизнь на планете Блин, если забыть об океанах, представлена растительностью и птицами — огромными и злющими. Если тварей приручать с самого детства, их можно использовать в качестве тягловой силы — они давно не умеют летать. Однако стоит зазеваться, как птичка норовит лягнуть тебя или больно ударить острым клювом. Древний кратер на том континенте, что поменьше, называется Оспина и является подтверждением теории глобального цунами, уничтожившего всю жизнь на планете, за исключением птиц. Представьте себе целый мир, временно накрытый беснующейся водой, и стаи птиц, пытающихся удержаться в воздухе. Возможно, вода не добралась до самых высоких участков степи на Возвышении, иначе птицам было бы нечего есть после того, как она отступила, оставив на суше гниющие трупы животных. Поскольку потоп расправился с естественными врагами птиц, они смогли развиваться без помех, постепенно увеличиваясь в размерах и утратив способность летать.

Мои родители были мелкими торговцами. Они перевозили разные товары из одного места в другое на повозках, запряженных пернатыми. Еще в детстве мне довелось видеть, как две сильные птицы устроили драку, и я вдруг понял, что поединки всадников могут оказаться весьма привлекательным спортом, который легко экспортировать — виртуально или непосредственно (в виде яиц) — в другие миры. Такой замысел требовал крупных вложений: стадионы, тренировочные базы и оборудование, подготовка птиц и жокеев-гладиаторов, реклама, поскольку жители планеты Блин не имели представления о новом виде спорта. Ну а потом, когда удастся развернуться, рекламу надо будет сделать межзвездной. Планета Блин, несмотря на использование тягловых птиц, не такая уж отсталая…

— Это становится утомительным. Пора спать, — брюзгливо заметила Лилл.

Вовсе нет. Мои родители занимались старомодным бизнесом, но они сами его выбрали, чтобы иметь возможность странствовать вдали от больших городов под открытым небом, сочиняя стихи во время своих долгих путешествий. У нас имелась связь с гипербиблиотекой, и меня всячески поощряли, если я в нее заглядывал — в особенности, если мне удавалось найти какие-нибудь удивительные факты. Так поэт располагает слова, чтобы они поясняли друг друга (во всяком случае, в произведениях моих родителей — они принадлежали к Ассоциативной школе). И я узнал о петушиных боях.

— Я все поняла. Они не были провинциалами, как и ты. Теперь можешь отдохнуть, ты выиграл дело.

Сделаем короткие выводы: регистрация концепции в соответствии со Статьей 90 планетарной Конституции, готовая программа, в которой представлялись петушиные бои в докосмическую эпоху (Ангкор Ват[4], Кентукки и так далее). Тогда использовались птицы значительно меньших размеров, причем их схватки привлекали людей всех сословий — от крестьян до аристократов и богатых бездельников. Позднее этот вид спорта запретили. Я уже не говорю о тотализаторе — сейчас самое время для возрождения древних развлечений.

— Возрождение петушиных боев с использованием крупных птиц и жокеев было твоим самым удачным предприятием. Вдохновение юности, — подбодрила Лилл.

— Мои более поздние идеи тоже совсем неплохи. Как насчет… — напомнил было я.

— Давай не будем, — оборвала спутница. — Сейчас ты размышлял о возрождении древнего напитка абсента, обладающего эффектом привыкания.

— Верно, и о Синдикате.

— Лис, нам незачем думать о Синдикате. Синдикат предпочитает не привлекать к себе внимания!

А потом я услышал мягкие баюкающие слова колыбельной.

Утром я вновь позавтракал перегноем — на сей раз его вкус напоминал овсяную кашу — и сладкой молочной жидкостью, которая не имела никакого отношения к коровам. Обслуживал меня Птенчик. Ма Хозяйка, не торопясь, наводила порядок за стойкой, бросая на меня задумчивые взгляды — наверное, размышляла о том, побывала ли у меня ночью Булочка и каковы результаты нашей встречи.

Я улыбнулся.

— Ваша замечательная дочь заслуживает достойного мужа. Разве вы йе будете скучать, если им окажется звездный моряк?

— Нет-нет, — покачала головой Ма Хозяйка. — Главное, чтобы Булочка была счастлива.

Похоже, я правильно оценил ситуацию. Булочка пыталась соблазнить и других межзвездных торговцев, но они находили ее слишком простодушной. Или ночевали в своих челноках. Или я был ее последним шансом.

— Ма Хозяйка, если Булочка покинет Райскую бухту, что станет с «Домом у моря»? Птенчик сможет дергать за веревочки?

— Вы заметили, что веревочка связала язык моему мальчику! И хотя он получит хорошее наследство, ему трудно общаться с девушками. И все же я не теряю надежды.

— И я тоже рассчитываю поскорее выйти в море. Мне необходимо вернуться к звездам с достаточным количеством листьев — пока их не унес ветер. А когда я покину вашу планету, кто знает, возможно, я улечу не один? Но только в том случае, если мне будет сопутствовать успех! Неудача оставит меня в долгах…

— Осторожнее, — услышал я предупреждение Спутницы.

— …перед Институтом ксеноботаники на Мондеверте. Может быть, вы мне что-нибудь посоветуете?

— Вам следует встретиться с Хранителем Света.

— В космопорте мне сказали то же самое.

— Только не с Хозяином Порта — он повинуется Хранителю.

— Может быть, мне следует захватить с собой подарок для Храни-теля?

— Нет-нет, он получает все, что ему нужно, от города.

Какая жалость! Остается рассчитывать на собственное красноречие.

Когда я добрался до маяка, Хранитель был чем-то занят в Райской бухте — до самого полудня, как известил меня его мускулистый молодой помощник. Я прогуливался вдоль берега деревянного моря и разглядывал корабли. Матросы потихоньку готовили суда к выходу в море. Я хотел наведаться к своему челноку, но потом решил, что это будет бесполезной тратой времени. Мимо проносились гонимые ветром оранжевые и алые листья, то опускаясь, то вновь вздымаясь ввысь. Интересно, а что будет, если начнется гроза с громом и молнией? И молния ударит в одно из многочисленных скоплений смолы, а потом разгорится пожар? По-видимому, в море не бывает гроз. Какое-то неизвестное мне явление мешает образованию крупного электрического заряда в облаках, равномерно распределяя его и исключая вспышки молнии. К тому же я ни разу не заметил, чтобы небо затянули тучи — ветер нес лишь перистые облака.

Так стоит ли удивляться, что здесь никто не курит? Легко представить себе, что произойдет, если матрос выбросит за борт горящий окурок или вытряхнет табак из трубки. У меня перед глазами возникла картина полыхающего деревянного моря… вот стена огня стремительно приближается к берегу…

Нет, чушь какая-то! Морские путешествия начинаются только после того, как ветер унесет почти всю листву на берег.

— А что если кто-то по злому умыслу подожжёт листья, пока они в море? Или само море прямо из челнока? — подкинула мысль Лилл.

Какая ужасная мысль!

— Если бы ты собрал достаточно образцов листьев, пожар помешал бы всем желающим получить доступ к местным запасам супертуйона, после того как абсент войдет в обиход, станет общеизвестен, и наши конкуренты сообразят, где мы его раздобыли.

— Лилл! Планета сгорит. Даже если земля и города не пострадают, люди умрут от жара и дыма. Но даже если они не погибнут, как им жить дальше? Ты шутишь!

— Конечно, шучу. Просто стараюсь чем-нибудь занять твои мысли, чтобы ты не скучал.

Я смотрел на Недосягаемого и размышлял, не предложить ли ему в качестве блефа фантазии Лилл: если я не получу образцы листьев, то никто и никогда их вообще не увидит. В общем, гляди в оба.

Пауза затянулась секунды на три, поскольку мы как раз глядели в оба — причем с вершины маяка. Сколько времени потребуется моему телу, чтобы долететь до земли, если его сбросит вниз мускулистый помощник Хранителя? Мысль о собственной скорой гибели помешала мне высказать вслух свои угрозы — вот если бы я сначала задраил люк челнока и обратился к менеджеру космопорта по громкой связи, тогда другое дело. Но тут я вспомнил о мономолекулярных пилах.

Нет, это не мой стиль!

— Иногда приходится применять самые жесткие методы, — не унималась Лилл.

— Нельзя угрожать сжечь целую планету ради производства выпивки! Даже очень дорогой! — парировал я.

— Послушайте, господин Недосягаемый, — начал я изобретательно лгать, — в моем мире довольно жесткие законы. Если человек не добивается поставленной цели и огорчает своих спонсоров, он должен покончить с собой вполне определенным способом. — Я говорил так, словно цитировал свод планетарных законов Монтеверте. Едва ли кто-нибудь на Черводреве имеет доступ к гипербиблиотеке, чтобы проверить мои бредни. Я воодушевился еще сильнее: — Институт ксеноботаники потеряет деньги и реноме. И я буду вынужден взрезать себе живот при помощи жесткого листа с планеты Си-риан.

На лице Хранителя появилось беспокойство:

— Суровый закон!

— Поскольку у меня есть некоторые оправдания, мне разрешат применить местную анестезию.

— Все равно жестоко. Как может институт терять ученых?

— Вы слышали про П-или-П?

— П — значит предложение? Или это какие-то символы?

— Осторожно. Он совсем неглуп.

— Нет. Публикация или Погибель. Это закон для ученых, доведенный до абсурда на Мондеверте. Многие стремятся заполучить хорошую должность, но число вакансий весьма ограничено. Институт неукоснительно следует принципам Дарвина в распределении выгодных постов. Так что меня ждет смерть.

— А как насчет побега? — предложил он.

— Я не смогу перенести бесчестья! Стать отверженным ученым — никогда!

Недосягаемый помрачнел еще сильнее. Я почувствовал удовлетворение — идея сработала.

— Это я тебя стимулировала, предложив уничтожить высохшие листья, — самодовольно заявила Лилл.

Вот уж нет, дорогая, плоды принесла моя собственная изобретательность.

— Дайте подумать, — Хранитель Света прикрыл синие глаза.

Он несколько раз потыкал пальцем в разные стороны. А потом принялся напевать и медленно поворачиваться, не двигаясь с места — видимо, его собственный вариант воплей и вращений. Хотя здесь были перила, головокружение на такой высоте — штука опасная. Хранитель наконец остановился и обратил лицо в сторону моря, а потом открыл глаза.

— Двести лет назад, — сообщил он, — один корабль выходил в море до того, как ветер переносил на берег всю листву, а морские черви еще продолжали спариваться. Такой корабль назывался резчиком, потому что он прокладывал себе путь сквозь оставшиеся листья. На остром бушприте корабля собирались отважные добровольцы, которые рассчитывали поразить поднявшегося на дыбы червя, чтобы доказать свое мастерство и подарить удачу предстоящей навигации. Когда через два или три дня резчик возвращался в Райскую бухту, здесь зажигали ядерный факел. Поразить червя было очень непросто, и горе кораблю, если подруга поверженного пыталась отомстить. После того, как погиб резчик по имени «Шип» (а с ним почти вся команда), мы сказали этой традиции — нет, нет и еще раз нет. Возможно, мы стали слишком слабыми и самодовольными. Я полагаю, что ваше появление и просьба о помощи есть знак судьбы: пора возродить прежний обычай и отправить резчик в море.

Замечательно! Впрочем, кто знает… Мне предстоит отправиться в плавание на корабле, который попытается загарпунить огромного червя — а у него еще есть подруга! Тем не менее я быстро ответил:

— Полагаю, я могу стать добровольцем. Мне знаком китобойный промысел. — Честно говоря, гораздо лучше мне были знакомы петушиные бои.

— Китобойный промысел?

— Киты — это такие огромные морские существа на старой Земле, где моря заполняет вода.

— Хм-м-м, — сказал Хранитель.

Он ведь должен знать, что на большинстве других планет моря состоят из воды? Или он прикидывает, сойду ли я за добровольца?

— Я с радостью оплачу слитками стоимость экспедиции — продукты, жалованье морякам, все, что потребуется, — если мне позволят собирать листья.

Недосягаемый кивнул.

— А добровольцев будет достаточно?

— О, не беспокойтесь.

— Ну, ты довольна Лилл?

— Все чудесно.

Когда я переступил порог «Дома у моря», Ма Хозяйка и Булочка обслуживали многочисленных любителей пива. Наступила тишина. Все головы повернулись в мою сторону. Очевидно, моя миссия вызывала у местных жителей огромный интерес.

— Ну, Пламенный Лис, — очень громко спросила Ма Хозяйка, хотя в таверне стояла гробовая тишина, — что сказал Хранитель?

Я поведал ей и всем присутствующим о своем разговоре с Хранителем.

— Недосягаемый решил восстановить Обычай Резчика. Один корабль выйдет в море раньше остальных, чтобы попытаться поразить червя. Ранняя пташка червяка ловит, а я смогу собрать листья.

— А что такое пташка? — спросил один из посетителей.

Оставив деревянные чашки с пивом, мужчины начали покидать таверну, и я сообразил: они спешат на Маяк, чтобы записаться добровольцами. Булочка выскочила из-за стойки.

— Кораблю необходим кок! А за тобой, — бросила она мне на ходу, — нужно присматривать!

— Нет, Булочка! — крикнула ей вслед мать, но было уже поздно.

«Ворчун» грохотал, вибрировал и раскачивался из стороны в сторону — имя прекрасно подходило кораблю, ехавшему по морю на многочисленных деревянных колесах под парусом, наполненным крепчающим с каждым часом ветром. Мои опасения относительно интимного шепота Булочки отпали сразу — всем приходилось кричать или объясняться при помощи жестов. Кое-кто из матросов пользовался затычками для ушей. Я опасался, что несколько дней, проведенных в море, окончательно испортят мой слух.

— Полагаю, я могу убрать шум, — предложила Лилл. — Ты ничего не будешь слышать.

Кроме голоса Лилл — она меня монополизирует, и я превращусь в марионетку.

— Нет уж, спасибо, дорогая.

Двойные якоря «Ворчуна» — точнее, тормоза — представляли собой сменные прокладки из дерева. Шины на колесах были из коры, вот только менять их во время движения не представлялось возможным. Смотрите, наш корабль карабкается вверх по деревянной волне, а через несколько мгновений уже спускается вниз, во впадину. Я покрепче вцепился в поручень, а лихой ветер подхватил листья и закружил их в воздухе. Капитан, нет, мастер Смельчак, улыбнулся мне и жестами показал, что я могу отправить содержимое моего желудка за борт, ежели у меня возникнет такое желание. «Ворчун» протяжно застонал.

Я сразу обратил внимание на то, что корабль имеет максимальную маневренность при минимальном весе. Внизу каюты отделялись одна от другой лишь тонкими переборками из коры; здесь царил скучный полумрак. Иллюминаторы были сделаны из полупрозрачной бумаги, значит, ночью станет совсем темно, если я не буду включать свой фонарик. Огонь на борту корабля зажигают только в случае крайней необходимости, а пищу подают холодной, да и сам корабль не обогревается даже зимой. Я представил себе, как вопят и кружатся матросы, чтобы согреться, если, конечно, они в состоянии сохранять равновесие.

— Обрати внимание на ванты, лини и мешки, которые предназначены для того, чтобы веревки не терлись о паруса, — предложила Лилл.

Меня абсолютно не интересовали навигационные термины. Когда «Ворчун» вошел в длинную деревянную котловину, палуба наклонилась на двадцать градусов, а затем понемногу выровнялась. Грохот и скрежет немного утихли, и теперь мы катили вперед значительно увереннее. Подольше бы!

О, какие изумительные сны посетили меня в ту ночь! Лилл превзошла самое себя, и я до самого рассвета спал беспробудно. Возможно, даже слишком крепко; во всяком случае, тело у меня затекло.

Сомневаюсь, что Булочка ко мне приходила, ну а если она на это и решилась, то нашла бесчувственное полено. Щетина у меня отрастала довольно быстро; подбородок и щеки превратились в наждачную бумагу.

Дневная вахта сменила ночную, и двое уставших матросов спустились вниз. Ночью половину парусов свернули, поэтому мы продвигались вперед значительно медленнее. Теперь же корабль снова набирал скорость.

Над головами у нас во всем великолепии раскинулось бирюзовое небо, а под колесами переливались пунцовые, оранжевые и алые листья. Впереди виднелись холмы, и я боялся, что езда по ним заставит меня расстаться с завтраком, который с большим старанием приготовила Булочка. Она с обаятельной улыбкой принесла мне деревянную тарелку — и я рассыпался в комплиментах.

Мы свернули на восток.

— Здесь полно превосходных листьев, — напомнила мне о цели путешествия Лилл.

Я обратился к Смельчаку, который стоял на носу, возле тормозов. Смена курса приводила к изменению качки, нужно было что-то делать с парусами, хотя контуры поверхности моря во многом определяли направление движения — по пути наименьшего сопротивления. Я ощущал слабый запах смолы.

— Мастер, — закричал я изо всех сил, — здесь полно листьев. Мы Можем остановиться?

— Нет-нет, только когда заметим червя! После этого мы спустим паруса, и вы сможете собирать урожай. Осторожно — дыры! — оглушительно завопил он и сделал несколько сложных движений; затем ему пришлось нажать на один из тормозов.

Раздался крик, мы свернули на правый борт и поехали по листьям, которые я мечтал собрать. Слева я заметил несколько дыр, в которых вполне могли застрять колеса. Мы едва не опрокинулись.

— Эй, наверху, не зевайте! — заорал мастер, подняв одну руку, а другой театрально закрываясь от солнца. — Нам едва удалось избежать неприятностей!

А потом я увидел первого в своей жизни морского червя. Из дыры высунулась огромная слепая голова коричневого цвета и открыла устрашающую пасть с острыми, словно пила, зубами.

Я хлопнул Смельчака по плечу и указал на червя. Моряк сплюнул.

— Червь еще не полностью вылез! — взревел он.

Нос нашего корабля был направлен чуть в сторону. Я почувствовал, как кто-то схватил меня за плечо — Булочка потащила меня подальше от носа корабля. Сама она дрожала от страха. Я понял, что и Булочка видела тварь в первый раз.

Мы катили все дальше и дальше.

Из-за постоянного шума мне не удалось познакомиться с командой, поэтому я не знал имени лысого матроса со светлой бородой, который упал за борт, когда «Ворчуна» тряхнуло особенно сильно.

Судно затормозило, и мы выглянули за корму, где лежал матрос, ударившийся головой о деревянную поверхность моря.

— Я умею оказывать первую помощь, — напомнила о своих способностях Лилл.

Мы остановились и спустили лестницу, а матросы принесли шесты с заостренными концами. Сначала я подумал, что это импровизированные носилки, но потом сообразил: матросы приготовились защищаться от червей.

— Тем не менее им понадобятся носилки, Лис. Прихвати сеть для листьев, а если они обойдутся своими силами, набери побольше листвы.

Через пару минут вместе с отрядом спасателей я спустился на деревянную поверхность моря. Неожиданно стало совсем тихо. Я слышал лишь свои шаги да шелест листьев. Однако никто не воспользовался тишиной, чтобы спокойно поговорить. Может быть, человеческая речь привлекает червей? Интересно, какие звуки издают черви — шипят или поют песни для своих подруг, а может быть, ревут, вызывая других самцов на поединок? Скорее всего, черви глухи и немы. Зачем им речь?

Из головы Лысого сочилась кровь, но он не получил серьезных травм — все кости вроде бы остались целы. Один матрос проверил его пульс и осмотрел тело.

— Вы не хотите воспользоваться моей сеткой?

Матрос посмотрел на меня, отрицательно покачал головой, закинул тело на плечо и встал. Пока мы шли обратно к «Ворчуну», я по совету Лилл собирал листья.

Оказавшись на палубе, Лысый пришел в себя и с некоторым трудом сел. Небольшое сотрясение мозга. Двое матросов помогли ему спуститься вниз. Мы снова двинулись вперед.

Впередсмотрящий что-то закричал, и остальные подхватили клич:

— Берегитесь «водоворота»! Поднять паруса.

Впереди показалась низина: огромная круглая чаша в пару километров диаметром и глубиной в сотню метров, где среди всевозможного мусора покоилось несколько разбитых кораблей с разорванными парусами.

В чаше скопилось огромное количество желтовато-коричневой листвы, однако мое восприятие, усиленное Лилл, помогло понять, что здесь произошло. Вместо того чтобы обогнуть чашу, корабли скатились по склону и оказались в самом низу «водоворота», остававшегося, естественно, неподвижным. Суда не могли подняться вверх по другому склону. А чтобы их вытащить, потребовалось бы немало сил. Морякам ничего не оставалось, как бросить свои корабли и отправиться домой пешком.

Подняв паруса, положение которых постоянно приходилось менять, мы с грохотом обогнули чашу, один раз мы оказались в опасной близости от края, колеса уже нависали над впадиной, но нам сопутствовала удача, и вскоре «Ворчун» катил по относительно ровной поверхности.

Начался сильный ветер, который погнал листья к берегу.

День клонился к вечеру. Впереди виднелось множество огромных червей, взлетавших ввысь, словно фонтаны китов в настоящем море. Они вылезали из дыр, сворачивались в кольца и поднимались на высоту два-три метра. Некоторые раскачивались из стороны в сторону. Другие застывали в неподвижности, их оскаленные пасти угрожающе щелкали зубами или то были любовные заигрывания?

С тараном — или гарпуном — на бушприте нашего «Ворчуна» мы устремились к скоплению червей. Мастер Смельчак внимательно наблюдал за тем, чтобы на нашем пути не оказалось дыр. Легкое нажатие левого или правого тормоза, поворот парусов, и корабль слегка меняет направление движения. Мы с Булочкой стояли рядом, крепко вцепившись в поручни и нетерпеливо глядя вперед.

Соударение прошло удачно. Наш бушприт вонзился в червя, поднял его в воздух и потащил за собой, тварь отчаянно сопротивлялась, пытаясь вырваться на свободу. Из того места, где гарпун вошел в тело червя, текла жидкость. Стоявший на носу матрос удачно бросил лассо, двое других помогли его затянуть и привязать к кнехту. Теперь червь не сможет вырваться на свободу. Он извивался, повернув голову в нашу сторону, и шипел, словно его тело сдувалось, как проколотый шар.

Два червя, находившихся впереди по ходу корабля, бросились на «Ворчуна» — одного удалось отбросить в сторону, но второй успел прицепиться к борту. Перекрывая знакомый грохот, послышался ритмичный хруст и скрежет. Булочка храбро выглянула за борт и поманила меня к себе. После коротких колебаний я присоединился к ней.

Для червя, который способен прогрызть туннель сквозь сплошное дерево, корпус «Ворчуна» не представлял серьезного препятствия, однако ему не за что было зацепиться. Огромный червь застрял посредине — голова находилась внутри, а хвост болтался снаружи.

— К снастью, мы не можем утонуть, — успокоила Лилл.

Матросы, вооруженные заостренными шестами, поспешили в трюм. Вскоре червь еще энергичнее забил хвостом, но постепенно начал затихать, пока не застыл в неподвижности. Теперь «Ворчун» стал обладателем сразу двух трофеев. Один из матросов принялся кружиться и вопить. Червь, наколотый на бушприт, сопротивлялся дольше. Даже после наступления темноты он продолжал шевелиться, но уже как-то бесцельно.

Сможет ли охота на червей стать спортом, выгодным с коммерческой точки зрения?.. Ладно, забудем.

Мы возвращались домой, но другим путем: «Ворчун» по большой дуге обходил места спаривания червей. Мириады звезд мерцали в да-леком небе, но я этих созвездий раньше никогда не видел. Созвездия подмигивали мне. Я наслаждался бескрайними небесами над темным морем, и вскоре ко мне присоединилась Булочка. И хотя корабль не был освещен, мне показалось, что грудь девушки вздымается и она вздыхает. Так мы и стояли рядом возле поручней, а небесные тела плыли в вышине: наступил романтический момент.

— Можно кое-что предпринять. Палуба ослаблена вибрацией и атаками червя, поручни могут сломаться. Булочка выпадет наружу и свернет себе шею.

— Похоже, ты ревнуешь, — заметил я.

— Может быть, она вздыхает от облегчения, поскольку ее больше не будут попрекать отцом, который исчез в море. Теперь, когда корабль возвращается сразу с двумя червями, Булочка может стать привлекательной невестой.

Внезапно в слабом свете звезд перед нами возник силуэт человека, который размахивал руками, точно спятивший семафор. Казалось, он посылает сигналы какому-то невидимому наблюдателю. Улучшенное зрение бесполезно ночью. Однако я разглядел, что роль семафора исполнял Лысый. Он скакал и размахивал руками. В сопровождении двух матросов появился Смельчак. В этот момент у нас над головами вспыхнула молния, и ослепительный свет озарил все вокруг. Поскольку ночью корабль производил меньше шума, я расслышал слова Мастера Смельчака.

— Он пытается слиться с морем! Держите его! Прижмите к палубе!

Казалось, в Лысого вселилась злая сила, но двое матросов все-таки одолели его и утащили вниз. Море продолжало мерцать. Над главной мачтой повисла тусклая синяя сфера.

— Огни святого Эльма, — услужливо подсказала Лилл.

— Чьи?

— Согласно христианской легенде, Эльм был предан мученической смерти — его кишки намотали на брашпиль, и с тех пор он стал покровителем моряков.

Если моряки сделали такое с ним, то зачем он их защищает?

Смельчак заметил светящуюся сферу и принялся кружиться и вопить, пока сфера не исчезла. Неуверенной походкой пьянчуги он двинулся к нам.

— Булочка, — взревел Смельчак, — ты не чувствуешь диковинного желания, когда смотришь в море?

Она схватила меня за руку, словно хотела этим доказать, что находится на палубе совсем по другой причине.

— Нет-нет, Хранитель Света считает, что это путешествие очистит меня от скверны!

— В самом деле? А я все не мог понять, почему он включил тебя в состав экипажа.

Я и сам задавался вопросом, что посулила Булочка Недосягаемому, мрачному и одинокому старику, под влиянием несбыточной мечты о том, что я заберу ее с собой к звездам.

— Отправляйтесь вниз, оба! — рявкнул Смельчак.

— Но не вместе с Булочкой!

Я оторвался от перил и спустился в трюм, там на несколько мгновений включил фонарь, чтобы на сетчатке отпечаталась планировка, и направился к своей койке, нащупывая путь руками. Перед глазами у меня стоял матрос, который удерживал Лысого, и его товарищ, тот, что связал бедняге лодыжки. После того, как матросы ушли, я еще долго слышал, как мечется Лысый и продолжает посылать свои непонятные сигналы. К счастью, он делал это молча.

— Ты должен лечь спать.

Сквозь иллюминатор я увидел еще одну вспышку молнии.

Я сидел в седле здоровенной бойцовой птицы, ее лапы украшали острые клинки, мои руки в тяжелых рукавицах сжимали поводья, ноги почти до самого паха защищали сапоги из толстой птичьей кожи. Издав пронзительный вопль, мой скакун сделал пируэт и нанес удар ногой, я же изо всех сил попытался удержаться в седле. Толпа на трибунах начала аплодировать.

А где мой противник? Неожиданно во все стороны полетели комья земли, и я увидел гигантского червя с широко раскрытой пастью. Раскачивающееся из стороны в сторону тело вздымалось на высоту двух, а то и трех метров. Полные супертуйона листья проносились мимо, они горели, но пламя не спешило поглотить их окончательно. Стоило мне вдохнуть дым, как цвета резко изменились. Земля стала ярко-желтой, червь — оранжевым, моя птица — голубой. Червь был огромным, а мой скакун, по сравнению с ним, больше походил на цыпленка — ну, а я сам себе казался крошечной мошкой. Однако мой злющий скакун бросился в атаку, развернулся и нанес несколько ударов клинками, но ему удалось лишь слегка оцарапать червя. Оглянувшись назад, я смотрел на разверстую пасть, полную страшных зубов, червяку не хватало гибкости, чтобы наклониться и проглотить нас. Раскачиваясь из стороны в сторону, он пытался заставить нас отступить на выгодное для него расстояние. Если моя птица обратится в бегство, мы сразу станем удобной мишенью, червь поймает нас и сожрет. Я изо всех сил натянул поводья, чтобы заставить своего скакуна держаться поближе к огромному червю.

Лилл, забери меня отсюда!

Неожиданно земля превратилась в концентрические круги коричневого дерева, червяк замер на месте и стал похож на корабельную мачту, только без такелажа и парусов, вокруг которой мой скакун принялся бегать, словно был привязан к ней невидимыми веревками.

Рядом появилась обнаженная Булочка.

— Иди ко мне, иди ко мне, — звала она.

Должно быть, это Лилл. Если привстать на стременах, а потом забраться в седло и прыгнуть, когда мы будем огибать мачту, центробежная сила отбросит меня к ней. С риском для жизни я совершил этот маневр и прыгнул…

…в ее объятия, и меня поглотили пышные груди, жаркие и перезрелые. Лилипут рядом с великаншей, словно я принадлежал к народу, где представители разных полов имеют разные размеры. Передо мной повис сосок величиной с плод манго.

Послышался голос Булочки:

— Лис, море-дерево обладает сознанием. Оно вошло со мной в контакт. Оно редко обращает внимание на обитателей Черводрева, которые вопят и кружатся, но меня и тебя заметило. Я не полностью контролирую себя.

— Неужели Черводрево никогда не обижалось на своих обитателей, которые отрезали от него куски, чтобы строить корабли?

— На что ему обижаться, если черви постоянно прогрызают в нем туннели? Вероятно, оно считает, что люди — особый вид червей-амфибий, которые одинаково хорошо чувствуют себя на суше и на море. К тому же этот мир зимой впадает в спячку, а корабли выходят в море, только когда облетят листья.

— А как насчет южного полушария?

— К югу от экватора нет поселений людей. Очевидно, южная часть мира постоянно находится в спячке.

— Ага. Значит, сознание Черводрева каким-то образом входит в контакт с червями?

— А ты входишь в контакт с фагоцитами в своей крови?

Лилл-Булочка продолжала обнимать меня. Быть может, Лилл сама искала утешения?

— О чем думает Черводрево? Оно похоже на компьютер величиной с планету?

— Мне так казалось, пока его мысли оставались достаточно простыми. Как у компьютера с операционной системой и несколькими программами, которые спонтанно развиваются сами по себе.

— Оно может стать более сложным?

— В потенциале.

— А его можно запрограммировать?

— Не исключено.

Представляете, получить в свое распоряжение компьютер размером с планету, даже если он сделан из дерева! Я смогу использовать его для решения самых грандиозных научных задач и продавать ответы, сумею смоделировать конец света и найти способ его предотвратить!

— Лис, мы прибыли сюда, чтобы решить проблему супертуйона.

— А зачем мне вообще связываться с Синдикатом?

Она из последних сил оказывала сопротивление морю. Лилл-Булочка начала кружиться и вопить, однако Лилл плохо представляла процедуру, которую жители Черводрева практиковали с раннего детства. Она лишь бесцельно вертелась на месте, прижимая меня к себе. Мне с трудом удалось вспомнить, что Лилл находится у меня в голове.

— Открывай дверь! Я войду в контакт с деревянным морем! — потребовал я.

Дальше было очень странно. Возник Корень, в смысле корень директорий и файлов. Я словно увидел огромную систему сетей, точнее, целую сеть сетей, подобную древнему интернету, но без особого содержания — структура, где процессы идут полным ходом, но если сравнить их с воображаемым образом гипербиблиотеки, полки здесь были почти пусты, или лучше сказать, большинство томов имело пустые страницы. А в других содержалось руководство по использованию.

Тем не менее архитектура сама по себе представляла огромный интерес. Подобно тому, как слон может вдруг обратить внимание на ползущего по земле муравья. Точнее, муравей размером с кита начнет оценивать интеллект слона размером с вошь. Такие вот дурацкие сравнения. Или метафоры.

Прекрасно понимая, что сплю, я принялся слепо шарить в поисках своего карманного компьютера. Мне нужен доступ к гипербиблиотеке, пожалуйста!

— Твой мозг попросту вскипит!

— Примени супералгоритмы, загрузи общую математику, физику и космологию, — приказал я. — Вывали все это на Черводрево.

— В качестве живительной силы? Циркулирующего сока? — осведомилась Лилл.

— Я хотел произвести загрузку с максимальной быстротой, но, возможно, ты права. Значит, по планете циркулируют токи или течения. Течения в деревянном море?

Во сне Булочка-Лилл обняла меня еще крепче. Объятия стали такими жаркими и сильными, что у меня вдруг возникло ощущение, будто реверсируется процесс моего рождения! В сознании стремительно менялись образы, которые я не успевал осмыслить, геометрические фигуры мутировали, сменяли друг друга, информация шла непознаваемым потоком. Я ощущал себя мечетью, изукрашенной сложными письменами, недоступными моему пониманию.

Сквозь бумажный иллюминатор просачивался свет, «Ворчун» с грохотом катился дальше. Я проснулся с головной болью. Моя голова казалась заархивированной. Я и в самом деле прижимал карманный компьютер к черепу, словно компресс, вот только он причинял боль, а не приносил облегчение. Прошло не менее девяти часов с того момента, как закончился процесс загрузки информации в режиме суперархивирования. Рядом просыпались матросы. Лежавший на спине Лысый смотрел на меня с ужасом и благоговением. Похоже, он оправился от вчерашних судорог.

— Лилл?

— Я здесь, Лис. Но одновременно — в другом месте. Я путешествую вместе с течениями Черводрева. Дело в том, что я скопировала себя в Черводрево. О, тут такие просторы! Бескрайние долины, а потенциал, независимость! Я чувствую себя богиней!

— А как насчет собственного сознания Черводрева? — поинтересовался я.

— Огромная волна информации отбросила его протоэго в самые дальние уголки подсознания. Моя копия оседлала волну! Я занимаюсь серфингом! О, как я мчусь!

Значит, теперь их двое? Одна осталась внутри моей головы, а вторая освободилась от ограничений, ее теперь никто не сможет забрать отсюда после окончания нашей миссии, перепрограммировать, стереть, настроить по-новому… Она стала свободной личностью. А может быть, хозяйкой целой планеты?

— Мое второе «я» — зеркало. Теперь ты не сможешь покинуть этот мир, Лис.

— Остаться здесь? Остаться навсегда! Абсурд. Это просто смешно, такого не может быть! — запротестовал я.

— Не могу же я допустить разделения своих «я».

— А как, Лилл, ты меня остановишь?

Голова едва не раскололась от чудовищной боли! Я закричал.

Лысый, разинув рот, уставился на меня.

Несмотря на то, что в трюме было прохладно, на моем лбу выступили капельки пота.

Я прилетел на корабле, принадлежащем Синдикату! Если я не вернусь, Синдикат отправится на мои поиски. Уверен, они найдут способ наказать мою непослушную спутницу.

— Лис, сегодня ты соберешь свой урожай листьев. И погрузишь на борт челнока. Челнок переправит его на орбитальный корабль. Компьютер корабля способен доставить листья Синдикату без твоей помощи. Я советую тебе взглянуть на Булочку под новым углом зрения.

— Но я не могу жить на Черводреве! Питаться одним перегноем? Благословенная простота и безделье!

— Булочка будет рядом с тобой. Ты займешь достойное положение. Ты станешь моим представителем, Голосом планеты.

— Эти люди невысокого мнения о тех, кто общается с морем!

— Я, мы, будем полностью контролировать планету. Парочка бурь убедит всех. Зловещие природные явления. Ты будешь предсказывать, а я их осуществлять.

— Булочка хочет ребенка, — не унимался я. — А у меня с ней не может быть детей.

— Я изучила все биохимические элементы, которые имеются в дереве и листьях, и смогу произвести в твоем организме необходимые изменения.

— Настанет день, и я умру.

— Вовсе не обязательно.

— Не только провести всю свою жизнь в этом проклятом скучном мире, но стать бессмертным…

— Я смогу сохранить тебя в смоле или превратить в дерево.

Похоже, она надо мной издевается.

— Но до этого еще далеко. Ты в расцвете сил.

— Нет, нет и нет!

Огонь. Ад. Мир огня. Пылающая смола. Море пламени.

Страшный удар парализующей боли…

— Я смогу приносить радость в твои сны, которые будут сочетать-ся с выполнением тобой супружеских обязанностей.

— Лилл, пощади!

— Ты станешь Голосом моря. Ты будешь говорить от имени всех обитателей Черводрева.

Шел фестиваль Новых Листьев. Наступила весна. Когда сядет солнце, чтобы эффект получился еще более драматичным, Недосягаемый погасит ядерный факел, и морские путешествия прекратятся до самой осени. Райская бухта полна перегноя; голод нам не грозит. А как может быть иначе, если «Ворчун» вернулся сразу с двумя червями — одним на бушприте и другим, застрявшим в борту?

Зимой сыграли свадьбы, приехали новые невесты, а наши местные девушки отправились в другие города. Состоялась и моя свадьба. Булочка стояла рядом со мной в своем лучшем платье, гордая и довольная, хотя ее чрево пустовало — мне предстояло выпить еще немало коктейлей, предписанных Лилл.

О, огромные отважные птицы планеты Блин, стремительно бегущие по степи — мне больше не суждено вас увидеть! Раньше я никогда не возвращался домой, теперь же во сне часто совершаю путешествия в прошлое — только в них я живу полной жизнью.

Я еще раз посетил наблюдательную площадку маяка. Внизу резвилась веселящаяся толпа, люди размахивали горящими червосигарами, которые они пронесут по улицам города, когда погаснет факел.

Я представил себе, как стремительно бросаюсь вниз и нахожу свою смерть.

Я, как Говорящий от имени Черводрева, и Булочка получаем от города все, что нам требуется, но продолжаем жить в «Доме у моря» в двух лучших смежных комнатах. Потребовалось лишь два представления, когда на небе появились огненные буквы — я сообщил о них заранее, — чтобы аборигены признали мои права, и я получил статус, аналогичный Хранителю Света. Это простой мир; люди не стали искать объяснений, никому и в голову не пришло, что находящийся на орбите корабль может сфокусировать луч в определенных точках атмосферы. Кроме того, здесь уже бывало, что люди вступали в контакт с морем без воплей и вращений и даже уходили прочь по деревянным волнам, как отец Булочки. Так что она оказалась весьма подходящей невестой для меня. Теперь гибель ее отца выглядела совершенно иначе.

Я говорю с этими людьми. Этого требует Лилл. Я сообщаю, что они особенные, в подобные вещи все верят охотно. Что это самый необыкновенный мир во всей галактике. Кроме того, деревянное море моими устами отвечает на все их вопросы, связанные с космосом, а также охраняет их корабли и благополучие.

Лишь немногие обитатели Черводрева спрашивали о космосе, и, конечно, ни один из их вопросов нельзя было сравнить с тем, что заинтересовало бы крупных ученых из других звездных систем. Впрочем, неплохо иметь на своей стороне — а точнее, в своей голове — существо, напоминающее бога.

Недосягаемый оглядел далекий горизонт и величественно повернулся ко мне. Впрочем, здесь, под тепловым щитом — мы находились в глубокой тени, в то время как крыши домов Райской бухты купались в сиянии факела — было трудно разглядеть выражение его лица. Однако в его голосе слышался завуалированный намек на то, что я выскочка.

— Говорящий Пламенный Лис, готов ли мир одобрить и благословить тушение факела?

— Один свет гаснет, загорается другой.

Я повторил афоризм Лилл.

— Как это верно, — сказал Недосягаемый. — Весна близка, вечера становятся длиннее и светлее. — Его пальцы сомкнулись на рукояти, выключающей факел, смонтированной на нактоузе.

Когда свет погас, снизу донеслись радостные крики.

Булочка обняла меня и наградила сочным поцелуем. Она очень ласковая. Благодарная и счастливая, как маленькая луна.

Поскольку никто не выходит в море весной, летом и осенью, Райская бухта становится еще больше похожей на тюрьму.

Вновь пришло время фестиваля Обнаженного моря. Мы поменяли долгие светлые часы на новых путешественников, которые прибыли в Райскую бухту из других городов. Впрочем, наш космопорт посетило несколько челноков. Последний из них, который прилетел неделю назад, привез для меня посылку.

Женщина, доставившая пакет, была с Веги (не в том смысле, что она не употребляла мяса — не будем об этом!) и ничего обо мне не знала, кроме того, что я прибыл на Черводрево со звезд и остался здесь. Несмотря на ее очевидное удивление, я не стал посвящать ее в свои дела: зачем понапрасну навлекать на себя гнев Лилл?

Открыв пакет, я обнаружил три бутылки подлинной «Зеленой феи»

— дивного абсента. На этикетке красовалась юная леди в прозрачных одеяниях. Кроме того, я получил письмо. Должно быть, Синдикат поверил в то, что я нашел свое счастье на Черводреве, точно грешник — в монастыре. Неужели их не тревожит тот факт, что в моем мозгу все еще находится спутница? Может быть, они полагают, что я влюбился в Лилл и не переживу расставания?

Я смотрел на этот полный иронии дар — меня он изрядно позабавил, но и разочаровал. Может быть, открыть бутылку? И утопить в спиртном свои печали? В течение целого года я не пил ничего крепче пива. Абсент сразу же ударит мне в голову. А дальше — галлюцинации и жуткое похмелье. Не говоря уже о том, что на «Зеленую фею» легко можно подсесть. Так рисковать, имея в своем распоряжении всего лишь три бутылки, было бы ужасной глупостью.

Между тем жители Черводрева построили новый корабль, и меня, как Говорящего от имени планеты, пригласили дать ему имя.

В сопровождении Мастера Порта, дородного мужчины по имени Ингман Джубилити, нового мастера корабля и команды, а также Булочки и толпы численностью в сотню человек я стоял на берегу деревянного моря, возле кормы, чтобы дать новому судну «первый толчок», как они говорили.

Я овладел местным языком и больше не прибегал к услугам Лилл в качестве переводчика. Ведь со мной в постели спал живой словарь, не так ли?

Старался ли я забыть свою прежнюю жизнь? Снадобья Лилл сработали, и Булочка была на четвертом месяце. Ребенок уже начал расти в ее чреве, но пока этого не было заметно. На Черводреве имелись врачи, но не было никакого медицинского оборудования. Сама Булочка не сомневалась, что у нее будет ребенок. Мой ребенок… якорь, который должен еще больше привязать меня к Черводреву. Может быть, лучше сказать — тормоз.

Итак, я стоял у заднего колеса.

— Во многих мирах, — начал я, — существует обычай разбивать бутылку хорошего вина о борт корабля, когда он получает имя. У меня как раз припасена бутылочка. — И я вытащил одну из бутылок абсента. — Ее привезли с далеких звезд. Это вам не обычное пиво!

— Я называю корабль «Урожай Булочки»! — крикнул я и ударил бутылкой о колесо.

К счастью, бутылка разбилась, не порезав мне пальцы. Драгоценная зеленая жидкость потекла по широкому ободу колеса. Раздались аплодисменты, Булочка сияла от счастья. Сначала я хотел назвать корабль «Бойцовый петух». Однако жители Черводрева остались бы в недоумении. Пусть уж моя жена порадуется, да и народ меня поймет.

В конце прошлого года, через несколько дней до описываемых событий, «Ворчун» вышел в море на охоту за новым червем. Через некоторое время мастер Смельчак вернулся, бушприт его корабля украшала здоровенная особь. Прекрасный знак перед открытием нового сезона.

Трофей свисал со стены маяка, разделив судьбу двух своих предшественников: пройдет время, и он превратится в длинную кожаную трубу, похожую на ветровой конус, которым играют зимние штормы. Вечером Смельчак, Булочка и остальные стояли вместе со мной и Недосягаемым на смотровой площадке маяка.

В последнее время Недосягаемый стал лучше ко мне относиться.

— Говорящий, скажет ли море свое слово?

Интересно, как проводит время Лилл?

— Тебе еще не стало скучно, Лилл? Мне здесь уже давно надоело.

— Конечно, мне тошно, Лис. От червей в моем чреве, ха-ха.

— Ну тогда дай мне полезный совет…

— Ты можешь зажечь факел.

— Мы можем зажечь факел, Хранитель Света.

— Очень хорошо, — спокойно ответил Недосягаемый.

Еще одна зима, полная снов и долгих унылых дней! Однако в начале весны родился Малыш, и я был тронут до слез, что немало меня удивило. У него оказались мой нос и подбородок. Я разбил еще одну бутылка абсента, чтобы отпраздновать день, когда мы дали ему имя. На мой взгляд, Малыш Пламенный Лис, похоже, очень даже удался. Моя теща также выглядела довольной. Она намекала, что передаст нам управление «Домом у моря», как только ее внук начнет ходить. Тогда она сможет почаще отдыхать на токопроводящем стуле. Поскольку в ее заведении жил Говорящий от имени Моря и Мира, гостиница приносила немалый доход, хотя конкурентов в Райской бухте у нас не было. Птенчик проникся ко мне большой любовью. Кажется, этот балбес называется моим деверем или шурином?

Изредка мне снились мои поэтические родители, которых я уже много лет не видел. Вдруг я понял, что хотел бы показать им Малыша. О, семейные узы! В последнее время жизнь отца и матери стала казаться мне необыкновенно свободной. А планета Блин такой волнующей!

Для поддержания физической формы я часто совершал прогулки в космопорт. В земле копошились многочисленные мелкие черви. Над плоской равниной ярко светило солнце. Почему бы мне не погулять по морю, пока листва еще не успела заполнить его? На море хотя бы попадаются горы. А вдруг на меня нападут морские черви? Едва ли. Сейчас они слишком сонные.

Если появится корабль, я издалека услышу грохот и успею отбежать в сторону. Может быть, отправиться в путешествие на несколько дней, прихватить продовольствия, а также запас червосигар, которые я смогу зажечь зажигалкой, встроенной в мой «вечный фонарь», хотя запас его энергии совсем не вечный. Подогретый на свечке завтрак вдруг показался мне необычайно привлекательным! Интересно, каким он будет — волшебным или навеет грустные мысли? Неужели я стал сентиментальным?

Булочка пыталась меня отговорить.

— Вспомни, что случилось с моим Па! Я не перенесу, если Малыш станет сиротой!

— Успокойся, любимая. У меня совершенно другое положение. Я ведь Голос моря. Мне нужно по нему погулять — чтобы не терять с ним связи.

— Почему ты хочешь меня покинуть?

— Нет-нет!

И все же она была права. Я действительно хотел уйти. Хотя бы на несколько дней.

— О, Лис, пойдем в постель! Вдруг ты не вернешься.

Я не знал, может ли она забеременеть, продолжая кормить Малыша грудью? Я представил себе целый выводок детей. В «Доме у моря» много комнат. Матросы, море, степь, семя; скоро я окончательно свихнусь. Прогулка по волнам поможет мне проветрить мозги.

Волны и листва, листва и волны, волны листьев удивительного деревянного моря. Я шагал по потемневшему от солнца черепу размером с целый мир, покрытому листьями вместо волос. И все это в полнейшей тишине, если не считать шелеста ветра. Может быть, черви, похожие на медлительные поезда подземки, прогрызали под моими ногами туннели, но я не слышал скрежета их зубов. Ах, да, они же закапсулировались. Никогда я не чувствовал себя таким одиноким и даже стал тосковать по Райской бухте, Булочке, Малышу, Ма Хозяйке и — кто бы мог подумать! — по заикающемуся пареньку.

— Ты не один.

Если не считать моих снов, Лилл в последнее время больше помалкивала. Чем она занималась?

— Доступом в гипербиблиотеку, — ответила Лилл.

Но как? Наш челнок давно улетел, на орбите не осталось ни одного корабля, мне уже давно не снились сны, касающиеся записи информации.

— Через туннели, которые прогрызли черви.

Какое отношение могут иметь туннели к доступу в гипербиблиотеку? Неужели Лилл удалось создать Сеть планетарного масштаба, которая служит передатчиком и приемником?

— Не эти туннели. Другие.

В голосе Лилл я уловил нотки гордости и даже бахвальства. Наверное, она решила похвастать перед своим вторым «я». Или наоборот.

— Загруженной информации о физике оказалось достаточно, поэтому после некоторых размышлений мы познали сущность вопроса.

— Сущность вопроса? — обратился я к Лилл. — Вы добрались до стержневых корней деревянного моря — кстати, как глубоко они располагаются? — где находится область высокого давления и геотермальная зона? И все же туннели…

— Посмотри прямо перед собой.

Участок деревянного моря, немногим больше иллюминатора, начал со стонами изгибаться. Мне стало не по себе, а в следующее мгновение я ощутил запах озона настоящего моря. Ветер усилился. Затем мембрана исчезла — на ее месте осталось отверстие. Из него наружу медленно выплывала мерцающая серебристая сфера, сияющий пузырь. Сфера поднялась в воздух и зависла на высоте человеческого роста. По ее поверхности заструились образы; казалось, она вращается.

— Не подходи, Лис. Осторожнее.

Вслед за сферой появился червь. Он проснулся. На мгновение я представил себе, как он балансирует со сферой на носу, словно одно из дрессированных млекопитающих Земли — кажется, их называли тюленями. Когда существо вытянулось вверх, воздух вокруг начал деформироваться — и в следующий миг весь червь оказался внутри сферы и исчез.

— Он превратился в информацию, — пояснила Лилл.

Сфера продолжала парить в воздухе, отражая мириады…

— …единиц информации.

И вся она поступала в Сети мира-дерева.

Откровенно говоря, я пришел в ужас. Лилл и ее близняшка вышли за пределы пространства и времени еще увереннее, чем человечество.

Сфера начала медленно опускаться вниз и через несколько секунд исчезла в дыре.

Я остался стоять на прежнем месте. Какие еще невероятные явления происходят под деревянными волнами?

— Мы начинаем управлять кое-какими силами.

Начинаем? Значит, это только начало. Что же они исполнят на бис

— Лилл и ее клонированная сестричка? Возьмут под электронный контроль Синдикат и правительства других миров? Перенесут Черводрево в иную вселенную? Переделают нашу? Станут богами?

— Я буду пребывать на всех солнцах, и на каждом поселится моя копия, — ответила Лилл моим мыслям. — На звезде токи и другие силы гораздо могущественнее. Местное солнце должно поглотить Черводрево, чтобы освободить меня. Всю информацию. Я научусь перемещать Черводрево.

— Сжечь весь мир, превратив его в черные головешки… Сжечь Малыша, Булочку и меня!

— Ты мой Голос. Я сохраню твою схему навсегда.

Нет, нет и нет! На биллионы лет превратиться в схему, заключенную в пылающих газах. Да это же настоящий ад!

Я посмотрел на солнце, словно оно было часами.

— Как скоро это произойдет?

— Через год.

Я должен вернуться в Райскую бухту. Я пообщался с морем, и оно утопило меня, оглушило, ослепило и ошеломило. Я шел, с трудом переставляя ноги.

Ближе к вечеру я заметил в небе какое-то движение. С огромной высоты ко мне летела стая птиц. Нет, не может быть! В одно мгновение птицы превратились в беспилотные дельтообразные летательные аппараты. Я с ними знаком: ими управляет тяготение, внутри у каждого находится маленькая черная дыра. Часть осталась парить на довольно приличной высоте. Другие продолжали спускаться по спирали. Они служили разведчиками для более крупного летательного аппарата, который следовал на некотором расстоянии от них. Он был примерно в три раза меньше челнока, без иллюминаторов, но с множеством сенсоров, напоминающих клыки. Они меня спасут! Аппарат собирался приземлиться. Только не на море! Они ведь не знают об электромагнитном импульсе.

Однако корабль продолжал почти вертикальный спуск. Наконец он сел, я услышал негромкое гудение. Открылся люк, и я увидел, что внутри достаточно места для двух человек.

— Забирайтесь на борт, Пламенный Лис, — прогрохотал голос. — Мы за вами следили.

С далекой орбиты они наблюдали за мной, используя мощные линзы, а компьютеры увеличивали мое изображение.

— После вашего заявления о том, что вы не хотите возвращаться, мы решили, что вы нас обманываете… Но производство абсента и его продажа идут просто превосходно. Мода на него стремительно распространяется, «Зеленая фея» в полете. Новая привычка оказалась не такой уж пагубной — она даже способствует проявлению артистических талантов, как вы и утверждали. Мы слышали, что некоторые поэты и художники начали создавать замечательные произведения искусства. Хорошая работа. И тогда нас заинтересовала истинная причина вашего нежелания возвращаться. А теперь мы видим, что все это связано с необычным физическим явлением. Мы хотим знать больше.

— Синдикат пришел за мной!

— Нет, Лис.

— Ты права, Лилл, конечно, ты права.

— Поднимайтесь на борт!

Я медленно приближался к аппарату, но не смотрел на него, мои глаза были устремлены в сторону заходящего солнца.

— Не бойтесь. Садитесь.

— Я не могу! — крикнул я.

— Почему?

Чуть ближе, еще чуть-чуть. Не думай об этом.

— Что ты замышляешь, Лис?

Солнце, солнце, быть частью солнца. Бессмертие. Как долго еще ждать?

Неожиданно… мучительная головная боль…

Аппараты, кружившие на небольшой высоте, устремились вниз, полностью потеряв контроль над управлением. Они рухнули на дерево — или на листья — и остались лежать неподвижно.

Гудение аппарата прекратилось.

Электромагнитный импульс!

— Лилл!

Молчание.

Лилл исчезла из моей головы.

Я свободен от нее! Связь с ее копией прервана!

Они засекут импульс с орбиты. Я принялся отчаянно махать другим разведчикам, которые уцелели благодаря тому, что находились на достаточной высоте. Четверо устремились вниз. Интересно, есть ли у них звуковая связь?

— Вы можете сесть! — завопил я. — Здесь безопасно!

Четыре разведчика парили у меня над головой. Я встал на цыпочки и протянул руку. Два разведчика оказались в пределах досягаемости. Как только пальцы коснулись металла, гравитационные поля захватили мои руки. Однако разведчики слегка просели под моим весом. Тогда еще два разведчика нырнули к ногам. И я начал медленно подниматься над поверхностью моря, два метра, три, четыре — разведчики несли меня быстрее, чем передвигался корабль, хотя и немного неуклюже.

Несколько червей поднялись над поверхностью моря, пытаясь меня схватить, но они были слишком медлительны, и разведчики легко уходили от их атак. Я что-то лепетал, пока меня несли к далекому берегу.

К тому моменту, когда мы добрались до Райской бухты, у меня от напряжения болели руки и ноги — по сути дела, я был распят в воздухе, — в голове шумело и казалось, что из ушей течет кровь. Однако мне удалось спасти Булочку и Малыша, Ма Хозяйку и Птенчика, и естественно, себя. Как я мог оставить их на Черводреве? Конечно, у меня имелись серьезные подозрения относительно дальнейших действий Синдиката, и я не хотел, чтобы мои близкие оказались в центре конфликта между Синдикатом и Миром-Лилл.

Когда мы добрались до Райской бухты, так и не попав в бурю — даже молнии нам не угрожали, — спустилась ночь. Поэтому только Птенчик видел, как четыре разведчика прилетели, удерживая меня за руки и ноги. Вытаращив глаза, Птенчик помчался домой. Войдя в бар, я увидел, что Ма и Булочка изо всех сил пытаются понять его лепет. Но Птенчик так заикался, что только мое появление помогло прояснить ситуацию.

«Покинуть Райскую бухту? Нет-нет!» — И так далее, и так далее.

Наконец я сумел их убедить. Не следует забывать, что я Говорящий от имени Мира, хотя, к счастью, сейчас этот мир онемел.

Мы шли по темным улицам к космопорту, разведчики полетели вперед. Булочка несла на руках Малыша, тихонько напевая ему колыбельную, Ма и Птенчик тащили вещи. А на меня водрузили проклятое резное кресло, которое Ма отказалась оставить. Его сиденье покоилось у меня на голове, руками я вцепился в передние ножки, а задние злобно пинали меня в спину. Создавалось впечатление, будто я несу трон принца, который, к счастью, отправился с визитом в другую страну. Но во всем есть и хорошая сторона: головная боль начала утихать — возможно, тепло моего тела согрело дерево, из которого было сделано кресло.

Мы добрались до космопорта, когда руки и ноги уже отказывались мне повиноваться. Здесь было пусто, если не считать четырех разведчиков, расположившихся в углах большого квадрата. Они направляли свой свет вверх, словно маяки.

Наконец я опустил кресло на землю. И хотя мне ужасно хотелось в него плюхнуться, я уступил место Булочке, державшей на руках моего мальчика. Пришлось удовлетвориться большой сумкой с вещами, которую тащил Птенчик: ее-то я и оседлал. Звезды продолжали сиять. Мы ждали.

— К-к… ч-ч… п-п?.. — спросил Птенчик, стуча зубами, будто сенокосилка.

Когда? Что? Почему?

Приземлившийся корабль оказался больше челнока, на котором прилетел я. Никто не выглядывал из иллюминаторов. Уцелевшие разведчики прикрепились к корпусу, открылся люк, опустился трап, и я, продолжая сражаться с креслом, последовал за своей семьей. Мы сгрудились в воздушном шлюзе, люк закрылся, и мы перешли в небольшую пассажирскую каюту. Я даже не пытался открыть дверь, ведущую в кабину пилота: понятно, что на борту челнока нет команды. Птенчик озирался, глаза у него горели от возбуждения, он осторожно трогал руками все подряд.

— Нам следует сесть в кресла и пристегнуть ремни.

Я помог Булочке и показал Ма и Птенчику, как это сделать. Как только я занял свое место, огни в кабине моргнули, заработали двигатели, и мы взлетели.

Мы подлетали к могучему кораблю Синдиката, его очертания было довольно трудно разглядеть — свет огибал черный корпус судна, переходя из фиолетового в ультрафиолет, — но мне корабль показался вооруженным до зубов. После стыковки появился человек, голос которого я слышал, когда мне на помощь прилетели разведчики; сейчас его сопровождали двое помощников, похожих на азиатов. Сам он оказался высоким чернокожим мужчиной с блестящими глазами, и я сразу понял, что он непрерывно общается со своим спутником. Он провел ладонью по бритому черепу, й многочисленные золотые кольца, украшавшие его длинные пальцы, мелодично зазвенели. Одет он был в серебристый костюм.

— Меня зовут Камара. А вы, стало быть, Пламенный Лис, и это ваша семья с планеты Черводрево. Добро пожаловать! Фан и Фэн покажут каюты и объяснят, как со всем управляться. А вас мне бы хотелось осмотреть. Пройдемте со мной.

Вскоре я уже сидел в мягком кресле, мою голову накрывал шлем, подсоединенный к панели. Я с интересом изучал цветные узоры, изображавшие мой мозг. При этом я мог говорить, но вопросов мне пока не задавали.

Я слышал, как техник сказал:

— Буфер спутника сохранился.

— Мы можем войти с ним в контакт?

В результате спутника удалось выгрузить. Оставшаяся в моем мозгу Лилл потеряла способность общаться со мной, но вся информация сохранилась, и она обеспечивала меня «русскими горками» виртуальных галлюцинаций, изрядно меня смущавших — впрочем, у меня недостаточная подготовка, чтобы интерпретировать столь сложные явления. Наконец после продолжительных экспериментов с меня сняли шлем, и пока компьютер сортировал полученную из буфера информацию, я рассказал свою историю Камаре.

Потом принесли настоящий кофе и пиццу — и устроили для меня настоящий пир.

Мой рассказ вполне соответствовал информации, полученной из буфера.

— Хм-м-м, — сказал Камара, — сбежавший Искусственный Интеллект размером с планету, способный манипулировать пространством и временем, переселиться на солнце и распространиться по всей галактике…

— Все это весьма серьезно, не так ли?

— Случившееся целиком и полностью ваша вина. Хотите вернуться на планету?

— Нет!

— Я так и подумал. Значит, Черводрево будет в течение года захвачено солнцем? С точки зрения перспектив торговли абсентом, нас это вполне устраивает, хотя, конечно, такой поворот событий можно назвать и чересчур радикальным… Но ваш бывший спутник уже не подчиняется Синдикату. Что вы нам посоветуете, Лис?

— Я постарался бы сохранять осторожность. Лилл способна создать червоточины. Быть может, следует привлечь для решения возникшей проблемы Петлю Миров. В ПМ есть отделение, которое занимается потенциально опасными инопланетянами.

Камара рассмеялся, и я его понял. До сих пор человечеству не приходилось сталкиваться с разумными инопланетными существами, несмотря на слухи о том, что на нескольких мирах археологами найдены следы Чужаков. Насколько мне известно, в распоряжении этого отделения ПМ есть несколько кораблей дальнего радиуса действия, но не более того.

— Синдикат предпочитает самостоятельно ликвидировать последствия своих ошибок.

И повернувшись на каблуках, он вышел из лаборатории.

Тут же появились Фан и Фэн, которые отвели меня в нашу каюту, состоявшую из трех спален с единственным иллюминатором, к которому прилип Птенчик.

— Как замечательно! — воскликнула Булочка.

Что я делаю, сажая себе на шею Ма с Птенчиком? Это все ради Малыша. Нельзя исключать, что Булочка снова беременна. На корабле есть автоврач; достаточно проделать простой тест. Но хочу ли я это знать?

Куда мы денемся после того, как корабль Синдиката доставит нас на орбиту какой-нибудь планеты? Мне нужно на планету Блин — только туда, раз уж я стал семейным человеком. Я ощутил тоску по своим родителям.

Когда тяготение слегка изменилось, я понял, что корабль стартовал, и тут же отодрал на короткое время Птенчика от иллюминатора. Мне удалось заметить, что рядом летят разведчики необычного вида. Один из них напоминал спутник-шпион, другой — ретрансляционную станцию. Остальные просто имели угрожающий вид. Я сострадал людям Черводрева, но мне не хотелось анализировать свою боль. Что бы ни случилось, они обречены — если бахвальство Лилл имеет под собой основания.

Я не хочу разбираться в своих чувствах. Дайте мне жить. Как это делает Булочка. Как Ма и Птенчик. Ма сидит в своем кресле и сияет. Как она могла оставить свой мир столь стремительно и равнодушно. Лучшее пиво, гости, приплывающие на деревянных кораблях по деревянному морю, вопли и вращения. Возможно, она понимает, что сбежала из тюрьмы. Но самое главное — она сумела освободить дочь, а заодно и сына.

— Кстати, Ма и Булочка, я должен признаться, что не имею никакого отношения к Институту ксеноботаники на Мондеверте. Честно говоря, я специалист по разработке проектов… проектов, которые могут принести деньги…

— О, я давно начала подозревать, что ты вовсе не ученый. Ну, не похож ты на человека, занимающегося наукой! Я так и сказала Булочке… А ты богат?

— Ну, не так, как некоторые.

Она поерзала на своем замечательном кресле. Булочка смотрела на меня без малейшего упрека. Да уж, богат; мне придется оплатить четыре билета домой, в том числе и свой собственный.

— Некоторые из моих предприятий процветают. Другие не слишком. У меня имеются кое-какие акции в спорте — точнее, в петушиных боях.

Ма и Булочка недоуменно переглянулись, поэтому мне пришлось немного рассказать о больших птицах с планеты Блин.

Ма нахмурилась, потрясла головой, потом кивнула и улыбнулась.

— Нам придется привыкнуть к существованию животных.

Птенчик принялся нетерпеливо подскакивать на месте.

— Я б-бы м-мог с-с-скакать…

Вполне возможно. Не исключено, что у него откроется талант, и он найдет свое призвание. На спине бойцового петуха его заикание не будет столь заметным. Быть может, он сумеет общаться с упрямыми птицами лучше, чем с людьми. Булочке и Ма придется осваивать новый язык, но Птенчик вполне сможет обойтись жестами.

— А зачем тебе понадобились наши листья? — спросила Булочка.

— Дело в том… — Теперь у меня в голове больше не было Лилл, которая могла бы заставить меня замолчать, да и обстоятельства изменились. — Ты умеешь хранить секреты?

Когда я закончил свой рассказ, Булочка выглядела вполне одобрительно. Точнее, на лице у нее появилось благосклонное выражение.

— О Лис, — заявила мать моего сына, — мне не слишком нравилась жизнь на Черводреве. Я знала, что ты ужасно изобретательный, но, кажется, для меня ты слишком изобретательный.

— Планета Блин может показаться тебе слишком плоской.

— Вовсе нет. Если не считать волн, которые не слишком часто встречаются, Черводрево — самая настоящая равнина.

— Мы перебираемся из одного дома в другой, — вмешалась Ма. — Я с нетерпением жду, когда мы увидим эти твои степи — уверена, наша жизнь изменится к лучшему.

Мы вышли в нормальное пространство возле орбитальных доков, причалов и складов Канопуса IV. Еще один повод для Птенчика прилипнуть к иллюминатору.

Камара призвал меня в свои покои, которые были задрапированы шелком, а все экраны на стенах, кроме одного, изображали великолепные песчаные ландшафты в золотых, оранжевых и светло-вишневых тонах. На единственном почти темном экране мерцало изображение Черводрева — съемку вел оставленный нами спутник-шпион. Мы смотрели на южное полушарие, большая часть которого в это время года напоминает трутницу.

Изображение приблизилось: я увидел первый ядерный взрыв на поверхности планеты, за ним последовали второй, третий и четвертый. Между ними — время помчалось вперед с головокружительной скоростью — начался настоящий огненный шторм. Пламя бушевало на поверхности, дерево и смола вспыхивали мгновенно. В воздух поднимались огромные клубы дыма. Опустошение продвигалось стремительно, ничто не могло его остановить. И вскоре вся поверхность Черводрева была покрыта пеплом, по которому изредка проползали огненные змеи. Я представил себе, как трескается море, и наружу вылезают горящие черви — миллионы свечей. Я представил себе Недосягаемого, Ингмана Джубилити и Смельчака, задыхающихся в дыму или мгновенно сгоревших в огненном смерче, когда вспыхнул маяк Райской бухты. Быть может, ситуация в северном полушарии не так уж безнадежна; и сейчас обитатели Черводрева пытаются бороться с дымом. В любом случае нового урожая листьев не будет, и экология планеты безнадежно разрушена. Электромагнитный импульс наверняка уничтожит существенную часть цепей Лилл.

— Будьте вы прокляты! — прокричал я Камаре.

Он потер свои золотые кольца.

— Как мило… Население планеты может выжить.

Да-да.

— Вопрос в том, удалось ли нам причинить достаточные разрушения или нет. Если да, то мы определенно спасли население.

Тут он был, конечно, прав. Лилл получала серьезный удар, если вообще выжила. Ей может потребоваться целое столетие, чтобы восстановить утраченные связи. Появляется свободное пространство.

Вот только можно ли в этом пространстве дышать?

Сладкий воздух планеты Блин — здесь содержание кислорода выше, чем на Черводреве. Ты глубоко дышишь и весело хихикаешь. Весна. Я не стал рассказывать Ма и Булочке о том, что видел в покоях Камары, да и они не спросили, зачем я ему понадобился. Он вполне мог обсуждать со мной какие-нибудь дела. Молчаливое согласие моей новой семьи помогало мне справиться с угрызениями совести.

Что касается моей старой семьи…

В космопорте мы взяли такси до «Караван-сарая», достаточно скромной гостиницы, хотя, по сравнению с «Домом у моря», она была просто роскошной. Носильщик, который тащил трон Ма к нашим комнатам, явно посчитал мои чаевые мизерными — ведь мы владели резным креслом; очевидно, он пришел к выводу, что имеет дело с эксцентричными скрягами. Пока Птенчик с восторгом наблюдал через стеклянное окно за резвящимися иволгами, я по гиперлинии связался со своими родителями, что заняло некоторое время. Они оказались в Первогороде и обрадовались, услышав мой голос, хотя мне показалось, что они чем-то озабочены.

Через час мы уже сидели в экипаже, запряженном двумя гигантскими птицами в роскошных попонах. Я решил кутнуть, чтобы произвести впечатление на Птенчика и Булочку. Когда мы подъезжали к дому родителей, я начал сомневаться в разумности своего поступка, поскольку мы оказались в бедном районе, где все с удивлением глазели на наш роскошный экипаж, а оборванцы бежали позади, рассчитывая получить милостыню.

Длинные террасы домов с пластмассовыми корпусами, буйно разросшаяся трава, мусор, птицы, клюющие какую-то дрянь…

Вот мы и на месте.

Двери открываются. Нас ждали. Радостные объятия. Моя мать плачет, а потом мечтательно смотрит вслед уезжающему экипажу.

В доме беспорядок. Мать и отец постарели. Конечно, они должны были постареть! Возраст сказывается, они стали неряшливыми. Тем не менее оба полны энтузиазма — в этом отношении они совсем не изменились.

Нас угощают травяным чаем, маленькими пирожными, которые кажутся мне слегка несвежими. Для себя они ставят два стакана, банку с кусковым сахаром и бутылку… да, конечно.

— В наши дни поэзия стала иллюзорной, — с пылом сообщает мне мать, словно я прилетел сюда только для того, чтобы это услышать. — Ассоциативный ряд так усилился! И мы знаем, кого за это благодарить.

Меня. Но правда ей не известна.

— «Зеленая фея»! — восклицает она и приступает к церемонии приготовления абсента.

Вскоре они с отцом чокаются.

— Вы не должны рассказывать чужим, — шепчет она. — Не все одобряют эликсир вдохновения.

Похоже, она полагает, что мне уже известно о том, что такое абсент. Резкое снижение угла зрения у его страстных приверженцев; весь мир вращается вокруг новой дозы.

— Вы отказались от путешествий и торговли? — я стараюсь, чтобы в моем голосе не прозвучало упрека.

Да и кто я такой, чтобы их упрекать?

— Мы продали птиц и решили использовать деньги… — она замолкает, а потом оживленно продолжает: — Чтобы купить этот дом. Теперь у нас есть место, где наш разум может воспарить.

Нет-нет. Похоже, дом взят в аренду у муниципалитета. Они все продали, чтобы иметь возможность оплачивать свою пагубную привычку.

Несмотря на пристрастие к абсенту, а также языковой барьер — мне все время приходилось переводить, — моя мать, отец, Ма и Будочка замечательно поладили друг с другом. Все были охвачены огнем энтузиазма. Вот только можно ли считать полыхающий дом положительным фактором? Такое количество улыбок и метафор — чистое безумие. А хорошо ли, когда пылает целый мир?

Птенчик испытывал какое-то беспокойство. Судя по всему, он рассчитывал сразу после знакомства с моими родителями оказаться в седле гигантской птицы.

— Ты не хочешь почитать наши последние поэмы? — спросил отец.

Он порылся среди кипы бумаг и нашел первую, вторую и третью версии.

Мне показалось, что звучит поэма неплохо.

Впрочем, я мало что понял. Слишком много ускользающих намеков. Где ты, Лилл, мне не хватает словарного запаса! Может быть, опрокинув парочку бокалов «Зеленой феи», я смогу оценить стихи по достоинству? Но теперь, когда я сам стал отцом, у меня нет такого права. Малыш что-то бормочет и пускает пузыри. Как скоро он произнесет первые слова? О, какие истории о моих приключениях я поведаю ему!.. Возможно, этого лучше не делать. Тогда у него не возникнет желания устремиться в космос, как в свое время поступил я сам.

Малыш. Малыш. Мой сын.

Если я сумею незаметно проанализировать свою ДНК и узнать, что Лилл проделала со мной при помощи диковинных коктейлей, то мне удастся заинтересовать своим открытием генетически несовместимых родителей… Это будет прибыльным и гуманным бизнесом. Человеческая раса не пострадает.

Правда?

Во всяком случае, я очень на это надеюсь.

Если опросить американских, а еще лучше английских критиков научной фантастики, кто, по их мнению, в 1970—1980-е годы наиболее ярко представлял ее «серьезную», философскую ипостась, то в первой тройке, скорее всего, окажется Иэн Уотсон. Однако на следующий очевидный вопрос: «О чем же таком он писал, этот автор?» — ответом, вероятно, будет выразительное пожатие плечами: мол, в двух словах не скажешь…

Шиина не хотела, чтобы это случилось. Конечно, не хотела — требования миссии она знала не хуже остальных, столь же хорошо, как и сам Дэн. У нее имелись обязанности перед NASA. И она это понимала.

Но такой поступок казался ей очень правильным.

Он приплыл после охоты.

Ночь кончилась. Пухлый огненный шар солнца уже засверкал над поверхностью воды.

Кальмары выплывали из кораллов и зарослей водорослей, где они кормились. Стайки сбивались в группки, которые постепенно образовали стаю примерно в сотню голов.

«Ухаживай за мной. Ухаживай за мной».

«Смотри, какое у меня оружие!»

«Я сильный и яростный».

«Держись подальше! Она моя!..»

То был древний язык головоногих, язык сложных узоров на коже, ее текстуры, поз — слов о сексе, опасности и пище. Шиина плыла в стае и пела от радости.

Но вот в воде мелькнула тень.

Дозорные немедленно приняли позы маскировки или стали блефовать, выкрикивая ложь приближающемуся хищнику.

Шиина знала, что настоящих хищников здесь быть не может. А тень — не более чем машина, наблюдатель NASA.

Темный силуэт подкрался ближе и поднырнул под стаю. Так поступила бы настоящая барракуда, намереваясь ворваться в ее середину.

От стаи отделился сильный самец. Он развел в стороны все восемь рук, поднял два сильных щупальца, и его зеленые бинокулярные глаза уставились на фальшивую барракуду. На коже запульсировали узоры из светлых и темных пятен. «Посмотри на меня. Я большой и яростный. Я могу тебя убить». Самец медленно и осторожно подбирался к барракуде, пока не оказался совсем рядом.

В последний момент барракуда неуклюже развернулась.

Но слишком поздно.

Два длинных щупальца метнулись вперед, шишечки присосок коснулись шкуры барракуды и прочно закрепились. Восемь сильных рук самца обвили тело барракуды, а его кожа от возбуждения потемнела. Он ударил барракуду клювом, отыскивая мясо.

И он нашел его. Шиина увидела кусочки рыбы — добычу, подброшенную Дэном.

Кальмар стал погружаться, не выпуская добычи. Шиина присоединилась к нему. Прохладная вода струилась сквозь ее мантию, придавая пикантность первобытному наслаждению удачной охотой — несмотря на всю ее искусственность.

…Именно тогда это и произошло.

Когда Маура Делла неуклюже пролезла в лабораторию через шлюз, запах освежителя ее просто ошеломил.

— Добро пожаловать в «Океанскую лабораторию», мисс Делла, — приветствовал ее морской биолог Дэн Истебо — толстый, страдающий одышкой, настойчивый, лет тридцати, с вечной бутылочкой колы в руке и копной рыжих волос. Типичный придурковатый ученый, если судить по внешности.

Маура отыскала перед приборной панелью свободный стул — каркас, обтянутый тканью, которую неоднократно латали клейкой лентой. Рабочая зона здесь представляла собой маленькую тесную сферу со встроенными в стены приборами и оборудованием. Негромко, словно пульсируя, попискивал сонарный маячок.

Ощущения замкнутого пространства и тяжести воды над головой были ошеломляющими.

Она подалась вперед, заглядывая в маленькие смотровые окошки. Серую пустую воду пронизывали солнечные лучи. Маура увидела стаю кальмаров, плывущих в замысловатом строю.

— Кто из них Шиина-5?

Дэн указал на мягкий экран, встроенный в свободный участок стены.

Обтекаемое торпедообразное тело сочного оранжевого цвета с черными крапинками. По бокам изящно изгибаются похожие на крылья плавники.

«Космический Кальмар, — подумала Маура. — Единственный моллюск, включенный в штатное расписание NASA».

— Sepioteuthis sepioidea, — сказал Дэн. — Карибский рифовый кальмар. Длиной примерно с вашу руку. Кальмары, как и все головоногие, принадлежат к типу моллюсков. Но у кальмаров нога моллюска превратилась в воронку, ведущую в мантию — вот здесь, — а также в руки и щупальца. В полости мантии находятся внутренности и жабры. Проходящую сквозь мантию воду Шиина может использовать для перемещения, действуя, как реактивный двигатель.

— Откуда вы знаете, что это она?

Дэн снова ткнул пальцем в экран:

— Видите выпуклость между глаз, вокруг пищевода?

— Это ее улучшенный мозг?

— Нервная структура кальмаров отличается от нашей. У Шиины два нервных шнура, проходящих сквозь все тело, подобно рельсам, и усеянных парами ганглий — нервных узлов. Передняя пара ганглий увеличена и является долями мозга. Мы генетически модифицировали Шиину и ее прабабушек…

— Чтобы получить умного кальмара.

— Мисс Делла, кальмары и так умны. Они эволюционировали — очень давно, еще в юрский период, — состязаясь с рыбами. У них есть органы чувств, реагирующие на свет, запах, вкус, прикосновение, звук — включая инфразвук, а также гравитацию, ускорение. Возможно, и на электричество. Шиина способна осознанно управлять узорами на своей коже. Может «рисовать» на ней ленты, полосы, круги, кольца, точки. И даже делать их движущимися.

— Эти узоры — их «речь»?

— Не только узоры на коже, но и ее текстура, и поза тела. Возможно, имеются еще и электрические или звуковые сигналы, но в этом мы не уверены.

— И для чего они применяют свою восхитительную сигнальную систему?

— Трудно сказать… Совместно они не охотятся. И живут всего пару лет, спариваясь лишь один-два раза. — Дэн почесал бороду. — Но мы сумели выделить некоторое количество первичных лингвистических компонентов, которые и составляют примитивную грамматику. Даже для «неулучшенного» кальмара. Но этот язык, похоже, очень беден. В нем нет ничего, кроме пищи, секса и опасности. Но у Шиины язык гораздо богаче, мы ведь обучаем ее. Мы сумели доказать, что областями мозга, отвечающими за обучение, являются вертикальная и находящиеся над ней передние доли, расположенные выше пищевода.

— И как вы это доказали?

Дэн поморгал.

— Отрезая кусочки кальмарьих мозгов.

Маура вздохнула. Факт прямо для телепередачи.

Они рассматривали Шиину. Два больших глаза — сине-зеленых, с оранжевым ободком — на несколько секунд взглянули в камеру.

Чужие глаза. И разумные.

Имеем ли мы право поступать так, вмешиваться в судьбу других разумных существ ради собственных целей, а ведь мы даже не понимаем, как признает сам Истебо, для чего кальмары используют речь? О чем они разговаривают?

Каково это — быть Шииной?

И в состоянии ли Шиина понять, что люди хотят сделать ее пилотом космического корабля, летящего к астероиду?

Он подплыл к ней — самец, одолевший врага. Одно из его щупальцев было оторвано после столкновения с кусочком металла.

Она знала, что так поступать нельзя. И все же у нее не было сил сопротивляться. Она ощутила, как на коже рождается новый узор — многоцветные крапинки, перемежающиеся белыми пятнышками. «Ухаживай за мной».

Он подплыл ближе. Шиина увидела, как дальний от нее бок самца стал серебристым — сигнал другим самцам: «Держитесь подальше. Она моя!» По мере того, как он поворачивался, цвета его тела менялись, и она видела, как крошечные мускулы сдавливают пигментные мешочки в коже.

И он уже протягивал к ней гектокотиль — модифицированную руку со стопочкой сперматофоров на конце.

Миссия, Шиина. Миссия. Программа! Миссия! NASA! Дэн!

Но животное внутри нее становилось все сильнее и нетерпеливее. И она раскрыла для самца свою мантию.

Его гектокотиль приблизился, метнулся внутрь и уложил иглообразный сперматофор у основания ее рук.

Потом самец извлек гектокотиль. Все завершилось.

Нет, не все. Она еще могла выбирать — ухватить сперматофор и поместить его в свой приемник для спермы или нет.

Она знала, что не должна этого делать.

Песни кальмаров вокруг нее пульсировали жизнью. Древние песни, которые пели еще до людей, до китов и даже до рыб.

Ее жизнь коротка — одно лето, максимум два, несколько спариваний. Но песни света и танца заставляли каждого кальмара сознавать, что он или она есть часть жизни, зародившейся в тех древних морях. И что их короткая трепетная жизнь столь же малозначительна и одновременно столь же важна, как серебристая чешуйка на рыбьем боку.

Шиина, обладая усовершенствованным мозгом, смогла понять это первой из всех головоногих. И все же это знал и каждый кальмар — на каком-то подсознательном уровне.

Однако Шиина уже не была частью этого живого сообщества.

Самец еще не успел отплыть, а ее уже охватили ошеломляющая печаль, одиночество и изолированность. И возмущение.

Она обхватила сперматофор руками и увлекла его в глубину мантии.

— Мне придется говорить за вас в Решающий Понедельник, — предупредила Маура Дэна. — И поставить на кон свою репутацию, чтобы спасти этот проект. Вы уверены, абсолютно уверены, что это сработает?

— Абсолютно, — ответил Дэн со спокойной убежденностью. — Послушайте, кальмары адаптировались к среде с нулевой гравитацией — в отличие от нас. И Шиина умеет охотиться в трехмерном пространстве, поэтому она способна управлять кораблем. Если вы захотите вывести существо, идеально приспособленное для космического полета, то им станет головоногий моллюск. К тому же она намного дешевле любого эквивалентного по возможностям робота…

— Однако у нас нет никаких планов по ее возвращению, — мрачно отметила Маура.

Дэн пожал плечами:

— Даже если бы такая возможность и была, ее жизнь слишком коротка… Надеюсь, публика воспримет прибытие астероида на околоземную орбиту как памятник Шиине. И еще, сенатор… каждую секунду своей жизни, с самого момента зачатия, Шиина знала свою цель. Ради нее она и живет. Ради своей миссии.

Маура угрюмо смотрела на Шиину, плавающую в стае.

«Нам придется это сделать, — подумала она. — И в понедельник я должна буду выбить финансирование проекта».

Если Шиина добьется успеха, то лет через пять она доставит на околоземную орбиту астероид, богатый органикой и другими материалами. Этого астероида хватит для полетов на другие планеты. Возможно, это спасет человечество.

«А если все более мрачные отчеты Госдепартамента о состоянии Земли хотя бы наполовину точны, то это может стать нашим последним шансом».

Но Шиина не доживет, чтобы увидеть результат.

Стая кальмаров сбилась в тесный строй и рванула прочь, быстро исчезнув из виду.

Шиина-5 зависла в центре корабля, где вода, проходящая сквозь ее мантию и омывающая жабры, была самой теплой и богатой кислородом. Устройства управления — набор приборов и механизмов, поддерживающий жизнь — виднелись перед ней темной массой, на поверхности которой помигивали огоньки.

Она давно обнаружила, как трудно отдыхать в одиночестве — без стаи, без спариваний, обучения и бесконечных танцев дневного света.

Не в силах успокоиться, она поплыла прочь от центра управления. По мере того как она поднималась, протекающая сквозь мантию вода становилась холоднее и беднее кислородом. Она различала еле слышимые звуки, издаваемые живыми существами — плавное и стремительное скольжение рыб, бормочущий шепот криля, которым питались рыбы, и шипение диатомей и водорослей, служивших кормом для криля. В космическом корабле Шиины материя и энергия двигались по большим замкнутым циклам, поддерживаемые солнечным светом и регулируемые, словно биение сердца, центральной машинерией.

Она достигла полупрозрачной стены корабля. Та была упругой и заросла водорослями; их длинные нити колыхало едва заметное течение.

За упругой мембраной сияло молочно-белое расплывчатое солнце, возле которого виднелся полумесяц. Она знала, что это и есть Земля, чьи великие океаны для нее сократились до капли.

Она позволила неторопливому китоподобному вращению корабля увлечь ее прочь от солнечного сверкания и заглянула в темноту, где увидела звезды.

Ее обучили распознавать многие звезды. Она использовала эти знания для определения своего положения в пространстве гораздо более точно, чем это смог бы сделать даже Дэн на далекой Земле. Но для Шиины звезды представляли собой нечто гораздо более значительное, чем просто навигационные маяки. Ее глаза имели в сотню раз больше рецепторов, чем глаза человека, и она видела в сотню раз больше звезд.

Для Шиины Вселенная была заполнена звездами, трепещущими и живыми. А галактика представлялась звездным рифом, зовущим ее промчаться вдоль всей его длины.

Но сейчас это видела только Шиина. Ее все сильнее охватывало чувство одиночества.

Плавая в звездном свете, Шиина баюкала своих еще неродившихся детей, нетерпеливо выбрасывая облака чернил, принимающие очертания самца с яркими и глупыми глазами.

Маура Делла оказалась вовлечена в этот проект потому, что в 2030 году, когда ресурсы планеты сократились до минимума, Земля превратилась в огромную банку с пауками.

Возьмем, к примеру, воду. Человечество стало потреблять больше пресной воды, чем ее падает на планету с дождями и снегом. В Азии и других регионах вспыхивали схватки из-за воды. В войне между Индией и Пакистаном был даже взорван атомный заряд.

Главной международной проблемой стала Антарктика, когда последний континент был «открыт» для полубезумной активности изголодавшихся по ресурсам наций. Этот конфликт расширялся с каждым месяцем.

И так далее.

С точки зрения Мауры, все важнейшие проблемы человечества имели в своей основе замкнутость мира, отсутствие новых рубежей.

Америка быстро катилась в ад. Давно обойденная Китаем, а теперь оказавшаяся и перед лицом военной угрозы, Америка отступила, стала испытывать отвращение к риску. Богатые укрылись в огромных бронированных анклавах, бедняки искали забвения в фантастических мирах виртуальной реальности, американские солдаты летали в бронированных вертолетах над зонами боев в Антарктике, а китайцы кишели на скованных льдом землях, которые им удалось захватить.

А в довершение всего — настолько сильным оказалось похмелье тех дней, когда Америка доминировала в мире — американцы оставались нацией, которую на Земле ненавидели почти все.

Ирония заключалась в том, что в небесах имелись любые ресурсы, которые только можно пожелать: астероиды, луны Юпитера и Сатурна, бесплатная энергия Солнца. Люди знали об этом десятилетия. Но и после семидесяти лет космических полетов никто так и не придумал достаточно дешевый и надежный способ выхода на орбиту, который бы сделал разработку этих небесных богатств экономически выгодной.

Теперь же Дэн Истебо, чокнутый ученый из NASA, придумал способ, как пролезть в бутылочное горлышко. Он создал Космического Кальмара, способного изменить орбиту одной из этих летающих гор.

Мауру совершенно не волновало, каковы его личные мотивы, ее заботило лишь то, как она сможет употребить предложения Дэна во благо Земли.

Поэтому, когда Дэн пригласил ее для разговора к себе в JPL[5], она согласилась немедленно.

Один из экранов, встроенных в стену, показывал сине-зеленый космический корабль, приближающийся к астероиду. Астероид был бесформенным и почти черным. Кратеры и трещины на его пыльной поверхности были словно вырублены солнечными лучами.

— Расскажите, что я получу за свои деньги, Дэн.

Ученый взмахнул пухлой рукой:

— Околоземный астероид 2018JW, называется Рейнмут. Глыба из камней и льда около полумили в поперечнике. — Дэн был возбужден, его голос срывался, лоб покрылся капельками пота. — Маура, это именно то, что нам нужно. Миллиард тонн воды, силикатов, металлов и сложной органики — амины, азотистые основания. Даже Марс беднее этого астероида, если считать килограмм на килограмм…

Дэн Истебо живет не в свое время, подумала Маура. Он наверняка предпочел бы работать здесь в 60-е и 70-е, когда наука была королевой и планировался запуск безумно дорогих знаменитых космических зондов — «Викинг», «Вояджер», «Галилео».

Но сейчас подобное невозможно.

JPL создавалась как военная исследовательская лаборатория, и армия вернула ее себе в 2016 году.

Однако от наследства NASA внутри JPL нельзя было избавиться немедленно, пока одинокие и заброшенные «Вояджеры» все еще попискивали радиосигналами на границе Солнечной системы. И Дэн Истебо использовал это наследство на полную катушку, создавая внутри военной организации своих Космических Кальмаров. А ведь он, поняла Маура, и ее бы генетически изменил и засунул в ящик, если бы это входило в его планы.

— Расскажите мне еще раз, почему мы должны пригнать эту глыбу на орбиту вокруг Земли, — сказала она.

— Орбита Рейнмута близка к земной. Но это означает, что астероид не очень часто доступен для миссий с низкими затратами энергии; обе орбиты напоминают пару часов, идущих слегка вразнобой. До подобных небесных тел вовсе не так легко добраться, как полагают некоторые энтузиасты. Нам придется ждать еще сорок лет, прежде чем мы сможем повторить траекторию Шиины.

— Или вернуть ее домой.

— Да. Но это к делу не относится.

Не относится! Да ни черта он не понимает. Во всем проекте это самый трудный момент для преподнесения его парламенту и публике…

Сквозь полупрозрачный пол Шиина видела зернистый серо-черный грунт. Дэн сказал ей, что это вещество старше океанов Земли. А сквозь изогнутые стены корабля она различила зазубренный горизонт этого мирка — всего в десятках метров от нее.

Ее мир. Она запульсировала от гордости.

И еще она знала, что наконец-то готова.

Шиина отложила яйца.

Они были заключены в студенистые мешки — сотни яиц в каждом. Здесь, разумеется, не было нерестилищ. Поэтому она уложила мешки с яйцами на приборы в центре миниатюрного океана, который теперь находился на поверхности Рейнмута.

Подплывали рыбки, тыкались в яйца. Она наблюдала за ними, пока не убедилась, что рыбам не по вкусу защитный студень, который для этого и предназначался.

Всего этого камеры Дэна не видели. Она не сказала ему о том, что сделала. Она не могла покинуть свою тюрьму, но могла исследовать мир за его пределами.

Из корабля вылезли маленькие роботы-светлячки, осторожно прокладывая себе дорогу по поверхности астероида. Каждый был нагружен миниатюрными инструментами — изящными, как коралл, и совершенно недоступными ее пониманию.

Зато сами светлячки находились под ее контролем. Для этого она использовала похожее на перчатку устройство дистанционного управления, куда всовывала длинные руки, направляя деликатные движения каждого робота.

…Вскоре вылупились малыши, один за другим выбираясь из растворяющихся яиц. Они плавали вокруг — настороженные, активные, любопытные. Выпуская струйки воды, она направляла их к зарослям водорослей.

Пока малыши кормились, ее ждала работа.

Шиина собрала роботов на одном из полюсов Рейнмута. И там — терпеливо, кусочек за кусочком, она заставила их собрать маленькую химическую фабрику: трубы, баки, насосы и устремленное в небо сопло. Энергией ее обеспечивали драгоценные панели солнечных батарей, разложенные на пыльном грунте.

Фабрика начала работать. Бурильщики добывали поверхностный реголит и спрятанные под ним скальные породы и лед. Процессы химического разделения отфильтровывали метановый лед и складывали его про запас, в других процессах высвобождался водяной лед, который плавился и направлялся в ячейки электролиза, где разлагался на кислород и водород.

Все это казалось Шиине замечательным! Взять камни и лед — и превратить их в другие вещества! Но Дэн пояснил, что это старая и трудоемкая технология, которую люди используют в несколько раз дольше, чем даже его долгая жизнь.

Разрабатывать астероид легко. Надо лишь добраться до него и начать.

Тем временем малыши росли поразительно быстро, превращая половину съеденной пищи в массу тела. Она видела стычки юных самцов: «Я большой и яростный. Посмотри на мое оружие. Посмотри на меня!»

Почти вся молодь была глупой. И лишь четверо оказались похожи на нее.

Она уже начала стареть. Она уставала. Тем не менее Шиина учила четверых малышей тому, как надо охотиться. Она рассказывала им о рифе, о множестве существ, которые там живут и умирают. И еще она учила их языку — абстрактным знакам, которым ее обучил Дэн. Вскоре их мантии запестрели вопросами. Кто? Почему? Где? Как?

У нее не всегда находились ответы. Но она показывала машины, сохраняющие жизнь, рассказывала о звездах и Солнце, о природе мира и необъятной Вселенной. И о людях.

Настал момент, когда конструкция на полюсе оказалась готова к испытаниям.

Под управлением Шиины, щелкнув, открылись простые клапаны. Газообразные метан и кислород рванулись в прочную камеру сгорания и вспыхнули. Глазами робота Шиина видела, как из камеры вырвались продукты сгорания — ледяные кристаллы. Искрясь в солнечных лучах, они помчались в космос идеально прямым столбом. То был красивейший огненный фонтан.

И еще Шиина ощутила мягкую тягу ракеты — огромные волны, медленно пульсирующие сквозь воду.

Метановая ракета, зафиксированная на оси вращения астероида, постепенно столкнет Рейнмут с орбиты и направит его в сторону Земли[6].

Дэн сообщил ей, что в NASA празднуют это событие. Он не сказал прямо, но Шиина сама поняла: радуются в основном тому, что она завершила свою работу до того, как умерла.

Теперь она больше не нужна. Во всяком случае, людям.

Молодежь быстро сообразила, что Шиина и остальная молодь скоро истощат ресурсы своего единственного обиталища. В тесно замкнутых циклах воспроизводства уже наблюдалось несколько проблем: непредсказуемые скачки численности в популяции планктона.

Дети Шиины оказались очень сообразительными. И скоро они смогут мыслить так, как не способна она сама.

Они сказали, что, может быть, имеет смысл не только ремонтировать стены их жилища, но и расширять их. Скажем, построить новые купола и наполнить их водой.

Шиина, обученная лишь для свершения своей миссии, нашла подобную мысль весьма странной. Но им не хватало рыбы, а рыбе постоянно не хватало криля. Вода стала затхлой и перенаселенной.

Все это было неправильно.

Поэтому умные дети Шиины стали охотиться на своих глупых братьев и сестер, поедая их вялые тела одно за другим, пока не остались только эти четверо и Шиина.

Когда разразился скандал, Дэн Истебо сидел в своей каморке в научном крыле JPL и следил за ходом сетевой конференции.

Маура Делла нависла над ним, испепеляя взглядом.

Дэн коснулся экрана, закрывая канал связи.

— Сенатор…

— Вы задница, Истебо!.. Давно вы знаете о том, что произошло?

Он вздохнул:

— Не очень. Недели две.

— А до запуска вы знали, что она беременна?

— Нет. Клянусь. Если бы знал, то отменил бы миссию.

— До вас еще не дошло, Истебо? Мы как раз добились того, что сентиментальная публика готова примириться со смертью Шиины. Но теперь все изменилось… Мы не можем допустить, чтобы астероид показался на околоземной орбите с грузом трупов разумных кальмаров!

Дэн закрыл глаза.

— Полагаю, нет смысла намекать, насколько глупо мы поступим, если остановим все именно сейчас. Мы уже потратили деньги. На Рейнмуте смонтирована установка. Она работает. Осталось лишь дождаться результата. Ведь мы достигли цели.

— Это не имеет значения, — негромко и с сожалением проговорила она. — Люди… нерациональны, Дэн.

— А как же будущее, как же великая цель?

— Мы до сих пор участвуем в гонке между возможностью и катастрофой. Придется начать сначала. Отыскать другой способ.

— У нас был единственный шанс. И мы только что проиграли гонку.

— Очень надеюсь, что нет, — угрюмо возразила она. — Прослушайте, сделайте это… порядочно. Позвольте Шиине спокойно умереть. А потом выключите двигатель.

— А как же ее дети?

— Мы ведь все равно не сможем их спасти, не так ли? — холодно осведомилась она. — Я лишь надеюсь, что они нас простят.

— Сомневаюсь, — буркнул Дэн.

Вода, струящаяся сквозь ее мантию, была мутной и вонючей. Она дрейфовала, расслабив ноющие руки и мечтая о самце с яркими и глупыми глазами.

Но молодежь не давала ей покоя.

«Близкая опасность. Ты умрешь. Мы умрем». На их телах мелькали быстрые сигналы, которыми пользовались охраняющие стаю часовые, предупреждая о приближении хищника.

Здесь, разумеется, никаких хищников не было. Кроме самой смерти.

Она пыталась объяснить им это. Да, все они умрут — но ради великой цели, чтобы Земля, NASA и океан выжили. То был величественный образ, достойный, чтобы ради него пожертвовали жизнью.

Но они ничего не знали о Дэне, NASA и Земле.

«Нет. Ты умрешь, мы умрем».

Они походили на нее. Но в некоторых отношениях были ближе к отцу. Яркому. И первобытному.

Дэн Истебо освободил свой стол. Он готовился перейти в компанию по геноинженерному биовосстановлению в Африке. В JPL он задержался лишь для того, чтобы увидеть смерть Шиины, и данные телеметрии подсказывали, что его ожидание не затянется.

А затем радиотелескопы сети «Дальний космос» отвернутся от астероида, и все, что последует за этим, станет разворачиваться во мраке и холоде. И черт с ним.

…На экране появилось новое изображение. Кальмар, сигналящий ему: «Посмотри на меня. Дэн. Посмотри на меня. Дэн. Дэн. Дэн».

Он не поверил своим глазам.

— Шиина?

Ему пришлось подождать долгие секунды, пока это единственное слово, ставшее образом, передавалось сквозь разделяющее их пространство.

Шиина-6.

«Умирать. Вода. Вода умирать. Рыба. Кальмар. Опасность близко. Почему?»

Он понял, что молодая самка говорит о биосфере корабля. И она хочет, чтобы Дэн помог ей.

— Это невозможно.

«Нет». Эти бездонные черные глаза. «Нет. Нет. Нет». Тело самки расцвело метелью узоров, на ее коже запульсировали ленты и полосы, голова наклонилась, руки поднялись. «Я большой и яростный. Я рыба-попутай, морская трава, камень, коралл, песок. Я не кальмар, не кальмар, не кальмар».

Он не придумал для Шиины-5 символ, обозначающий «ложь», но этот кальмар, находящийся за миллионы миль от него, изо всех своих сил бомбардировал его ложью.

Но ведь Дэн сказал правду.

Или нет? Как, черт побери, можно продлить фиксированный срок службы замкнутой системы жизнеобеспечения внутри водного шара?

Но ведь она не обязана оставаться замкнутой, понял он. Потому что корабль лежит на астероиде, где полно любого сырья. Именно в этом и заключался смысл миссии.

Его мозг энергично заработал, размышляя над новой проблемой.

Однако добиться результата будет чертовски трудно. И ради чего? Зарплату в NASA ему перестанут платить со дня на день, а солдафонам, вернувшим себе JPL, нужно лишь запускать на низкие околоземные орбиты военные спутники.

Честно говоря, он уже предвкушал переезд в Африку. Он станет жить в комфорте, под куполом Браззавиля, далеко от районов вероятных глобальных конфликтов. Да и работа там будет постоянная. И никаких тебе этических двусмысленностей.

Так почему же ты медлишь, Истебо?..

— Я тебе помогу, — сказал он. — И что они со мной могут за это сделать?

Последнюю фразу он переводить не стал.

Кальмар отвернулся от камеры. А Дэн взялся за телефон.

Шиина-6 была самой умной из молодых.

Ее ждало очень много работы.

Она научилась пользоваться системами дистанционного управления и направлять роботов в нужные места на астероиде. Бурильное оборудование было переналажено на поиск питательных веществ для фитопланктона — нитратов и фосфатов.

Даже в самом замкнутом мире нужно было многое сделать. Дэн показал ей, как поддерживать воду чистой, прогоняя ее через фильтры с активированным углем. Однако отработанный уголь нужно было заменять на астероидный материал, обугленный концентрированными солнечными лучами. И так далее.

Со временем экосистема корабля стабилизировалась. До тех пор, пока работают машины, в нем сохранится и жизнь.

Но он был слишком мал. Ведь он был рассчитан на обеспечение нужд всего одного кальмара. Поэтому роботы разобрали фабрику на полюсе и начали собирать новые двигатели, обеспечивать новые потоки сырья и изготовлять листовой пластик из материала астероида.

Вскоре были возведены четыре новых корабля, соединенные туннелями — по одному для каждого из умных детей Шиины. Диатомеи и криль радостно плодились и размножались. Большой объем потребовал больше энергии, поэтому Шиина увеличила площадь солнечных батарей.

Новые корабли сами напоминали живые существа, которые размножаются почкованием.

Однако на подходе было новое поколение головоногих — во всех кораблях висели мешочки с яйцами, приклеенные к камням.

Шиина поняла, что конца этому не будет: новые поколения молоди и новые помещения, пока весь астероид не окажется заполнен, а ресурсы его использованы до конца. И что тогда? Неужели они в конце концов накинутся друг на друга?

Но Шиина-6 уже начала стареть. Такие вопросы могут подождать поколение-друтое.

А Шиина-5 посреди всей этой бурной деятельности становилась все слабее. Вокруг нее собрались дети.

— Смотрите на меня, — сказала она. — Ухаживайте за мной. Любите меня.

Последние невнятные слова, изображенные расплывчатыми символами на покрывшейся пятнами коже, упрямая попытка принять нужную позу, напрягая обессилевшие мускулы.

Шиина-6 приблизилась к матери. Что видели эти тускнеющие глаза? Неужели это правда, что она вылупилась из яйца ё беспредельном океане, где охотились, сражались, плодились и умирали сотни — тысячи, миллионы — кальмаров?

Шиина-5 бесцельно дрейфовала, и слабое притяжение Рейнмута стало увлекать ее ко дну.

И дети Шиины набросились на нее, разрывая клювами остывающую жесткую плоть.

Дэн Истебо встретился с Маурой Деллой еще раз — пять лет спустя.

Встреча произошла у входа в экодом Хьюстона в душный августовский день. Африканский проект Дэна потерпел крах, когда экотеррористы взорвали бомбу под куполом Браззавиля (два американца были убиты), и он вернулся в Хьюстон, свой родной город.

Он пригласил ее в свой дом — вблизи центра города, на юге. То было современное жилище — бронированная коробка с замкнутой системой жизнеобеспечения.

Когда она сняла маску-респиратор, он был потрясен: ее лицо сильно исхудало, а кожа на нем напоминала щербатую поверхность Луны.

— Экологическое оружие? — спросил Дэн. — Очередная созданная в Китае эпидемия, избирательно поражающая белых американцев?

— Нет. — Она выдавила улыбку. — Просто авария в замкнутой экологической системе. Прионная чума[7]. — Она допила пиво и достала несколько распечатанных цифровых фотографий. — Вы это видели?

Дэн прищурился. Нечеткое изображение зеленой сферы. Пояснительная надпись NASA на обороте гласила, что снимки сделаны космическим телескопом «Хаббл-2».

— А я и не знал, что «Хаббл-2» все ещё работает.

— Работает, но не для науки. С его помощью мы наблюдаем за китайской лунной базой. Но какой-то тип в Госдепартаменте решил, что нам все-таки нужно приглядывать за… за этим.

Она протянула ему стопку распечаток. Это оказались данные, полученные спектрографами и сенсорами дистанционного наблюдения. Если верить тому, что он сейчас видел, то они зарегистрировали летающий в космосе водяной шар, внутри которого проходят реакции, основанные на хлорофилле.

— Боже мой, — пробормотал он. — Так они выжили! Но как, черт побери?

— Вы же сами их всему научили, — процедила она.

— Но такого я не ожидал! Похоже, они переделали весь чертов астероид.

— Это еще не все. У нас есть доказательства, что они летали на соседние астероиды. Видимо, на метановых ракетах.

— Наверное, они забыли о нас…

— Сомневаюсь. Взгляните на это.

То был доплеровский анализ Рейнмута, исходного астероида. Он перемещался. Дэн попытался интерпретировать цифры.

— Я не могу делать в уме расчеты по орбитальной механике. Куда эта штуковина направляется?

— Угадайте.

Молчание.

— Зачем вы приехали ко мне?

— Мы собираемся послать им сообщение. На языке знаков, который вы разработали для Шиины. И хотим получить разрешение использовать в нем ваше имя.

— А мне позволят одобрить содержание? — спросил Дэн.

— Нет.

— Что вы им скажете?

— Будем просить прощения. За то, как мы поступили с Шииной.

— Думаете, это сработает?

— Нет. Они такие же хищники, как и мы. Только умнее. Как бы мы поступили?

— И все же мы должны попробовать.

Маура начала собирать свои материалы.

— Да, — согласилась она. — Мы должны попробовать.

Когда водный мир приблизился, выплывая из темноты, Шиина-46 проплыла через сердце переделанного Рейнмута.

На каждом иерархическом уровне образовывались, сливались и разделялись, неутомимо комбинируясь, мыслестаи — мерцающее сияние группового сознания, пульсирующего во всем миллионном сообществе головоногих, подобно отблескам солнечного света на поверхности воды. Но эти великие стаи забыли свои песни-мечты о Земле и далеком прошлом и пели теперь о лежащем впереди непостижимо огромном и далеком будущем.

Шиина-46 была практична.

Сделать предстояло многое, а требования об экспансии не прекращались: например, послать больше пакетов для колонизации на ледяные шары вокруг внешних планет или провести дополнительные исследования больших ледяных миров, расположенных на орбитах вдали от центрального источника тепла.

Тем не менее она оказалась заинтригована. Неужели это действительно та самая Земля? Родной дом легендарного Дэна и NASA?

Если это так, то, на взгляд Шиины, очень неуютно быть человеком и обитать в заключении под тонким слоем воздуха, покрывающим Землю.

Но откуда кальмары прилетели, значения не имело. Главное — куда они направляются.

Рейнмут вышел на орбиту вокруг водного мира.

Великие иерархии разумов временно распались, и головоногие отдались радостному безумству празднования: «Ухаживай за мной. Ухаживай за мной. Посмотри на мое оружие! Я сильный и яростный. Держись подальше! Не приближайся! Она моя!..»

Все катилось в ад с поразительной и удручающей скоростью. По всей планете люди умирали в конфликтах и экологических катастрофах, которые никто уже давно не пытался остановить — еще до первого крупного обмена ядерными гостинцами.

Но Дэну хотя бы довелось увидеть, как Рейнмут выходит на низкую околоземную орбиту.

Выглядело все так, словно цель его давнего проекта наконец-то достигнута. Но он знал, что огромный артефакт, висящий в небесах, подобно мерцающей, зеленой и полупрозрачной Луне, не имеет к нему никакого отношения.

Поначалу он выглядел мирно на фоне оранжевого, затянутого смогом неба. Даже красиво. На его боках переливались символы языка кальмаров, видимые с Земли. Некоторые Дэн даже с трудом прочел.

Он знал, что они делают — взывают к своим дальним родственникам, которые все еще могли населять океаны.

Но Дэн также знал, что эта попытка обречена на провал. В земных океанах почти наверняка не осталось кальмаров: их или выловили, или они умерли от голода и отравления, когда погиб планктон, отравленный «красными приливами»[8].

Населяющие Землю нации на время оставили свои экономические, этнические, религиозные и прочие склоки и попытались отреагировать на эту угрозу из космоса. Они снова попробовали начать диалог. А потом расконсервировали старую шахту и запустили ракету с ядерной боеголовкой.

Но боеголовка просто пронзила водяную сферу, не оставив на ней и следа.

Впрочем, это уже не имело значения. У Дэна еще оставались источники, которые поведали ему, что следы деятельности кальмаров обнаружены во всем поясе астероидов, на ледяных спутниках — Европе, Ганимеде, Тритоне и даже в кометном облаке Оорта, на самой границе системы.

Они распространялись экспоненциально, со скоростью взрыва.

Какая ирония, подумалось ему. Мы послали туда кальмара, чтобы получить толчок для экспансии в космос. А теперь, похоже, они начали собственную экспансию.

Но они всегда больше подходили для космоса, чем мы. Словно эволюционировали именно в этом направлении. Словно ждали, пока появимся мы, пока поднимем их с планеты, дадим им первоначальный толчок.

Словно именно это было нашим единственным предназначением.

Интересно, помнят ли они его имя?

Первый из полупрозрачных кораблей начал садиться, возвращаясь в пустые океаны Земли.

Доктор Седрик Элтон прошел в свой кабинет с черного хода, скинул пальто, повесил его в шкафчик, после чего взял со стола стопку историй болезни, которые аккуратно сложила его секретарь Елена Фитцрой. Их было всего четыре, хотя могло быть до сотни, если бы он согласился принять каждого обратившегося к нему больного: ныне его известность возросла до такой степени, что имя доктора Седрика Элтона ассоциировалось с самой психиатрией.

Он пробежал лежавшую сверху историю болезни, нахмурился. Подошел к двери, ведущей в приемную, и через небольшое тонированное окошко заглянул в комнату. Там находились четыре полисмена и человек в смирительной рубашке.

Из истории болезни следовало, что зовут пациента Джеральд Босек, что он убил пятерых покупателей в супермаркете, а при задержании расстрелял полицейского офицера и еще двоих ранил.

Внешне Джеральд Босек не производил впечатления опасного человека. Голубоглазый, с каштановыми волосами молодой человек лет двадцати пяти. Морщинки вокруг глаз свидетельствуют о добром нраве. В настоящее время он, лениво расслабившись, с улыбкой следил за Еленой, которая делала вид, что изучает какие-то документы, хотя ее явно смущало присутствие необычных посетителей.

Седрик вернулся к столу, сел. В карточке Джерри Босека была информация и о его поведении во время задержания: он упрямо настаивал на том, что убил вовсе не людей, а синих ящериц с Венеры, защищая себя и свой корабль от их вторжения.

Доктор Седрик укоризненно покачал головой. Научная фантастика имеет право на существование, однако появилось множество читателей, которые воспринимают ее слишком серьезно. В старину люди так же серьезно относились к фантазиям совсем иного рода и в результате сжигали женщин, обвиняя их в колдовстве, побивали камнями мужчин, якобы связанных с нечистой силой…

Седрик резко нажал кнопку интеркома и произнес:

— Введите, пожалуйста, Джеральда Босека.

Почти мгновенно дверь из приемной открылась. Один из полицейских первым вошел в кабинет, за ним следовал Джеральд Босек, крепко удерживаемый с двух сторон, а четвертый полицейский замыкал шествие. «Впечатляет!» — подумал Седрик. Кивком головы он указал на стул напротив себя.

— Вы Джеральд Босек? — задал вопрос доктор Элтон.

Спеленутый человек, усевшись, весело кивнул.

— Я доктор Седрик Элтон, психиатр. Как вы думаете, из-за чего вас доставили сюда?

— Доставили? — фыркнув, откликнулся Джерри. — Не смеши меня. Ты же мой старый приятель Гар Кастл. Доставили! Да как бы я выбрался из нашего старого вонючего корыта?

— Вонючего корыта? — удивился Седрик.

— Да, из нашего корабля, — объяснил Джерри. — Гар, будь другом, развяжи меня. Слишком далеко ты зашел со своими глупостями.

— Меня зовут Седрик Элтон, — повторил Седрик. — И вы находитесь отнюдь не на корабле. Четверо полицейских — вон они стоят позади вас — привели вас в мой кабинет, и…

Джерри Босек обернулся и с искренним изумлением огляделся.

— Какие еще полицейские? — прервал он Седрика. — Ты об этих металлических шкафах?.. Позаботился бы лучше о себе, тебе мерещится черт знает что!

— Меня зовут доктор Седрик Элтон, — снова заявил Седрик.

Джеральд Босек наклонился и настойчиво проговорил:

— Тебя зовут Гар Кастл. Я не стану называть тебя Седрик Элтон, потому что ты — Гар Кастл. Я и дальше буду называть тебя Гар Кастл, поскольку нам обоим надо разобраться во всем этом безумии, не то ты окончательно сбрендишь с этим твоим выдуманным миром.

Брови Седрика поползли вверх, к самой кромке волос.

— Забавно, — усмехнулся он. — Как раз это я собирался сказать вам.

Седрик улыбнулся. Постепенно расслабился и Джерри. Ответная улыбка раздвинула уголки его губ. А когда он явно повеселел, Седрик расхохотался, и Джерри последовал его примеру. Четверо полицейских недоуменно переглядывались между собой.

— Хватит, — с трудом выговорил наконец Седрик. — Мне кажется, мы с вами оказались в одинаковом положении. Вы меня считаете не в своем уме, а я — вас.

— Точно, мы в одинаковом положении, — радостно воскликнул Джерри, но сразу притих. — Разве что связан я, а не ты.

— Вы в смирительной рубашке, — поправил его Седрик.

— Нет, связан веревками, — настаивал Джерри.

— Вы представляете опасность, — объяснил Седрик. — Вы убили шестерых человек, среди них есть офицер полиции, и еще двоих ранили.

— Да, я из бластера поразил шесть пиратов-ящериц, которые пробрались на наш корабль! Заодно расплавил дверцу одного из шкафов и покорежил краску на двух других. Ты же не хуже меня знаешь, Гар, как это космическое безумие искажает все вокруг. Вот почему нам без конца втолковывали, что, если тебе вдруг покажется, будто на корабле больше людей, чем было при старте, беги к аптечке и прими желтую пилюлю. Эти пилюли спасают от галлюцинаций — ни на что больше они не способны.

— Если все так, то каким образом вы оказались в смирительной рубашке? — поинтересовался Седрик.

— Повторяю, я связан веревками, — спокойно возразил Джерри. — Ты же меня и упаковал. Помнишь?

— А эта четверка полицейских — всего лишь шкафы для оборудования? — спросил Седрик. — Ну а если один из этих шкафов подойдет и ударит вас кулаком в челюсть, вы и тогда станете утверждать, что перед вами всего лишь шкаф?

Седрик подал знак одному из полицейских, тот подошел к Босеку и аккуратно, но достаточно сильно — так, что голова Джерри откинулась назад — нанес ему удар в челюсть. В глазах Джерри мелькнуло удивление.

— Ну как, почувствовали? — спокойно осведомился Седрик.

— Что — почувствовал? — в свою очередь, спросил Джерри. — А!.. — рассмеялся он. — Тебе показалось, что шкаф, который ты принимаешь за полицейского, подошел и влепил мне оплеуху? — Он сочувственно покачал головой. — Как ты не поймешь, Гар, что ничего этого не происходит! Развяжи меня, и я докажу. У тебя на глазах открою дверцу твоего «полисмена» и выну из него-скафандр, или магнитный захват, или что-нибудь еще. Что, боишься? Ты вообразил, будто ты доктор Седрик Элтон, психиатр, и потому в здравом уме, а вот я — сумасшедший. Вероятно, ты считаешь себя великим психиатром, к которому мечтают попасть пациенты со всего света. Уж не думаешь ли ты, что у тебя прелестная секретарша? Как ее зовут?

— Елена Фитцрой, — ответил Седрик.

— Правильно, — кивнул Джерри. — Елена Фитцрой, экспедитор в Марсианском порту. Всякий раз, когда мы бываем там, ты назначаешь ей свидание… и она неизменно отказывает тебе.

— Уж не хотите ли вы сказать, что в вашем сознании не сохранился хотя бы крошечный уголок, остатки разума, способные убедить вас, что ваши представления не имеют ничего общего с действительностью?

Джерри жалобно улыбнулся.

— Твоя фанатичная уверенность в моей болезни кого угодно заставит усомниться. Развяжи меня, Гар, и давай вместе спокойно разберемся во всей этой галиматье. — Он поморщился. — Ты же понимаешь, кто-то из нас и впрямь сдвинулся.

— Если я попрошу полицейских снять с вас смирительную рубашку, что вы станете делать? Попытаетесь захватить оружие?

— Именно этим, кроме всего прочего, занята сейчас моя голова, — ответил Джерри. — Если пираты с Венеры вернутся, ты благосклонно впустишь их на корабль только потому, что поражен космическим безумием. Вот почему — и только поэтому — ты должен развязать меня. От твоего решения зависит наша жизнь, Гар.

— Где вы возьмете оружие? — спросил Седрик.

— Там, где оно всегда лежит, — в шкафу.

Седрик посмотрел на полицейских, на их револьверы и вздохнул. Один из полицейских подмигнул доктору.

— Боюсь, еще не пришло время снимать с вас смирительную рубашку, — сказал Седрик. — Сейчас я велю полицейским увести вас. Завтра мы встретимся снова. Обдумайте на досуге мои слова. Постарайтесь освободиться от теперешнего вашего восприятия действительности — оно неадекватно. — Он обратился к полицейским: — Уведите его. Жду его завтра в это же время.

Полицейские помогли Джерри подняться на ноги. Он посмотрел на Седрика с сожалением.

— Я постараюсь, Гар, — сказал он. — Надеюсь, ты тоже постараешься, правда? Я несколько раз замечал сомнение в твоих глазах…

Двое полицейских подтолкнули заключенного к дверям. Джерри снова обратился к доктору:

— Прими одну из тех желтых пилюль, что лежат в аптечке.

Около половины шестого Седрик вежливо проводил последнего пациента, запер за ним дверь и постоял, прислонившись к ней спиной.

— Тяжелый день, — вздохнул он.

Елена мельком взглянула на него и продолжала печатать.

— Мне совсем немного осталось, сейчас закончу, — сказала она.

Через минуту она выдернула листок из каретки пишущей машинки и положила его рядом с собой в аккуратную стопку.

— Утром я их разберу и зарегистрирую… Тяжелый был день, вы правы, доктор. Такого необычного пациента, как Джеральд Босек, я еще не встречала… И такого упрямого!

— Понятно, понятно, — вздохнул Седрик. — Давайте докажем, что он не прав. Поужинайте сегодня со мной.

— Мы же договорились…

— К черту договор!

Елена упрямо покачала головой.

— Тем более сегодня, — заявила она. — Ведь ничего наш совместный ужин не докажет. Вы зациклились на этой идее. Если я соглашусь поужинать с вами, что это будет означать? Что исполнение желания всего только плод ваших бредовых надежд.

— Ох, — поморщился Седрик, — какое гадкое слово… Меня потрясло, что он знает о желтых пилюлях. Это ведь совершенно секретная разработка Пентагона. О них известно лишь узкому кругу специалистов… Не могу освободиться от мысли, что если бы у нас были космические корабли и если бы при этом существовало некое вселенское безумие, при котором в голове космонавта начинается одушевление всех неживых предметов, именно желтые пилюли могли бы излечить его от наваждения.

— Как это? — спросила Елена.

— Они практически утраивают силу раздражения нервных окончаний. В результате существующая реальность полностью выбивает из сознания человека все его фантазии. Это поразительно! Года три назад я принял одну. Вы представить себе не можете, как изменилось восприятие окружающего, особенно людей. Они как бы превратились в схемы. Пришлось на неделю прекратить беседовать с больными. Я вдруг понял, что не смогу вести прием без разработанных мною приемов и символов, которые помогали мне видеть не просто людей, а заглядывать внутрь, угадывать сочетание симптомов и реакций.

— Я бы приняла такую пилюлю, — призналась Елена.

— Чушь! — рассмеялся Седрик. — Вам-то это зачем?

— А давайте оба примем по пилюле, — предложила Елена.

— Нет, — твердо отверг предложение доктор. — Тогда я не смогу работать.

— Может, вы просто боитесь, что окажетесь вдруг на борту космического корабля? — усмехнулась Елена.

— Возможно, — неожиданно согласился Седрик. — Бред какой-то, верно? Но в моей реальности сегодня объявилось одно слабое звено. Оно настолько вопиюще, что мне даже страшно думать об этом.

— Вы серьезно? — удивилась Елена.

— Вполне, — кивнул Седрик. — Почему полицейские привели Джеральда Босека ко мне в офис, вместо того чтобы содержать его в Городском госпитале, а меня пригласить туда для консультации? Почему предварительно со мной не связался прокурор?

— Действительно, никакого звонка не было… Они просто заявились в приемную…

Елена с тревогой смотрела на Седрика.

— Теперь мы, по крайней мере, знаем, как чувствуют себя наши пациенты, — направляясь в свой кабинет, произнес Седрик. — Разве не жутко представить себе, что стоит мне принять желтую пилюлю, и все это исчезнет — годы учебы в колледже, ординатура, моя известность, вы… Скажите, Елена, вы верите, что работаете экспедитором Марсианского порта?

Он искоса взглянул на нее, медленно исчезая за закрывающейся дверью.

Седрик снял пальто и сразу направился к тонированному окошку. Джерри Босек, все еще в смирительной рубашке, находился там, как и четверо сопровождавших его полицейских.

Седрик подошел к письменному столу и, не присаживаясь, нажал кнопку.

— Елена, — попросил он, — до того, как впустите Джеральда Босека, соедините меня с прокурором округа.

Вскоре зазвонил телефон. Он поднял трубку.

— Алло! Дэйв? — прокричал он. — Я по поводу этого пациента, Джеральда Босека…

— Я собирался сегодня позвонить вам, — прозвучал в трубке голос прокурора. — Вчера в десять утра я звонил вам, но никто не брал трубку, а потом у меня не было ни одной свободной минуты. Наш полицейский психиатр полагает, что за пару дней вы выведете больного из кризиса, и нам наконец удастся получить от него хоть какие-то разумные показания. Сдается мне, этот бред о венерианских ящерицах может пролить свет на истинную причину устроенного им побоища…

— Но зачем надо было везти его сюда, в мой офис? — спросил Седрик. — Ничего страшного, конечно, но никак не думал… не ожидал такого. Взять пациента из больничной палаты и тащить его через весь город…

— Я не хотел утруждать вас, — объяснил прокурор. — Очень спешное дело.

— А, да ладно, Дэйв. Он уже сидит у меня в приемной. Постараюсь сделать все возможное и вернуть его в реальный мир.

«Не захотел утруждать, видите ли», — пробормотал он и нажал кнопку интеркома.

— Введите Джеральда Босека, пожалуйста.

Дверь из приемной открылась, и знакомая процессия проследовала в кабинет.

— Ну, Гар, доброе утро, — поздоровался Джерри.

— Я доктор Седрик Элтон, — поправил его Седрик.

— Ах, да, я обещал попытаться взглянуть на вещи твоими глазами, верно? Попробую, доктор Элтон. — Джерри повернулся к четырем полицейским. — Представим на минуту, что эти четыре шкафа — полицейские. — Он поклонился им и огляделся вокруг. — А все это — ваш офис, доктор Элтон. Очень приятный кабинет. И сидите вы сейчас, насколько я понимаю, не за пультом управления, а за письменным столом. — Он внимательно осмотрел стол. — Весь из металла с серебристой поверхностью, верно?

— Весь из дерева, из ореха, — возразил Седрик.

— Да, само собой… — пробурчал Джерри. — Какой же я глупец! Мне, и правда, хочется оказаться в твоей реальности, Гар… простите — доктор Элтон. Или вернуть тебя в свою. Но я в худшем положении: связан по рукам и ногам, не могу встать и подойти к аптечке, принять желтую пилюлю. А вам ничего не стоит сделать это. Вы еще ни одной не приняли?

— Нет, — ответил Седрик.

— Ладно, тогда давайте поиграем. Опишите мне часть вашей обстановки, а я попытаюсь угадать остальное. Начнем с письменного стола. Он из настоящего ореха? Стол большого начальника. Рассказывайте дальше.

— Хорошо, — согласился Седрик. — Справа от меня находится селектор из серого пластика. Прямо передо мной — телефон…

— Стоп, — остановил его Джерри. — Теперь я попробую угадать номер вашего телефона. — Он склонился над столом, с трудом удерживая равновесие из-за спеленутых рук, и принялся разглядывать телефон. — Хм… — нахмурился он. — Неужели «Малбери пять, тире девять, ноль, три, семь?»

— Нет, — возразил Седрик. — На самом деле Седар…

— Стой! — воскликнул Джерри. — Минуточку… Седар семь, тире четыре, три, девять, девять.

— Тоже мне — игра! Вы прочитали его на аппарате, — фыркнул Седрик.

— Вы совершенно правы, доктор Элтон, — согласился Джерри. — Кажется, я начинаю понимать, какие штучки проделывает со мной разум. Я прочитал номер на вашем телефоне, но он не вошел в мое сознание. Вместо этого мое иллюзорное восприятие обратило его как бы в свою сферу, и я притворился, что смотрел на невидимый телефон, а сам думал: «Номер явно должен быть известен ему — как Гару. Скорее всего, это телефон Елены Фитцрой из Марсианского порта». Я сначала и назвал его, но не угадал. Когда вы произнесли «Седар», я сразу понял, что это домашний телефон Тара.

Седрик молча сидел за столом. Теперь он вспомнил: «Малбери 5 — 9037» действительно был номером домашнего телефона Елены Фитцрой.

После небольшой паузы Седрик произнес:

— Ну вот, вы уже близки к пониманию. Раз вы заметили, что ваш мозг воздвигает преграды к осознанию реальности и подставляет на ее место иллюзорные понятия, скоро вы окончательно справитесь с нашей задачей. Стоит вам увидеть хоть что-нибудь в реальном свете, все ваши фантазии окончательно исчезнут.

— Понятно, — угрюмо согласился Джерри. — Давайте продолжим нашу игру. Возможно, я доберусь до истины.

Их игра продолжалась битый час. В конце Джерри уже мог почти безошибочно описывать обстановку кабинета.

— Вы определенно делаете успехи, — подбодрил его Седрик.

Джерри сомневался.

— Пожалуй, — согласился он. — Я должен. И я уже замечаю — на уровне подсознания, без какой-либо логики, — что буквально ловлю ваши мысленные образы: стоит вам подсказать мне одну-две приметы отдельных вещей, как я уже угадываю остальное. Но мне еще надо потренироваться… доктор Элтон.

— Прекрасно, — от всей души похвалил его Седрик. — Встретимся завтра в это же время. И разум победит!

Когда Джеральда Босека увели, Седрик прошел в приемную.

— Отмените все визиты, — велел он Елене.

— Но почему? — удивилась она.

— Потому что я выбит из колеи! — выкрикнул Седрик. — Откуда этому сумасшедшему известен ваш домашний телефон?

— Он мог прочитать его в телефонном справочнике, — ответила Елена.

— Запертый в больничной палате Городского госпиталя? И откуда он узнал ваше имя вчера?

— Он всего лишь взглянул на табличку на моем столе.

Седрик посмотрел на табличку.

— Да, конечно, — проворчал он. — Я совсем забыл о ней.

Он резко развернулся и направился в сияющую чистотой небольшую лабораторию. Миновав массу приборов, подошел к аптечке. Там, на самой верхней полке, стояла закупоренная стеклянной пробкой та самая бутылочка. В ней было пять ярко-желтых пилюль. Он вытряхнул одну, поставил склянку на место и возвратился в кабинет. Сел за стол, положив пилюлю на середину белого бювара.

Из приемной постучали, дверь открылась, и вошла Елена.

— Я оповестила всех сегодняшних клиентов, что приема не будет, — доложила она. — Почему бы вам не развеяться? Смена занятий…

Она заметила желтую пилюлю на бюваре и остановилась.

— Что вас так испугало? — спросил Седрик. — Вы боитесь, что перестанете существовать, если я проглочу пилюлю?

— Перестаньте!..

— Я не шучу, — возразил Седрик. — Когда в приемной вы сказали, что ваше имя можно прочитать на табличке, я взглянул на нее, и в первое мгновение она была, как в тумане, потом смутно материализовалась, затем стала четко видна. И тут я вспомнил, что обычно, когда я беру на службу новую секретаршу, то первым делом заказываю именную табличку для нее, а когда она покидает меня, дарю табличку ей на память.

— Совершенно справедливо, — кивнула Елена. — Когда я впервые пришла к вам, вы сами рассказали мне об этом. Вы еще тогда взяли с меня клятву, что я никогда не приму вашего предложения поужинать вдвоем… или что-нибудь в этом роде. Это вы помните?

— Помню. Весьма подходящее для поддержания мужского достоинства объяснение: лучше отказать самому, чем дождаться вашего отказа. Стремление сохранить свое «я» — первый симптом безумия.

— Да нет же! — воскликнула Елена. — О дорогой, я здесь, вот она! Настоящая! Я давно люблю вас. Только не позволяйте этому убийце-маньяку сбить себя с толку. Никакой он не сумасшедший. Он притворяется безумным, чтобы избежать наказания.

— Вы так думаете? — заинтересовался Седрик. — Возможно… Но тогда он психиатр не хуже меня. Понимаете?

— Да, конечно, — тихо рассмеялась Елена. — Безумие Наполеона состояло в том, что он считал себя Наполеоном.

— Наверное, — задумчиво произнес Седрик. — Однако согласитесь: если передо мной существо реальное, вы им и останетесь, когда я проглочу желтую пилюлю. Это будет еще одним подтверждением реальности нашего с вами мира.

— И на целую неделю лишит вас способности работать.

— Не такая уж большая цена, чтобы сохранить рассудок… Так что все-таки я приму ее, — заявил Седрик.

— Нет! — закричала Елена, бросаясь к столу.

Седрик успел схватить пилюлю за мгновение до того, как до нее добралась Елена. Она попыталась отнять у него таблетку, он увернулся и положил желтое драже в рот.

Откинувшись на спинку кресла, он с любопытством рассматривал Елену.

— Скажи, Елена, — мягко обратился он к своей помощнице, — ты все время сознавала, что являешься всего лишь плодом моего воображения? Я хочу знать…

Он вдруг замолк, закрыл глаза и обхватил голову руками.

— Бог мой! — простонал он. — Я умираю!

Так же внезапно головная боль прошла, мысли стали ясными. Он открыл глаза.

На пульте управления перед ним стояла склянка с желтыми пилюлями. В противоположном конце рубки, упершись спиной в один из инструментальных шкафов, лежал Джерри Босек. Он крепко спал, так плотно обвязанный веревками, что встать самостоятельно на ноги никак не мог. У дальней стены стояло еще три шкафа, краска на двух из них покоробилась, по-видимому, от жара, у третьего дверца была расплавлена до основания.

По всей рубке в разных положениях валялись тела пяти синих венерианских ящериц.

Резанула боль в груди. От Елены Фитцрой не осталось и следа. Исчезла в тот самый миг, когда призналась ему в любви.

Вернулась освобожденная от наваждения память. Гар вспомнил, что доктор Седрик Элтон был психиатром, который и вручил ему лицензию на пилотирование грузовых космических кораблей.

— Боже! — снова простонал Гар.

Его вдруг затошнило, он кинулся в туалет и через некоторое время почувствовал себя лучше.

Он поднял голову от раковины и долго рассматривал свое отражение в зеркале: впавшие щеки, провалившиеся глаза. Видимо, ненормальным он был дня два или три.

Впервые. Он ведь никогда не верил в существование космического безумия,

Тут он вспомнил о Джерри. Бедняга!

Быстрыми шагами он направился в рубку. Джерри проснулся, взглянул на Гара и улыбнулся.

— Здравствуйте, доктор Элтон, — проговорил Джерри.

Гар остановился, как вкопанный.

— Получилось, доктор Элтон! Точно, как вы говорили.

— Забудь это, — прорычал Гар. — Я принял желтую пилюлю и теперь опять в норме.

Джерри опустил голову, нахмурился.

— Я теперь понял, что натворил. Это ужасно! Я убил шесть человек. Но я уже пришел в себя. И готов понести заслуженное наказание.

— Забудь! — закричал Гар. — Не нужно подлаживаться под меня. Подожди секунду, я развяжу веревки.

— Спасибо, доктор. Наконец-то я освобожусь от этой смирительной рубашки.

Гар опустился на колени возле Джерри, развязал узлы и освободил руки, грудь и ноги пленника.

— Сейчас все пройдет, — сказал он, массируя руки Босека.

От физического и нервного напряжения тело Джерри затекло, по нему пробегали непроизвольные судороги.

Постепенно, благодаря массажу, кровообращение восстановилось, и Джерри смог встать.

— Не стоит беспокоиться, доктор Элтон, — сказал Джерри. — Не знаю, что заставило меня убить этих людей. Наверное, я тогда свихнулся.

— Ты способен держаться на ногах? — спросил Гар, отходя от Босека.

Джерри сделал несколько шагов вперед, потом назад — сначала неуверенно, затем координация движений вернулась, но в своих упражнениях он все еще походил на робота.

Гара опять затошнило. Он подавил приступ.

— Ты как, Джерри, дружище? Все в порядке? — с тревогой спросил он.

— Мне теперь совсем хорошо, доктор Элтон.

Джерри вдруг повернулся и направился к двери, ведущей в переходной шлюз.

— До свидания, доктор Элтон, — сказал он.

— Стой! — закричал Гар, бросаясь за Джерри.

Но Джерри уже вошел в шлюз и закрыл за собой дверь. Гар попытался открыть ее, но Джерри успел включить насос, который откачивал воздух из шлюза.

В ужасе, ничего не понимая, Гар выкрикивал имя Джерри. Он прильнул к оконцу из толстого стекла в двери шлюза и увидел, как грудь Джерри быстро раздалась, потом так же быстро опала и превратилась в месиво из слизи и крови, кровь хлынула из ноздрей и рта, глаза вылезли из орбит, один лопнул и растекся по щеке.

Но было и еще одно видение: Джерри повернулся к нему с улыбкой на лице и крутанул колесо, отворяющее дверь в пустоту космоса. И шагнул туда.

Когда Гар перестал кричать и уронил голову на пульт, костяшки его пальцев были разбиты в кровь о его металлический край.

Завершаем публикацию обзора, посвященного НФ в современной музыке[9]. Но не ставим точку в теме: ведь музыканты от фантастики не отказываются.

1. Какую музыку вы слушаете?

2. Литературные произведения нередко служат источником вдохновения для музыкантов. А как насчет обратного процесса?

Писатель Федор Дикий обрел популярность лишь два-три года назад, но уже успел позиционировать себя как автор вдумчивый, глубокий, в некотором смысле даже тяжелый. О его книгах говорилось много, но никому из критиков не приходило в голову навесить на Ф. Дикого ярлык беллетриста-фантаста. Не было повода.

До недавнего времени.

Трудно сказать, что заставило Дикого обратиться к новому для себя жанру. Редактор издательства «Левобережье», выпускавший все предыдущие книги Дикого, счел новый текст «не ясным в жанровом отношении» и печатать отказался (так, во всяком случае, говорится в авторском предисловии). В итоге роман под названием «Ад уже здесь» приютила склонная к эксперименту «Новая Космогония». Тираж разошелся мгновенно, однако допечатывать книгу издательство не решилось, так и оставив ее в двусмысленном положении между бестселлером и клубным проектом.

Откроем книгу. Длинным пейзажем автор погружает читателя в атмосферу постапокалиптической Земли. Мир «Ада…» описан сочно и убедительно, но при этом не содержит ни одной оригинальной детали, ни единой черточки из тех, что были бы незнакомы человеку, посмотревшему пару-тройку блокбастеров. Взору читателя предстают бродячие проповедники, в одинаковой степени владеющие и Словом, и титановой заточкой, а также чумазые малолетние хакеры, пугающие недетским интеллектом, стриптизерши, жужжащие коленными и локтевыми сервомоторчиками, торговцы наркотиками и бриллиантами… Весь антураж писатель умудрился выстроить исключительно на штампах, однако вот что любопытно: детали, давным-давно затертые и замыленные, у талантливого автора складываются в живую мозаику и начинают дышать.

Представьте себе панораму горящих на улицах бочек.

Нескончаемая городская ночь не может обойтись без этого элемента. Горящие бочки нам знакомы: мы видели их в кино, мы тысячу раз про них читали, но бочки от Дикого — это что-то иное, они и горят поярче, и дымят погуще.

Понятно, что причина и участники ядерной катастрофы, погрузившей Землю во тьму, автора принципиально не интересуют. Буквально восприняв тезис «не важно — что, важно — как», Ф. Дикий целиком сосредоточился на этом «как», а «что» оставил на откуп читательской фантазии.

Глубокий психологизм в романе появляется сразу же, едва на горизонте возникает главный герой. Не заладилась у него жизнь: друг предал, невеста обманула, партнер по бизнесу предал и обманул одновременно. Что за бизнес может быть в этом умершем городе, нам неизвестно. Автору, видимо, тоже. Однако проблемы у героя есть, и их нужно решать. И бежать от них куда подальше.

На мгновение (с пятой по семнадцатую страницу) герой задумывается и ненавязчиво вспоминает всю свою жизнь, включая детский страх темноты, юношескую робость перед красивыми девушками и уже вполне зрелую водобоязнь, как вдруг его отвлекает некий субъект. Подозрительный прохожий достает из кармана столь же подозрительную (хотя и компактную) коробку и предлагает герою куда-то ее отвезти. Что лежит внутри, герою не говорят. Да и нам, читателям, не так уж важно, что там: коробочка, она и есть коробочка. Чем отличается фантастика, так это высокой мерой условности. Что характерно для диковского романа — это условность запредельная. Поскольку герой с банальным именем Макс прибыл на мотоцикле (здесь поясним: мотоцикл не оригинальный — всего лишь «Харлей», но описан с такой любовью, будто Ф. Дикий полжизни отдал байк-движению), вдумчивого читателя начинают терзать сомнения, и отнюдь не смутные. С одной стороны — качественный текст, литература без скидок и компромиссов, с другой — из рук вон плохая фантастика. Возможно ли такое сочетание? Автор словно стремится доказать, что да, возможно. Или… он просто не понимает, что его книга написана-переписана уже тысячу раз, пусть и не столь талантливо.

Макс, как водится, проверяет бензобак (в отсутствие заправок сие действие носит характер, скорее, ритуальный), седлает свой «Харлей» и выезжает из города. У мотоцикла есть еще одно место, аккурат для красавицы в кожаной куртке, которую герой замечает на обочине. Он снова задумывается. Макса определенно что-то тревожит, не исключено — его собственный внутренний мир.

Вместе с героем задумывается и читатель. У него, у читателя, вопрос гораздо прозаичней: «Зачем я это читаю?» Ничего нового в романе нет и, вероятно, не будет. Более того, здесь и старого-то немного. Пяток стандартных сюжетных блоков, сложенных в тривиальную историю. Добросовестный (хотя, возможно, и не столь даровитый) автор на месте Ф. Дикого поступил бы иначе: во-первых, конечно, намекнул бы, что лежит в той коробочке. Здесь действительно можно развернуться. Выбирайте: древний амулет, секретный носитель секретной же информации или, на худой конец, революционный препарат против чумы-холеры, которая была бы в «Аде…» совсем нелишней. Натурам, склонным к рефлексии, можно предложить вариант не «экстра», а «интра», то есть не спасение мира в ущерб себе, а наоборот. В этом случае удачным ходом было бы доверить Максу дефицитный элемент питания для кардиопротеза, который он обещал передать, допустим, больному Лидеру Свободного Человечества, но в итоге подарил любимой девушке… Девушка-то, как мы помним, его бросила, но сердце героя еще не совсем очерствело, оно по-прежнему открыто для чувств.

Итак, их уже двое: Макс на «Харлее» и Алиса в кожаной куртке, разумеется — тоже на «Харлее»: крепко, но нежно прижимается к мужской спине, изысканно матерится и стреляет без промаха. А пострелять есть в кого. За героями гоняются шайки пожилых рокеров с арбалетами, какие-то хулиганы-картингисты, одинокие пешие охотники и некая всесильная Корпорация, представленная невзрачным типом.

На привале Макс шутит, флиртует и чинит мотоцикл (где он берет запчасти — непонятно, то же касается и провизии, и боеприпасов). Алиса приводит в порядок оружие. Герои вместе с автором любуются природой — не спеша, по-тургеневски. В этом любовании невольно участвует и читатель, ожидая, когда же наконец стемнеет. Описание заката удается Ф. Дикому на славу. Параллельно Макс припоминает детство, отрочество и юность. Солнце садится медленно, Макс успевает вспомнить много. Буйство красок вперемешку с психоанализом длится семь страниц, а на восьмой герои, слегка разочаровав читателя, вновь отправляются в дорогу. Вскоре трасса кончается, и с ней заканчивается первая часть романа.

Приехали. Макс попадает в город, ничем не отличающийся от того, из которого он выехал. Автор, не допуская ни единого повтора, описывает горящие бочки, и мы снова их видим: ржавые, помятые, неспешно потрескивающие угольками — осязаемые, словно они стоят не в безымянном мегаполисе, а в вашей комнате, где-то между диваном и телевизором.

Алиса немотивированно раскрывает Максу главную тайну мира: он, их мир, является компьютерной моделью и существует лишь до тех пор, пока «наверху» не выключили рубильник. Ну вот… Написав треть романа, Ф. Дикий наконец-то обозначил жанр.

Читатель догадывается, что склонность Макса не вовремя впадать в задумчивость имеет весьма простую причину, а субъективное определение «не от мира сего» превращается в прямую характеристику. Виртуальность немыслима без породившей ее реальности, а между ними обязательно существует тамбур, так называемый портал, — это известно не только нам, но даже и Ф. Дикому. Герои случайно знакомятся со странствующим монахом и бомжующим хакером, которым случайно же оказываются известны отдельные приметы портала. Монах говорит о том, что в видениях ему являлась черная дверь на двенадцатом этаже; хакер сообщает, что давным-давно получил по электронной почте пакет загадочных кодов и, отчаявшись их расшифровать, переписал на CD, который с тех пор носит на шнурке под рубахой. Алиса признается, что ее бабушка, сожженная за колдовство, успела назвать ей какой-то адрес. И нашей компании искателей реальности осталось пройти буквально пару кварталов. Линчеванная бабушка не обманула: вот он, дом, вот он, двенадцатый этаж, и вот она, черная дверь. Хакер, включив завалявшийся поблизости ноутбук, ввел все коды, но… выяснилось, что кроме них нужен еще и ключ. Читатель уверен: ключ тоже найдется. И действительно, ключ находится в той самой коробочке, что привез с собой Макс.

Логины и пароли введены, дверь пора открывать, но здание вдруг наполняется знакомыми по первой части романа бандитами во главе с посланцем Корпорации. Невзрачный тип сулит героям золотые горы, но Макс сотоварищи уже стоит на пороге реальности и в ответ лишь смеется. После красивой перестрелки друзья все-таки открывают черную дверь и уходят, оставляя старый мир позади. Хороший повод закончить вторую часть, и Ф. Дикий, не проявляя оригинальности даже в этом, так и делает.

Мир новый едва ли оказывается лучше. Городская ночь, торговцы наркотиками и бриллиантами, шикарно описанные бочки. Постапокалипсис во всей красе. Версия о том, что герои перепутали «другой мир» с другой комнатой, автором беспощадно разбита: встречая Макса, прохожие называют его Алексом. Герои, к чести Дикого, довольно скоро осознают, что обретенная ими реальность столь же нереальна, и возвращаются к черной двери, где их поджидают наемники местной Корпорации, такой же всесильной, таинственной и бесполезной, как и ее копия в виртуальности-1. Расправившись с врагами, но потеряв при этом монаха, Макс и компания попадают в третий город…

Бочки в нем изображены со всей прелестью, на какую только способен русский язык. Но каждая собака кличет Макса Генрихом, а значит — опять мимо!.. И мы вслед за героем идем дальше.

В четвертом городе его зовут Джек.

В пятом — Ричард. При очередном прорыве к черной двери погибает хакер. Оно и понятно: пароли мы уже выучили наизусть, а больше от него проку не было.

На шестом переходе Макса покидает и спутница. Серьезных отношений между ними все равно не сложилось: Алиса обладала сомнительным прошлым. Автор, кажется, давно был озабочен мыслью о том, как разделаться с этим служебным персонажем, и вот попалась шальная пуля, под которую Алиса не преминула угодить.

Следующие уровни герой проходит с бездумной легкостью игрока в тетрис. Новых своих имен не запоминает, друзей не заводит, врагов истребляет тотально. Впрочем, легкость эта обманчива — Макса гложут вопросы морально-этического свойства. Да-да, все те люди, которых он убил по дороге к порталу, — не более чем фигурки, чьи-то отражения, но, может, не надо было с ним так круто? Ведь они мнили себя живыми, а значит, в каком-то смысле живыми и были, а он их всех под корень… И не тварь ли дрожащая он после этого? Или он все-таки имел на это право?..

В двенадцатой виртуальности Ф. Дикий, видимо, почувствовал, что открывание черной двери слегка приелось, и действие необходимо как-то взбодрить. Герой отправляется в родной город, где ему когда-то (хотя и не в этом мире) доверили коробочку с ключом. Привычно удивляясь разным совпадениям, Макс находит экс-невесту, экс-друга и экс-партнера по бизнесу. Провинились они перед ним не здесь, а в виртуальности-1, но вины не отрицают — местный Макс пострадал от них не меньше. Герой запоздало интересуется, почему он не столкнулся со своим двойником — выясняется, что тот недавно вскочил на «Харлей» и умчался выполнять секретное задание, связанное с какой-то коробочкой.

Тройка предателей просит прощения, и Макс, поразмыслив страниц десять, прощает их, что, видимо, следует расценивать как признак духовного роста. Многочисленные убийства, совершенные им прежде, мгновенно списываются.

В светлой печали Макс приезжает обратно в Город-с-Дверью. Поднимается на двенадцатый этаж, вводит коды, вынимает из коробки ключик… Мы уже знаем, что этот переход будет последним, ведь не зря же герой предпринимал вояж на малую родину. Читатель, отчаявшись дожидаться сюрприза, молит Федора Дикого лишь об одном: чтобы Макс не проснулся сейчас где-нибудь в опиумной курильне. Итак, тринадцатая дверь (тьфу-тьфу). А за нею…

Да. То есть нет. Ни центра управления двенадцатью виртуальностями, ни даже простенького голубого неба над цветущим лугом. Бочки. У Дикого не нашлось для читателя ничего, кроме опостылевших (но ах, как вкусно сделанных!) бочек. Появляется странный персонаж — ключ в коробочке герой вез ему. Макс отдает коробку, слышит, как его называют Максом, и прозревает окончательно: сделав круг по двенадцати виртуальностям, он вернулся в первую. Подспудно, краешком, проходит мысль о том, что один из посещенных им миров был настоящим. Просто копии ничем (кроме имени героя) от оригинала не отличаются. А если нет разницы, то… В общем, Максу уже все равно, читателю тоже, автора это, кажется, не волновало изначально.

Но если не это, то что же тогда?.. К чему стремился Ф. Дикий — отнюдь не ремесленник, не строчкогон, — принимаясь за новый роман? Ответ очевиден: автор хотел написать хорошую книгу. И… вроде бы написал, но в тоже время потрудись он посмотреть предварительно «Матрицу» или хотя бы «Экзистенцию», результат оказался бы куда лучше. В данном же случае результата нет вовсе. Есть только процесс длительностью в пятьсот двадцать шесть страниц. Пятьсот двадцать шесть страниц отменного текста ни о чем. Как специи, со вкусом расставленные вокруг пустой тарелки. Как долгий полет к планете, на которой ничего не нашли. Как поход за миражом — увлекательный, но фатально бессмысленный.

В финале романа герой выглядит вполне удовлетворенным. На вопросы прохожих об устройстве Вселенной он лишь устало усмехается и с прищуром смотрит куда-то вдаль, плотно задымленную горящими бочками…

После публикации статьи Д. Ватолина «Любители бесплатного пиара» («Если» № 5, 2002 г.) редакция получила много откликов. Мы хотели подготовить обзор писем, однако, внимательно изучив почту, обратили внимание, что аргументация подавляющего большинства читателей сводится к одному тезису: сегодня писатель не может состояться вне интернета, без сетевого общения, да и у былых кумиров судьба без web-поддержки незавидна… С просьбой поделиться своим мнением по этому поводу мы обратились к прозаику, который одним из первых среди наших фантастов освоил интернет-полигон.

1. Кто более заинтересован в сетевом общении: автор или читатели?

2. Волнует ли вас проблема сетевого хамства?

3. Вступаете ли вы в открытую сетевую дискуссию с анонимными критиками вашего творчества?

4. Не вытеснит ли в будущем сетевая литература традиционную бумажную книгу?

Фестиваль

фантастики, посвященный 20-летию со времени открытия Малой планеты 8141 Nikolaev, состоялся с 1 по 15 октября Николаеве (Украина). Мероприятие носило общегородской характер, президентом фестиваля выступил мэр города Владимир Чайка. В течение двух недель в Николаеве проходили художественные выставки, театральные премьеры, кинопоказы, конкурсы творчества молодых писателей, художников, литературный конкурс для детей, конкурс детского рисунка, концерты бардов, литературные конференции. В конце праздника на фестиваль прибыли фантасты Г. Л. Олди, Александр Громов, Сергей Дяченко, Владимир Васильев, а также журналисты, критики, фэны из разных городов России и Украины. Гости встречались с местными летчиками-испытателями и даже попробовали себя на летных тренажерах, посещали библиотеки и театр, нанесли визит в николаевскую обсерваторию. Оргкомитет вручил немало призов как местным победителям конкурсов, так и почетным гостям. Призы вручались в четырех номинациях: «Планета в дар» (за вклад в развитие фантастики), «Пророк в Отечестве» (за достижения деятелей литературы, искусств, науки, которые родились и прошли становление в Николаеве), «Восходящая звезда» (талантливой молодежи из Николаева) и «КОН» (за пропаганду фантастики).

В первом полугодии этого года «Если» предложил вниманию читателей воспоминания одного из старейшин фантастического цеха Геннадия Прашкевича. Мемуарные зарисовки автора были встречены бурно, что неудивительно: истории Геннадия Мартовича давно бытовали изустно и теперь наконец обрели письменную форму. Писатель решил продолжить свои воспоминания, но память подсказала ему не только фантастические встречи. Это и путешествия, и история книг. Пейзаж жизни. Сохранив общую канву повествования, мы с разрешения автора публикуем лишь то, что связано с жанром, которому посвящен наш журнал.

— Мой земляк.

Академик Окладников улыбнулся.

Но говорил Алексей Павлович серьезно.

За чисто протертым стеклом витрины желтел человеческий скелет, вросший в каменную породу. Невзрачный, кривоногий. Наверное, при жизни маленький был, кашлял. Нужно мужество, чтобы признать родство с таким окаменевшим сморчком.

— Мы из Бурятии.

Я понял. Земляки.

Только время их разделяло.

Но такое понимание истории пронзает. Вот лежит маленький, кривоногий, но — предок, предок! А то ведь сами даем повод писать о себе: «…славяне любят пить и сочинять свои летописи» (Шлецер). С детства от истории отталкивало ощущение нечистого. Ощущение, что историю написали пьяные мужики с соседней улицы. Например, «Краткий курс истории ВКП(6)». Отец никогда не был членом ВКП(б), но учебник часто лежал на столе. Я листал страницы, видел заляпанные чернилами подписи, замазанные чернилами портреты.

Ну что это за история?

История — вот.

В улыбке Окладникова.

«Мой земляк».

Бугров земляками считал фантастов.

Неважно, кто где родился. Баку, Питер, Одесса, Москва, Киев, Харьков, Новосибирск, Магадан, главное, чтобы вошел в сферу НФ. Виталий считал, что фантасты, как кукушки Мидвича, родившись, должны все знать.

В старой редакции «Уральского следопыта» на улице 8 марта (впрочем, как и во всех последующих, вплоть до особняка на улице Декабристов) кабинет Виталия был чуть не до потолка забит рукописями. Не знаю, как он в них разбирался. Даже просмотреть, не то что прочитать, такое количество невозможно.

Но он успевал.

В 1973 году я привез Виталию рукопись научно-фантастической повести «Мир, в котором я дома». Во время нашего разговора вошел в кабинет зам. главного редактора — активный партиец, бывший пилот — и страшно обеспокоился, узнав, что в Новосибирске я работаю в массово-политической редакции. «Это как? — облизнул он пересохшие от волнения губы. — Это теперь сотрудники массово-политических редакций пишут фантастику?»

Однако повесть прошла.

В 1974 году, вслед за первой, прошла и вторая, что для «Уральского следопыта» являлось исключением. Никогда они не давали в один год одного автора двумя крупными вещами. Ну, может, Славу Крапивина. Не знаю.

Спустился вечер.

Редакция была пуста. Бутылки — полные.

Я рассказал Виталию про кальдеру Львиная Пасть, где видел однажды странное существо, напомнившее мне плезиозавра. Виталий сразу вспомнил М. Розенфельда, Г. Адамова. Вспомнил А. Палея. Показал редкое издание «Плутонии» Обручева — довоенное. Я рассказал об извержении вулкана Тятя, когда мир погрузился в дымную темноту и медведь-муравьятник в двух шагах от меня мыл лапами морду, думая, наверное, что ослеп. Виталий тут же вспомнил Жюля Верна и А. Беляева. «Вулканических» вещей в мировой фантастике много. Даже капитан Гаттерас гибнет в жерле вулкана. В ответ я не стал скрывать, что в Тихом океане на траверзе острова Мальтуса лично видел одного из тех китов, на которых стоит мир.

Заговорили о Библии.

Водки становилось меньше, зато мы уже не путали правду с истиной.

Сохранилась фотография того вечера. «Пойди доказывай, что оба мы не пьяны, Геннадий Мартович! Мы пьяны, хоть и спрятаны стаканы на этой карточке…» Это Виталий сочинил. Он писал очень неплохие стихи, но редко кому показывал. Когда через несколько лет в Магадане вышла моя книга «Люди Огненного кольца», я выбрал для титульного портрета именно эту фотографию. Виталия, понятно, убрали (как в свое время убирали из учебника истории ВКП(б) вполне достойных людей), но локоть остался. Почему-то ретушер не замазал локоть. Обычное российское разгильдяйство, зато локоть Бугрова остался навсегда. Локоть нежного, умного человека, которому судьба не дала возможности сделать то, что он мог сделать. Локоть человека, тащившего на себе тираж популярного журнала. Локоть человека, чрезвычайно многим людям помогшего.

Считается, что премию «Аэлита» изобрели Юра Яровой, Слава Крапивин и Станислав Федорович Мешавкин. Впервые в Советском Союзе писатели начали получать престижную премию за фантастические произведения. Премию официальную, поддержанную государством. Как, собственно, и должно быть. Государство ведь не создает культуру, оно только обеспечивает условия для ее создания. В апреле 1981 года «Аэлиту» — прекрасную работу из камня и металла, выполненную художником-ювелиром Виктором Васильевичем Саргиным — получили: за вклад в советскую фантастику — Александр Казанцев, и за повесть «Жук в муравейнике» — братья Стругацкие.

«Аэлита» вручалась в Свердловске.

Тираж «Уральского следопыта» к этому времени достиг 500 000 экземпляров. Думаю, в основном благодаря стоической работе Бугрова, неустанно подыскивавшего все новых и новых интересных авторов. Все равно начальству фантастика казалась жанром легкомысленным. Бугров рылся в старых подшивках «Вокруг света» и «Всемирного следопыта», а его посылали в котлован будущей Дивногорской ГЭС, в Братск, в Усть-Илимск. С Юрой Нисковских, например, отправили на БАМ. Побродив неприкаянно среди всяких желез, они нашли маленькое спокойное озерцо и чуть не месяц прятались на его берегах от действительности. А вот зато в Баку можно было встретиться с Войскунским и Лукодьяновым, Альтовым и Журавлевой, в Харькове с Юрой Никитиным, в Питере с Евгением Павловичем Брандисом, Геннадием Гором, Александром Шалимовым. В Москве жили Г. Гуревич, А. П. Казанцев, Аркадий Натанович Стругацкий. Вообще пейзаж гигантской страны определялся для Виталия прежде всего писателями-фантастами. Благодаря его неутомимой деятельности в 1978 году в Свердловске прошло региональное совещание по фантастике. Первое вне Москвы и Ленинграда.

И начальство увидело, что это хорошо.

И начальство увидело, что фантастикой. занимаются весьма уважаемые люди.

И начальство вызвало к себе Бугрова. «Работы советских фантастов как-нибудь нынче отмечаются?» — «Да никак». «А у них там?» — осторожно спросил главный. «У них отмечаются, конечно. У них много специальных премий по фантастике: «Хьюго», «Небьюла», «Меркурий».

С этого началась «Аэлита».

Конечно, там было много раздражающих моментов.

На вручение «Аэлиты» съезжались любители фантастики из самых разных городов, что приносило руководству журнала немало хлопот. Да и сами фэны пугали друг друга.

«Публика аэлитная, — писал один из них уже в 1990 году в одном из фэнзинов, — для меня делилась на три части: фэны, жучки и реликтово тусующаяся молодежь типа туристов-шестидесятников. Фэны внушают мне тупое изумление, какое бывает перед человеком, который смыслом своей жизни сделал коллекционирование спичечных этикеток. Я отнюдь не отрицаю их права на жизнь, но реакции, кроме «ну-ну», от меня не добивайтесь. Потом меня бесило преклонение фэнов перед Стругацкими. В еврейской части моих генов прочно засело: «Не сотвори себе кумира», и даже в русской крови этих слов не уничтожить. Кстати, если рассматривать слово «кумир» шире, фантастика для фэнов — такой кумир, каким непозволительно быть даже всей литературе, да и вообще искусству… Вообще такое ощущение, — признавался автор, — что «Аэлита» со всеми своими фэнами пришла из глупых светлых 60-х, из времени «Понедельника…» Стругацких… Странно смотреть, как взрослый дядя со страдальческим рычанием пытается влезть в детские колготки и в экстазе, достойном лучшей цели, тетешкает старого любимого плюшевого мишку…»

Но в начале 80-х движение фэнов оказалось столь мощным, что официальные партийные власти забили тревогу. Что это за клубы любителей фантастики? Что они там обсуждают, о чем сговариваются? В 1984 году в области ушло официальное письмо-директива. Отдельно осуждался в указанном письме известный журнал «Уральский следопыт». Пошли изнуряющие проверки клубов. Объединения любителей фантастики начали привязывать к официальным организациям, требовать отчетов о проделанной работе, рекомендовать официальные методички. Но какие, к черту, методички могут подействовать на толпу из шестисот любителей, которые, например, в 1990 году представляли на «Аэлите» в Свердловске 124 российских города?

Ни богобоязненности, ни законопослушания.

«Мне хочется развеять легенду, — писал Виталий в 1993 году, — согласно которой родной и любимый мой «Уральский следопыт» воспринимается как сверхнадежный бастион Нф.

Увы: никогда не было и нет такого бастиона.

Если вы бывали на наших «праздниках фантастики» и вас заворожило наше гостеприимство — знайте: с таким же радушием мы принимали бы и, скажем, краеведов, и эсперантистов, и балалаечников. Оно, это радушие, в крови у нас. У редакции «Уральского следопыта». Как и у многих других редакций.

Что же касается фантастики… Из года в год, из месяца в месяц она в «Следопыте» упорно борется за место под солнцем. Не верьте тому, что просветители непременно народ хилый, пасующий перед первым же препятствием! Нет: и в них заложена-таки частичка фанатичной настырности борцов. В противном случае фантастики в «Следопыте» попросту бы не было, как не было бы — в итоге — и вот этих наших «праздников фантастики». А они, эти праздники, все-таки есть…»

Может, и хорошо, что Виталий не увидел умирания любимого журнала.

Работая над анкетами писателей-фантастов, он писал с горечью: «…Вообще же — ох, Гена, сколько всего мы могли бы сделать — даже при минимальных наших возможностях и при отсутствии даже этих возможностей… Ей-ей, невольно закрадывается грустная мысль о том, что все, над чем бьешься, в принципе, не нужно массе других людей, могущих в чем-либо подобную работу (по сплочению НФ-сил, по истинному — хотя бы на уровне европейских стандартов) подвинуть. Временами же, напротив, думаю: может быть, как раз поэтому и в данный момент разобщенности нашей НФ мы (такие вот бескорыстные) — и нужны?.. Но тогда опять же эту свою полезность, необходимость мы должны в полной мере реализовать, использовать… Нас, как кукушек Мидвича, слишком немного…»

Однажды (немного водки, чай) я процитировал Виталию отрывок из наказной грамоты стольника и воеводы Голенищева-Кутузова, выданной им сыну боярскому Ивану Ерастову, уходившему в 1662 году на восток. «А едучи, ему, Ивану, над якутцкими служилыми людьми смотреть и беречь накрепко, чтоб они в городех и в селах, и на ямах, и по слободам не воровали и по кабакам не пили и не бражничали, и зернью, и карты не играли, и по блядни не ходили, и дурна великого государя над казною и розни меж собою ни в чем не чинили…» Виталий понимающе покивал. «Фэнам бы вручать такие грамоты».

А кроме фантастики — внуки.

Виталий с бесконечной нежностью говорил о Косте и Кате. А я, понятно, вспоминал своих. И Виталий слушал, блаженно улыбаясь, потому что действительно понимал мои волнения. Тима и Степа, например, позвонили как-то маме (моей дочери) на работу:

— Мама, чем питается рак?

— Настоящий? Живой?

— Ну да.

— Падалью, наверное.

— Мама, а где у нас в доме хранится падаль?

Они решили, что падаль — это что-то необходимое в хозяйстве. А живого рака им подарил приятель. Поскольку мама дежурила в поликлинике и не могла отрываться от дел, они принялись звонить мне.

— Дед, — кричал Тима в телефонную трубку, — у нас рак сидит в ванне. Воды много, а он не радуется.

— Наверное, кислорода мало.

— Да ну, — знающе возражал Тима, — у одного мальчика рак сидит в трехлитровой банке. Там воды меньше, а он радуется и прыгает!

— Может, тоже от недостатка кислорода?

Короче, рак сдох.

И потрясенные потерей, Тима и Степа печально, но торжественно похоронили рака недалеко от дома.

В аллее Славы.

В самом низу одной из стел скромно нацарапано: «Рак».

В мае 1994 года я прощался с Виталием. «Аэлита» была упакована и отправлялась в Новосибирск. Мы с Мишей Миркесом вызвали машину. Подойти к редакции она не смогла, ремонтировали дорогу, Виталий вышел нас проводить. Он страшно переживал: ждал с минуты на минуту Катю и Костю, чтобы познакомить их со мной, а они опаздывали. И машина уже двинулась, когда раздался крик счастливого Виталия. Прибежали все-таки Костя и Катя.

И мы еще раз обнялись с Виталием.

И никому в голову не пришло, что встреча эта — последняя.

В феврале 1983 года в Новосибирск прилетели два шотландца. Поэт Биш Дункан — черноволосый, в модных стальных очках, и художник Джон Сильвер — коренастый и двуногий, в отличие от исторического однофамильца-пирата. Шотландцы ходили в кильтах, клетчатых юбках. Рядом с мужиками в юбках ни один сибирский писатель ходить по городу не захотел, поэтому к шотландцам отрядили меня. Но строго предупредили: Биш Дункан — известный профсоюзный поэт, а Джон Сильвер — известный преуспевающий художник.

Что это значит, я должен был догадаться сам.

Впрочем, шотландцы особенных хлопот не доставляли. Ну ходят два мужика в юбках, недоброжелательно всматриваются в окружающее. Павел Коган мечтал, «…чтоб от Японии до Англии лежала родина моя…» Видимо, шотландцы чувствовали смутную тревогу. Каторжан не вели по пустынным улицам, и цепи не звенели. Мамонт не трубил за бугром. Женщины отворачивались от гостей. Джон Сильвер еще издали начинал улыбаться каждой симпатичной сибирячке в дубленке и в мохнатой шапке. Но чем ближе мы подходили, тем суровее сжимались губки моих землячек. «Не дам!»

Впрочем, и гости оказались не без странностей.

Биш, например, называл себя поэтом шахтерского профсоюза. Я потом полистал книжку его стихов и убедился, что Биш не врал. Называлась книжка «Salt» («Соль»), а иллюстрировал ее Джон Сильвер. Тоже, наверное, принадлежал к тому же профсоюзу. Решив, что шотландцам интересно послушать про сибирских художников, я рассказал им о Николае Грицюке, который пишет в своей мастерской, а маленькая противная собачонка сидит на столё и ест помидоры.

— Он член профсоюза?

Я пожал плечами, шотландцы нахмурились.

Тогда я рассказал им о знаменитом Виталии Воловиче, как он в Свердловске сидит на огромном чердаке, переоборудованном под мастерскую. Иногда перед ним раздевается женщина. По делу, конечно. А в углу стоит ужасная давильная машина с колесом, похожим на судовой штурвал. «Когда пишешь с натуры, чувствуешь себя голландцем».

— Он член профсоюза?

Я пожал плечами.

И рассказал о художнике Леше Ложкине, который недавно получил массу премий за живописное полотно «Хорошо уродилась рожь на полях Бардымского совхоза!». И рассказал про совершенно никому не известного художника Сеню Зотова, вырвавшегося наконец в Париж. Женился Сеня на еврейке, и сбылась мечта всей его жизни: показать свои работы Марку Шагалу.

Шагал пришел.

Сеня разложил по полу и расставил вдоль стен свои, скажем так, несколько переусложненные офорты, гравюры и литографии. Совсем недавно эти работы нагоняли бешеную тоску на партийных секретарей, отвечавших за идеологию Сибири.

Но Шагала интересовало другое.

Он прошелся по мастерской — маленький, сутулящийся.

Он тяжело вздохнул и повернулся. «Молодой человек, — сказал он со своим неистребимым витебским акцентом. — Когда мне было столько лет, сколько вам теперь, я брал козу, рисовал козу и у меня получалась коза. Когда мне было столько лет, сколько вам, я брал сосуд, рисовал сосуд и у меня действительно получался сосуд. А вы берете козу, рисуете козу, а у вас получается сосуд. Вы берете сосуд, рисуете сосуд, и у вас получается коза… — Он помолчал. Потом спросил с изумлением: — Молодой человек, что вы собираетесь делать в Париже?»

— Он член профсоюза? — спросил Биш.

Я обалдел:

— Шагал?

— Ваш коллега.

— Зотов? Не знаю.

Мое признание поразило шотландцев.

Позже, из книжки Биша я узнал, что в Шотландии существуют глубокие соляные копи (впрочем, не такие глубокие, как в Величко, под Варшавой, где на глубине шестисот метров капля падает в такую плотную воду, что по ней не бегут круги), и шотландские горняки всегда готовы к забастовке (но все же не создали своей «Солидарности»), и еще много чего узнал. Правда, все это не было для меня большим откровением. Наш отечественный профсоюз покрывал тогда одну шестую часть суши.

В общем, шотландцы заскучали.

В Академгородке я вывел их на холодный, продутый всеми ветрами берег. Шотландцы отворачивались, поднимали воротники, но послушно шли за мной. Их почему-то заинтересовали темные точки, рассеянные по заснеженному пространству.

— Кто эти люди?

— Рыбаки, — ответил я.

— Они на работе? Это их работа?

— Вряд ли. Скорее, хобби.

— Как хобби? — обвел горизонт Джон. — Их много! Они члены профсоюза?

— Разумеется, — ответил я. Гости меня достали. Я ведь не мог сказать, что почти все эти люди попросту сбежали с работы. — Когда много работаешь, требуется отдых.

Сильвер недоуменно засопел, Дункан нахмурился.

— В такое время суток, — извинился профсоюзный поэт, — у вас в Сибири можно выпить чашку чая?

Я взглянул на часы.

Столовая Дома ученых была уже открыта.

Все они врут про поэзию и про живопись, думал я, усаживая гостей за столик. Наверное, решили завербовать меня в шотландскую профсоюзную разведку. Наверное, мало кто соглашается работать на шотландскую профсоюзную разведку, а им нужна точная информация, вот они и закидывают удочку.

— А в это время суток, — осторожно спросил Биш, удрученный появлением официантки с чаем, — у вас в Сибири можно выпить чашку чая с молоком?

Официантка кивнула мне, и мы отошли к бару.

— Иностранцы?

Я кивнул.

— Коммунисты?

— С чего ты взяла?

— Да всякую дурь несут.

И поджала губки:

— Ладно, гони деньги. Я взяла домой бутылку молока. Пусть жрут.

Святая душа.

На таких Русь стоит.

Подозреваю, что на таких стояла Империя.

А на таких, как Джон и Биш, всего-навсего — Шотландия.

— Почему у вас нет мамонтов? — спросил на прощанье Биш. — Нам сказали, что заключенные в кандалах ходят по улицам Новосибирска. А в тайге — мамонты. А размножаетесь вы только летом. — Биш не хотел меня обидеть. Он хотел правды. — Почему у вас даже монахи становятся убийцами?

Монахи?

Какие еще монахи?

Я кинулся к книгам.

Так я впервые вышел на богомерзкого монаха Игнатия, которого почему-то знали деятели шотландского профсоюза. Оказывается, он зарезал землепроходца Владимира Атласова, первым пришедшего на Камчатку. Служил с Атласовым, а потом зарезал. Надоело тянуть служебную лямку. А Владимир Атласов, убедился я, умел складно говорить о том, что видел. Понятно, еще до того, как его зарезал нечестивый монах. Вообще, если серьезно, у Владимира Атласова любой писатель мог многому научиться. Я, понятно, не о пьянстве и жесткости, а о языке и стиле.

«…А от устья идти вверх по Камчатке реке неделю, есть гора. Подобна хлебному скирду, велика гораздо и высока, а другая близь ее ж — подобна сенному стогу и высока: из нее днем идет дым, а ночью искры и зарево. А сказывают камчадалы: буде человек взойдет до половины тое горы, и там слышат великий шум и гром, что человеку терпеть невозможно. А выше половины той горы которые люди всходили — назад не вышли, а что тем людем на горе учинилось — не ведают».

Звучало чище Лескова.

«А из под тех гор вышла река ключевая — в ней вода зелена, а в той воде как бросят копейку — видеть в глубину сажени на три…»

Я впервые задумался об учителях.

Понятно, что мы сами их выбираем.

«Государыня села в первую карету с придворной дамой постарше; в другую карету вспрыгнула Мариорица, окруженная услугами молодых и старых кавалеров. Только что мелькнула ее гомеопатическая ножка, обутая в красный сафьяновый сапожок, и за княжной полезла ее подруга, озабоченная своим роброном».

Вот эта гомеопатическая ножка, например, долго не давала мне покоя.

Изобретенная И. И. Лажечниковым еще в первой трети XIX века, ока позволила мне понять, что все самое интересное всегда происходит не у сумчатых или там в Латинской Америке, а на моей улице.

Сибирь… Мамонт… Монах…

Не знаю, почему все это засело в голове.

О мамонте я до того уже писал. В рассказе «Снежное утро». Там два племени, встречаясь, обмениваются первыми как бы абстрактными понятиями. Крошечный фантастический рассказ. Однако, чтобы написать его, пришлось подумать над словами Вира Гордона Чайлда: «Сначала было дело, и это все, что археолог может надеяться постигнуть». Чтобы написать этот рассказ, надо было найти каменные наконечники стрел в доисторических слоях Кузбасса (хранятся в Музее материальной культуры, Москва), проштудировать работы Т. Верхувена, А. Быстрова, А. Лота, П. Дарасса, Г. Кларка, Л. Эгуа, С. Бродара и многих, многих других. Мне казалось тогда, что научиться писать — это и значит научиться писать. Но Леонид Дмитриевич Платов еще в 1958 году пытался прочистить мне мозги.

«…По поводу твоего «Утра».

Это, несомненно, свидетельство твоей одаренности.

Юноше 17 лет написать такое! Есть и размах, и настроение, и несколько хорошо, в ефремовской манере, написанных сцен (например, пляска девушки)… Но вот если бы ты с таким же старанием писал о себе, о своей работе, стремлениях, мечтаниях, срывах и удачах (вкрапляя, ежели тебе желательно, и куски «Утра», как фантазию молодого палеонтолога, как его размышления во время рассказа), это было бы совсем другое дело».

В московской квартире на проспекте Мира меня удивил уют.

Хозяин походил на Дон-Кихота (кстати, так его называл Ефремов).

Я приехал из Ленинграда после многих потрясений, был влюблен, все у меня не ладилось, а тут — книги, тишина, ваза с яблоками. И доброжелательный, внимательный, пристально всматривающийся сквозь очки человек.

— Я тебя узнал. Ты тощий и длинный. Ешь яблоки и рассказывай. Ты типичный астеник, я так и думал. Ты учти, что в политике и в искусстве такие часто становятся страдальцами. Тебе надо бросить стихи и рассказы, рано еще. Тебе надо работать, влюбляться в девушек, качать мышцы, забыть про высокое предназначение. И еще, — почему-то добавил он, — не копи в себе прошлого, учись забывать.

Он уже знал, что в Ленинграде я побывал у Анны Андреевны Ахматовой и у Александра Прокофьева.

— Читай.

Все утро небо плакало, лишь к вечеру устало. О, как в саду Елагином тебя мне не хватало…

Аукнулось на Прачечном, откликнулось у Летнего, в котором мною начато неконченое лето…

Опять вдали аукнулось, а я не откликался. По темным переулкам к тебе, как ветер, рвался…

Темные решетки в золотых обводах. И лодки, лодки, лодки на потемневших водах…

И небо вправду плакало, и был неведом страх на острове Елагином…

Еже писах — писах.

— Ты читаешь так, будто стихи у тебя записаны в строчку.

— А они так и записаны.

Он не стал спрашивать: почему? Только огорченно покачал головой:

— Ты поэт.

— Это плохо?

— Конечно. Поэзия всегда мешает прозе. Поэзия фантастике тем более будет мешать. Она — хищница. Она не терпит соперниц. У поэтов сам образ жизни мешает глубокой работе. Хорошо что ты пока еще не хам, — смерил он меня взглядом. — Обычно поэты — хамы. Есть у нас такой Сергей Островой. Пустышка, а держится императором. Странно, что Долматовский напечатал твои стихи в «Смене» — это высокомерный человек. В общем, — сказал он, — я бы ушел на твоем месте в газетчики. Прекрасная возможность увидеть мир. Раньше я много ездил, теперь сердце побаливает. Жалею, что после войны не остался в Ленинграде, была такая возможность… Ешь яблоки, — пододвинул он вазу. — Еще будет арбуз, а потом обед. Я, к сожалению, больше не пишу фантастику, знаний не хватает. Если по гамбургскому счету, то Ахматова — эпоха. Иван Антонович большой писатель, но рядом с ней меркнет. Он песчинка. Понимаешь?

«…Научного образования у меня нет, — не без горечи писал он в письме. — Это очень мешает в работе над н/фант. книгами. Более 25 лет я проработал корреспондентом, преимущественно в комсомольской печати, и побывал кое-где, а главное, встречался со множеством интересных людей. Это и помогло мне написать несколько книг. Первая моя повесть, приключенческая, об Америке — «Мальчик с веснушками» — печаталась в «Комсомольской правде» в 1936 и 1937 гг.»

Мальчик с веснушками…

Америка… 1937 год…

В 1976 году, будучи в Москве, я позвонил Леониду Дмитриевичу. Он был болен. Мы не встретились. А скоро его не стало. Георгий Иосифович Гуревич сказал: «Пришло новое поколение. Юлианы Семеновы вытеснили Леонидов Платовых». И оказался прав. «Секретный фарватер» до сих пор на экране, а фантастику не переиздают, хотя Леонид Дмитриевич был настоящим мастером. Уверен, что, работая над «Страной семи трав» и «Архипелагом исчезающих островов», он не раз натыкался на отписки казаков XVII века. Язык того времени, как это ни странно, был одинаково близок и романтику Л. Платову и сменившему его прагматику Ю. Семенову. Вот, например, в июле 1648 года на реку Индигирку с приказчиками гостиной сотни торгового человека Гусельникова отправляется столько-то «запасу и русского товару»:

30 пуд муки ржаныя — 15 руб

3 пуда прядена неводного — 42 руб

200 аршин сукон сермяжных — 40 руб

5 юфтей кож красных — 25 руб

кожа красная же — 2 руб 16 алтын 4 денег

22 рубашки вязвные и шиты золотцом в одну петлю — 33 руб

2 штаны вязеных шелком — 13 алтын 2 деньги

6 кафтанов бараньих — 12 руб

5 безмен свеч восковых — 10 руб

150 варег рукавиц — 15 руб

30 топоров средних — 27 руб

38 фунтов медь в котлах — 22 руб 26 алтын 4 деньги

полкосяка мыла простого — 5 руб

полстопы бумаги писчия — 2 руб

30 стрел тунгуских — 16 алтын 4 деньги

Леонид Дмитриевич чувствовал язык. Потому и не уставал напоминать: «Тренируй глаз, фантазию, набивай руку, пиши обязательно каждый день (для себя) и обязательно лишь о пережитом, перечувствованном, продуманном, близко коснувшимся тебя. Фантазия разовьется постепенно. Важно научиться хорошо описывать явь».

Сибирский апрель — это гадость в сердце. Никакая неба синева не снимает усталость. Глядя на меня, жена сказала: «Всей работы не переделаешь. Пора на юг». Какие-то деньги после выхода книги «Уроки географии» (в книжных магазинах она, как правило, попадала в отдел учебников) еще оставались.

Мы прикинули и решили улететь в Среднюю Азию.

Но не в Бухару, не в Самарканд, набитые туристами, а в тихое место, где можно отдохнуть, поесть ягод и фруктов — ну весь этот комплекс, который предполагает в человеке полное отсутствие мозгов. Прежде я не бывал в Дурмени (писательский дом под Ташкентом) и не знал, найду ли там приличную библиотеку. Поэтому сунул в чемодан два увесистых тома, посвященных истории Сибири.

Абсолютно не могу объяснить, зачем я их взял. Я занимался тогда рассказами и некоей повестью под странным названием «Друг космополита». Это шотландцы затронули какую-то струну, подрагивающую в глубине души.

Монах-убийца…

Ночью холодно, орали жабы в пустом бассейне.

По забору писательского дома ходила рябая кошка. Мощные эвкалипты за окном, шурша, сбрасывали кожу. Утром высвечивалось невероятно синее небо, как на старинных диафильмах, и становились видны облезшие стены главного корпуса, а рядом заброшенный флигель, в котором бывали когда-то Ахматова, Алексей Толстой, Лидия Корнеевна Чуковская. Дерево в чудовищных алых цветах закрывало ход к флигелю. «Что это?» — изумилась Лида. Писатель Пиримкул Кадыров, робко моргнув, ответил: «Бульданыш». И пояснил: «Итальянское дерево».

Звенели арыки.

Синее, как бы глазурованное небо.

Гигантский чинар над домом, как облако.

Хаджиакбар Шайхов привез из Ташкента книжку «Сирли олам» («Тайны мира»). В переводе Абдумаджида в сборник вошла моя повесть о промышленном шпионе. Издателям материал показался столь необычным, что они снабдили повесть коротким предисловием: «Современный американский писатель Геннадий Прашкевич живет в мире хищного капитала…» Впрочем, почти весь тираж все равно пустили под нож — из-за мистических очерков, якобы нехарактерных для Азии.

Скудный на привычные вещи, пыльный, но крепкий мир, полный солнца, со снежными горами на горизонте, с чудовищными чинарами под окнами. Вдруг фантаст Эдуард Маципуло показывался из холодного номера и снова прятался в нем, как бы пугаясь. Поэт Амандурды, тощий, с бородкой, в халате и в кирзовых сапогах, загнанных в калоши, неторопливо жевал табак. Радостно улыбался Азиз-ака — тоненький, стремительный, в пестром халате, подвязанном пояском, в невероятных башмаках с загнутыми носками. Он походил на Маленького Мука и бегал так же быстро. Возраст ему не мешал. «Живой поэт тут — Прашкевич, — сказал он на одном из выступлений. — А я — полуживой». Все засмеялись огромному несоответствию его облика и сказанных им слов.

Хаджиакбар Шайхов пригласил в театр.

Шла его пьеса «Гибель Фаэтона». Электронная музыка, световые эффекты, разлив галактик, звезд. Петрушку — на Марс. Алмазы — на Землю. Утверждение вечных ценностей. Шанс на большой успех.

У самого Хаджиакбара шанс был.

В юности, в самый пик застоя, в разгар долгих поцелуев, которыми обменивались члены тогдашнего Политбюро, Шайхова вызвали в кабинет главного редактора республиканской газеты. Раньше главный не замечал молодого журналиста, а теперь встал из-за огромного стола, обнял Хаджиакбара и поцеловал его взасос:

— Ответственное задание.

«Значит, гонорар… Может, построчный…» — прикинул про себя Шайхов.

— Справишься?

Может, все сто рублей…

— Поедешь в район. К Хозяину.

Главный назвал имя, от которого у Хаджиакбара защемило сердце.

— Сейчас все видные журналисты в Москве на пленарном заседании. Я хотел послать Маджида, он в Москве. Хотел послать Саиду — она в Москве. Тебе надо расти. У тебя есть машина. Хозяин журналиста без машины не примет. Веди себя как серьезный человек. — Главный с сомнением пожевал губами. — Уважительно. Не смущайся поцеловать руку.

Хаджиакбар поехал.

И оказался в одном из тех фантастических колхозов, где на утаенных от государства хлопковых полях таинственно зарождались сотни миллионов рублей, которые никогда не доходили до государства, как давно уже не доходит до Аральского моря Амударья. Ужасно видеть за сто километров от воды брошенные в песках сейнеры. Хаджиакбар думал об этом, входя в прохладную приемную. Ведь Хозяин мог все. Сидя в колхозе, управляя мощными финансовыми потоками, он мог менять больших людей в столице. Он мог вызывать в Москве серьезные нарушения. Он мог прибавить Хаджиакбару зарплату, а мог посадить в зиндан.

Встретил Хаджиакбара секретарь Хозяина — тучный умный человек с тремя подбородками, в строгом партийном костюме, в строгом галстуке. Он долго рассматривал журналиста, надевшего на задание свой лучший серый пиджак и широкие штаны.

Потом сказал:

— Это высокая честь — представить Хозяина на страницах республиканской газеты. — Руку для поцелуя он, к счастью, не протянул: видимо, это была прерогатива Хозяина. — Писать о Хозяине — большая честь. Ее удостаиваются только выдержанные и серьезные журналисты.

— Я выдержанный.

— А у тебя есть машина? — недоверчиво спросил секретарь, глядя в окно.

Хаджиакбар привстал и увидел то, что видел секретарь. Два крепких человека в полосатых халатах, люди огромной силы, огромной тоталитарной красоты люди — безжалостно сталкивали в арык его старенький горбатый «Запорожец».

— У меня нет машины, — правдиво ответил Хаджиакбар.

— К Хозяину приезжают на хороших машинах. Это большая честь — писать о Хозяине. Ты приехал к Хозяину на новой «Волге», это хорошо.

— Секретарь легонько кивнул и тотчас один из тех, кто спустил старенький «Запорожец» в арык, приветливо помахал рукой и ласково похлопал по капоту стоявшей у ворот новенькой «Волги».

Хаджиакбар обмер.

— У тебя есть квартира?

— Однокомнатная, — неуверенно ответил Хаджиакбар. Ему вдруг представилось, что квартиру экскаваторами уничтожают эти огромной тоталитарной красоты люди. — В поселке имени Луначарского.

— Твоя квартира теперь на улице Навои, — подтолкнул секретарь ордер и ключи к дрогнувшим пальцам Хаджиакбара. — Три просторных комнаты, кабинет. О Хозяине надо писать после больших и добрых раздумий.

И задал следующий вопрос:

— У тебя есть жена?

Хаджиакбар испугался. Жену он любил. Он понимал, что писать о Хозяине, имея такую горячую жену, как у него, наверное, нельзя. Но он любил свою жену. «Если в новой большой квартире, куда я приеду на новой «Волге», меня встретит новая молодая жена с партийным стажем и с тремя, так сказать, уже готовыми детьми, — подумал он, — я все равно буду тосковать по старой жене». И в отчаянии спросил:

— А когда я буду говорить с Хозяином?

— Зачем? — подозрительно удивился секретарь.

— Но я должен писать о нем!

Секретарь укоризненно покачал головой. Ох, эта молодежь, вечно она торопится.

— У тебя новая машина, — сказал он. — У тебя новая квартира. Во дворе твоего дома бьют фонтаны и играет медленная музыка. Ты получишь большой гонорар, потому что освещение жизни и работы Хозяина хорошо оплачивается. Твоя статья уже в наборе, над ней работали большие умы солнечного Узбекистана. Твоя статья одобрена членами ЦК. Там под каждым абзацем личная подпись людей, которых ты пока не достоин видеть. Я поздравляю тебя! В твоей жизни большой день.

Хронология не важна.

После работ академика Фоменко ничто уже не имеет значения.

Шестой век до нашей эры или двадцатый от Рождества Христова — это не имеет никакого значения. Особенно под вечными небесами Средней Азии, над песками караванных путей, над мертвым Аральским морем и над разобранной по арыкам Амударьей. О чем вообще писать, когда все течет, когда в каждом человеке — бездна? Я пытался работать над начатой в Новосибирске рукописью, но что-то мешало. Рядом во флигеле во время войны жила эвакуированная в Ташкент Ахматова. Она любила человека, который не отвечал на ее письма. «Отмечен этот факт узбекскими писателями?» — «Нет, — ответил Азиз-ака, — мы еще своих не всех отметили. — И испугался: — Геннадий-ака, вы не должны задавать такие вопросы».

Пели птицы, слепило солнце.

Ласточки лепили гнезда в коридорах и в номерах, стригли воздух писательского дома крыльями. Гацунаев ругался, что птицы запакостили его рабочий стол, но птиц не гнал. Я тупо смотрел в начатую рукопись повести «Друг космополита», и странные мысли приходили в голову. Ну, почему герой обязательно должен быть личностью? Почему он не может просто покурить на террасе писательского дома? Но так, конечно, чтобы потом из-за этого произошли события поистине грандиозные? В повести, над которой я работал, должен был чувствоваться сорок девятый год, молчащие телефоны, исчезнувшие друзья. В ней должен прогуливаться по Гоголевскому бульвару советский писатель, может быть, похожий на Георгия Иосифовича Гуревича. Седой, неторопливый. А в столе у него должна была лежать замечательная рукопись, про которую жена твердила только одно слово: «Сожги!» И должен был часто появляться гость — пронырливый наглый писака, мечтающий о славе, как о хлебе. И он должен был ласково подсказывать писателю: «В газетах про вас опять пишут, как про злостного космополита. И неизвестно, что напишут завтра. Вы написали гениальную книгу, ее надо напечатать. На работу вас не берут, в издательства не пускают. Хотите, я напечатаю книгу под своим именем? Тогда у вас появятся деньги, и рукопись будет спасена».

Никогда не называл Снегова учителем.

Не потому что у него нечему было научиться.

Просто друг. Сердечный, добрый, умный, снисходительный старший ДРУГ-

Юмор для Сергея Александровича был возможностью познать мир глубже. Но несколько раз я видел на его лице каменную улыбку. Однажды в Центральном Доме литераторов он схватил меня за руку: «Глядите на него, Геночка! Видите, как он на нас смотрит? — Он имел в виду портрет Фадеева, висевший в холле. — Видите, какой у него взгляд! Он угрожает. Но я его не боюсь. В отличие от него, мне нечего стыдиться».

В другой раз улыбка сошла с лица Сергея Александровича в милой рощице на берегу озера, куда первый секретарь Курганского обкома партии привез отдохнуть трех писателей — Гуревича, Снегова и меня. Ели чудный шашлык, пахло дымом, пили водку. Потом Георгий Иосифович сказал в сторону: «Хочу щуку» — и из озера немедленно вынырнул ответственный партийный работник с щукой в зубах. А когда, надкусив шашлык, ты отводил шампур в сторону, кто-то невидимый вырывал его, тут же вручая свежий, горячий. Но на предложение искупаться голышом (плавок никто не взял) первый секретарь чрезвычайно осуждающе покачал головой. Вот тогда Сергей Александрович неторопливо разделся и приобнял меня. «Снимите нас на пленку, пожалуйста». И первый секретарь щелкнул затвором. Великолепная фотография — голые писатели Снегов и Прашкевич — до сих пор хранится в моем столе.

О Севере, о перипетиях лагерной жизни, о шарашках, где ему пришлось тянуть срок, Сергей Александрович написал в «Норильских рассказах». Правда, в личных беседах кое-что звучало не так. Например, история с генералом Мерецковым, разрабатывавшем план финской войны. Или история дуэли астрофизика Козырева и историка Гумилева.

Сергей Александрович самой жизнью был под завязку набит историями о своих знаменитых друзьях.

А писал о рыбаках. Об учителях. О физиках.

В Дубултах мог заявить в столовой: «Кому интересно, приходите в мой номер. Расскажу о лысенковщине в физике».

И семинаристы шли.

Однажды я спросил: «Сергей Александрович, вы бывали в Новосибирске?» — «Проездом, — улыбнулся он. — В Новосибирске зеков гоняли в баню. Было холодно. Запомнилось».

Интеллигентная улыбка и жесткий взгляд.

Самая известная его книга, за которую в 1984 году он получил «Аэлиту», это «Люди как боги». «Правдивая книга о том, чего не было», — говорил сам Сергей Александрович. Первая советская космическая опера. Ефремов тоже спорил с Уэллсом, но у Снегова все иначе. От невероятных, иногда блистательных по силе сцен космических сражений до совершенно очевидных провалов вкуса. Я имею в виду все эти названия космических рас — зловреды и прочее. Но, может, поэтому роман поли-фоничен и невыносим, как электронная музыка.

«Милый Гена! — писал он четким, но трудно читаемым почерком с резким левым наклоном. — Буду отвечать по пунктам, чтобы не запутаться.

Мысль писать фантастику томила меня еще до начала литературной работы. Она превратилась в потребность, когда я начал знакомиться с зарубежной послевоенной НФ. Писать ужасы — самый легкий литературный путь, он всего больше действует на читателя — почти вся НФ за рубежом пошла по этой утоптанной дорожке. Стремление покорить художественные высоты показывали Д. Оруэлл, Г. Маркес. Мне захотелось испытать себя в НФ как в художественном творчестве. Я решил написать такое будущее, в котором мне самому хотелось бы жить. В принципе, оно соответствует полному — классическому — коммунизму, но это не главное. Проблема разных общественных структур — проблема детского возраста человечества. Я писал взрослое человечество, а не его историческое отрочество. Для художественной конкретности я взял нескольких людей, которых люблю и уважаю — у некоторых даже сохранил фамилии, — и перенес их на 500 лет вперед, чтобы художественно проанализировать, как они себя там поведут? За каждым героем-чело-веком, конечно, стоит реальный прототип.

Я сознательно взял название уэллсовского романа. Прием полемический. Но не для того, чтобы посоревноваться с Уэллсом художественно. Уэллс один из гениев литературы, дай бог только приблизиться к его литературной высоте! Спор не художественный, а философский. Я уверен, что в человеке заложено нечто высшее, он воистину феномен — в нем нечто божественное. Думаю, он венчает эксперимент природы либо неведомых нам инженеров, смысл которого в реальном воплощении не мифов, а божественности. Энгельс писал, что человек — это выражение имманентной потребности самопознания самой природы, и что, если он погибнет, то в ином времени, в иной форме природа снова породит столь нужный ей орган самопознания.

Это ли не божественность?

Энгельс глубже Уэллса — во всяком случае, тут. Люди будущего у Уэллса — прекрасные небожители. Но быть прекрасным не есть главная акциденция божества. У меня человек бросает вызов всему мирозданию (особенно в третьей части) — он ратоборствует с самой природой. Схватка двух божеств — чисто божественное явление. Словом, Зевс против отца своего Хроноса в современном научном понимании. Это не мистика, не религия, а нечто более глубокое.

…В первом варианте второй части я собирался послать людей в Гиады, проваливающиеся в другую Вселенную, но потом выбрал Персей. В Гиадах было бы больше приключений, в Персее больше философии. Вся главная идея — кроме утверждения высшей человеческой, то есть божественной морали — схватка человека с энтропией, представленной разрушителями. Разрушители — организация беспорядка, хаос, превращающийся в режим, они слепая воля природы. А люди — разум той же природы, вступивший в сознательную борьбу со своей же волей.

После появления первой части читатели во многих письмах просили продолжения. Я, как всегда, нуждался в деньгах — все же один на всю семью зарабатывающий. И быстро написал «Вторжение в Персей».

Снова требовали продолжения.

Тут я заколебался, но все же написал. А чтобы не просили четвертой части, в третьей поубивал многих героев — уже не с кем было продолжать. По примеру М. Шолохова, покончившего с главным героем «Поднятой целины», ибо стало ясно, что ввести его в светлый колхозный рай уже не удастся, за отсутствием такого рая. Думаю, Шолохову было много труднее, чем мне, расправляться со своими литературными детьми: они ведь не успели выполнить то великое дело, которое он предназначал для них.

Судьба первой части «Люди как боги» была не сладостна. Ее последовательно отвергли «Знание», «Детская литература», «Молодая гвардия», Калининградское книжное издательство. Основание — космическая опера, подражание американцам. Против нее писали резкие рецензии К. Андреев, А. Стругацкий (он теперь вроде переменил отношение). В общем, я решил про себя, что бросаю НФ, здесь мне не светит. Но случайно Штейнман, написавший против моего первого романа «В полярной ночи» («Новый мир», 1957 год) разгромную рецензию в «Литературной газете» и растроганный, что я не обиделся и не стал ему врагом, выпросил почитать отвергнутую рукопись и передал ее в Ленинград В. Дмитревскому, а тот напечатал ее в «Эллинском секрете» (Лениздат, 1966). Отношение к роману у критиков, особенно московских, недружественное. В. Ревич при каждом удобном — и даже неудобном — случае мучает меня, и не он один. В 1986 году Госкомиздат запретил печатать роман в Калининграде и только после моей личной схватки со Свининниковым (Войскунский называл Комиздат Свиниздатом) снял запрет, а Свининникова перевели в «Наш современник». Отношение ко мне вы можете видеть и по тому, что в справочнике для библиотек «Мир глазами фантаста» всевидящие глаза Казанцева и Медведева меня в чаще отечественной НФ вообще не увидели. В сотню советских фантастов для них я не гож. Не обижаюсь — констатирую.

Надеюсь, что рецензия Комиздата будет хорошая. (Речь шла о сборнике фантастики, подготовленном мною для Магаданского книжного издательства. — Г.П.) Вы, как и я, не из их «кодлы», но все же времена меняются. А если будут осложнения, вырвитесь сами в Москву. Я два раза туда ездил — и два раза отстоял себя.

Нежно, крепко обнимаю Вас.

13.111.1988, Калининград».

Надеялся он напрасно — рецензия на подготовленный сборник оказалась разгромная. Не спасло предисловие, написанное известным космонавтом, не спасли имена, представленные в сборнике — Ольга Ларионова, Евгений Войскунский, братья Стругацкие, Г. И. Гуревич, Андрей Балабуха, Виталий Бугров. А может, эти имена как раз и сыграли свою роль.

Однажды в старой редакции «Уральского следопыта», выпив водки и выяснив, что в салате нет подсолнечного масла, Сергей Александрович рассказал о поразительном эксперименте, проведенном в лагерях в начале тридцатых. Сам Сергей Александрович сел позже, но слухи о необычном эксперименте бродили по лагерям. Возможно, Большой Хозяин уже в конце двадцатых искал дешевую рабочую силу. Отсюда массовые репрессии. Понятно, чем больше лагерей, тем больше бесплатных рабочих рук. Правда, работа из-под бича никогда не бывает производительной. Вот и было создано несколько спецкоманд, работавших в разных лагерях — одни исключительно по принуждению, другие получали за труд некоторые поощрения. Скажем, прибавки к пайкам, денежные премии, даже срок скостить могли за ударный труд. Во все эти спецкоманды входили как люди рабочие, так и творческие. Крестьяне, инженеры, техническая интеллигенция. Впоследствии все они (вместе с чинами, проводившими эксперимент) были уничтожены. Они были уже не нужны Большому Хозяину. Они донесли до него удивительную истину: чем ниже культура человека, чем труднее он ориентируется в общественной жизни, тем легче заставить его работать. Он будет валить лес, как машина, пообещай ему пачку махорки. Он будет рыть могилы для собарачников, только дай пайку побольше. И совсем другое дело — техническая и творческая интеллигенция. Этих надо заинтересовать. То есть валить лес и строить каналы следует поручать тем, кто хочет получить лишнюю пайку, а вот создавать новые типы самолетов или строить атомную бомбу — только тем, кто сам заинтересован в этом.

Результатом проведенного эксперимента стали тысячи шарашек, в которых увлеченно трудились Туполев, Королев, Чижевский, множество других крупных ученых. Вальщикам леса надо платить, это факт. Но зачем платить Чижевскому, если, освободившись, он сам просил оставить его в лагере, чтобы довести до конца начатые опыты?

На титуле «Норильских рассказов» Сергей Александрович написал: «Милый Гена! В этой книге нет литературной фантастики, зато фантастика моей реальной жизни».

Жабы в пустом бассейне развратно выворачивали зеленые лапы.

Со снежных гор срывался ветер. Как тысячи лет назад, несло древесным дымом, ароматом шашлыков. В недалеком поселке блеяли бараны, над мясной лавкой висел вместо рекламы сухой бычий пузырь. Сидел на табурете в дверях с мухобойкой в руках усатый продавец, умирающий от азиатской скуки. Азиз-ака каждый год издавал маленькую книжку хитрых стихов, что-то вроде узбекских басен, и с удовольствием читал их даже на улицах. По вечерам он водил нас в глубину писательского сада, под гигантский чинар, источающий накопленное за день тепло. В кирпичной печи, обмазанной глиной, замешанной на овечьей шерсти, веселый маленький узбек шлепал о раскаленный пол желтые лепешки. На скамеечке сидел Арон Шаломаев — бухарский еврей. Ему только что исполнилось семьдесят лет. Пять лет назад его приняли в Союз писателей СССР, и он так активно работал, что пьесы его шли в Хорезме и Самарканде.

«Аллах учит: любую беседу следует начинать со слов: ассалам алейкум».

Боже мой, как грустна Россия.

Вечером спадала жара. Ныли, стонали, жаловались жабы в бассейне.

Прохладный ветер сходил с гор, принося прохладу, а я утыкался в толстую книгу, прихваченную из дома.

«Се аз, Михайла Захаров сын, соликамский жилец з городищ, пишу себе изустную паметь целым умом и разумом на Анадыре реке в ясашном зимовье — сего свет отходя. Будет мне где Бог смерть случится, живота моего останетца — рыбья зуба 20 пуд целой кости, да обомков и че-ренья тесаного с пуд, да 5 натрусок…»

От письма несло пронзительной тоской.

Не азиатской, а северной — русской, непереносимой.

Дошедший до края земли Михайла Захаров прощался с миром, но не хотел уйти должником.

«…В коробье у меня кабалы на промышленных людей, да закладная на ясыря — якуцкую женку именем Бычия, да пищаль винтовка добрая. Еще шубенко пупчатое, покрыто зипуном вишневым. А что останетца, — трогательно наказывал Михайла Захаров, — то разделить в 4 монастыря: Троице живоначальной и Сергию чюдотворцу, архимариту и келарю еже о Христе з братиею. А они бы положили к Солекамской на Пыскорь в монастырь 20 рублев, и в Соловецкий монастырь 20 рублев, и Кирилу и Афанасию в монастырь 15 рублев, и Николе в Ныром в Чердын 5 рублев, и еще Егорию на городище 5 рублев. А роду и племени в мой живот никому не вступатца, — предупреждал умирающий, — потому что роду нет ближнего, одна мать жива осталась. И буде мать моя все еще жива, взять ее в монастырь к Троице Сергию.

И где изустная паметь выляжет, тут по ней суд и правеж».

Ледяная пустыня, снег. Траурные лиственницы по горизонту. Пробежит бесшумно олешек, оставит след, рассеется, как дым, тучка. А тут жаба воркует, уговаривает мягко, а вторая лает отрывисто.

О чем спор, жабы?

Аркадий Натанович любил поговорить.

А за бутылкой коньяка любил поговорить еще больше.

Однажды меня и мою жену Стругацкий-старший повел в ресторан. Конечно, хотел блеснуть, показать Дом кинематографистов, угостить раками, свести в кегельбан. Но Дом кинематографистов оказался на ремонте. На ремонте оказался и Дом архитекторов. А в шумный ЦДЛ не хотелось. В итоге оказались мы на вечерней пустой Кропоткинской рядом с магазином «Бакы». — «Значит, купим одноименный коньяк», — обрадовался Аркадий Натанович. — «Но где же мы выпьем этот коньяк?» — удивилась Лида. И Аркадий Натанович ответил: «У Гиши».

Это означало — у Георгия Иосифовича Гуревича.

В Чистом переулке, выходившем на Кропоткинскую.

Впрочем, это неважно. Хоть в подворотне. С Аркадием Натановичем везде было просто и интересно. Место человека во Вселенной? Сущность и возможности разума? Социальные и биологические перспективы человека? Да ну! Интереснее полистать сборник документов, изданный ГАУ НКВД СССР в 1941 году. «Думаешь, о чем это? — смеялся Аркадий Натанович. — Вот и не угадал. Это всего лишь документы, связанные с экспедицией Беринга».

Офицер Стругацкий отдал Камчатке лучшие годы, я лучшие годы отдал Курилам. Он допрашивал японских браконьеров, я ходил маршрутами по необитаемым островам. «Травяное вино, — цитировал я наблюдения Стеллера, — вредно для здоровья, так как кровь от него сворачивается и чернеет. Люди от него быстро пьянеют, теряют сознание и синеют. Выпив несколько рюмок, человек всю ночь видит удивительные сны, а на другой день так тоскует, как будто сделал какое-либо преступление». — «Значит, под девяносто, — понимающе кивал Аркадий Натанович. — Камчадалы знали толк в напитках».

Но в России всегда что-нибудь происходит.

Доходили неожиданные новости из Гульрипша: там пикетчики, требовавшие законов по совести, расстреляли из ружей машину с обыкновенными проезжими. В Фергане (куда мы с Лидой и Н. Гацунаевым чуть было не угодили в самый разгар событий) насиловали турчанок. На крышу милиции (четвертый этаж) взобрались русский и турок с охотничьими ружьями. Они отстреливались от толпы. В конце концов русского сбросили с крыши, еще живого облили бензином и сожгли, а турка просто убили. Толпа орала «Узбекистан для узбеков!» — а из окон смотрели на происходящее местные милиционеры. Приказ был — не вмешиваться.

К черту!

Мы меняли тему.

Грузный, в полосатых пижамных штанах, Аркадий Натанович валялся на диване в своей квартире на проспекте Вернадского. «Куда мне в Новосибирск, когда тяжело дойти до магазина». Он так и не приехал в Новосибирск, куда я вытаскивал в то время самых разных писателей. «Лучше объясни, откуда такое?» — попросил он, прочитав в рукописи повесть «Демон Сократа».

Есть поселок Кош-Агач, рассказал я, затерянный в центре одноименной каменистой пустыни. Выцветшее небо, мелкий песок, растрескавшиеся от жары камни. Ни травинки, ни кустика, только на крылечке поселковой лавки — таз с землей. А из земли проклюнулись картофельные ростки (Стругацкий одобрительно хмыкнул). Наверное, к празднику выращивали.

Мы вошли в лавку.

У самого прилавка стоял огромный холодильник «ЗИЛ», на ценнике было указано — 50 руб. «Беру!» — завопил шофер, напуганный такой удачей. «Берите», — согласилась медлительная, на редкость удачно сложенная метиска, стоявшая за прилавком. У нее были лунные алтайские глаза, она вся светилась, как длинное облако тумана. «Беру!» — заорал шофер, тыкая пальцем в цветной телевизор «Горизонт» (50 руб.). — «Берите», — медлительно повторила метиска. А что ей было торопиться? У холодильника (50 руб.) выдран агрегат — продавалась, собственно, оболочка. У телевизора (50 руб.) лопнул кинескоп. Кому нужен дырявый телевизор? У древнего велосипеда (30 руб.) не было цепи и руля. Стулья (каждый — по 3 руб.), составленные в пыльном углу, не имели одной, а то и двух ножек. Стоял в лавке еще фантастически скучный брезентовый «цветок-подсолнух» (7 руб.) и много других горбатых, искривленных, нелепых вещей, несомненно, побывавших в какой-то ужасной катастрофе. А на пыльном прилавке лежал чудовищной величины штопор, с лезвием, пораженным коррозией, и с деревянной наструганной рукоятью.

Не знаю, существуют ли бутыли с горлышками такого калибра, но штопор меня поразил. Я мгновенно влюбился в нужную мне вещь. Полкило железа. Килограммов пять дерева. И цена — 0.1 коп.

Я щедро бросил на прилавок копейку:

— На все!

Метиска туманно улыбнулась.

— Не могу.

— Почему?

— Штопор только один.

— Ну давайте один.

— Не могу.

— Почему?

— Стоит 0.1 коп. Нет сдачи.

— Не надо сдачи, — повел я рукой.

— Не могу.

— Почему?

— Приедет ревизионная комиссия. Как отчитаюсь?

Я бился с нею часа полтора. Алтайка за прилавком оказалась адептом правды, слепой ее приверженицей. Я предлагал купить сразу все — и телевизор, и холодильник, и велосипед, и даже брезентовый «цветок-подсолнух», но вместе с ними получить штопор, алтайка отвечала одно:

— Нет сдачи.

— Давайте мы помоем полы, вычистим пыль, отремонтируем велосипед, а вы по трудовому соглашению заплатите нам 0.1 коп.

— Не могу.

— Почему?

— Нет права заключать трудовое соглашение.

— Хорошо, — отчаялся я. — Давайте мы подожжем лавку и спасем вас. А вы в виде благодарности…

— Не могу.

В конце концов, мы договорились с ней ждать до конца сезона. Смотришь, там и цены подскочат. Как на дерево, так и на железо.

— Тебе, наверное, и в голову не приходило, как скоро это случится, — ухмыльнулся Аркадий Натанович.

Английский писатель Стивен Бакстер родился в 1957 году. Он дебютировал в научной фантастике в 1987 году рассказом «Цветок ксили», а широкая известность пришла к автору после публикации первого романа — «Плот» (1991), напомнившего о грандиозных космогонических фантазиях соотечественника Бакстера, Олафа Стэплдона. Последующие романы цикла о галактической цивилизации ксили — «Бесконечность, подобная времени» (1993), «Поток» (1993), «Кольцо» (1994) и «Вакуумные диаграммы» (1997, Премия имени Филипа Дика) — составили одну из самых «долгих», если говорить о временном диапазоне, историй будущего в современной НФ. Бакстер описывает историю целой Вселенной — от ее рождения около 20 миллиардов лет назад до смерти через 10 миллиардов лет, считая от настоящего времени. Кроме этого знаменитого цикла, перу Бакстера принадлежат и другие сериалы: «Седловина», «Многообразие», «Мамонт».

За неполные полтора десятка лет творческой деятельности писатель опубликовал около 30 романов и более 80 рассказов и повестей. Среди его внесерийных произведений выделяются «паропанковый» (steam-punk) роман «Анти-Лед» (1993), действие которого разворачивается в альтернативной истории, и роман-продолжение «Корабли времени» (1995). Последний принес автору Британскую премию по научной фантастике, Мемориальную премию имени Джона Кэмпбелла и Премию имени Филипа Дика. Вторую Британскую премию по научной фантастике Бакстер получил за рассказ «Птицы войны» (1997), также входящий в его цикл о ксили. Вместе с Артуром Кларком Бакстер написал роман «Свет былого» (2000), с ним же недавно закончил новый роман «Око времени», выход которого планируется на март 2003-го.