Путин замолчал.

Пару секунд он еще гипнотизировал камеру; снег красиво ложился на черное номенклатурное пальто; выхваченный кусок Кремля — стены, ели — был до того залит белейшим светом фонарей, что казалось, будто он готовился принимать инопланетные корабли.

Затем — несколько ракурсов околокремлевской Москвы; редкие машины удирали так стремительно, размазывая красное, что верилось — это снимают сейчас — в 23:58, наверное.

За столом случилось некоторое оживление. Едва знакомый Павлу хозяин, большерукий парень со странным румянцем — вероятно, обморозился, — курочил и раскручивал золотишко на горлышке шампанской бутылки. Слишком лихорадочно. Пробка пошла, он тщетно пытался ее удержать, отчаянно гримасничая, а после глухого углекислого хлопка (девушки и не успели взвизгнуть) закрывал пальцами горлышко, — а что оставалось делать.

— Преждевременный финал? — сострил Игорь.

На него опять посмотрели с неприязнью. Когда-нибудь этого мудака спустят с лестницы.

Надтреснутый бум, циферблат курантов, будто скроенный из листов старого-престарого сукна, которое в детстве казалось зеленым, потом синим, теперь черным почти.

Чокались. Девушки визжали. Парни орали какое-то первобытное подобие «ура». Человечество за окнами взбесилось (канонада салютов, петард). Паша вспомнил, что можно и желание загадать. Запоздало.

После гимна (в момент, когда никто не знает, как себя вести) виртуальные фейерверки вывели на экране «2007» — к счастливой радости собравшихся. Раньше, лет за десять до того, цифры выезжали прямо из курантов, Павел точно помнил. Они медленно и неумолимо приближались, росли с каждым ударом; и в память врезались строгие — без всяких курсивов, и синие — без всяких нарядностей, «1996»; мама сказала: «Как три шестерки», — и стало страшно.

Сейчас лучше. Сейчас — 2007.

Месяц назад уехала Наташа. (Лучше, да. Просто зашибись.) Летела она, разумеется, с пересадкой — сначала в Москву; самолет был ранним утром, да фактически ночью, и Паша все представлял первый день без нее: он проснется по будильнику в восемь, скорбно спустит нагретые ноги на декабрьский пол и вспомнит, что вот он и остался один… Получилось все не так, а до обидного буднично. Во-первых, он проспал, вместе с жиденьким солнцем его разбудил звонок из Шереметьево: Наташа сетовала, что забыла положить денег на «трубку» и может не хватить в решающий момент, «а тут терминалы дурацкие, и разменять негде…». И Паша метался по кухне, не зная, что сглотать за двадцать пять секунд, мчался стоя, распятый скоростями в «газелях», чтобы в центре закинуть Наташке пару сотен в салоне связи. Язык на плече, какое уж скорбное опускание ног, — но тем не менее это действительно был первый день без Наташи.

День, кстати, нетрагичный до дурного — как начался, так и кончился. Друзья достали халявные билеты на третьесортный концерт, и в каком-то бестолково-веселом толкании то на входе, то в зале, то на выходе все и прошло. Но это не отменяло главного. Если катастрофа уже случилась, какая разница, как потом вертит тела и какие-нибудь — в ледяной испарине — дюралюминиевые обломки.

Паша остался один: его любимая уехала в Штаты (в Питтсбург) учиться, проходить практику, возможно — работать, возможно — жить.

У Наташи была редкая специальность — технолог промышленных печей («какая-то не женская!» — причмокнула губами Пашина мама когда-то). В местном политехническом институте эту специальность постоянно грозились прикрыть, ибо она ковыляла инвалидно из года в год — от трех десятков студентов к двум. И в деканате велись душеспасительные беседы, кого бы и куда перевести. Но не-ет. Наташа криво усмехалась, Наташа билась бы до последнего. Не то чтобы она обожала стекловаренные печи, уродливые, с вонью да лампами — просто такой был характер. Чертов характер.

Первой идеей фикс был замысел перевестись в питерский вуз — с очень петровским титулом «горный». Хоть по свежевведенной «болонской системе» — с четвертого курса в магистратуру, хоть по целевому назначению, короче — хоть как. И началась великая беготня по деканатам да ректоратам, звонки на берега Невы и прочая. Потом чуть успокоилась.

И новая идея! Оказалось, перевестись в США доучиваться по специальной грантовой программе — не так уж и сложно. Просто об этом мало кто знает. И только Наташа, с ее упорством, смогла дорыться до истины на забугорных сайтах. Процедура простая. Только и надо, что подтвердить английский, до того поднатаскавшись на вечерних курсах, да довести себя до белого каления в коридорах посольства…

Безотказный Паша был рядом. Он до конца не верил, что она улетит всерьез. Она улетела играючи. А он побрел по декабрю один, с обветренными, воспаленными губами.

Невыносимо-то бывало вечерами, когда, вернувшись домой сквозь сказочные фонари, сыпавшие снег, Павел обращался в развалину. Он тер глаза, как при температуре, осоловело сидел под лампами, тупел, тупел, тупел. Рано заваливался спать…

Наташка, едва обосновавшись в Питтсбурге, завела привычку выходить на связь по скайпу (у нее утро, у него температурная прострация), но разговоры как-то не клеились. Павел не только не пытался взбодриться перед ядовито-черным пористым микрофончиком, но видел в своей тормозной, свиной мрачности благородство и служение, если не упрек. («Вот, я страдаю».) Наташа же заметно нервничала. Может, и из-за тамошних своих проблем тоже. Но они любили друг друга, а там, где любовь, нет места гладким разговорам. Десять-пятнадцать минут пытки, Паша героически держался: дольше, дольше (как в золотые времена — в других обстоятельствах), и мрачно раскаивался в щелкнутом-таки «отбое».

Иногда он выволакивал себя обратно на снежно-простудные дворы, снова — в маршрутные «газели», в которых лишние люди стояли скорбно, как висельники. Он объезжал студенческих друзей — немногих оставшихся. Они вместе учились в местном педе, на СГФ — социально-гуманитарном факультете, и часто случайные знакомые спрашивали их не без иронии:

— А чему там учат?

Так было пять лет назад, так было теперь. Ответить внятно Павел не мог все эти годы. И ему все чаще казалось, что это позор — иметь такое образование — никакое; это как твердая синяя корка от диплома — без вкладышей. Красивые водяные знаки на внутренней стороне, важно все так. Гербы. Но ничего не написано.

С друзьями было не веселее, чем одному: когда вымыты рекой времен все темы, остается только молча глотать пиво — в тишине, нарушаемой лишь моторчиком холодильника…

Паша приходил к Игорю, например. Игорь — нелепый, толстый, да и просто некрасивый, с близко сидящими глазами, — пребывал в перманентном если не восторге, то воодушевлении, шумно радовался встрече, воровато — родители дома — тащил в свою комнату бутылки псевдо-«Гинесса», черные и гладкие, будто только что рожденные неизвестно кем. Горький печеночный раствор.

Игорь считал себя писателем. К несчастью, кажется, всерьез. Его уж откровенно беспомощные рассказы, — автор упорно оставался верен стилю «фэнтези», — не брали порой даже в местной «молодежке» (редактор которой, здоровый усатый мужик, на фото даже и брутальный, писал в своей колонке: «Ура! Наконец-то выпал снег! Утром у меня замерзли ушки». Буэ). Однако Игорь не страдал и не комплексовал, а марал и марал бумагу, пер, как слепой бульдозер, через все преграды, поперек здравого смысла. Когда им было по семнадцать и скучной лекции посредь Игорь двигал ему, Павлу, кривенький листочек с очередной «нетленкой», это еще можно было с иронией принять. Когда им двадцать третий год, и один на полном серьезе читает другому бредни новые, которые никак (по крайней мере, к лучшему) не изменились, и те же в них, простите, киборги…

— Что нового? — с энтузиазмом вопрошал Игорь, после того как они конспиративно выпивали принесенное. Господи, ну что могло случиться за несколько безвоздушных дней.

Уходил Павел с кислым послевкусием «Гинесса», разбитый еще больше против домашнего, зная: от безысходности притащится снова и снова.

Так кончался декабрь.

Когда на носу оказался Новый год и по обыкновению забурлили торговые центры etc, Паша даже повеселел, объявив, что праздновать не будет, а завалится спать. И это так понятно. О, благородный траур. Но в сам день 31-го, перенасыщенный кухонным паром, Павел довольно глупо дал себя уговорить. Данила собирался к каким-то своим «ролевикам», брал с собой Игоря, они на пару дожали и Павла. И тот мрачно собирался, пока родители скандалили и загружали салатницы, а по телику менялись две новостные картинки: негодующий Лукашенко и небоскреб «Газпрома». В этом здании все выдавало начало 90-х: и явная бедность архитектурной мысли, и впечатление сырого цемента по боковинам. Гладиолус-урод. Паша ведь немного занимался архитектурой. И если бы… Если бы. Нельзя еще и это вспоминать. Давлением сплющит мозг и вышибет слезы. Доходило уж восемь часов, и надо было поспешить, чтобы успеть к этим чертовым даниловским дружкам…

Чертовы дружки являли собой крайне разнородную толпу, в которой знакома друг с другом едва ли половина. Скованные девушки с трудом договаривались, как готовить салаты на кухне. Скованные парни предпочитали со значением молчать, отхлебывая кто что и делая вид, что ничего интереснее всей этой телевизионной оргии в жизни не видели. Игорь же всячески старался всех расшевелить и вел себя, как скоморох. Видимо, он и правда не въезжал, что косятся на него с откровенной неприязнью.

— Есть у меня знакомый, — рассказывал, например, он. — Ну реально кризисный какой-то весь чувак. И вот он встречал Новый год один. И че-то так ему было паршиво, что, когда било двенадцать, он встал на подоконник (ну еще чего-то подложил, наверное) и высунул хрен в форточку. Типа — на, наступающий год!..

Молчание. Все упорно рассматривали взрыв маленьких искусственных кудряшек у Аллы Борисовны.

— …На улице в этот момент все равно никого не было. Двенадцать же. Так что кого шокировать, — упавшим голосом добавлял Игорь.

— Он себе ничего не отморозил, нет? — наконец брезгливо сжалился рыжий парень с печаткой.

Этот парень потом оказался за столом рядом с Пашей, и ночью они немного разговорились. Парень, выяснилось, работает на стройке. «Путинку» он пить отказался — принес с собой какую-то дорогую горилку. Раза три Паше бросилось в глаза, что ногти его соседа как-то слишком уж молодо-здорово отблескивают — как масляный лучок в винегрете. Сосед поймал его взгляд. Подтвердил: пару дней назад зашел в салон и «привел себя в порядок».

Заглатывая порцию «Путинки» и впиваясь зачем-то в свежий помидор — оглушительно безвкусный после водки, Паша мрачно думал, что вот она — примета времени: строитель с маникюром. Не так абсурдно, кстати. Идет перераспределение ролей, и наступает эра не технарей даже, а людей физического труда — с кучей времени, бабла и сил, а главное, без «тараканов в голове». Им все доступно, и они уже в авангарде не только техническом (навороченный мобильник; спецы в компьютерах, программах, сети; чуть не англоязычность, как следствие этого), но и — концерты, показы, модное кино, проекты… Это тебе не интеллигент в третьем поколении, сын училки, который нигде не бывает, ничего не видит и не знает, и не узнает.

— Так, за московский Новый год! — взверещали в два часа. «Граждане, давайте хоть без шампанского, ну будем гуманистами…»

Ходили пускать петарды, вернулись замерзшие и довольные — наглотавшись и свежего, и жженого воздуха. Развалились на мелкие компании. Кто-то уж и на диване спал, кто-то дербанил дешевый кухонный приемничек, добиваясь права на музыкальный суверенитет.

— Как Наташка-то? — спросил Игорь, не пьяный, но взвинченный водкой больше обычного.

— Да так же… — И Паша мямлил про Питтсбург, негров, квартирную хозяйку, тараканов.

— Возвращаться не собирается?

Зачем отвечать на глупый вопрос.

Но глаза Игоря уже загорелись. Он уже был занят любимым своим делом — сотворением сюжетов.

— А давай… А пусть ее вышлют из Америки! Чего усмехаешься, реально, там сейчас многих высылают… Ага! Мы пошлем на ее адрес письмо (ну, в смысле, не мы, — анонимное), а в нем белый порошок! Там ЧП, расследование, то, се… Она иностранка…

— Наша почта не пропустит, — флегматично отозвался Данила.

— Да? — Игорь не любил, когда в его таинство вмешивались, но никогда не сдавался. — А вот! А там же вроде высылали каких-то пакистанцев, которые искали какие-то схемы самолетов, что ли. Терроризм, все дела… Шикарно! Вложим в конверт чертежи!

Это да, это пугало иногда: он действительно не понимал, где граница между «всерьез» и всеми его карнавальными бреднями, во главе с представлением о себе самом как об эдаком Толкиене. Он уже носился по квартире, по всему этому полураспаду праздника, выясняя у хозяина — есть ли Интернет и принтер. А в Павле поднималась, как вода, обида: он здесь чужой, с кучей пьяных посторонних уродов, он — один, его бросила любимая девушка — и не бросила даже, а просто отодвинула в сторонку; и вот он стоит со свежим скальпельным разрезом, а над ним еще и глумятся, еще и кто!

Глумятся, оседлав вдвоем компьютер, весело шарясь по поисковикам; и вот уже Данила распечатывает чертежи какие-то с официального сайта КБ Туполева и озабоченно спрашивает, держа листы в руках:

— А Ту-104, интересно, подойдет?..

— Все! Хватит!

— Мы же тебе хотим помочь! — по инерции весело крикнул Игорь, его улыбка гасла.

— Да перестаньте! Помочь! Чему — помочь! Наташка в этой гребаной Америке не просто так. Она молодец. Она делает карьеру, строит свою жизнь, понимаете! А че ей возвращаться, че ей здесь делать-то? Со мной сидеть? С вами? Да кто мы вообще такие! Возвращатели, мля, нашлись…

Друзья застыли изумленно, да и Паша не ожидал от себя таких воплей.

— Да ладно, чего ты… — Растерянный Данила рвал бумажки.

— Паш, ну серьезно, ну извини…

— Вы просто достали. «Наташа, Наташа». Мне и без вас тошно.

Ну а дальше, конечно, стало совсем неинтересно. Да и времени — пятый час. Паша засобирался домой, спать, и напрасно друзья призывали его остаться, чтобы вместе пойти к Даниле на заветные койко-места.

И шагал он один по яркому, извергающему салюты-салаты, пьяному, но уже мрачно впадающему в похмелье городу.

— Волгоград! Первая линия — Волгоград!

Никто не кинулся. Волгограда вообще не наблюдалось. Разнокалиберные сумки, утянутые синими пакетами и скотчем до бесформенных тюков, катались на ленте транспортера уже по третьему кругу. Напрасно Павел с Наташей, да и все, кто прилетел, ловили их за бумажные хвосты, чтобы сличить номера с корешками багажных бирок. А вот теперь объявили: это, оказывается, Волгоград. И все покорно отошли от ленты. А где же — их? И никаких ведь волгоградцев в пустом приземистом зале, похожем на цех по сборке синей целлофановой байды…

Это было за два месяца до мрачного Нового года — в начале октября 2006-го. Наташа ехала в посольство, уже в который раз. Бумажки разноцветные, справки; выпрямившиеся от скуки кудри факсов с готовым выцвести напрочь текстом… Как она не уставала. А в этот раз запросто и, может, для проформы спросила:

— А хочешь со мной?

— В Америку?

Посмеялась…

Конечно же в Москву, и только в Москву. Два дня. А что?.. И Паша внезапно согласился. Не то чтобы он очень хотел. Даже так: не то чтобы это хоть что-то могло изменить. Через месяц она будет на другой стороне Земли, где-то под его подошвами, мантиями-ядрами, и что там есть в планете; надолго? На год? На пять? На десять? И не разубедить… И надо ли разубеждать… И промолчать нельзя, и, господи, как больно отпускать самому, и уж точно не решит ничего пара лишних московских дней вдвоем. Дней утомительных, с переездами-переходами, с ночевкой у дальних приятелей на дальней станции… Но что-то же он должен сделать!

— Сделай ей предложение. Серьезно, предложи пожениться, — спокойно выдал накануне Данила, всегда невозмутимый, низенький и нелепо длинноволосый любитель ролевых игр. Данила-Мастер. Так его почему-то звала вся эта шушера.

— Да не, ну ты что, — отмахнулся Паша. И полетел в Москву.

И теперь в Шереметьевском совсем не дворце они битых полчаса ожидали багаж. Отдельные лампы на потолке, испорченные, мигали, как будто кто-то снимал без остановки место преступления. Весь рейс разбрелся: кто сел на корточки, а кто неврастенически таскался, мозоля и мозоля взгляд. На одном из спящих транспортеров, как птенцы-переростки на жердочке, сидели высоченные парни с приметными коленями, с десяток человек, все в олимпийках. Это московская волейбольная команда возвращалась с соревнований.

Они очень страдали в «Тушке». Пересаживались, слонялись. Уморительно упрашивали стюардессу пустить их в бизнес-класс, полупустующий, а она, уморительно же, очень вежливо отнекивалась. Беда волейболистов заключалась в том, что сиденья им, двухметровым, были не по калибру, а места у прохода взять не успели — поздно приехали в аэропорт.

— Если лететь далеко, то нам берут билеты на «аэробусы», там места больше, — пояснил Наташе с Пашей громадный обаятельный блондин. — Ну а если меньше двух часов, то разрешается на Ту-154. Ну а от вас как раз час пятьдесят лететь…

Блондин очень профессионально поел. Знаете ли, вся эта куча коробок, пластмассовые ножички и масло, с этим нужно наловчиться.

Он поменялся с кем-то, кто сидел у прохода, втиснулся: «Не возражаете?» Конечно, нет. Полет был если и не жутковатым, то удручающим точно. Из-за часовых поясов получалось, что улетали и прилетали в один и тот же час, да не лайнер — машина времени, будто бы висящая на месте. Относительно солнца ведь, по крайней мере, точно? Улетали затемно и прилетали затемно, и было в этой предутренней мгле тревожно, большую часть времени без света, с путеводной звездой «No smoking». А тут и разговорчивый сосед. «Чего с таким бояться», — усмехнулся про себя Павел, буквально-таки втиснутый в сильное мужское плечо.

Волейболист то поспать пытался, то стоял, как слон, нависая над всеми. Шнурки, небритость, ногти как иконы.

— Я ведь вообще из Молдавии. Меня оттуда выкупил клуб, получается. (Ой, бляха-муха, с каким скандалом все это шло, вы бы знали.) Ну, там родители, братья… Друзья… Иногда езжу, если отпуск… Редко получается, конечно.

— А тебе вообще хотелось уезжать? — спросил Паша, мучимый своими мыслями, после короткой паузы. Сосед, не без труда повернувшись, посмотрел на него с недоумением. Он, кажется, не очень понял вопрос.

— Нет, ну мне клуб дал квартиру… Нормально… Сейчас я «Лексус» взял, в кредит, правда…

Птенцы-мутанты попрыгали с жердочки, с транспортера, который вдруг дернулся, и потекли по нему долгожданные сумки-чемоданы, промороженные в стратосфере до самых до глубин.

К несчастью, Наташа на каком-то форуме прочла, что когда-то, зачем-то и для кого-то от Шереметьева ходит автобус в американское посольство. Никаких не то что официальных, а даже и внятных подтверждений найти не удалось, но Натка, несмотря на затянувшиеся семь утра, пребывала в худшем из состояний активности. Снаружи, за громадными стеклами, мокли ряды «газелей» с табличками «до метро», но для Наташи это был не аргумент. Оставив Павла с вещами, она помчалась в поисках мифического автобуса по хмурому похмельному аэровокзалу, где зевали буфетчицы и брились люди в туалетах — совсем как в советском кино.

Офонаревший от недосыпа Павел побрел с тяжелой сумкой, чтобы хоть куда-то побрести, и стал таращиться в уголке в лист с объявлением, чтобы хоть куда-то таращиться.

— Тбилиси? — сунулся к нему прыщеватый тип.

— Что?

— Ты в Тбилиси, говорю? Можем помочь. Пошли, там набирается чартер на Баку, оттуда тоже переправим… Осталось всего несколько мест…

— Извините, вам что надо?

— …А если тбилисский билет на руках, то помогу сейчас сдать без очереди.

— Псих, что ли, — пробурчал Паша, взваливая на плечо сумку, умотанную в целлофан и весившую как труп Лоры Палмер.

…Они с Наташей ехали в Москву — в плотненько усаженной «газели» все-таки, тащились в химкинских пробках; небо синело и сырело, а они спали щека к щеке, крепко, как дети.

На то, чтобы пристроить вещи и Наташу пристроить в посольство, ушло часа три; и Павел нырнул в метро с внезапной свободой, не зная, куда и податься во всю эту пропасть времени. Ему уже случалось бездельничать в Москве, меряя часы и километры по арочным переулкам. Путь неизменно начинался из центра, от нарочито медного Пушкина, перед которым и теперь, в октябрьскую хлябь, скейтеры наверняка гоняют голубей. Помнится, в какой-то любимой книжке путь по пиратской карте начинался от скелета. «Остров сокровищ»?

В метро Паша стоял у задней двери, смотрел на следующий вагон, похожий на расшатавшийся зуб, и мучительно соображал, нет ли книг и дисков, которые следовало бы купить в столице. Ничего не приходило в голову. Ну что ж, — придется просто думать; и здесь, без дел и встреч, от этого уже не убежать.

Оптимистичная дура читала, как пономарь, про Красные ворота и про «…инвалидам, пожилым людям, пассажирам с детьми».

Итак, что делать.

Можно, конечно, понадеяться, что именно в этот момент Наташе отказывают в визе, но это же смешно. Ну и что. В храм зайти, где Пушкин венчался, и свечку за это поставить. Ха. Бред.

Был, в принципе, и аварийный вариант, о котором он как-то старался и не думать, но в конце-то концов — нельзя, оцепенев, наблюдать, как так вот просто уходит любимый человек. Надо дергать за все рычаги, за которые только можно… и, наверное, нельзя.

Парень знакомый, учились на одном потоке, летом — едва вручили дипломы — покидал в сумку минимум вещей, сделал ручкой всем — родителям, друзьям, стране — и умотал в никуда. Буквально. Тоже в Штаты, но там его никто не ждал, и только полулегальная, полубомжеская жизнь без целей, с каким-то, условно говоря, подметанием улиц. Так, может, подгружать полярной белизны картофель в раскаленное масло фритюра — его мечта? Едва ли. Мечты, наверное, не было. Просто полярная, опять же, свобода, когда нигде и ничего не держит. Но у Паши есть хотя бы цель. Поломать об колено всю свою жизнь, всех бросить — ради того, чтобы быть рядом с Ней. Все отдать ради этого, и хоть машины мыть, хоть развозить пиццу, забыв себя и все свое прошлое, как манкурт.

Он, Паша, сможет?

Павел Николаич летит на Марс. С концами.

Глаз неприятно зацепился за английские слова: две доски благородных металлов — «roub— les only/только в рублях» и «Здесь жила Любовь Орлова» — соседствовали на одном доме…

Это все жизнь мстит ему, потому что нельзя предавать мечты. Он не стал кем хотел, побоялся амбиций, целей, и вот результат, он никто; Наташа строит свое будущее, а он… А он — никто, так чего же путаться под ногами.

Началось классе в девятом. Все сошлось: и невинный поначалу интерес к зодчеству, с пыльными томами из юношеской библиотеки, и успехи в черчении, и… Желание стать архитектором родители вроде поощряли — удивленно, благожелательно. Архитектурное отделение в политехническом было столь устрашающе серьезным, что на многочисленные курсы можно было бегать хоть сызмальства — и все равно торчать там до ночи, с переменным успехом. Паша и торчал. К сожалению, было оно и устрашающе «мажорским».

Десятый класс. Одиннадцатый. Благодушие сменялось неврозом. Мать паниковала все больше, суетилась, убивалась: армия, не поступит, не расплатятся. Слабые попытки отца успокоить только подливали бензина в телефонные костры, — и Паша, белея, вынужден был слушать все это из-за стены вечерами.

Напряжение росло, росло, чем-то должно было кончиться. В прекрасные новогодние каникулы, поздним огнистым вечером, вдыхая нашатырные звезды, Паша, слегка возбужденный вином на вечеринке, переходил дорогу, и…

Машины пронеслись мимо, обдав мелкой гадкой взвесью: Москва разродилась кислым октябрьским дождиком. На перекрестке разливались то зеленые, то красные моря разливанные, и Паша тяжело, на пятках, перешел. Ноги все равно промокли. Плевать. В испорченных кроссовках он прошагал через Красную площадь и свернул на набережную, повинуясь загибу кремлевской башни, ее чересчур истертым кирпичам.

Шел очень долго.

Вдали, в Котельниках, маячила и совершенно не темнела от дождя высотка, этот социалистический Гауди. Похожа на гигантский сталактит, с продуманной вымытостью каждой морщинки. Но сталактиты же растут вниз?.. Значит, это Паша, как летучая мышь, смотрит на него вверх ногами.

Он мог и не смотреть. На курсах он рисовал раз перспективу этого ансамбля Д.Н. Чечулина.

А что же с новогодней аварией? Счастливый раззява, Паша шагнул под джип, и пластмассовый бампер, фальшиво надутый, хрястнул посильней ноги. Нет, ничего страшного, обошлось, и ночью полные ужаса родители уже забирали его — веселого и виноватого. Врачи «Скорой» и гаишники шатались по приемному покою, хамоватые и брезентово-мешковатые, как сантехники.

Но не все оказалось так счастливо. Перелом, выяснилось, коварный, со спицами и желтыми жидкостями, чудовищно утомительный. Больничный месяца на три. Никакой учебы, никаких курсов. В принципе — Павел мог бы. Он мог бы рвануть, наверстать, подтянуть, взять эту преграду — архитектурный. Но невозможно было ни на что решиться в этом кошмаре, ибо мать в голос рыдала: все, конец, школу не окончит, никуда поступить не сможет; армия, дедовщина, Чечня. Подключались все педагогические связи, Паша сдался на милость победителя и только угрюмо сопел, посещая лечебные процедуры, схожие с шарлатанством.

В итоге он безучастно окончил школу (с аттестатом проблем все-таки не случилось) и поступил на социально-гуманитарный факультет пединститута, который славился низким баллом и острым дефицитом сильного пола. Потом Паша не раз думал: почему он был так обдолбан воплями матушки, что не решился поступать в хоть чуточку более приличное и интересное место? На специальность, а не ее отсутствие. Он бы поступил! Но нет. Из глупых перестраховок был выбран самый дурацкий, самый ничтожный вариант.

Мечта Паши была временно подорвана: он сам решил, что временно. Явившись первого сентября в новый коллектив, хромая, он суровел лицом, но уже скоро решил, что летом — родителям ни слова! — заберет документы и поступит-таки на архитектора. Повеселел. Выдохнул. Постарался зажить веселой студенческой жизнью.

К весне он понял, что, пожалуй, еще недостаточно готов… Осенью услышал, что якобы вторую студенческую отсрочку — на другой вуз — военкомат по закону не дает… Когда решил окончить-таки пед, чтобы потом поступать на второе высшее — как кусок мяса судьбе, отрезать и бросить эти никчемные пять лет, — уже чувствовал, что врет себе.

Так и вышло. Ни денег, ни сил, ни былых семнадцати. Апатичный, опять припугнутый армией (как раз тогда стали активно призывать выпускников вузов, не защищенных законом и ранее), он дал деканатским дамам себя уговорить и поступил в аспирантуру, которая была еще большей фикцией, чем студенчество на СГФ. Теперь числился. Что-то якобы делал… Плавно приходило осознание, что жизнь проходит впустую. Оглянуться не на что. А что впереди?

Впереди — двор высотки, странно пустой, и вторые этажи натянули под окнами непонятные неводы, ловя в железные сетки не то мусор, не то раскаявшихся членов ЦК. (Ха.) Из вколоченного в стенку кондиционера торчала трубочка, вода капала и капала на одну из мемориальных досок, оплакивая неутешно безвестного — во всяком случае, шикарное имя Роман Кармен ничего Павлу не сказало — героя соцтруда.

И все мы как манкурты.

Ближе к вечеру встретились с Наташей — уставшей, выпитой посольством до дна. Они пошли по хляби, в которой дрожали огни, поднялись на третий этаж безликой, сварганенной турками «стекляшки» возле метро, привлеченные надписью «Cafe». Из неоновых трубочек было ловко сплетено подобие коктейля, с термоядерным закатом лимона. Это была идея Паши — устроить что-то вроде романтического вечера перед тем, как тащиться до кольцевой, потом до конечной, потом маршруткой и пробираться по чужой квартире, полушепча и спотыкаясь.

Но Наташе, казалось, не до того было. Вялая, задумчивая.

— Они сняли у меня отпечатки пальцев, представляешь. Кое-как потом отмыла.

Со стороны, наверное, могло показаться, что она как ребенок — руки перед едой показывает.

Хорошо, что Паша это придумал, зайти сюда: салатики, пиво, робкое мясное. Музыка. Несколько глотков, глубоких вздохов — и Наташу стало отпускать.

— Знаешь, я вот подумала… Сидела во всех этих очередях… Подумала — надо ли мне вообще ехать, надо ли мне это все…

Павел замер.

— Но ведь, с другой стороны, так дальше тоже нельзя. Я сейчас даже не про учебу или, там, работу… Ну просто не могу я так. Как будто болото. Одни и те же лица… Один день как другой… Ты меня понимаешь?

Паша смотрел в пиво, его резануло «болото», он хотел дать это понять уголком губ.

— Не обижайся. Пожалуйста.

Она взяла его руку.

Внезапно вырубился свет, заглохло и радио, раздались взволнованные голоса и вилочный звон. Почему-то светился один холодильник с пивом — ледяными на вид полками, притом пустыми.

— Не волнуйтесь! — хорошо поставленным голосом объявила барменша. — У нас сегодня весь день отключают. Внизу же казино, так там — знаете же — проверки, изъятия, сегодня все аппараты там снимают, ну и…

Она с шутками, прибаутками, обещая скорый свет, выставляла свечки на столики.

И горько, и больно, но Паша не мог не схватить красоту момента, то, как слабый свет волшебно ложится на Наташино лицо; романтику, черт бы ее побрал.

— Я не хочу жить, как мама, понимаешь? Мы с ней однажды разговаривали… У нее были такие мечты! Нам и не снилось. Представляешь, она очень хотела быть как Терешкова и прыгала с парашютом, она мне и свидетельства показывала с грамотами; и перспективы какие-то были, способности там, я не знаю… А что получилось?

— Что? — вяло, скорее эхом, откликнулся Павел. Не надо было ставить вопросительный знак.

— Что, что. Да ничего. Побоялась она ехать в эту летную школу, всего она побоялась, все у нее плохо, теперь обо всем жалеет… Сам же все знаешь. — Наташа заметно раздражалась, пока громоздила все эти слова, и сейчас смотрела в тарелку, замкнулась.

Он и правда все знал. Анна Михайловна, его несостоявшаяся теща, была глубоко страдающей женщиной. Достаточно ее взгляда и голоса или складки на лбу, чтобы в общем и целом понять, что муж давно бросил ее, что больное сердце, а школьники, у которых она ведет музыку, устраивают на уроках бедлам. Учительница не обернется. Она будет дальше и дальше играть никем не слышимый полонез, и лицо ее будет отражаться в полировке пианино, выныривать, бледное, как у утопленницы.

Паша вспомнил и толстую, нелепую, обожаемую Анной Михайловной болонку, нагло изменяющую своей безвольной хозяйке: она жила на две квартиры, бегала к соседям, полагая, вероятно, что глупым людям об этом неизвестно. Однажды забылась и прибежала к Анне Михайловне с соседской тапкой в зубах.

Павел сжал Наташину руку:

— А если бы у нее в жизни получилось по-другому, то ты бы не родилась.

— Я бы родилась в любом случае! — сказала Наташа преувеличенно бравурно: она не хотела такой ноты для вечера. Она улыбалась.

И тут дали свет.

Ну зачем?

Его душили крепким двужильным электро-шнуром, и было непонятно, что случится раньше — порвется шнур или оборвется жизнь. Ногтями он чертил по ковру, говорят, эти следы так и остались. В сивушном озверении и панике, в разбомбленном жилище, подростки, один из которых, самый щуплый и тринадцатилетний, стоящий «на стреме», боится оглянуться в комнату…

Откуда Паша мог знать эти подробности? (Паша открыл глаза, с головной болью, с наросшими за ночь в ресницах минералами: утро красило нежным светом, гости спали тут и там, кисло и токсично после попойки.) Непонятно. Ведь все случилось в далеком городе — в Чебоксарах — и очень давно. Но эта история, все больше расплываясь, становясь призраком, все равно сопровождала Пашиного друга Данилу — везде и всегда. И на их социально-гуманитарном факультете об этом неясно нашептывали с первых же, кажется, дней первого курса.

Павел медленно, похмельно поднялся. Он так и спал в одежде, теперь противной.

Пьянка состоялась в квартире бабушки Данилы — трехкомнатной, старой постройки, невообразимо развернутой, как кроссворд. Пока бабушка лежала в больнице, Данила временно жил тут один. Это странно, как две вселенные уживались в одном пространстве, игнорируя друг друга: все эти плакаты, пирамиды дисков, хэви-металл, — и бесчисленные банки с прахом каких-то лекарственных трав, прочий нетронутый заповедник старого скарба.

На столе — две массивные рюмки, из сервиза, накрыты компакт-дисками. Кто-то не нашел других контейнеров для линз. Тризна по зрению.

Прошла неделя после того трудного Нового года, когда Паша позволил себя вытащить (он и сейчас позволил — на эту никчемную пьянку с ролевиками, с которыми тусуется Данила). Зачем?.. И вся неделя — тосклива невыносимо. Раньше хоть была сессия. Теперь не было ничего, включая праздничное настроение; и новорожденными сверкучими вечерами Паша тупо сидел дома, а по ночам — в скайпе — они с Наташей бесконечно изводили друг друга. Каждую ночь, холодея и в соплях, Павел позволял Наташе всю душу из него вынуть и валился тряпичной куклой, и начинался новый цементный день.

Теперь вместо этого он зачем-то приехал бухать в честь Рождества.

…Поначалу-то все было не так кошмарно, хотя и безрадостно. Родился и вырос Данила в Чебоксарах. Мать рано погибла. Едва ли все шло как в сказке про злую мачеху (подробностей Паша не знал, Данила, конечно, ничего не рассказывал), но завертелось: двойки, прогулы, клей в мешках, плохая компания. И кончилось довольно быстро тем, что салагу, припугнув, повели «на дело»: один «мажор» с соседнего двора хвастался, что ему купили две Sony Play Station, а отец вот-вот купит «Мерседес»…

Зверское убийство всколыхнуло Чебоксары.

В итоге Данила пошел на процессе как свидетель, он ведь побоялся даже войти в ту комнату, где пытали человека чуть старше его (а миллионов тот так и не выдал: не было никаких миллионов), да и возраст сыграл роль: в любом случае, уголовной ответственности Данила еще не подлежал. Но тогда, в наступившем аду, разницы особой не было: допросы, ужас, суд, психиатр, травля, газеты, учет в детской комнате милиции, спецшкола, ночные кошмары, ужас, ужас, ужас.

Если бы не бабушка — сошел бы с ума.

Бабушка, мамина мама, отчаянная фронтовая разведчица, а после скромный партработник фабричного масштаба, а ныне бодрая пенсионерка, примчалась в Чебоксары, трясла орденами, гремела кулаком, оформила опекунство и увезла внука навсегда.

В новом городе жизнь Данилы пошла на лад. Он в меру учился, в меру занимался спортом, молчал, отпустил волосы, взгляд в себя. Не сразу, но понял, что чебоксарская кровь будет на нем всю жизнь. С этим можно лишь смириться — и закрыться. В местной милиции его автоматом переставили на учет — до совершеннолетия. Знали в школе. Знали пацаны во дворе, настороженно безучастные. Знали соседи. Дурная слава разливалась как эфир, непонятно через какие поры просачиваясь из прошлой жизни, из другого измерения. Его даже на педагогическую специальность не хотели поначалу зачислять, и бабушка, чуть сдавшая, опять гремела орденами. А Данила и не собирался работать в школе. Он подал документы туда, где был меньший конкурс. И работать потом тоже пошел куда попало: ему подвернулась вакансия грузчика на складах бытовой химии, коробки — нетрудно, сутки через двое — удобно, и все… Полное отсутствие амбиций — как одна из форм глухоты: плевать, что о тебе говорят, как смотрят, всегда — спокойный, равнодушный. Это был его протест и его борьба.

Сейчас спал на диване, вповалку с такими же хайратыми ролевиками: он нашел себе в итоге такой круг, где никому не важно, кто ты на самом деле, что за имя стоит за твоим «ником» и что у тебя за спиной.

Фу, какой тяжелый дух. Паша, дошагав до кухни, раскрыл форточку. В квартиру потек ледяной воздух.

Чаю. Чаю — и домой. Паша сполоснул какую попало кружку. И настроение, и самочувствие — все ни к черту.

— Доброе утро! Хотя какое доброе… — На кухню вышел Игорь, с почти криминальными отпечатками предмета, служившего ему подушкой, на лице. — Господи, кто припер вчера этот бальзам? Как он назывался?.. Отвратительно. Может, он с полонием? Фу-ф, как плохо… А ты чего не спишь в такую рань?

— Да так. — Паша мрачно отпил крепенький чай. — Надо валить домой. Есть одно важное дело.

— Пропылесосить? — усмехнулся Игорь.

— Приедет Максим, это мой троюродный брат.

— Экая «Санта-Барбара».

— …Я хочу, чтобы он меня устроил к себе на работу. Он мне еще в том году предлагал, я не согласился. Дур-рак.

Злой, провокационный тон мог бы насторожить Игоря, но тот с похмелья потерял всякую проницательность:

— А что за работа?

— Пока не знаю. И — вот не поверишь — мне абсолютно по фиг. Хоть что, хоть дерьмо убирать в хлеву, я не знаю!..

И Паша зачем-то взвинченно рассмеялся. Игорь шутку не оценил и, наливая чай, сделал главную ошибку: полез в нудную дискуссию о том, что нельзя заниматься чем попало — без призвания и удовольствия. В такие утра приступы занудства были для него обычным делом.

Паша в итоге взорвался:

— Да мне надоело уже! Пинали воздух в этом педе, теперь в этой типа аспирантуре, — ни интересов, ни амбиций, ничего! Мы даже просто нормальных денег заработать, и то не можем! Не хотим! Нам надо, чтобы было какое-то «призвание», вот тогда мы, может быть, соизволим…

Игорь ухмыльнулся, сделал вид, что пародия его не задела. И не сдержался тем не менее:

— Так тебе «нормальные деньги», что ли, нужны? Так ты попроси. Я дам. Взаймы.

— Ну конечно, мамочка-то с папочкой небось регулярно подбрасывают? — в тон съязвил Паша. Игорь был из обеспеченной семьи. Все это знали.

— Конечно, — Игорь тонко улыбнулся. Геройски сохранял самообладание.

Паша понял, что это тупик, и трудно сдал назад, как вездеход, ищущий других дорог:

— Да деньги даже и не главное… Я просто хочу, чтобы у меня было дело, чтобы меня уважали! Чтобы меня моя девушка уважала, я не знаю…

Паша хотел продолжить гневную тираду, но встретил ухмылку, такую, в духе: «ну все понятно». Игорю не хватило вкуса промолчать. Он пробормотал:

— Ах, Наташа…

— Что? — спросил Паша уже с совершенной и ледяной ненавистью.

— Нет, нет, ничего.

Игорь криво улыбался — и то была последняя капля.

— А ты знаешь что? — Паша задыхался. Сейчас он наговорит глупостей. Сейчас. — Вот ты думаешь, ты, типа, крутой писатель, да?.. Типа писатель вообще?..

Игорь стоял перед ним и грандиозно держал паузу. Подбородок его сделался аристократическим. Выдержка потрясающая. Ему фон Штирлицем быть, а не стоять на кухне разведчицы 416-й отдельной роты 328-й стрелковой Житомирской Краснознаменной ордена Богдана Хмельницкого дивизии 61-й армии Первого Белорусского фронта.

Он держал паузу, прежде чем кинуть козырь:

— Я не понял, а чего ты мне все это высказываешь? Это все исключительно твои проблемы. Я-то работаю! Между прочим.

Паша задохнулся от возмущения и от того, как глупо позволил себя срезать. «Между прочим», Игорь и правда числился на полставки в одной из местных газет, где получал копейки, а делал и того меньше, редко появляясь, и все по-советски. Он сам со смехом рассказывал, как на громыхающе официозной «планерке» редактор, надуваясь от важности, раздавал полуставочникам нацпроекты, кому о каком писать: четыре сопливых студента — четыре нацпроекта. Игорю достался аграрно-промышленный комплекс. Он так же торжественно оформил черную папку, набил ее распечатками нормативных документов с сайта и водрузил в центр стола, на самое видное место. Больше к сельскому хозяйству (о котором ничего не знал) не возвращался. Но все были очень довольны. Его вообще как-то случайно прибило к этой редакции, зато как красиво (для родителей) получалось: типа, учится в аспирантуре и, типа, работает. Светлая голова! Ну а что сидит на шее, так это временные издержки… затянувшиеся… затянувшиеся…

Полуголый Данила со спутанными волосами на белой спине прошел, не здороваясь, в туалет и начал звучно блевать. Как это чудовищно — санузел возле кухни, санузел безо всякой звукоизоляции. Как это чудовищно — наша жизнь. Игорь криво усмехнулся Павлу. Павел почувствовал себя ужасно, встал, оделся и вышел.

Морозцем запаяло нос, а чистая после ночного снегопада белизна ударила в самые зрачки; Паша продышался, распутал провода наушников, пошел. Плеер он купил недавно, эта штука скрашивала долгие, бесцельные маршруточные вечера, жрала батарейки и открывала просторы из серии «слушать — не переслушать». Особых музыкальных предпочтений, кстати, не было. Паша заливал туда ну все подряд, таскался со свалкой ритмов в мозгу — сегодня это были, к примеру, Beatles. И «битлы» загорланили да заиграли раздельно в оба уха, как цыганки на вокзале. (И не так ли загипнотизировали человечество.)

С низкой крыши детского, что ли, садика, или просто какой-то конторы, несильная метелица тянула руки. По ледовой площадке носилась пацанва, сухо — костляво — там стучал хоккей, а на пути к остановке встретились аж две пенсионерские пары с лыжами наперевес, пробранные ледяным сосновым кислородом, румяные, счастливые. Паша позавидовал таким людям, впервые и странно. «А может быть, спорт?» — подумалось вдруг. Выжигать себя каленым железом — не работой невесть где и кем (но так, чтоб загрузиться выше головы, чтоб не продохнуть), а жестким спортом. Тренировки до ночи. Ледяная вода в шесть утра. Носом не хлюпать, боец…

Максим ждал его, уминал салаты — рослый, почти тридцатилетний, молодецки хохочущий на весь дом. Родственник он был дальний, с семьей Паши связывало его то, что когда-то, невообразимо давно, он приехал из глухого района — поступать, и долго у них прожил. Павлу было лет двенадцать, чуть больше. Что были за времена! Запомнилось, как Максим, тощий, с неясными туманностями — подобием усов, хвастался районным своим аттестатом: они выдавались тогда в блекло-коричневых, старческих тонах, а круглая печать и вовсе была такая, как будто и штемпельную подушечку наполняли фуфлом.

— Ну вообще-то ты вовремя ко мне обратился, если честно. Еще бы недели две, и чем бы я тебе помог… А тут мне как раз нужен помощник, штат нам расширяют, было на представительство две единицы, с нового года три…

— Какое представительство?

Максим с удовольствием похохотал. Вообще выглядел он довольным. Праздники, что ли. Или налопался. А может, он на лыжах ходит по утрам.

— Не, ну ты молодец, братец, вообще не знаешь, куда устраиваешься… Региональное представительство компании «АРТавиа», слышал про такую?

Пять минут позора прямо-таки: ничего-то он не знает, ничего-то он не слышал.

— А в принципе и правильно, — внезапно успокоился Максим, сменив все свои молодецкие хохотушки на нормальный человеческий тон. — Мы ведь не даем рекламу, и большой пассажиропоток нам на фиг не нужен, чем народ привлекать-то: цены высокие, скидок нет… Мы работаем адресно с вип-клиентами — обеспеченными людьми. Соображаешь?

Павел соображал. С зачатками тоски он подумал, что придется, вероятно, облачаться в костюмы и душить себя галстуками. А с другой-то стороны… Какая разница.

— У нас отсюда только рейс на Москву и обратно. А больше-то… куда? Никому больше никуда и не надо, а за границу мы не имеем права летать, но это долгая история… К нам присылают машину, в которой целиком все переделано в бизнес-класс, ты представляешь?

Паша вяло кивнул, удивляясь только мальчишеской гордости, с которой Максим выдал этот совершенно неинтересный факт; Максим же смотрел с заговорщицким выражением:

— Я знаю, что ты хочешь спросить.

Паша не знал.

— По поводу зарплаты. Понимаешь же, что я тебя не кину. Вообще — будет поначалу двадцать, ну около того. Но в первый месяц по обстоятельствам: испытательный срок, сам понимаешь…

— Да, конечно, — ответил Павел и подумал: да, конечно. Какая разница вообще.

Максим еще мешал в парадной чашке жемчужный, благородный от старости сахар, жал на прощанье руку, гремел комплиментами маменьке — в прихожей и еще в подъезде. Паша отпал от прощания, как только позволили приличия, остудил лоб об оконное стекло: день великолепно старел, прирастали тени, все в золоте. Молодая пара несла малыша, растопыренного в комбинезончике, как морская звезда.

В Питтсбурге что? — молодая ночь?.. Спит ли Наташа, ждет ли его; пыталась ли отыскать в эфире днем, когда он бурно, с водочными переглотами, ночевал у Данилы? — все смешалось… И идти, и запускать скайп, и снова молчать друг другу, превозмогая остатки похмелья?

Остановись, давленье, ты прекрасно.

Иван Корогодин слишком энергично поднимал машину и вывел ее на закритические углы атаки.

Иван Корогодин — командир экипажа Ту-154, разбившегося 22 августа 2006 года в степях под Донецком. Народ летел с курортов — из Анапы.

Местные жители вспоминали аномальные грозы в те дни, они обрушивались на села грандиозными огненными сорок первыми; аномальную же жару, тоскливую тишину, в которой, наверное, пели кузнечики.

В ослепительном январе, в котором наш Павел ходил по поблекшему для него городу, как бизон в лесах — свирепо и без интереса, все газеты день за днем вспоминали августовский донецкий кошмар: МАК, Международный авиакомитет, начал публиковать результаты расследования. А ведь сколько было версий: молния, например, первый якобы случай в современной большой авиации, что звучало как первое большое и совершенно античное по форме вмешательство богов.

МАК заявил, что, огибая грозовой фронт сверху, самолет набрал слишком большую высоту — 11900. В этот день на этой высоте было нетипично тепло, минус 36 против минус 55 обычных, воздух был разрежен, двигатели задыхались, как задыхались тогда горожане.

Иван Корогодин отключил, как читали горожане, автопилот. Углы атаки и тангажа (положения самолета относительно воздушного потока) превысили допустимые значения срабатывания автомата углов атаки и сигнализации перегрузок.

Сигнализация перегрузок — вот что билось в голове отупевшей без сна Наташи, ускоренно сдававшей в то лето двойную сессию да распечатывавшей кучу американских вузовских бумажек: формулировки такие заковыристые, шрифты такие мелкие, что не всегда распознает их принтер…

Судя по графикам, с самолетом начало твориться неладное. Всего за десять секунд он набрал 833 метра высоты, и забрасывание вверх было быстрей, чем потом падение. «Это так называемый подхват, — сказал горожанам газетный эксперт. — Это конструктивная особенность Ту-154: при определенном угле атаки нарушается обтекание крыла потоком, и самолет подбрасывает…» «Туполев» встал фактически вертикально, а затем обрушился в плоский штопор — и под Донецк.

Наташа изнемогала тогда, разбираясь в многоступенчатых словесных формулах, злилась, посылала Пашу за дефицитным англо-русским словарем юридических терминов.

Экипаж при обходе зон грозовой деятельности и турбулентности допустил раскачку самолета по тангажу и вывел за диапазон углов атаки. Отсутствие контроля за скоростью полета и невыполнение указаний по недопустимости попадания лайнера в режим сваливания при неудовлетворительном взаимодействии в экипаже не позволили предотвратить…

В общем, упал (а Наташа уехала).

Обо всем этом Паша читал в первые будние дни на новой работе. Все это вырезалось из газет и собиралось в красную, каких-то прежних благородно-юбилейных времен, папку, оставшуюся, кажется, от бывших арендаторов офиса.

Читал и вспоминал неприязненно, как тогда, на опадающем редким и светлым, как лимоны, листом — рубеже лета и осени, он услышал две схожие реакции на катастрофу. Первую он слышал с трудом, потому что радио в наушниках ловило плохо, тем более Паша ехал в маршрутке, сквозь лабиринты городского центра. Передавали интервью с модным столичным диджеем, малахольным, ломающимся. Он изнемогал от звездной болезни. До Паши донеслось, обрывками: «Упал самолет… Немножко вдохновился… Стало немножко грустно за людей».

Грустно за людей.

Второй случай был с Игорем, изобретшим внеочередной сюжет. Как видно, его впечатлил любительский ролик, снятый на мобильный телефон (его купил и ретранслировал центральный канал; купил у каких-то гопников села Сухая Балка). В ролике ничего особенного: тяжелый бег, скачущие пиксели, вспышка вдали. Игоря поразило само сочетание, что вот гуляет в поле сельская молодежь, «чисто с мобилкой», и тут из неба, страшно гудящий…

Сюжет, которым Игорь с Пашей поделился, неприятнее всего был тем, что в нем что-то было, крупица, эмоция, оттенок. Близ глухой деревни падает лайнер. Наезжают туча людей, журналисты, спецы всякие. Аборигены пришиблены и собираются вечерами на тихие посиделки чуть не при керосинке. В этих молчаливых, потрясенных вечерах была какая-то неожиданная для Игоря правда.

Тем свирепей Паша разгромил сюжет. (Конечно, потому и не состоявшийся.)

Итогом деревенских сходок, по Игорю, была мысль: здесь во главе комиссии — министр транспорта, а нам дорогу к селу надо сделать. Идут с челобитной. Тот, выслушав: так я же российский министр, а вы — Украина…

Конец, собственно. Браво. Полный маразм.

Вот такой вот он — Великий Писатель, Игорь свет Александрович…

— А зачем все это собирать? — удивился теперь Паша, листая свежие вырезки в красной папке: отчеты МАК, как всегда, были обильно разбавлены редакционными советами, как не бояться летать, как дышать в полете при приступах страха, прикладываться ли к фляжке et cetera.

— Это тоже часть нашей работы, — загадочно парировал Максим.

Вот уже несколько дней они сидели вместе в офисе представительства — на пятом этаже якобы бизнес-центра, совершенно неинтересного куба за бортом городского проспекта. Куб изображал из себя хайтек и весь был покрыт нечеловечески синим, вырви глаз, стеклом. Когда ярко светило солнце, машины, мчащиеся по проспекту, буквально избивало сильнейшими да синейшими бликами. Не надо быть архитектором, чтобы понять, что за всем этим стеклянно-хромовым пижонством скрывается дешевка, и Паша уже тоскливо знал наперед, что окна тут не открываются, с кондиционерами швах, и лейтмотивом здешней атмосферы будет пластиковая вонь.

Оказалось чуть лучше.

С Максимом они особо не общались с тех самых пор, когда Паша был салагой и темным, полуподпольным из-за лампы вечером тощий, чуть усатый Максим показывал свой секрет. Секрет заключался в каком-то марсианском, странно розовом пятне на запястье.

— Что это? — пугался Павлик.

— Проверка на пацана! — отвечал Максим гордым шепотом и пояснял, что у них в поселке так прижигают в пацанском кругу, «бычкуют» сигарету о руку новичка, чтобы посмотреть — не вскрикнет ли, не заплачет. «В твоем возрасте», — сказал Максим, и Павлик мучительно думал, крикнул ли бы он.

Сейчас он не мучительно, но как-то назойливо думал, осталось ли у Макса это пятно, и не мог перестать коситься на обе его руки (он не помнил — какая) с безупречно выступающими манжетами.

Максим изменился очень.

Вот за таким человеком Наташа, наверное, и пошла бы на край света. Успех и целеустремленность он попросту источал. Каждое утро он вставал над столом, как капитан шхуны, с прищуром, с крепкими зубами в безупречной улыбке.

Экипаж же весь — Паша да секретарша Эля, блондинка, все как полагается. Эля была заочницей, как это ни смешно, сельхозинститута (правда, по какой-то экономической специальности), была безмятежна, играла на компе в «косынку». Однажды, когда она отсутствовала по причине экзаменов, Паша полез в ее компьютер за какими-то документами и случайно попал в чат, в котором Эля обитала. Чат безликий, созданный для озабоченного в меру молодняка, тупенько оформленный, и звалась коллега в нем «Элька-ENTER». Да уж. Чудеса оригинальности. Жаль, Максиму не рассказал. Тот бы обязательно поглумился на тему того, что «enter» — это «ввод».

Сам же офис — как офис. Над начальственным креслом Максима Паша заметил приклеенную скотчем бумажку, бланк, заполненный летящим врачебным почерком, приплюснутый фиолетовой печатью, и в каком-то не то гербе, не то лейбле, исполненном в стиле советской текстильной промышленности, Паша узнал символ радиации. А вглядевшись, узнал и украинский язык.

— Так я же ездил в Чернобыль, ну, в Припять, в смысле, — оживился Максим. Горделивая нотка. — Летом. Дорого, черт… Но двухдневная экскурсия… Прикольно!

— Ой, это же опасно! — напевно ужаснулась Эля.

— А что опасно? Ты про радиацию, что ли? Да чушь вообще. По крайней мере, два дня там можно побыть, без особого… И знаете, сколько приезжает туристов? Особенно из Европы. Им это как «адский Диснейленд», так сказал один немец, а мне проводники передали.

— Проводники? — Паше на ум пришли вагоны, поезда.

— Ну, кто там водит все эти экскурсии… Знаешь, на что это реально похоже? На Кубу. Как на Кубе заповедник всех этих «бьюиков» и «кадиллаков», так и Зона тоже такой заповедник. Я там день походил, по всем этим кварталам, подъездам, и понял, что все это уже видел на фотках, там каждый «вкусный» ракурс обсосали уже десять раз. Все эти маленькие противогазики на полу детского сада… Над ними дышать нельзя, понимаешь? — так все это охраняется, эта, типа, заброшенность… Тем более без жителей все становится какое-то жутко ветхое, там зайдешь в подъезд и думаешь, как бы все эти лестницы не рухнули, — а ведь построено тогда же, когда наши дома, даже попозже… Ну так вот. Три с половиной эффектных картинки. Все вокруг них ходят на цыпочках, табунами, и боятся шевельнуть этот чертов противогаз на полу. Была катастрофа, а теперь гламур, — и Максим порадовался внезапной мудрости.

— Гора родила мышь, — ответил Паша вслух, соображая, насколько все это правда, а насколько — «ради красного словца», и смог ли бы он шагать через детские противогазы, не содрогаясь. Ну а разве не смог бы? Действительно, после сотой фотосессии, «концептуальной», обработанной каким-нибудь модным изнемогающим гением, с придыханием: «стало немножко грустно за людей».

Что-то общее и правда было, едва брезжило. До знакомства с красной папкой Паша и не обращал внимания, как смакуют в газетах авиаужасы, как бравируют словечками из профессионального жаргона летчиков вкупе с самыми эффектным деталями последнего полета живых людей. И будущий пассажир, сидя с газетным листом в стеклянной громаде аэровокзала (в руках картонка посадочного талона — не потерять, в башке жиденькое эхо объявлений — не прослушать), холодея, совсем как гость Чернобыля, корвалолово хочет: еще, еще!

Пытаясь загрузить себя по уши, по-стахановски обрушивая пласты памяти, мыслей, чувств, Павел в первые дни являл миру невиданный энтузиазм и даже пару предложений шефу высказал. Например, вспомнились слова Максима, что в город к ним гоняют самолеты со сплошным бизнес-классом. И страдания несчастных волейболистов, которые не умещались в кресла и понуро торчали в проходе, как подвешенные для копчения рыбины. Волейболистов — в просторные кресла «АРТавиа». Пусть летают только этой компанией. Заключить договоры с их клубами. Чего проще. Наверное, если оформлять карты клиентов на всех игроков, то скидку можно сделать…

— Нет, — сказал Максим, слушавший увлеченного Пашу с отстраненным, чуть даже сочувственным взглядом. — Скидки мы не делаем (если бы и захотели — Москва не позволит). Да и вообще… Спортсмены не клюнут, я это точно знаю. У нас практически втрое дороже, чем у конкурентов на линии. Спортклубы на это не пойдут. Да им просто спонсоры впаяют нецелевое расходование, и все. Сейчас там с этим жестко…

— Но втрое дороже! — кто за эти деньги будет у нас летать?

— Лета-ают, — с шикарной, купеческой интонацией протянул Максим. — У нас, брат, не сто процентов, конечно, но заполняемость хорошая… Фактически все самые обеспеченные люди города — у нас.

Паша почувствовал себя двоечником на уроке экономики.

— А дело тут вот в чем. — Учитель упивался этой ролью. Взял красную папку и потряс ею. — В этих самых статейках. Ну, точнее, в самих катастрофах, аварийных посадках бесконечных… Уже до чего дошло: я всю жизнь летаю, но вот осенью полетел в Египет, и я сижу и жопой чувствую эти десять тысяч метров, жевать не могу толком… Люди, которые делают реальные какие-то дела, не могут не летать, страна-то у нас большая. Но многие из них боятся. И за полную, абсолютную безопасность, по сути — за гарантию, они готовы не то что втрое, — в десять раз переплатить. Ферштейн?

— Как-то не очень, — признавался Паша. Хотя фантастики тут нет, думал он далее. Если новые самолеты… Какой-нибудь сверхопытный экипаж… И все-таки…

— И все-таки! Что значит «абсолютная гарантия»?

— Это значит только то, что наши клиенты знают: наше воздушное судно не может пострадать. Никогда. Ни при каких обстоятельствах, — отчеканил Максим.

— Как так?! Кто может дать такую гарантию? С чего, откуда?! А если… я не знаю… ураган?

— Павлик, ты не кипятись, — с приглушенной насмешливостью осадил Максим: его учительство и тон Совинформбюро закончились. — Сам скоро все поймешь. Ты пока вот посмотри, как мы с Элечкой работаем… Да, Элечка? Дадим мальчику мастер-класс? — И непристойно загоготал.

Мастер-классов, однако же, не было. Иногда приходили клиенты: мужчины средних лет, иногда с женами. Максим увивался. Мужчины заполняли бланки, отвергая предложенную ручку, получали пластиковые карты клиента — билеты здесь без этого не продавались, что было, наверное, аналогом этакого британского, этакого джентльменского клуба. Паша смотрел чуть с иронией… Мужчины действительно выкладывали приличные суммы, иногда это были наличные, и если случались пачки пятисоток, то они мертвенно розовели на срезе, как лучок. А пятитысячные купюры Паша видел и вовсе впервые, а роскошная блондинка Эля бесхитростно утверждала, что они «цвета дерьма».

Вечерами он все-таки уставал и плелся домой под сутулыми фонарями. Поднимался ветер, фонари мелко трясли головами в огненных снопах метели, назидательно. Звонил мобильник.

— Ты куда пропал? — нарочито дурашливо вопрошал Игорь.

— Очень много работы, — ледяным тоном отвечал Паша. Обиды его сплавились в странный клубок, он вроде обижался и на Игоря, и на себя… И на Наташу?

— Заходи ко мне? Пива попьем, — Игорь срывался и на вовсе жалкую интонацию.

— Я устал сегодня. — И Паша нажимал «отбой», даже не прощаясь…

Во дворе рычала раненая «Волга», и надо было помогать выталкивать, взмокая под шарфом. Но это-то чушь. Вытаскивать себя за волосы гораздо тяжелее.

Как они познакомились? Паша любил вспоминать тот день, несмотря на промозглую осеннюю морось, под которой торчали и мокли много часов, как колхозные овощи, несмотря на общий идиотизм происходившего.

Активистом Паша не был. Еще в школе героически сопротивлялся, когда его пытались вытащить вперед, поручить стенгазету — для полночного колдовства с плакатными перьями, или впихнуть в запуганную, насильно согнанную команду КВН. Но на девчачьем факультете сопротивление оказалось бесполезным. Паше приходилось выходить тут и там, и на «Студенческой весне» он, обалдевший, не узнавал свой голос, а тогда — осенью четвертого курса — деканат погнал его, в числе прочих, на очередное массовое действо.

Молодежь с транспарантами мокла на площади.

Не сразу выяснилось, что собравшимся надобно изображать движение студенческих стройотрядов. Тогда в области возник бзик возрождения стройотрядов, а так как в реальности их не было (в лучшем случае — еще не было), то «учредительный съезд» на чернильной от дождика площади пришлось имитировать кому попало. Массовка собралась и бешено полоскала сырыми знаменами, как в фильме «Заговор обреченных». По рукам гуляли фляжки, по лицам — усмешки. Ждали очень долго, неизвестно чего. Ведущий артист драмтеатра, которого терзали — судя по мимике — непонятные страсти, тоже выдохся и уже в третий раз повторял, как Путин с заработков в стройотряде купил свой первый «Запорожец». (Как будто был второй.)

Паша даже и не помнил, как завязался разговор с Наташей, симпатичной активисткой из политеха, облепленной волосами: от пакета на голову отказывалась категорически. Через полчаса они уже весело хлебали ядовитый алкогольный коктейль из баллона, кем-то щедро протянутого; через час орали вместе и фанатично, как фашисты, на разрыв гланд. Толпа разучивала и репетировала кричалки: «Энергия и труд молодых — региону» и, что звучало совсем уж чудовищно, «Вечно молода ты, область моя».

Когда, наконец, увалень-губернатор пошел на сцену и под это включили музыку из «Звездных войн», Павел и Наташа в хохоте просто повалились в объятия друг друга…

Потом еще шатались и умеренно пили, сначала компанией, потом уже и вдвоем…

Потом Паша чуть простыл… А когда позвонила Наташа и они встретились (и он обмирал от волнения), он удивился ее русым волосам: тогда, под дождем, они казались черными почти.

И теперь, спустя два года, увязая в воспоминаниях, он шагал по сугробам, по окраине города. Здесь в основном частный сектор, серые, сцепившиеся рогами сады (а летом — зеленое море, ароматы, насекомые носятся в воздухе, и не успеешь выйти из распаренного автобуса, как в тебя что-нибудь хитиново треснется).

Наташа давно в Штатах, но Паша, конечно, не забыл дорогу к ее дому, к пятиэтажке, торчавшей, как крейсер.

Он обещал ее маме быть к двум и, похоже, не особо опаздывал.

Да, Наташа попросила. Сама заварила кашу… Ведь знала же, что уедет в Штаты (надеялась, по крайней мере), а все равно летом затеяла суетный ремонт в собственной комнате. Ну а поскольку уютная квартирка в доме, окруженном морем яблонь и косеньких крыш, была совершенно типичным бабьим царством, помогал, конечно, он, Павел. То есть сам ремонт-то делала немая малярша. А он двигал столы, диваны, шкафы. И Наташина мама благоговейно наливала ему борща. А уж как привередливо Наташа выбирала обои! Они таскались по магазинам до изнеможения, Наташа звонила маме ежеминутно, а то и фоткала образцы на телефон, чтобы переслать мультимедийным сообщением; маменька не могла разобраться, как открыть сообщение, и то была коллективная истерика.

Наступила новая осень, и все стало зря. Обои, наклеенные, кстати, очень хорошо (а уж потолок немая свирепая баба так тесала скребком…), хозяйку комнаты уже не трогали. Ударившись в перелеты-переписки, битвы с ведомством Кондолизы Райс, она уже совершенно не интересовалась оборванным на финишной прямой ремонтом и готова была ночевать, как на вокзале, в комнате с как попало развернутой мебелью. Там и прощались. Расставание — и так муторно, а от забрызганной, со следами любви (маляршиной к своему делу) пленки на шкафах — было муторно втройне. Предметы в комнате расшвыряло, как при крушении, отчего казалось, что Наташа спешно покидает тонущий корабль, а остающихся вот-вот зальет тоскливой ледяной водой.

Анна Михайловна той тоской захлебнулась. Мнительная, болезненная, нелепая, одна сейчас в тишине квартиры с тупенькими толчками кухонных часов… Понятно, что терпеть еще и этот раздрай, мгновенный снимок отъезда единственной дочери, — это выше ее сил. Ну а кто еще вернет шкафы на их законные места?.. Наташа попросила. И Паша шагал через парк, который, кстати, помнил с детства.

В парке было безлюдно; бесконечно холодная, торчала стела борцам за советскую власть, и к вечному огню жались вечные кошки.

Когда Паша был маленький, — в начале девяностых, — этот огонь отключали, горелка оглушительно молчала и вся была какого-то чудовищного, никакого цвета. Бронзовые буквы, из которых выложен список павших бойцов, наполовину сбила шпана (без идеологий), и Пашей овладевал не то чтобы страх — не страх, конечно, — но щемящее чувство: теперь имена и фамилии похороненных здесь людей никому и никогда в точности не узнать. Это до такой степени никому не нужно, что стерто египетскими ветрами, песками, навсегда… Сейчас-то бронзовые буковки, заново отлитые, сверкали среди старых тут и там, и Паша улыбался той детской наивности: неужели он правда думал, что ни в архивах, ни в подшивках…

Анна Михайловна все та же, в старомодных и удивительных очках, как у артистки Белохвостиковой.

— Пашенька, я тебя не отвлекаю? — Она суетилась.

— Ну что вы. Сегодня же выходной.

— Ну да, точно, это только школа по субботам работает… Я, правда, отдыхаю: у меня библиотечный день.

Паше это напомнило: когда в студенческие годы приходилось-таки садиться за тома в библиотеке, он то и дело отвлекался, таращась в страшную, старую как мир, мутировавшую флору. Громадный древний кактус. Подпертый еще более древней линейкой с расплывшимся вконец, по волоконцам, штампом «Периодика». Чахлые декабристы. Горшки руинированы.

А вспомнилось так до мерзости отчетливо потому, что и здешняя обстановка как-то располагала. С отъездом дочки Анна Михайловна сдала. Хотя бы в том, что реже делала уборку; улавливалось сыроватое какое-то запустение, и казалось, что где-нибудь в ванной, как в лесу, можно со сладким треском — не треском вляпаться лицом в полотно паутины.

— Павлик, суп будешь? Рассольник!

Хотел привычно отказаться, но заурчало в животе, да и догадался запоздало (уже сказав «да»), что, может быть, ему и сварено. Ужасно было бы обидеть эту женщину. Ну а рассольник был, кстати, ничего.

— Как там Наталья? — спросила Анна Михайловна, классически любуясь тем, как ест несостоявшийся зять. Спросила, как будто он примчался двигать мебель из Питтсбурга… Чуть удивленный взгляд — уловила.

— Ну, она говорит, что вы как-то там разговариваете по Интернету, вроде как по телефону. Я-то не знаю этого всего…

Павел размешивал в тарелке сметану, получалась этакая банная взвесь, и даже не знал, что сказать. С Наташей в последние дни все выходило неважно. Поговорить нормально не удавалось, она все время была на взводе, даже когда в хорошем настроении: чувствовалось, что это нервное. Дальше больше. Вчера она предложила попробовать секс по скайпу.

— Что? — изумился Паша.

— Ну… Мы будем говорить… Ты будешь… ну… ласкать себя, ну и я тоже…

Когда ее голос так вот становился чуть деревянным от смущения и она произносила сокровенное как на чужом языке, Пашу это заводило. (Да он и сам не умел правильно звучать в постели.) Но не сейчас. Почему-то ему, не ханже, в общем-то, идея эта показалась настолько кощунственной… Он теперь и сам не мог объяснить, отчего так возмущенно задохнулся. Опошляло ли это, как показалось, его новое скорбное монашество. (Глупо, конечно…) В общем, не смог он скрыть свое викторианское ледяное изумление, хоть и пытался. Наташа чуть поплакала, — а сейчас и мать ее про скайп… Ужасно, вообще. Быстрее взяться за шкафы.

И они очень аккуратно и с большими усилиями все это двигали, подкладывали под ножки сложенные газеты, на которых оттиралась неэстетичными следами свежая мастика; следили, чтобы не поломались эти самые ножки, ибо были и треснувшие… Болонка в восторге мешалась, путалась, носилась.

Пытаясь помочь, Анна Михайловна суетилась не меньше болонки, бралась за вещи неправильно, видно было, что ей тяжело. Паше оставалось только тихо изумляться тому факту, что эта слепая курица, в очках на пол-лица, как будто вверх тормашками надетых, в молодости прыгала с парашютом, едва ли не мечтала попасть в отряд космонавтов… И что от этого осталось. Как все-таки расправляется с нами жизнь.

По дороге сюда Павел неясно винил себя в том, что обидел Наташу. Теперь же все больше зрело в нем обратное. Какая все-таки эгоистка. Готовая переступить через всех. Ну ладно он (хотя отчего же ладно?). Но мать-то она как может так вот бросать, одну, растерянную… Все это, конечно, хорошо — учеба, все, — но выключение чего-то человеческого…

По Анне Михайловне было не сказать, рада она видеть Пашу или нет. Но она старалась держать лицо. Расспрашивала, например:

— А ты ведь устроился куда-то работать? Наташенька говорила…

— Да, — воодушевлялся Павел. — Да…

И он сбивчиво рассказывал про фирму, с усмешкой поймав себя на детском таком желании приукрасить, подать свою роль в «большой авиации» поважней.

Ну конечно. Чтобы Ей передали…

Едва сложились их отношения, как Наташа стала все более всерьез интересоваться, а чего это он — на четвертом курсе — и не работает? Сама она чем-то постоянно занималась помимо учебы, моталась в одно рекламное агентство, при другом — стояла промоутером в торговом центре; кто-то постоянно ей звонил, куда-то она не успевала… Столь же бестолковой оказалась и первая работа Павла, куда его чуть не за руку притащила Наташа — к каким-то знакомым, у которых освободилось место младшего менеджера; она щебетала, щебетала, щебетала.

Он трудился несколько месяцев, растерянно болтался в офисе, ничего особенного не делал и мало получал. Потом пришлось уйти. Родители «возбухали», наседали, капали на мозги: мол, начинается последний курс, а там диплом, экзамены в аспирантуру, «куда тебе еще работать». Он и не возражал. Наташа тоже: примерно тогда она загорелась идеей перевода в другой вуз, и как-то было ей уже ни до чего.

А Паша так с тех пор толком и не работал: то одно, то другое; отъезд Наташи; какие-то случайные доходы — и бесконечная осенняя да зимняя тоска…

Стемнело. Люстра, едва заметно для обоняния, грела пыль. Шкафы подвинуты. Ну что ж, надевать сапоги, с цементными после февральского снега разводами, и — вперед?

Тут Анна Михайловна вспомнила:

— Мне же вчера принесли фотографии с дня рождения, в школе… День рождения и двадцать лет педагогической деятельности — вроде как юбилей… Очень хорошо прошло все, так душевно.

И сел смотреть эти фото, как дурак. Ответить «нет» здесь было нельзя. Чашка чая, вежливое хлопанье страницами альбома, это все нужнее, чем шкафы. И приходилось с этикетной улыбкой оценивать весь этот разномастный белорусский трикотаж — коллекция «Педколлектив», и читать поздравительные вирши, сварганенные силами учительской. Было в них и такое:

— Это писал не учитель русского? — похохмил Паша и пожалел, что похохмил, потому что Анна Михайловна отвечала совершенно искренне:

— Нет, трудовик… Талантливый человек! А какие он ложки делает! У меня тоже есть, целый набор…

За стеной молчало пианино. Хорошо хоть его не надо двигать.

— А это ваш актовый зал? — внезапно заинтересовался Паша.

На фото, за спиной растроганной и смазанной юбилярши, красный занавес, тяжелейший, способный и завалить при землетрясении, бархат пошел темными пятнами и отпечатками, что ли, рук, это наводило на смутные ассоциации с местом убийства. Выше пришпилены развеселые картонные буковки, ничего не ясно, но Паша вспомнил. Он же был в этом зале — и совсем недавно.

— А в какой школе вы работаете?

— В девяностой.

— Это же здесь, на углу Софьи Перовской, правильно?..

Вот тормоз. Когда они парковались с Максом и Элей во дворе этой школы, оглушительно залитом оранжевым светом (такое ввели повсеместно, кажется, после Беслана), Павел еще подумал — надо же, Наташин район. Спросить, что ли, по скайпу Наташу, не здесь ли она училась… Что здесь работает Анна Михайловна — он и не подумал.

Он с самого начала не очень понимал цель этого выезда. Максим объяснял, что так принято в их фирме — раз в неделю или в две устраивать «неформальные встречи», собирать клиентов авиакомпании: угощение, общение… И арендуется для этого один из нескольких постоянных залов (тот, который в нужный вечер свободен) — в окраинном ДК, школе, техникуме…

«Господи, кому это надо!» — в тоске удивлялся Паша, которого попросили быть в белой рубашке, раз уж нет светлого костюма. У Максима такой пижонский элемент гардероба был. И Элечка в белой кофточке.

Оказалось — надо много кому! Собралось человек сорок. Респектабельные мужики. Важные дамы. Все так торжественно рассаживались в актовом зале. Павел даже не сразу заметил, что все они тоже так или иначе в светлом.

А уж когда Максим, взобравшись за трибуну, заговорил, Паша и вовсе начал терять чувство реальности.

Максим, патологически серьезный — куда делись прежние циничные усмешки, буквально-таки вещал, заклинал зал, оставалось лишь изумляться его интонациям.

— …Мы — сила! Мы — успешные люди, самые важные люди для этого города! Все, чего мы добились — это не благодаря случайности или каким-то обстоятельствам… В мире и нет случайностей! Все дело в том, что у нас — особая карма. Мы привлекаем успех! И не случайно мы собрались сегодня вместе…

Максим говорил, говорил, где-то обволакивая интонацией, а где-то делаясь пожестче, будто впечатывая слова, сверлил зал взглядом. Паша пытался поймать этот взгляд, но безуспешно. Он все старался понять, что происходит: какое-то шоу? Психологический тренинг? Помимо авиации, Максим занимается и таким, примеряя лавры Кашпировского?..

Но вскоре стало ясно, что и к авиации это имеет самое прямое отношение.

— …Наша карма нас защищает! Мы не упадем! Потому что мы не можем упасть! Это касается всего — и в первую очередь это касается полетов. Авиакатастрофы — не случайность в этом мире. Проблемы с тем воздушным судном, в котором собрались люди со слабой, нежизнеспособной кармой. Мы не такие! И наш самолет не может попасть ни в какую аварию, даже пустяковую. Самолет «АРТавиа» надежен больше чем на сто процентов не только потому, что у нас лучшие самолеты, лучшие экипажи и совершенный предполетный контроль. Он надежен и потому, что это мы с вами обеспечиваем его надежность! Среди нас нет неудачников…

— Дурдом «Ромашка». На выезде… — прошептал Павел себе под нос, чтобы отделаться от наваждения. Все это не стыковалось между собой: дурашливая аляповатость школьного актового зала, зайчиками украшенного, — с убийственной серьезностью публики, одухотворенное лицо Максима — с его балагурством «в миру»…

— Мы не упадем! Мы не упадем!

Отрешившись на мгновение, Павел едва не рухнул с кресла от глухих раскатов: это заклинание повторял весь зал, сурово, опустив взгляды и позакрывав глаза. Все раскачивались и восклицали, раскачивались и восклицали, как ящик заколачивали.

А были тут и люди из «ящика». Хоть и смотрел на них Паша с заднего ряда, он узнавал некоторых, мелькавших периодически на городском телеканале, крикливом, любящем жилищно-коммунальные проблемы. Вообще же публика сидела разношерстная. Очень полная дама с крупными перстнями, зверски поставленной прической. Наоборот, интересная девушка, к креслу прислонен ноутбук. Два гея. По второму-то ничего особенного не заметно, а первого выдавало лицо. У молодящихся геев почему-то бывает: лица как после автокатастрофы, будто заново собранные и стянутые вечной анестезией… В сидевшем перед Пашей мужике крепкая багровая шея, чрезмерно сдавленная воротом рубашки, выдавала, пожалуй, ветерана былинных разборок, успешно вышедшего в итоге в приличные люди. Знаете — через треники к звездам.

Коллективная молитва кончилась. Все заговорили друг с другом не просто оживленно, а с каким-то видимым облегчением.

— Господа и дамы, а теперь — скромный кофе-брейк! — Максим сменил тон с патетического на светский, как менял пиджаки. — Наша очаровательная Элина угостит вас…

И очаровательная Элина понеслась очертя голову и — о, чертя шпильками. Может быть, у нее не все было подготовлено в дежурке школьного сторожа.

Очаровательный Максим очаровательно пил минералку, ходя кадыком, а встретив глаза Павла — подмигнул Павлу. Взгляд его ничего не выражал.

Такси уже ждало, выхлоп воровато бежал по стоянке, не особенно растворяясь в пространстве: какой холодный день.

Новая «Волга» вся ощетинилась хромом и была даже не желтой, а зеленоватого такого цвета, навевавшего на Пашу не очень хорошие мысли о гайморите. Этими государственными такси никто давно уже не пользовался из-за дороговизны, так и дремали они рядами где-нибудь у подножия вокзала, как крокодилы на солнышке, — но при необходимости в «АРТ-авиа» вызывали именно их. Не ехать же к клиентам на убитой какой-нибудь «шестерке» без опознавательных знаков.

— Поселок Красный Ключ? — спросил Паша, отжав дверцу и усаживаясь. Водитель кивнул.

В «Волге» пахло, как всегда пахнет в «Волгах».

Паше почему-то вспомнилась история, настойчиво повторявшаяся в новостях несколько лет назад: когда разразилась война в Ираке, больше всех в России пострадал Горьковский автозавод, ибо подготовил для хусейновского режима партию десятка в три «Волг»-такси, исполненных во всей социалистической роскоши. О том, что их выкупят американские оккупанты, отчего-то даже робко не мечтали. И так трагично об этом говорили, показывая ряды желто-зеленых машин, сверкающих хромом и не лишенных тяжеловесного зимовского изящества. И так растерянно мямлили официальные лица. Словно оставить эти тридцать «Волг» в стране будет национальным бедствием.

— А вы живете в Красном Ключе? — спросил таксист. Они выезжали на проспект.

— Ну что вы! Я похож на олигарха?

Посмеялись…

Ехали в коттеджный поселок, имеющий в городе вполне определенную репутацию.

— Паша, тебе сегодня очень серьезное задание, — начал с утра Максим, достав бумаги. — Сегодня тебе надо обратить в нашу веру девушку из оч-чень благородного семейства.

— Да, святой отец, — Паша склонил голову. Поржали.

— Нет, кроме шуток. Ты знаешь, кто такой Львов?

Ну еще бы не знать. Человек в городе известный, мелькающий в СМИ, особенно когда воспаленно вспыхивало что-нибудь политическое и почтовые ящики наводнялись сомнительными газетками. Евгений Борисович Львов. Близок к власти: раньше он представлял область в Совете Федерации. Занимается бизнесом: совладелец машиностроительного завода. Словом — серьезный человек.

— И у него есть дочка. Дочка периодически летает, в том числе и в Москву. И угадай, услугами какой авиакомпании она будет отныне пользоваться, по решению папочки? — Максим тонко улыбнулся. Он позволял себе минимум иронии. — Папочка хочет, чтобы были исключены любые ЧП, любые! Именно поэтому он обратился к нам. И сейчас ты поедешь к ним и оформишь доченьке золотую карту клиента. Они уже проплатили, в день обращения, мигом. А как же? За полную безопасность полета надо платить!

Паша взял бумаги, полистал. Львова Ольга Евгеньевна. Двадцать лет. Студентка местного университета. Как это ни странно.

— А почему она не учится в Москве? Или вообще в каком-нибудь Питтсбурге?

— Не знаю, — Максим пожал плечами. — Значит, ей это не нужно. Ни ей, ни ее отцу. А может, он просто не хочет ее отпускать от себя.

Странно. Хотя… Может быть, это — отсутствие лишних понтов — и есть норма? Это, а не Наташины метания по миру, с готовностью все вышвырнуть за борт, как балласт…

Паша вздохнул: таксист на него покосился. Они нудно, нудно стояли на одном из самых дурацких светофоров.

Что-то не клеилось. Точнее, ничего не клеилось. Разговоры с Наташей — все хуже. Вчера она вообще не вышла на связь. (Да и позавчера торопилась закончить разговор, нервничала.) Мелькнула даже бредовая мысль, что она — там, одна — могла… кого-то встретить. Из новых однокашников. Американца… Нет, это бред, конечно, но ведь здесь они не расцеплялись, а там, когда он, Паша, перестал постоянно «мозолить глаза», и место рядом оказалось вакантным…

Да Паша и сам понимал, что это бредятина (горько усмехнулся туманному, зеленоватому тоже зеркалу), но от этого не сильно легче: все равно, все рушилось, все те наивные кустарные баррикады, которые он пытался возвести, сопротивляясь судьбе.

— Пристегнись, — сказал водитель.

Они выезжали за город, через КПМ, а там эта формальность еще требовалась, — и Паша послушно перетянул себя ремнем.

Он все отчетливее ощущал, что этот его отчаянный шаг — кинуться с головой в бизнес, да хоть во что-нибудь, стать тоже целеустремленным человеком, стать достойным ее, — результатов как-то не приносит. И чем яснее это осознавалось, тем яростней хотелось разбить лоб о ветровое стекло. Новая жизнь Паши — с работой в авиации, со скайпом, с хорошей зарплатой, кстати, — напоминала фильм «День сурка», где герой бросается то с высокого этажа, то на машине в пропасть, но неизменно просыпается в своей постели, в один и тот же день и час, и все начинается заново — одно и то же.

Павла даже начал иногда раздражать Максим, его образ «короля мира», вечные «шутки-смех-веселье», на американский как раз манер. В нем если не ощущалась, то подозревалась какая-то инвалидность, он как будто нес себя на протезах. Или: есть настолько опытные слепые, у которых по глазам недуг не увидишь, но что-то неправильное шкурой почувствуешь. Паша предположил, что Максим никогда не страдал, а может, и не любил. А с человеком, не прошедшим этот огонь, уже не получается говорить как с равным.

— Приехали, — сказал водитель.

За кованым забором прогревался «Мерседес», редко вспыхивал поворотниками.

«Мерседес» есть, да и, наверное, две суперпопулярные когда-то компьютерные приставки Sony PlayStation в этом-то доме уж точно имелись…

— Спасибо. Сколько я вам должен?..

Особняк господина Львова — необычный. Приземистый, в желто-серых тонах, окна занавешены… Павла ждали: стоило ему назвать фамилию, калитка открылась; несимпатичный — никакой — гражданин в парадном костюме пролистал его бумаги в странном холле с широкой лестницей. Лаковые деревянные перильца, полуэтажи: все как внутренности шкафа, как понарошку. «Следуйте за мной». В анфиладе комнат не было ни вещи, ни газеты брошенной.

Ольга Львова, шатенка с челкой, симпатичная, с детской припухлостью щек, смотрела видео. Когда вошли и конвоир в черном произнес «Ольга Евгеньевна», а сам Паша приветственно откашлялся, в сетчатых колонках взыграли скрипки, и с безупречно черноволосого затылка на экране торжественно размотали бинты. «Поздравляю вас…» — заговорил киношный врач, а коротко стриженной даме уже подносили зеркало. Его как-то наивно поправляли, чтобы сделать лучший ракурс. Распахнутые, начерненные глаза, взвинченные донельзя брови и что-то азиатское, желтушное от лишнего грима. Паша сообразил. Он видел эти кадры недавно. Телеканалы отмечали юбилей Любови Орловой — 105 лет и странно возлюбили разом фрагменты этого «полочного» фильма: четыре километра чистого цветного эксклюзива.

— А, вы из «Аэрофлота»? — Девушка заулыбалась. — Здравствуйте, проходите… Меня папа предупредил…

— Только не «Аэрофлот», — неожиданно для себя смутился, даже и полупоклоном ответил. — «АРТавиа». Меня зовут Павел. Для вас заказана золотая карта клиента… Это очень хорошее предложение… Это означает, что в любой момент…

— Да не рассказывайте, — Ольга махнула рукой. — Мне-то самой, честно говоря, все равно, на чем летать, я-то не боюсь… А хотите чаю?

— С удовольствием. И все-таки я должен вам немного рассказать об услугах нашей компании. Ну хоть чуть-чуть, — и Паша развеселился тоже.

Дама на экране между тем меняла, как в стареньком калейдоскопе, парики, наряды, лица: в одних сценах она напоминала сегодняшнюю Гурченко, в других — Эльзу Леждей, в третьих еще кого-то, туманно плывя подбородками. И в самой этой утере лица было что-то заведомо трагичное. Ухо ловило забавный, не семидесятых совсем, выговор: фюрэр, рэйс, аэродром, а взгляды в сторону актриса кидала как-то нарочито, птичьи, и щурилась тоже… — в канонах разве что не немого кино. Когда она выходила из кадра, все становилось уж совсем картонным, неприличным и несостоятельным: фильм, конечно, ни о каких не о разведчиках. А о ее взгляде, повороте головы, подаче перчатки для поцелуя. О том, с каким шиком она захлопывает дверцу слезящегося в хляби «Мерседеса».

— Вам нравится Любовь Орлова? — чуть насмешливо даже спросила Ольга, перехватив взгляд Паши.

— Ну вообще — да… Но не в «Скворце и Лире», конечно.

— Я тоже люблю Орлову. С детства. — И вдруг Ольга граммофонно и неожиданно похоже пропела: «Диги-диги-ду, диги-диги-ду, я ис пущки в небо уйду!» Паша от неожиданности чуть не рухнул из кресла, они долго смеялись.

— Но «Скворец и Лира» — это позор, — почему-то жестко продолжила Ольга. — В семьдесят играть девушку! Вон как она прячет лицо в букетик и оттуда разговаривает…

— А мне ее жалко, — вдруг сказал Павел, серьезно, внезапно для самого себя. — Вроде бы такая звезда, да? А что она играла? Всякую чушь, пляски-песенки… А тут — попытка хоть в старости сыграть какую-то серьезную роль. Они же с Александровым не виноваты, что в шестидесятые, семидесятые годы… ну, их выбросило из реальности, что ли.

Паша немного интересовался советским кино и запоздало сейчас испугался, что понесло его на «умные разговоры» в совершенно не той обстановке и ситуации. Но увидел внимательные глаза Ольги. Она его рассматривала как впервые.

— Ну почему — не виноваты? Здесь со стороны Александрова — элемент карьеризма, в какой-то степени. То он снимал, а то не снимал по десять лет. Зашиб денег, построил дворец, и все, кино больше не нужно. Взялся на старости лет вот за это позорище: наверное, деньги на книжке кончились, ага. А Орлова, по-моему, все-таки была не такая…

Ольга говорила все это с таким неожиданным жаром, а Павел не мог не поймать в этой пламенной речи «дворец» да «деньги»: а сами они сейчас — где сидят?..

— А я вот Александрова и Орлову уважаю за это, за то, что они взялись за этот фильм, — рубанул Паша. — Дерьмо получилось (простите…), но — уважаю. Вот они как раз и могли сидеть на этой, как вы говорите, сберкнижке. А они все-таки решились на этот фильм. Они как умирать пошли в искусство. Они же все на это бросили — имя, легенду, здоровье, не знаю… И все проиграли, кстати. Но главное — рискнули. Орлова-то, она сколько делала операций, сколько всего, строила красоту, и все в эту топку, под лампы, под килограмм грима… И после этого и заболела, и умерла.

— Просто переход души на пленку! — сострила Ольга и правильно сделала, потому что и Паше к концу его монолога мучительно захотелось чем-то сбить патетику, как сбивают температуру.

— Да вы просто рыцарь, — Ольга улыбнулась, — защитник прекрасной дамы…

— Старой дамы, ага. Я просто уважаю людей, у которых есть цель. Ну, мечта, как угодно! Какой-то главный стимул, ради которого можно всем рискнуть и… все отдать. Наверное.

Он поскучнел.

С золотой карточкой было покончено. Чай не выпит.

И Ольга даже спустилась его проводить:

— Спасибо! Так, честно говоря, неожиданно, что такие интересные люди…

Она запнулась.

— Бывают курьерами! — расхохотался Павел.

Ольга протестовала и тоже смеялась. На том и расстались. Прэлестно.

Ну, беседы беседами, а «интересным людям» тоже надо как-то выбираться из элитных поселков: Павел не догадался, а точнее, как-то не собрался вызвать такси из особняка Львова (пришлось бы еще задерживаться, сидеть) и теперь ошарашенно выпал на идеальную асфальтовую ленту меж заборов и брел по ней до самой трассы. Идеально и мертво: ни звука, он кончиками ушей ощущал, как за ним следят камеры. Был он тут — или не тут? — в относительном детстве, когда только началась мода на коттеджи. Все стояло серое, цементное, пустое, и даже детские площадки во дворах походили скорее на строительные. Но тогда было не тихо, а буйствовали до блевоты волкодавы в этих самых дворах.

В тот день, 19 февраля 2007 года, в Красноярске аварийно сел «Боинг-757», следовавший рейсом Красноярск — Москва. Как сообщили РИА «Новости» в пресс-службе авиакомпании «КрасЭйр», на борту находились 136 пассажиров. Сразу после взлета сработала сигнализация отказа кондиционирования. Командир корабля принял решение возвращаться в красноярский аэропорт «Емельяново». Никто не пострадал.

Пострадал Паша — от невызванного такси, от непойманной попутки, от горячечного тусклого света в маршрутном «пазике», подобравшем его — одинокого — на промышленных окраинах, когда костюм с галстуком давно уже стали как хомут. «Пазик» катил под какими-то научно-фантастическими от пышной серебристой изоляции трубами, послушно тормозил перед узкоколейками, наполнялся рабочим людом, и было так нелепо оттого, что всего час назад спорил о горностаевой Орловой из фантастических киношных дворцов, в более скромном, но и более реальном дворце… Свет в «пазике» тускнел и разгорался в зависимости от скорости, Паша чувствовал, еще чуть-чуть — и заболеет, поэтому звонку из «цивилизации» внезапно обрадовался. Звонил Игорь.

— Приезжай, а? — Игорь был каким-то жалобным. И, понизив голос: — Тут Даниле плохо.

— Заболел, что ли?

— Не совсем… Давай, приезжай.

— Сейчас. — И Паша постарался сориентироваться в пространстве. Уже въехали в город. И он скакал по маршруткам, с одной на другую, стремительно, как Кинг-Конг в Нью-Йорке.

Данила спал в темной комнате. По крайней мере, лежал. Лицо Игоря было столь строгим и скорбным, что Паша в конце концов выругался:

— Да что случилось-то?!

— Вот. Сам прочитай. — Игорь подвел его к компьютеру, где мерцала, в бледненькой верстке, страничка газеты, если верить логотипу — «Советской Чувашии».

Павел не сразу разобрался, из-за чего же, собственно, сыр-бор.

В далеких Чебоксарах, оказывается, отбыли свой срок и вышли на свободу главные участники давнего и зверского убийства. Почти десять лет прошло: никто бы и не вспомнил. Но помнили, конечно, родители замученного подростка. Совсем постаревшие, беспрестанно за все благодарящие — за стул, за чашку чаю, — они пришли в редакцию, где долго и с повторами рассказывали, как несправедливо малы были сроки, а некоторые отсидели совсем недолго, а некоторые не понесли и вовсе никакого наказания. Журналисты помочь старикам не могли. Только напечатать небольшое интервью, чтобы хоть чем-то утешить. С фамилиями. С фамилией Данилы, «одного из нелюдей, избежавшего наказания».

Статья не очень свежая, и не очень ясно, как она вообще попала к Даниле. Игорь так понял, что ее прислал по электронке кто-то из «доброжелателей». Сам он застал Данилу уже выпившим, разбитым и совершенно подавленным.

— Ну что делать?

— Не знаю. Пусть спит пока. Может, жратвы какой-нибудь купим нормальной? А то он тут ест всякую гадость…

— Сколько заботы, — схохмил Паша, и они пошагали до ближайшего магазина, где — куры-гриль, салатики, вино. В сгустившихся сумерках фонари, если задирать голову, светили до рези, а на кассах толпился усталый трудовой народ. И Паша тоже — усталый, трудовой. Он чувствовал, как сыреет остро заточенная рубашка под мышками.

Потом сидели на кухне, вяло прихлебывая вино.

— Я его впервые таким видел, — рассказывал Игорь с паузами и все-таки немного красовался. Играл в писателя. — Вот веришь, нет — прямо на глазах слезы, и трясет всего. И все повторяет: сколько это терпеть, сколько это еще терпеть?..

— Знаешь, и родителей можно понять, — возразил Паша, стараясь потише. У него не шла из головы газетная фотография, эти жалкие, больные улыбки двух сломленных людей.

— Можно! Я и не спорю! Но Данила-то был ребенком тогда, да и он сам не… Ты и так все знаешь. А сейчас получается, что он всю жизнь как изгой, в него все плюют до сих пор, а он терпит, терпит…

— И взорвется?

— И скоро взорвется.

Данила встал совсем вечером, мрачный, будто потерявший ориентацию во времени, — где он, когда он?.. Ел, запивал. Больше молчал, хотя друзья пытались его разговорить.

Надо было чем-то срочно его отвлечь и порадовать.

— А хочешь со мной в Москву? — предложил Паша.

— А ты летишь в Москву?..

Это была идея Максима. Головной офис «АРТ-авиа» устраивал очередные двухдневные курсы для своих менеджеров из регионов, вероятно — для новичков, вероятно — для закрепления техник убеждения, внушения, влияния. Словом, общения с клиентами. «А почему бы тебе не поехать? — на днях спросил Максим, получив циркуляр. — Ничему особенному там, конечно, не научат, но так… Прокатишься в столицу на халяву». Лететь предлагалось самолетом компании, жить — в гостинице, опять же компании («это обычная общага, губу особо не раскатывай»), так что без расходов. А главное, на регион давали две квоты. «Так что можешь девчонку свою взять, потусите в столице. Больше все равно ехать некому». Паша поджал губы. Он не мог разобраться: то ли Максим и правда забыл, что «девчонка» его в Америке (а ведь расспрашивал однажды), то ли он так тонко, «гуманно» подкалывает.

— …Так что можешь за компанию со мной слетать. Место в самолете и в гостинице все равно пропадает.

— Да ты знаешь… Неохота. Спасибо, конечно. Но что я там забыл, — мрачно отрезал Данила. Непробиваемый. Снова суровый подбородок, снова весь как в броне.

— Ну смотри. Если все же надумаешь — звони…

Полетел в итоге Игорь.

И решили ехать вместе на такси, хоть жили и не рядом, ибо аэропорт — далеко, выволочен за самые за окраины, и до него чуть не полчаса уже за КПМами, уже на скорости, по пустым под утро трассам. Мелькают столбы, мелькают лампы, заливающие все намертво светом оттенка медной проволоки, да и вся дорога тянется, пожалуй, как эта проволока по черным печальным полям. Где-то вдали, редко, лунный огонек, ферма ли, подстанция. Паша провожает взглядом: какая-то странная, чуть тревожная и слишком трезвая сосредоточенность, какая и бывает, когда проспишь перед стартом часа три.

Узнав про то, что дешевле им будет выдвинуться вместе, проехав один через другого, Игорь накануне крайне воодушевился и предложил кульбит: вот они вечером уладят все дела, соберутся у Данилы, ударятся в возлияния, а потом, утром, не просыхая/засыпая/приходя в сознание…

— Дурак ты, — сказал Паша.

— Почему?

— Да хоть бы потому, что мне надо делать дела в Москве, я что — с бодуна туда поеду?! Это тебе… как в Диснейленд съездить…

«Адский Диснейленд» — вспомнилось.

И поехали без возлияний, хотя Игорь, усевшийся на заднее сиденье во вторую очередь, цыгански сверкал в темноте глазами: ему это было приключение. Слетать в Москву чисто так, на пару дней, и даже без вещей. Это вызывало какой-то поджелудочный восторг, который — если кратко — можно охарактеризовать песенной строчкой «Как крутой». А впрочем, Паша был не вполне справедлив и постарался одернуть себя, притушив иронию в глазах — вглядываясь в пляску обалдевших фонарей. Игорь полетел не просто так. Тогда же, на вечерних посиделках, тесных от костюма, Игорь признался, что давно уже собирался духом, чтобы рвануть — и показать свои нетленки в Москве. «В «Новом мире» или, там, «Знамени»», — процедил с шикарной небрежностью. И если не сейчас, то когда? Он даже плечи распрямил, когда решился. Цель все-таки красит людей.

Приехали. Во все приземистое здание горело имя города: странный чертежный шрифт, с узкими одними и растянутыми другими буквами, принадлежность шестидесятых — тех счастливых макетных времен, когда герои штурмовали космос, фото их в газетах свирепо рисовались заново тушью и белилами, а читатель какой-нибудь «Детской энциклопедии» (бодренькой и желтенькой) терял всякую границу правды и вымысла, проморгав заголовок «На ВДНХ будущего»…

— Что, по пивку? — спросил Игорь.

Толстая и тушью начерненная таможенница с фальшивым усердием вглядывалась в их паспорта.

— Вообще-то шесть утра! — возмутился Паша.

Все-таки надо было лететь одному.

И — все-таки — сели в буфете, полном транзитных, похмельных, помятых. Уникальное место и время. Когда приличный человек не стесняется, например, пропустить стаканчик а) ранним утром, б) один, в) вытащенный как на сцену в этот залитый светом, стеклянистый буфет, посреди темных полей да пространств, посреди огромного черного пространства. Небесные врата раскрыты. Тут только проникаешься первоочередным значением и звучанием этого: «воздушный флот». И присевшая за прилавком с подсохшими икринками какая-нибудь измотанная, сонная буфетчица — как беззащитна перед этим черным раскрытым морем, но и как уютно здесь, с людьми, перед шагом в небо.

И лунные «Туполевы» лениво болтаются у причала, едва привязанные к земле.

Сосредоточенность. Все слушают: объявляют рейсы. Из шести в ближайшие часы пять — на Москву. Разные авиакомпании. Разные «москвичи» деловито отзываются из буфетов с интервалами в десять-пятнадцать минут. Смотрят в спины друг другу. Кому повезет? Так же поедут и автобусами, мимо чужих московских самолетов — к своим московским — придирчиво оглядывая чужие…

Взяли два «Гинесса». Все-таки два.

Хлебнув этой горечи и припадая к едва живому пирожку, Паша, как ни странно, повеселел. Да все у них с Наташей правильно. Этот образ жизни: самолеты, континенты, скайпы. Двадцать первый век. Успешные, современные люди. Все равно они окажутся в итоге вместе, будь то хоть Москва, хоть Штаты, хоть… Да, они будут слетаться и разлетаться. Урывать вечер, чтобы в хорошем ресторане, под музыку, взахлеб, рассказать друг другу о своих делах… Разлетаться после этого? Ну что же. Это счастье состоявшихся людей. И так даже ярче, чем в унылом, однообразном, полном взаимного поедания — амебном, нищенском браке…

— Пирожок какой-то странный, — глубокомысленно заметил Игорь.

…Первый серьезный рассказ случился у Игоря классе в восьмом. Конечно, что-то писалось и до этого. И бумагу он марал с детства (и навсегда запомнил эти жемчужные, розоватые или голубоватые толщи нетронутой бумаги «для пишущих машин», мама приносила с работы — из управления, ибо все тогда было дефицитом. Но толщи завораживали). Кривые рисунки, чумазые комиксы. Многословное подражание книжной серии «Детский детектив». Знатное семейство умилялось. В какой-то момент Игоря просто перехвалили.

Но классе в восьмом на бумагу выплеснулось что-то серьезное, а впрочем, Игорь тогда всерьез страдал. Он замышлял планы, как ему перестать быть всеобщим шутом: буквально, больше и мрачно молчать, не встревать со своими остротами, что было сложно выполнить на практике; делать трагичное лицо…

Всеобщим клоуном Игорь был всю свою школьную — вернее, гимназическую — жизнь и только в восьмом классе стал осознавать, что никто не воспринимает его всерьез, что настоящих друзей-то и нет, что жизнь проходит мимо. Эта жизнь, сейчас препарируемая во многих сериалах, тогда — у восьмиклассников — только начала волшебно вскипать: компании, отношения, любови. А Игорь ходил тайным Грушницким в солдатской шинели, смотрел со стороны, внешне по-прежнему развлекая народ, но обнаруживая в самом себе какого-то слезливого романтика. Песня, которая нравилась ему (самая наивная, сентиментальная попса девяностых), нравилась, может, и половине класса, но Игорь никогда бы в этом не признался, жестоко глумясь над ее глупеньким текстом на дискотеке. А дома копились тайные кассеты, купленные ли, записанные ли грубыми кусками с радиоэфира. И он бы умер на месте, если бы кто-то нашел и включил пленку из этого тайника.

Жаль, что тот рассказ не сохранился. Игорь чуть улыбнулся — краешком губ, — глядя на исчезающего себя в исполинской витрине аэропорта: светало. Рассказ не сохранился, потому что раз в пару лет, где-то так, на Игоря нападало яростное желание выскоблить все старое, несовершенное, начинать гениальный путь с нуля. Культурные слои, пласты бумаг валились на помойку. И даже родители жалели вслух — почти всерьез.

На посадку пригласили с опозданием и везли притихшим автобусом меж спящих слоновьих «Туполевых». Туман стелился по бетонке. Самолет ждал в стороне. Свистели на малых оборотах турбины. Выдыхали пар, на малых глотках морозного воздуха, негромко переговаривались, ждали. Ту-154 все-таки красив. Кто-то когда-то сказал, что это последний лайнер, по которому видно, что он реактивный. Сама эта эстетика, романтическая… Павел, мерзнущий у трапа, чувствовал это прекрасно.

По вип-пассажирам не было видно, что они вип. Так же топтались возле трапа — допотопного, нижней, автомобильной, частью похожего на картинки в старинной книжке про Незнайку… Кто-то с шиком отшвырнул сигарету: ветер погнал ее под колесищи. Все-таки элита бывает только тогда, когда есть чернь. А когда в салоне все — бизнес-класс… Наверху только стюардесса, у люка, с корешками талонов, пронятая всеми высокими ветрами, мудрая. Поднимались малыми партиями. Прежде чем шагнуть в низкий ковролиновый мирок, Паша хлопнул ладонью по мокрому железу, как по плечу: не подведи.

Ничего же плохого не может с ними случиться? Стоп, неужели он сам поверит во все эти заклинания…

Их с Игорем посадили в самом конце салона, отделив от остального человечества пятью или шестью рядами спинок, полубеззубыми. Когда они уже катили по рулежной дорожке, стюардесса на фоне шторок виртуозно дирижировала самолетом, то есть размахивала кислородной маской, ни к чему не присоединенной.

— А какие рассказы ты везешь в Москву? — спросил вдруг Паша с участием, завозившись в ремнях. Лайнер уже круто брал вверх, так, что вздыбились шторки, резал под углом пространство над перекошенными лесами, и хотелось упереться взглядом в переднюю спинку, не думая ни о чем.

В местной газете рассказ Игоря впервые напечатали, когда автор пошел класс в десятый и стояла сухая багровая осень. Писателя ждала немеркнущая слава. Газетный лист повесили на стенде у школьной библиотеки. Отзывы одноклассниц Игорь втайне записывал. На шутливые разводы одноклассников — поддался, выкатив с гонорара крепкого пива — «обмывать». (Тайной оставался факт, что гонорар оказался меньше стоимости пива, и автор свои карманные добавлял.) Наконец, это повлияло даже на «профориентацию» (был такой дурацкий щит в вестибюле, полный постороннего). В журналистику Игоря запнули прямо с урока физкультуры.

Ненавистный физрук предложил: раз уж Игорь печатается — разместить в газете заметку о каких-то успехах школьной команды в городских соревнованиях (с подтекстом: чем на глупости место печатное тратить…). Негласно это означало послабления в физ-ре, по которой пожизненно маячило твердое «три» и потоки глумлений типа «жиртрест». В позоре мелочных обид шагал Игорь в редакцию, снова и снова.

Физрука он презирал всей душой. Тот же воодушевлялся. В эпоху информационных войн физрук взял за привычку во время баскетбола подсаживаться к одинокому Игорю (освобождение от подвижных игр!) и обсуждать скандальные передачи Сергея Доренко. Вернее, пересказывать свои впечатления, скудные, все переломанные без мата. Например, он садился рядом, разящий потом и чесноком, и говорил: а че-то я вчера смотрел Доренко, задремал («пьяный был», — проносилось у Игоря), проснулся — а на экране ничего, помехи. И Игорь брезгливо разъяснял известный уже всему городу факт, что вчера губернатор распорядился срочно оборвать трансляцию… Физрук шумно радовался, в ключе: «а я-то проснулся, а на экране нет ниче!» Игорь презрительно улыбался. А потом шагал, ледяной, с распаренными всеми в раздевалку.

Такие сложные дороги вели Игоря в журналистику и литературу.

Они оказались тем более извилисты, что Игорь скандально провалил поступление на филфак. Полгода он занимался аж с завкафедрой, прогорклым профессором, отношения с которым особо не сложились. (Газетные листы с рассказами, горделиво принесенные в первый же день, тот читал оглушительно холодно.) Затем был с позором изгнан с экзамена, пойманный на шпаргалке, и удалялся с мертвой улыбкой, как Остап Бендер с аукциона, а прогорклый профессор смотрел в окно. В панике успели перекинуть документы на некий социально-гуманитарный факультет, там еще принимали. Но это уже совсем другая история. Игорь ткнулся лбом в неохватную небесную тундру, ледяную, как стекло — да он и ткнулся в стекло. На высоте оно стало чуть арбузным по фактуре.

Когда долетели до ясной, безоблачной Москвы, то долго кружили над аэропортом, и то, что кружили, было понятно только по ослепительному утреннему солнцу. Оно — молодое и хищное — заглядывало в салон, как маньяк, то с одной, то с другой стороны и медленно ползало по замершим лицам. Все почему-то подавленно молчали, и Паша подумал, что, наверное, ужас аварийной посадки — это так.

Еще он подумал, что Шереметьево, наверное, болезненно напомнит октябрь, поездку с Наташей, Наташу. Боль не то чтобы заедала, но… Паша не столько, пожалуй, переживал, сколько знал, что переживает, что так должно быть. И, кстати, не напомнило. Они вообще попали в здание аэровокзала через другой терминал. Автобусы — и вовсе сверхъестественные, что твои марсианские корабли, столько «наворотов»; и даже как-то оскорбляло, что эта техника обслуживает такие скучные, такие земные и вчерашние самолеты.

Не имея особого багажа, наша пара очень быстро все прошла и набилась в «газель», в которой все очень смиренно готовились к химкинским пробкам.

— Я на семинарах до вечера, — деловито командовал Павел. — Ты пока съезди в центр, погуляй, что ли.

Он готов был «завещать» свои обычные маршруты, Тверскую — чудовищные кораллы фасадов, заросшие мемориальными досками, набережную Москвы-реки… Своих ведь у Игоря быть не могло.

— У меня ведь дела, ты забыл?! — почти возмутился Игорь и раскрыл толстенькую папку, весь полет по ней долбил пальцами. Паша не сдержал улыбки, так наивно выглядел этот «географический наборчик», который Игорь достал: календарик с картой метро, вырезки из журналов с адресами-телефонами редакций. «Отпечатано в типографии «Известий Совета народных депутатов СССР»». Браво.

— Журналы-то старенькие?

— Ну какие были.

— А ты не думал, что они могли, например, переехать, закрыться?

— Черт, — Игорь всерьез растерялся. — Надо было хоть в инете проверить… Ну в крайнем случае, есть же интернет-кафе?..

Он и правда рванул, рискнул вслепую, просто зная, что какая-то «высшая лига» должна быть в природе, должна была остаться. Все обвалилось в тартарары с тех пор, как родители Игоря, как и всякие порядочные перестроечные интеллигенты, выписывали «Новый мир» и «Знамя». Теперь неизвестно, осталось ли что-нибудь где-нибудь вообще. Это как в голливудских триллерах, после глобальной катастрофы, летит ли самолет, плывет ли катер, вокруг чернота, никого на радарах, и герой за штурвалом уже не очень верит, что найдет живых. Так и Игорь, так и все, кто начинал в провинции на рубеже веков. Игорь распечатал свое лучшее и собрал в папку, чтобы прорываться — неизвестно куда.

На Пашу Москва обрушилась головной болью — то ли от бессонной ночи, то ли от турбин и одиннадцати тысяч метров, то ли от утреннего пива. Он проглотил что-то в первой встречной сомнительной аптеке, но было непонятно: помогло, нет. Свинец в башке оставался. Паша обреченно шагнул на эскалатор, под бесконечно махровый низ какого-то ордена из мозаики, тоскуя, что битый час придется болтаться в грохочущих тоннелях, с головой-то. Он пытался отвлечь себя, цеплялся за все вокруг.

Вот у подножия эскалатора, в своем скворечнике, дежурная — служивая старушка — говорит в телефонную трубку, черную, эбонитовую, годов сороковых, с грубым шнуром. Как странно, что эти аппараты не меняют, и как прекрасно, что не меняют. Можно представить, что дежурная говорит с сороковыми годами. А когда по телику показывают Путина или остальных, то столы уставлены белыми дисковыми телефонами семидесятых. (На очень редкие вопросы журналистов про них отвечают про «современную электронную начинку».) Прекрасно тоже.

На Новодевичьем есть надгробие: гранитный маршал связи говорит в гранитную трубку, гранитный провод которой уходит, пожалуй что, в вечность.

Паша посидел, унимая свою голову, на станции, куда с фронтовым бомбовым воем врывались поезда. А интересны эти старинные же вагоны, с «архитектурными излишествами», подкрашенные нарядно, как яблоньки, и с какой-то совершенно невагонной ручкой двери в обоих концах. Им может быть и тридцать, и шестьдесят. Почему так? — ведь, скажем, самолет очень быстро стареет, становится устало-серым, с неясными темнотами у турбин, похожими на пробивающиеся усы у старших школьников. А эти вагоны выпадают из времени. Может, все дело в том, что усилие, жизнь на поверхности, на просторах им не знакома…

К пронзительно синему вечеру «семинар региональных менеджеров» (первая его часть) кончился. Не оставаясь на банкет, ибо как-то не было сил, Паша вызвонил Игоря, и они вместе поехали в «гостиницу», благоразумно расположенную невдалеке от Шереметьево-1. Копеечная общага (в «АРТавиа» она громко именовалась ведомственной, хотя, как стало ясно из вывесок, принадлежала другому ведомству) оказалась слишком копеечной, дышала сырой разрухой и горелыми тряпками, а в душевой по швам меж кафелем носились сороконожки, и Игорь скабрезно шутил про зэков.

Чайник победно пел.

— А зато весело, — заявил Игорь.

Ни о спокойном общении, ни о сне не приходилось думать, ибо в другом конце комнаты — семиместной! — расположились какие-то мужики, явно не имевшие отношения к «менеджерам из регионов» (а чтобы заселяться в стаде белых воротничков, стоило, вероятно, задержаться на банкет). Мужики в меру, как-то скрыто выпивали, внешне скорее просто багровея, громыхали хохотом и резали чесночную колбасу.

Паша выдохся, устал. Подумывал укрыться с головой от жирно припорошенной пылью лампочки и провалиться в сон: завтра автобус на семинар аж в восемь утра… Игорь тоже начал раздражаться. У него это проявлялось, в частности, в том, что он начинал назойливо «докапываться» — внешне со вполне доброжелательным видом.

— А вы все летчики, да?

Мужики посмеялись. В том, что Игорь догадался, ничего удивительного-то и не было — по разговорам, но их, вероятно, позабавило дилетантское, расплывчатое «летчики».

А Игорь вспомнил, по своей грандиозно смешной подготовке к филфаку, «ассоциативный словарь Караулова» (можно сказать, памятник эпохи: изданный в девяностых, то есть изданный так, как никогда не выпускали и не будут выпускать словари). В нем к слову «импотент» предлагалось две самые массовые ассоциации: «летчик» и «средних лет». Вспомнив, усмехнулся. Будто это тайный козырь. Вслух спросил:

— А это нормально, что вы летчики и вы пьете?

Мужики посмеялись опять. Расхлябанные, не в масть, ответы лежали в диапазоне от «мы не пьем» до «нам завтра не в рейс». Они уже с веселым интересом таращились на Игоря, мол, что это за фрукт такой. Но тот не успокаивался. Словесная дуэль продолжалась.

— А вот я сегодня, когда летел, прочитал в буклете, — начал Игорь заунывно, — что «АРТ-авиа» — единственный перевозчик, который гарантирует безопасность на сто процентов. Что это подкрепляется в том числе особым контролем качества воздушного судна и высоким уровнем экипажа. Что многочисленные комиссии, включая медицинскую, перед каждым полетом…

Тут Павел с легкой меланхолией предположил, что их теперь побьют.

Но в комнате грохнуло.

Мужики валились от хохота: визжали панцирные сетки.

— «АРТавиа»!.. Сто процентов!.. Я умираю… Многочисленные комиссии… Ой, анекдот!..

— Сто процентов они гарантируют… Да ты сам понимаешь, какая это чушь? Да они только по ушам ездят… богатым дяденькам… Вот это они умеют, вот тут — сто процентов…

Самый рослый из мужиков, выставив ядреные ступни, говорил это так горячо, так серьезно, что Паша вынужден был завороженно кивать — он только понял, что конфликта не будет. Мужики не смолкали. Наболело. Прорвало.

— Ты думаешь, если мы летаем, то мы не в курсе, что там делается, что ли?.. Нас, кстати, тоже учили всем этим штучкам, как что сказать, как убедить… Это гипноз фактически. Вы же знаете, как эта секта работает!

— Я — нет, — парировал Игорь. Протестный задор в нем сохранялся.

— А «особый контроль» качества — это же вообще пэ-цэ, — вмешался еще один, с пугающе близко посаженными глазами. — Мы же на гробах летаем! (Все посуровели.) Набрали в лизинг всякого металлолома… Из Средней Азии, из Казахстана в основном… Ребят, я в пятой компании летаю, если считать советский «Аэрофлот», я такого состояния машин вообще не видел! Да мне страшно тумблерами щелкать в кабине, все на соплях…

— Ага, вы почитайте наш журнал отложенных неисправностей. Эта штука посильнее «Фауста» Гете, блядь. Или удостоверение летной годности вэ-эс… Там откроешь перед полетом, е-мое, куда я сел, где мои вещи! То реверс, то спидометр… То гидравлика шасси… Даже бумажки — чистый цирк, ха, можно журналистам продать… когда кто-нибудь ебнется…

Особый, мрачный смех.

— Слушайте, — Паша приподнялся на кровати. Ему и правда стало интересно. — Мы с вами в ведомственной гостинице. (Пилоты снова заржали.) Сейчас идет семинар, приехали люди. Вы не можете не понимать, что мы можем иметь какое-то отношение к «АРТавиа», — Паша запутался в оборотах. — Вы с нами, незнакомыми людьми, не боитесь вести такие разговоры?

В глазах у некоторых он увидел настороженность — у тех, кто и раньше помалкивал. Но активисты не испугались. Наоборот, даже агрессия появилась в голосе:

— А чего мне бояться? Чего мне терять? Да я бы сам к чертям уволился, меня звали на «Уральские линии» в Ебург, так эти же держат, уговаривают… Копейки же платят! Я, пилот первой категории, с такими часами, ну, с налетом… Мне стыдно сказать, сколько я получаю, особенно в новом году! А обещали-то… А главное, такие деньжищи гребут!

Летчики так взволновались, что не унять. Они бухтели и возмущались самодостаточно, и это явно было надолго.

— Ха, — откликнулся Игорь дурашливым голосом, — а ведь нам еще обратно лететь! Может, поездом, а, Паш?

Но Паша уже не отвечал на шутки, ибо спать ему хотелось — до полного отупения, и только лампочка тиранила и тиранила самый мозг.

…А как пролетал самолет — многие помнят с детства, особенно те, кого вывозили в сады близ аэропорта, над чьими головами лежала, умно выражаясь, трасса полета. Оглушительный, потусторонний гул, взрослые недовольны, а ты скачешь в восторге, в попытках оторваться от притяжения грядок, машешь руками — может, летчик тебя заметил? — а самолет совсем низко, все видно, как на модельке, и надписи, и бублики шасси.

Ольга Львова давно уже не знала никакого восторга, и самолетный гул, на стекла давящий, тоже раздавался регулярно — так что можно было его не замечать. Идиотизм элитного поселка Красный Ключ заключался в том, что его построили недалеко от аэропорта, и как ни бились владельцы особняков со звукоизоляцией… А впрочем, ко всему можно привыкнуть. Но этим утром Ольгу Львову разбудил именно самолет.

И она долго лежала, оглядывая спальню — такую блеклую в это утро, ведь за окном совсем серо и тихо сыплет сухой архивный снег. Даже слышно, как он шуршит, потому что самолет ушел, и снова мертвейшая тишина.

Летом, в хорошую погоду, здесь иногда тонким, почти комариным писком трасса слышна…

Ольга Львова отправилась сначала в ванную, где ей было неприятно, что тело после свалявшейся простыни — как печатный пряник; затем спустилась к завтраку…

А ведь квартира, в которой она родилась, была совсем маленькой, просто скворечник в бараке; Ольга сама, конечно, не помнила, — ей рассказывала мама. Евгений Борисович Львов ведь когда-то трудился простым инженером на машиностроительном заводе. Но, может, и не очень простым, раз ему удалось так подняться на волне перестройки — умело оппонируя зажравшейся администрации, выступая в печати… Уже тогда супруга, с маленькой, часто болеющей Ольгой на руках, училась жить как на американских горках: то грань увольнения, с нищетой, с угрозами по линии яслей, то — внезапное делегатство мужа на XIX партконференции, избрание в новое коллективное руковод-ство завода…

Ольга знала уже другую квартиру, большую, но странную: тогда, в начале девяностых, даже элитного жилья нормально построить не могли. У строителей будто все валилось из рук. Стены косые, щели, вечные ремонты, подъезд — пещера с железными дверьми; половина дома торчала за окнами печальной руиной с неуемными прожекторами — долгострой…

Она мало помнила отца в детстве, ей казалось, что и дома-то он не бывал: запомнились разговоры, что вот — губернатор позвал в баню, и запомнилось, как папа приезжал глубокой ночью в запотевшей машине и обнимал ее, добродушно пьяненький, вручал какие-то случайные гостинцы, не зная — что еще отдать, и от него несло чем-то специфически банным — горлодерным.

Страшно запомнилась другая ночь, когда Ольге было шесть или семь.

Электричество, бесконечное, с разбросанными игрушками. Люди в черных шапочках на лицах, с дырками для глаз, напугавшие. Отец кому-то названивал, кричал в трубку, руки его тряслись, говорил «маски-шоу», и Оля понимала, о чем речь: она любила эту украинскую смешную программу, в комнате стояла целая полка кассет.

Заплаканная, ставшая очень молчаливой, мама. Собака беснуется в дальней комнате. Зря убирались, потому что дядя в шапочке нечаянно уронил цветок в горшке. Другой дядя, без маски, в костюме и очень скучный, вежливо спрашивал маму:

— Вы видели это раньше? Мы нашли этот патрон в рюмке в вашем серванте.

И мама машинально брала протянутое.

Отец внезапно и страшно орал на нее:

— Дура!!! Там теперь будут твои отпечатки! Они принесли, а ты хватаешь, дура!

Запомнилась эта пустяковая сцена, потому что Оля тогда обиделась за маму; пустяковая — потому что ничего этот патрон не значил, нигде потом не всплыл и не фигурировал. Зачем он был?.. Отца вообще прессовали, чтобы он отдал какие-то акции, и он отдал. Став постарше, Ольга это знала. Став постарше, она, много читавшая, вдруг — словно специально — начала встречать в книгах однотипные сцены: глазами ребенка — 1937-й, обыск, отца уводят, последнее воспоминание о нем. Эти повторяющиеся эпизоды Ольга переживала болезненно. Ей казалось, будто кто-то, как в страшном сне, украл и изменил ее воспоминание.

Теперь стояли каникулы, февральской крупкой скреблись в стекло, и Ольга сама не понимала, а рада ли. Не как в школе. Совсем не как.

Нет, она не скучала, конечно. Наоборот, пыталась каждый вечер наполнить, и если не любовно, то старательно, и когда все это влет сбивалось…

— Ольга Евгеньевна? — бесцветно и вроде как вежливо не спросил, сказал Михал Анатольич. Он был при отце как один из помощников, когда-то первый, теперь опальный. Во всяком случае, торчал то в доме, то в офисе, но всегда там, где нет шефа. Неприятный, андроповская карнавальность лица: очки, нос.

— Сегодня в восемнадцать тридцать за вами придет машина, вы едете в ДК «Авангард».

Тихонечко, привычно заломило во лбу. Так всегда случалось, когда Ольге резко портили настроение. (Давление падало, что ли.) Так всегда случалось: стоило построить какие-то собственные планы… Вот сегодня, камерный показ в клубе «Синематека». Не то чтобы Ольга рвалась туда (тем более не нашлось компании), но эти бесцеремонные в ее жизнь вторжения с каждым подобным случаем бесили все острее: и сейчас она просто задохнулась.

— Что еще за «Авангард»?

Михал Анатольич вскинул брови с каким-то кукольным простодушием:

— Дворец культуры. На улице, дай бог памяти…

— Я в курсе, — грубо обрубила Ольга. — Что там еще? Фуршет, презентация, что?!

— Момент. — Он заглянул в пухлый ежедневник, который таскал, кажется, для представительности (а на улице, заглядывая, с собачьим рвением срывал зубами перчатку). — Собрание клиентов авиакомпани «АРТавиа». Вы должны быть.

— Что значит — должна?! — окончательно возмутилась Ольга. — Что за дурь вообще? Что я там забыла?

— Но Евгений Борисович настаивает. — Имя шефа припечатывалось мягким, но каким внушительным ударением. — Он сказал, что эти собрания очень важны, там надо бывать обязательно. Там все бывают…

— Вот что, — волнуясь, Ольга изобразила решимость. — Никуда я не поеду. Точнее, не поеду ни на какое собрание. У меня свои планы на вечер, в конце концов!

— Тогда, пожалуйста, решайте этот вопрос с Евгением Борисовичем.

Секретарь демонстрировал египетское спокойствие.

— И решу! — Ольга резко развернулась и ушла к себе.

Ее пугали изменения в отце.

Много читавшая (как уже говорилось), она однажды запомнила эпизод из книги, кажется, Радзинского. Там было про Светлану Аллилуеву, тогда, впрочем, еще не Аллилуеву, — и Алексея Каплера. Прознав про роман дочери, Сталин (по крайней мере, в книге) гневался скорее даже тому, что такие романы возможны, для него это якобы было неприятным открытием: как, ведь могла же сестра Ленина (Мария Ульянова) посвятить Ленину всю себя, перечеркнув и личную жизнь, и все?..

Евгений Борисович Львов, вдруг увидевший в единственной дочери помощницу в своих делах, готов был, кажется, уже и на такие крайности.

Лет до пятнадцати он ее и не замечал, вернее будет — не принимал всерьез. Запомнились какие-то дурацкие, детские обиды, отцом так толком и не замеченные. Однажды была большая передача про него, интервью, прямой эфир, и все смотрели (после — шквал звонков), и Оля лет десяти с мамой — смотрели. И на вопрос, что для него важнее, семья или работа, Евгений Борисович сразу ответил — работа. Мама тогда промолчала, но Оля вдруг ясно увидела, как ей неприятно. Тут же стала названивать бабушка с папиной стороны, виновато приговаривая: ну да, телевидение, выборы, «так надо», он по-другому не мог сказать… Всю жизнь — «так надо». И Оля ничего не сказала: она не разговаривала с отцом дня три. Что толку? — он и дома-то в тогдашней горячке не бывал…

Все стало меняться, когда начались задушевные, изматывающие беседы: о делах, стране, семье и жизни. К несчастью, к старшим классам Ольга не успела толком «профориентироваться», а элитную школу вело, как полагается, под экономический уклон… Не горя интересом, но и не слишком сопротивляясь, она позволила отдать себя на экономфак. Евгений Борисович возил ее в офис. Посвящал в дела. Много и застольно говорил про «опору» и «преемницу».

Когда этого всего бывало в меру, Ольге даже становилось интересно. Когда же он совсем доставал ее, грубо напяливая чужую жизнь, как чужое платье… Раз, с ледяной дрожью, она решилась что-то ему невпопад заявить, протестное: что у нее другие интересы, что это не ее. В ответ не было сталинских пощечин, только скорбное молчание с обиженными бровями, ну а потом все началось сначала: из этого желе не выбраться.

Евгений Борисович мог бы спросить: другие интересы — это какие? И Ольга оглушенно разевала бы рот. Не объяснять же, что, например, увлечение мировым кино тридцатых — это для нее всерьез? Или она пыталась это сделать «всерьез», чтобы хоть чем-то заполнить пустоту?

И чем дальше, тем больше рос в ней слепой бестолковый протест, и все больше дней отравлялось. Вот как сегодня. Ольга яростно собиралась в «Авангард». И ядовитая зелень приталенного свитера с горлом должна была выразить всю степень…

— Вообще-то, они пишут, что надо в светлом… — упавшим голосом пробормотал Михал Анатольич.

— Что-о?

— Ну в факсе… из «АРТавиа»… — Он даже начал заикаться. — Написано, что в светлой одежде…

— Да пошел ты! — И Ольга грохнула дверцей. Да. Так. Хотя бы — так.

Нервное напряжение росло, хотелось на что-то уже решиться, если не выкурить сигаретку… — и как же она обрадовалась, когда встретила в «Авангарде» своего недавнего знакомца — Павла.

— Ну как? Интересно? — прошептала она весело.

— Не знаю. Я это слушаю каждую неделю, — Павел ответил так же заговорщицки.

— Слушай, есть одна тема… Сегодня в «Синематеке» будет вечерний показ. Я подумала, может, съездить? Ты со мной? — снова зашептала Ольга после добрых десяти минут.

Паша вконец растерялся. Это неожиданное «ты». Да и сама идея… Он же в своем монашестве не ходит никуда, разве что в это временное пристанище Данилы, где в ванной неистребимый запах именно пенсионерской хрущевской ванной, не мерзкий — мыльный, но просто вечный.

— Так ты пойдешь?

— Ну а почему бы… Да. А это во сколько? Мы успеем? Это где вообще?

Максим кинул на них не первый взгляд.

— Если поднажмем, то успеем.

— В смысле? Сейчас?!

Паша не очень-то понимал, что вообще делает. Прежде чем он успел подумать, они толкнули старую-старую каравайную дверь, оказались в гулком фойе.

— Только нам надо выйти через черный ход, — озаботилась девушка, озираясь. — Пришлось же поехать с охраной… У меня нет никакого желания тащить их в «Синематеку» тоже.

Они выскочили на темный двор, где в мешках, в старчески потеющем целлофане, лежало что-то страшное; они проехали три остановки на голубом троллейбусе. Ольга уверенно шагала по закоулкам старого центра, мимо удивительно уютных красных да желтых окошек: занавесочки, лампочки, телеэкраны да грубые ужины прямо со сковородок.

Заиграл мобильник. На экране — «Максим». Черт. Ответить? Что сказать?

— А я всегда отключаю трубку, когда вырываюсь на свободу, — как бы невзначай бросила Оля через плечо. Намек понят. Но Павел отключил только звук.

«Синематека», на сеанс которой они все-таки чуть опоздали, оказалась банальным пиратским показом в тесном глубинном баре. Лампу за стойкой не выключали, все подсвечивалось, как аквариум. Два идиотски одетых — тоже, поди ж ты, все в белом — паренька раскручивали абсурд, сначала роняли на пол куриные яйца, потом убивали семью. «Забавные игры» Михаэля Ханеке. Паша, кажется, не смотрел, но что-то откуда-то помнил, ту же фишку с яйцами… По эту сторону экрана сидели за столиками, тянули безбожно разбавленное пиво, был почти полный зал. А пива Паша не решился предложить.

В мерцании экрана он иногда поглядывал на спутницу: вздернутый носик, необычная, несовременная совсем челка. Но красиво. Пожалуй, даже всерьез — красиво.

Побежали наконец долгие-долгие титры, всегда напоминавшие детство в антураже третьесортных боевиков, обменов видеокассетами: эта американская манера строить слова в строжайшие, по центру, столбцы — завораживала. Думалось: ну почему наши не могут так красиво? Сейчас-то думаешь: что красивого вообще?

— Граждане, быстренько допиваем, пиво больше не отпускается, закрываем через двадцать минут! — зычно объявила барменша, теперь, после австрийских актеров, дождавшаяся звездного часа.

— Может, посидим где-нибудь? — спросила Ольга. Заминку Паши она истолковала по-своему. — Деньги у меня есть, если что.

— Не говори глупости, — Паша сначала сморозил, потом опомнился. — У меня все есть.

— Извини.

Глянул в телефон: господи, девять непринятых вызовов от Макса! Поднималось желудочное чувство: сделал что-то совсем не так, ужасную глупость сделал, ушел с собрания… — но, с другой стороны, толку-то от него? Ладно. Будь что будет. Отключая телефон совсем, Паша чуть задыхался, как покоритель Эвереста.

Они вспомнили про круглосуточную кофейню неподалеку, квартала два пешком. Кофейня работала. В старом-престаром кирпичном доме со стрельчатыми окнами (наверху размещалось какое-то РОНО, и потрясающая чугунная лестница каслинского литья), заведение тоже изображало благородную старину, обшитое черным деревом, с буфетами тут и там; часы над входом.

И почти никого.

— Ну как тебе фильм? — спросила Ольга, когда им принесли латте и отдельно по мороженому.

От старческого шелкового абажура ее лицо (как и его, конечно) казалось восковым, но и это было, черт побери, красиво. Как на старинных, с ятями, открытках, где благородная желтизна бумаги нисколько не портит ангелов.

— Не понравился, если честно.

— Почему? — удивилась она.

— Это очень жестокое кино.

— Ну да, — Ольга поморщила лоб, как будто мучительно просчитывала что-то. — Но это же специально так сделано, не всерьез, вроде как стеб…

— Я понимаю, — и Паша приложился к чашке. — Но все-таки… Ну не могу я такое смотреть, то есть смотреть-то могу, но воспринимать нормально… Не знаю. Вот эти отморозки убили восьмилетнего мальчика, так? И ушли. А его родители думают, как бы спастись. И мать там (кажется?) бежит за помощью, а отец пытается как-то восстановить телефон (трясет там аккумулятор, я не помню) — и все это время они стараются не смотреть в угол, где их сын. И это видно, как стараются. И этот отец десять минут трясет аккумулятор в кадре, то плачет, то берет себя в руки, это все жесть какая-то. Не знаю. У меня такое просто как-то не укладывается в голове.

Ольга его очень внимательно слушала, перемешивая кофе. Начала запальчиво:

— Нет, ну это же специально, как провокация… Это не надо так воспринимать… Постмодернизм, понимаешь? Когда убили одного из подонков — раз, и перемотка назад! Или когда нож на дне лодки показывают, показывают, а они его бах, и выбросили за борт — типа как ружье не выстрелило. Такие режиссерские фишки, он как смеется над всеми штампами, — мне вот это понравилось.

— Я понимаю, но сам не могу так… Для меня жестокая вещь — это все, как барьер какой-то. Если там, допустим, убивают ребенка при родителях, и так далее… Не знаю, я просто уже никакие «фишки» не вижу и не воспринимаю. Может быть, это неправильно. — Паша помолчал и вдруг рассмеялся: — Ха, нас когда водили в кино в пятом классе, там сначала показывали такие старые агитационные ролики, про ПДД. Как сейчас помню, там мальчик бежит на красный свет и попадает под двадцать четвертую «Волгу», это-то не показывают, а показывают, как бутылка кефира (у него была какая-то авоська) падает на асфальт, под колесо… Так я не мог это вообще видеть и слышать! Потому что сразу думал — а как у него родители, бабушки-дедушки, им же позвонят, скажут… И я там закрывал глаза, старался, чтобы незаметно для всех…

Оля расхохоталась тоже — такой контраст с «постмодернизмом»! — и с таким облегчением.

А Паша вдруг увидел себя со стороны — улыбчивого, с иконно желтым от абажура лицом, — и запоздало удивился тому, что новая знакомая вообразила его ценителем кино. С чего все это началось, с утянутой и загримированной Любови Орловой, при распахнутых донельзя глазах?.. Случайность, но вот Ольга, получается, ждала его, чтобы сходить на этот полуподпольный показ, теперь выспрашивает его мнение, едва ли не подобострастно… А какой он киноман? Девушка из особняка заблуждалась, как, наверное, и во многом в жизни… Паша совершенно не шарил в кино, хавал что-то со всем поколением. Запомнилось, как в старших классах забились воровато на чью-то хату, мяли пивные баллоны, смотрели «Брат-2», герой которого — любитель правды — крушил и жег в медвежьих свитерах и с крашеными бровями. «Бойцовский клуб» — и та же звериная радость стаи…

Ей лучше и не знать.

Во вторую очередь он спохватился, что девушка специально позвала его на фильм, понравившийся ей фильм, а он выламывается теперь, ругает, со снисходительной рожей.

— Нет-нет! — запротестовала Ольга, когда он пытался что-то такое ей сумбурно изобразить. — Как раз такой взгляд — это очень даже интересно…

Они болтали и улыбались, болтали и снова улыбались. Кофейня опустела совсем, ночные официанты не проявляли энтузиазма, включив тихонько телевизор, и Паша замирал от ужаса и восторга, пытаясь сообразить, сколько же сейчас времени. (Телефон включить он побоялся.)

— А расскажи о себе, о своих друзьях. Кто они? — спрашивала, к примеру, Оля.

И Паша терялся совершенно, потому что: ну вот скажешь, например, про Игоря?..

— А вот этот парень, ну, который выступал сегодня?

Потребовались усилия, чтобы понять, что речь про Максима. «Парень», ничего себе. Впору уж «господин средних лет»…

— Нет, ну какой он мне друг… Хотя, ха, мы же троюродные братья, между прочим!

И он поведал в лицах о Максиме, о том, что человек приехал из такой глуши районной и всего такого сам добился, руками своими, мозгами, зубами. И вообще, когда человек веселый, артистичный и неунывающий, это многого стоит. Но со своими «пунктиками», конечно, а кто без них. Среди таких Паша назвал и фанатичный интерес к политике, вполне определенного плана. Потому что накануне как раз Максим вынес ему весь мозг бесконечными разговорами про закрытие в Питере издательства «Ультра-культура», как производное — про зажимание ртов, про «тоталитаризм» и прочие увлекательные вещи.

— Папа называет таких «минус-люди», — глубокомысленно бросила Ольга.

— В смысле?

Ольга прочла короткую, с чужих слов, лекцию, что большая беда страны — то, что серьезная часть национальной элиты (Оля была старательна, повторяя) всегда против власти, любой, неважно, кто в Кремле — Путин, Ельцин или кто еще. Все эти люди, будь то лучшие бизнесмены, лучшие музыканты, сисадмины, кто угодно, всегда будут в стороне от любых шагов государства, хоть самых жизненно важных, будут пыхтеть, бухтеть (Оля была старательна), совать палки в колеса. Они всегда против, отсюда «минус». Большая беда стране.

— Ну тогда уж «минус-граждане». А то как-то уж получается по-фашистски. — Паша усмехнулся, и Оля тут же рассмеялась, поняла, что обстановку надобно разрядить.

Павлу стало чуть неуютно при упоминании об Олином папе: интересно, это в порядке вещей, что она просиживает ночь неизвестно где?.. интересно, она тоже не включает телефон?..

— Ну а ты расскажи про своих друзей, — предложил он.

Ольга медлила, молчала. О ком ей было рассказывать? Об Инне?..

В школе Ольга общалась ровно со всеми — как ей казалось; была доброжелательна да мила, и словно видела себя со стороны. Ей, кстати, это нравилось.

— А ты знаешь, что ты как в кино? — спросила однажды, пристально глядя, эта странная новенькая — Инна. Они заговорили на какой-то из вечеринок, которые регулярно устраивались для их класса: обеспеченными родителями это поощрялось. Пусть хоть перетрахаются, но друг с другом.

Ольга не поняла.

— Ты как в кадре все время, понимаешь? Причем не так, как в современном кино, сейчас так не играют. Сейчас все по-бытовому. А ты держишь лицо, делаешь лицо.

Инна, странно раскованная вообще, лихо пила в тот вечер полузапретные коктейли, а Ольга чуть не впервые не знала — как реагировать. Обидеться? Но Инна уже рассказывала взахлеб про старое кино.

И завязалась странная дружба. Ольга ходила к новой подруге, они смотрели ленты с Мэри Пикфорд и Марлен Дитрих. У Инны оказалась огромная коллекция дисков (и редких!), плакатов, атрибутов… У Инны оказались странные увлечения, и Ольгу это завораживало: новый мир, новое… Они переодевались в костюмы а’ля Марлен Дитрих в «Голубом ангеле»: цилиндры, мундштуки, ледяные взгляды. Был даже тайный, неясный для самой Ольги, словно это тут же размывалось в памяти, момент, эпизод. Замирая, Ольга с восторженным ужасом ждала, что все это кончится каким-нибудь оглушительным скандалом, но кончилось, как ни странно, ничем: все растаяло, потерялась где-то Инна… Кажется, они переехали в Англию.

Но осталась любовь к кино, — и Ольга помнила про то, что она всегда — как в кино.

Парадокс, но она многое делала по-новому, совсем по-другому. На ум лезло продолжение этой мысли, как якобы логичный вывод: «в Америке научилась», но Паша гнал от себя это, стонал, гнал даже сейчас, изнемогающий от того, как садистски медленно катится капля пота. Это был сумасшедший секс. И она — как сумасшедшая.

До содрогания соскучился по Наташиному телу и нашел в себе силы на секунду отстраниться; все так же: небольшие, но очень красивые груди — как виноградины, с торчащими в стороны сосками; живот вздымался — она как будто задыхалась, а внизу — тоненько выстриженная полоска, игриво условная, как боковина спичечного коробка; и сейчас чиркнет…

Они сплелись на жесткой, скрученной местами до жгута, простыне, и она обхватила его ногами, сжимая, сжимая, и целовалась как никогда. А главное, в Америке она сделала пирсинг — проколола язык! Сейчас, лаская металл, Паша чуть удивлялся, как это, зачем: тинейджерские штучки — не в ее стиле… А потом все лишние мысли, да и мысли вообще, оказались далеко.

Паша дернул ногой.

Паша кончил.

Паша проснулся.

…

Идиотство, но серебряный крестик в итоге ночных ворочаний как-то оказался во рту. Кусочек металла. Только и всего.

Тикали часы на кухне, капало в мойке, в целом же держалась тягучая, напряженная тишина: почему-то Павлу стало не по себе. Он лежал еще минут десять, медленно соображая, что к чему, пытаясь разграничить сон, странный, остывающе мокрый, и явь, сегодняшнюю ночь в кофейне… Конечно, он проспал капитально. И родителей давненько уж нет дома. (Разбитый, встал, прихлопнул пузо чайника: теплый едва.) Но странно, что не звонят с работы. Или не странно? Черт…

От предчувствия скандала у Паши свело в носу. Ну конечно же. Он еще не знал точно, чем чреват его вчерашний «загул» — когда он раз за разом сбрасывал Максима, отключал телефон, холодея, — не мог объяснить, но чувствовал: разгром будет. И еще какой. Молчание сегодняшнее трубки казалось все более зловещим.

— Ну а чего такого? — В пустой квартире было не по себе, и Павел решил поразговаривать вслух, наливая чай. — Да я вообще не обязан работать по вечерам! Дурью маемся какой-то… Чушь, вообще! Я пришел заниматься нормальным бизнесом, а не какими-то… спиритическими сеансами…

Голос звучал все неуверенней, но не потому, что Паша самому себе казался столь уж неправым. Просто в этом было заведомо что-то пораженческое — в этом монологе. И настроение. Павел искал джинсы, одевался, как к зубному врачу. Не переставая прокручивать в голове адвокатские речи со слабыми наступательными нотками, он вдруг с подлинной досадой подумал, что ждал от этой работы — и правда — чего-то другого. Он кидался как в море со скалы, чтобы хотя бы разбить все, что болело, все, что Наташа, — так делают новокаиновую блокаду центра памяти. (И даже в самом слове ему чудилось теперь что-то сладко убийственное: «ново-Каин».) А получилось — плюхнулся на мелководье и буднично сидит, потирая ушибленный бок.

Но, может, не Максим в этом виноват?..

Словом, Павел шагал как на казнь, почему-то — сам не мог объяснить, и так не хотелось ему даже заходить, что едва пересилил себя.

Поначалу встретили даже шутливо. Завидев Пашу, Максим расплылся в медовой улыбочке и, подмигнув Эле, процитировал мультфильм, что «мы его на помойке нашли, а он нам фигвамы рисует». И хотя смысл шутки не вполне обнадеживал, так хотя бы форма…

— Элечка, дорогая, сходи погуляй, а? Будет тебе лишний час плюс к обеду. Пробегись по бутикам…

Вот тут Паша понял, что все очень серьезно.

Поняла это, уж неясно — как, «Элечка», смотавшись слишком торопливо, но не отказав себе в удовольствии пошутить на тему, что не мешало бы прибавить ей в зарплате, это в контексте «бутиков».

Максим посидел, помолчал. Глаза его оставались то ли насмешливыми, да не поймешь, но Паше становилось не по себе: маски, маски.

— Ты что делаешь, сука? — тихо начал Максим.

— Слушай, извини, так получилось…

— Что у тебя получилось?! С бабой гулять у тебя получилось? Это, типа, весна началась, да? Типа, на девочек потянуло? Я не пойму, ты чего сюда пришел, как в бюро знакомств, что ли? Чай-кофе-потанцуем? А ты дверью не ошибся, случайно?

Паша оцепенел от того, с какой почти ненавистью, с цыком пацанским его троюродный брат сцеживал слова сквозь зубы.

— А что случилось? — только и мог он, вполне идиотски, пробормотать.

— Что случилось? Ты у меня случился, кретин!!! Просто меня взяла за яйца охрана дорогого товарища Львова. А так ничего не случилось! А потом и лично дорогой товарищ Львов позвонил, мол, где это моя доченька, — Максим срывался на плохой театральный фальцет, Паша цепенел. — А доченька на моих глазах смоталась с моим же подчиненным! Который изволит сбрасывать мои звонки!!! «Барин не изволит принимать», блядь… Доченька ушла с мелким клерком из компании «АРТавиа»! А это значит, дорогой мой, что ее папочка, если рассердится, может не просто засунуть нам в жопу эту его «золотую карточку» (она стоит как десять твоих зарплат, нет, десять моих), — он может нам вообще перекрыть кислород. Ты понимаешь? Ты что-нибудь понимаешь вообще?!

Паша и правда что-то неважно соображал нынче. Хлопал глазами, разевал рот, слабо пытался пролепетать.

— Пошел вон, — как-то вдруг буднично, без патетики, закончил Максим и демонстративно уперся взглядом в монитор. — Мне такие люди тут не нужны.

Долго, долго Павел выбирался из уродливой офисной громадины, как из завалов: то невозможно дождаться лифта, то приходится перешагивать провода-ремонты; задыхаясь, он ослабил узел галстука. «Смерть чиновника», ха. (Чуть улыбнуло.) Из-за густой синевы стекол в без того мрачный день везде было нечеловечески мутно и муторно. Выпав наружу, он огляделся: куда теперь? (Косой колонной шла по проспекту грохочущая техника, одни подбирали за другими остатки грязного снега; если у обочины случалась легковушка, тракторы ее объезжали, ломая всю свою старательную диспозицию.) Да не все ли равно?

И он пошел вдоль проспекта, пытаясь привести мысли в порядок, унять это нервное колочение, с абсурдной мыслью, что встретит, не дай бог, Эльку. И что он ей скажет? «Завещаю тебе свою кружку»?.. Рабочие наверху, в дрожащей от локтевого напряжения люльке, меняли плакат на рекламном щите, и снег вокруг походил на место убийства: клочья, ошметки, какие-то тряпочки.

Ну да. Все правильно. Так даже лучше, когда поставлена точка. Жгло только унижение, и Паша шагал как оплеванный, а от этих пацанческих речитативчиков, переходящих в крик, — от этих псевдоблатных повадок Максима до сих пор что-то потряхивало в горле — не от страха. От омерзения. В том числе — от омерзения перед собой, жалким, лепечущим.

Надо было хлопать дверью раньше и самому. Вернее, может, этот удар в самый лоб и нужен был, чтобы шоры наконец слетели: Паша загребал ногами снег, что-то восклицал про себя, невидяще проследил за инвалидным «Икарусом», последним из могикан. Господи, куда он полез, с кем связался, и ради чего? Ну да, «АРТ-авиа» — обычные мошенники, точнее, может, и не обычные, нарастившие в крупных городах свои кормушки, вотчины благодаря вдохновенным дельцам типа Максима. Но суть-то. Когда уезжала Наташа и надо было то ли задержать ее, то ли лететь тоже, он, Павел, в панике дергал за все рычаги, — и ладно мошенники. Он бы и к убийцам вслепую мог пристать. Не дай бог. Но тогда — к кому угодно. Хоть на шухере стоять, пока душат жертву и та скребет по ковру. Плевать. Тогда было плевать: сейчас Паша как будто трезвел.

Да и не в этом дело. Какая тут мораль, при чем здесь вообще мораль?

Ничего не получилось. Все, что он отчаянно пытался сделать, оказалось зря, он у разбитого корыта, — и Паша зверел от отчаяния.

По морде бы этого Максима, жлоба самодовольного.

По морде.

И на все плевать.

Он шатался по городу до вечера. Эти говяжьи ступени подземного перехода он помнил с детства, потому что в такие финально зимние дни они становились не просто скользкими, а убийственными, неясно — как весь город не переломал себе хребты… Ступеньки кровяно-бурые, единственный в СССР вид неблагородного гранита — не на постаменты, они напоминали дефицитное тогда мясо: то, что грязно белое и истоптанное, — это как прослойки жира, косточки, гадости, всякий снег. Шагая под тусклыми фонарями подземелья, Паша вспоминал, как был странно уверен в детстве, что над переходом на самом деле машины не ездят. Нет, идея-то у переходов такая, но на деле это условность, что ли. Он трудно и с удивлением формулировал сейчас. Взрослый мир казался тогда настолько переполненным всякими условностями, бесполезными на вид миражами, что люди вряд ли спускались под землю в действительности за тем, чтобы пройти под машинами.

Хотя можно было и поверить, по содроганиям от тяжелых грузовиков или трамваев, напряженно бегущих посередке проспекта, Паша это и сейчас ощутил. Год назад снимали рельсы и заново клали по дорогой чешской технологии, на какую-то особую резину — для тишины, с большими газетными понтами. Недавно в те же газеты написали жители домов на проспекте, спросили, почему трамваи не стали тише. Отвечал им городской чиновник: так для этого пришлось бы закупать особые же (чешские?) вагоны…

Теперь Паша шагал мимо бесконечно длинной, видимо, общаги, где в нижних окнах одинаково стояли утюги, цветметовыми подошвами, и одинаково отражали цветметовый мир. Хотел доказать Наташе, что и он не пустое место, он тоже волевой, амбициозный… Да чушь какая. В конце концов, он — это просто он, такой, какой есть, со всеми неудачами, загонами, плюсами и минусами. Конечно, Наташа никогда не заявляла ему, что он пустое место. Но… Но вот для Ольги он если и не человек искусства, то, по крайней мере, человек думающий и чувствующий, со своими взглядами и мнениями. И Ольге интересно слушать его мнения. И это видно. Черт возьми, действительно, почему он должен под что-то подстраиваться, насиловать себя?..

Вечером неожиданно позвонил бывший уже шеф. Голос спокойный, сосредоточенный:

— Павел, запомни, чтобы таких тет-а-тетов с Ольгой Евгеньевной Львовой больше не было, хорошо? Ты мальчик большой, сам все должен понимать. Это прежде всего проблемы для фирмы. Усек?

— Да.

— Вот уволишься, тогда пожалуйста, гуляй с кем хочешь, где хочешь…

Значит, он не уволен. Но это уже ничего не меняет.

— Чего с тобой такое? — спросил Игорь, когда Паша явился по хорошо знакомому адресу.

— А что?

— Какой-то ты… на взводе.

Странно, если это так заметно внешне.

Данила обложился тяжеленными книгами в бархатных переплетах: эти подшивки «Огонька» собирал полвека назад покойный дед. Их раскопали недавно где-то в недрах квартиры, непривычно для нашего времени полной чуланами.

О, что за изысканное это кушанье! Обложки и вклейки раскрашены в такие цвета, что завораживает зрение и совершенно очаровывает персиковый тон какого-нибудь Мао. А номера года шестьдесят второго, портреты космонавтов? — волшебная же аура, в стране появились особые люди, обожаемые, совершенные — молодые, красивые, с нереально безупречными биографиями, с нереально отретушированными улыбками, — как боги спустились с Олимпа…

И пока Данила взахлеб, с притушенным восторгом рассказывал о находке, о том, как все это интересно, Павел пытался прикинуть: насколько это серьезно. Похоже, бедный Данила просто не знал, чем себя уже увлечь… или отвлечь…

Бедный Данила заметил растерянность, с которой Паша переваливал глянцевые листы, чуть задерживаясь на архитектуре, и неуверенно добавил:

— Ну и продать их, наверное, можно… Дорого…

— Да?

Самые раритетные номера — за март пятьдесят третьего, с очень благородным старым Сталиным, вставшим из-за стола во всю обложку, — были, увы, безнадежно испорчены для продажи: в статьях, в отчете с похорон кто-то — видимо, дедушка — порывисто зачиркал Берию, упоминания, лики, речи…

Сели за пиво, за стол.

— Так чего у тебя случилось? — снова спросил Игорь.

Паша не знал, с чего начать. Эффектное «меня уволили» уже не годилось, так как — формально — ничего такого не произошло, но вместе с тем надо было найти слова, чтобы выразить: крайняя точка пройдена, и дальше по-старому быть уже не может.

Паша собрался с мыслями. Пожалуй, о событиях лучше по порядку:

— Я тут познакомился с одной девушкой… Кстати, очень интересной… Ее зовут Ольга.

— Ого!

Он не сразу въехал, в честь чего такое воодушевление в публике. Вернее, не придал поначалу особого значения всему тому чисто мужскому потоку шуточек, который хлынул в ответ: Игорь, тот только что не подмигивал обоими глазами, а Данила многозначительно пересказал бородатую шутку про байкера, «который так часто дрочил в душе, что, когда начинался дождь, у него вставал». Мораль ясна, и уже звучало вслух что-то в духе «правильно, давно пора, а то все один да один». Паша поздно сообразил и огорчился. За шутками было нечто более печальное. Мысль его друзей: Наташа его бросила. В какие благородные формулы ни облекай. Мысль его друзей: ну и черт с ней. Они действительно ждали от него любой интрижки. Они хотели отомстить ей.

— Так, хорош ржать! — пресек это Паша как можно более жестко. — Я же о серьезных вещах…

И он говорил, говорил — пожалуй, долго. Обо всем: о сегодняшнем скандале и прошедшей ночи… О том, как все к тому шло, как работалось в «АРТавиа», какие порядки, чего он там насмотрелся — за эти два с лишним месяца, наслушался на семинарах. О сытой, самоуверенной роже, в которую хотелось плюнуть.

Слушали молча, с переглотами пива. Видимо, впечатляло. Потом Данила с юмором назовет это «мюнхенской речью», модное словечко тех дней… В какой-то момент Игорь начал расхаживать по кухне, иногда казалось, что он и не слушает: возбужденный, сумасшедший даже взгляд — внутрь себя, нервная взлохмаченность… Иногда казалось, что он отшвырнет табуретку.

— Да это просто не лезет ни в какие ворота! — вдруг заговорил он, с такими бровями, точно радовался удивительному открытию. — Еще они будут вмешиваться в твою личную жизнь! Решать, с кем тебе встречаться, а с кем нет… Еще они будут тебе все портить!

Паша на это терялся, даже возражал с предательской неуверенностью в голосе:

— Нет, ну при чем здесь личная жизнь? То есть, конечно… Но это было не совсем то…

— Спокойно. — Данила весело, плакатно выставлял ладонь. Он вообще как-то оживился, будто нащупал почву под ногами — после кисельности последних дней. — Разберемся. Чего такого-то? Свидание с девушкой, все путем…

— Да какое свидание! — пытался слабо протестовать Павел, но его прерывал уже Игорь:

— Они же совсем офигели! Авиакомпания, блин! Золотые карты! Да это же все вранье! Они же просто грабят людей, гребут лопатой, все это чистый, грандиозный обман. Ты же помнишь, что нам летчики в Москве рассказывали?

Вообще-то, конечно, справедливости ради стоило возразить, что полупьяные ужасы, слышанные в общаге, — это особый застольный жанр (можно сказать — плач), и все рассказанное лучше делить на два. Как рыбаки меряют руками былой улов, так эти меряли, условно говоря, дырки в дюралюминии. Но, во-первых, хоть и с преувеличениями, но это все равно слишком походило на правду. А во-вторых — возражать не хотелось. Разливалась какая-то почти забытая эйфория братства. После всех сегодняшних потрясений Пашу переполнял внезапный восторг.

— …Ты их вообще не должен слушать! — витийствовал Игорь, прерывая обходы кухни только затем, чтобы хлебнуть пива. — Наоборот, надо сопротивляться! Еще чего, будут они тобой командовать… Пусть утрутся! Тебе что, это надо? Эта работа?

— Да пошли они на фиг! — Паша раздухарился. — Это же реально все жульничество! Я что, жулик? Я честный человек!

Странно, за все время в этой чертовой авиакомпании он впервые думал об этих материях. Например, о том, что завтра весь этот лом цветных металлов, купленный по дешевке в ближнем зарубежье, может и правда рухнуть. И тогда погибнут люди. Люди, которым он, Паша, оформлял карточки клиентов, можно сказать, впаривал их байками про «полную безопасность». И что? На его руках будет кровь?

А если завтра в самолет сядет кто-нибудь из близких?

Привычно было — метнулся мыслями к Наташе, но она далеко. Ей-то ничего не грозит. Ну а вот Ольгу он, например, собственноручно оформлял как пассажирку. А что, если полетит она?!

— Нет, с этими мразями надо бороться, — внезапно резко заключил Данила, прихлопнув по столу. — Команда мы или нет?

Они смотрели друг на друга, и волшебство витало на кухне, полной зимнего молчания круп: масляным огоньком каталось в пожелтевшей мойке, кидало тени на старую-старую пластмассу каких-нибудь радиоприемников да кулинарных шприцев. Пахло приключением. Пахло чем-то безбашенным, новым и даже ребяческим — после долгой и долгой, скучной спячки.

Им всем хотелось взорвать невыносимую эту жизнь, как взрывает берлогу медведь, голодный и разбуженный, расшвыривает землю своей тушей посильней гранаты.

Паша больше не мог терпеть, потому что энергию боли и обиды — его, брошенного — просто уже некуда было направить. Крушить все вокруг?

Данила больше не мог терпеть: «нелюдь», он не мог уже изображать, что не слышит шепотов за спиной. Стальные канаты устали. Нервы устали. Он ни в чем не виноват, а если и виноват, то искупил давно. Все-таки — ему было не плевать. И оставался только бунт.

А Игорь кидался в новые приключения с голодным писательским бешенством. Как и во всякий с головой увлекающий замысел. В новую книгу? — можно сказать и так, вот только Игорь, пожалуй, уже начал понимать, что «настоящих», больших и значимых книг — у него, увы, не сложится. Тем с большим азартом он заигрывался в реальной жизни, начинал «писать» саму жизнь, а это, поверьте, куда увлекательней.

У Агаты Кристи, кажется, был такой персонаж — старый театральный актер, которому случилось расследовать убийство. А этот актер когда-то играл хромого сыщика. И вот когда он начинает думать об убийстве, распутывать, он едва-едва, незаметно для себя, прихрамывает: он снова играет…

Друзья сидели на кухне до ночи, а в покинутой комнате впустую работал телик, и эфир наполнялся рекламой пива, в которой, по новому закону, нельзя показывать людей. И как теперь креативщики да рекламщики только не изгалялись. И этот ночной мир — какой многообразный и странный без людей («мама и нейтронная бомба»), этот странный, странный мир.

— Штирлиц идет по коридору.

— По какому коридору?

— По нашему коридору.

— А куда он идет?

И в этом месте старенький адъютант Мюллера — кажется, по фамилии Штольц, однако нет уверенности, ибо столько классики мешается в винегрет, — выразительно пожимает плечами.

Эпизодик, который довольно часто крутят по ти-ви. Верно, потому что в нем редкое сближение патологически серьезной, арийски выхолощенной ленты со всем тем пиршеством анекдотов, которое развилось потом, — которое категорически не приемлет Тихонов, впадающий в трясущуюся странность, и, наоборот, ценит Броневой, желтеющий — кожей дубеющий — замирающий, как варан… Паша чуть улыбнулся: роль «киноведа» его забавляла… — а с Ольгой они за последние дни списывались четыре или пять раз и с такой серьезностью дискутировали о старом кино, что приходилось втайне шнырять по всей википедии. Роль знатока требует жертв.

Штирлиц идет по коридору… На входе в вестибюль горели красными глазами турникеты, и несколько молодчиков в черной форме — с убойной, опять же, серьезностью — смотрели каждому в пропуск, каждому кивали: проходи. И логики в таком служебном рвении было маловато, ибо сколько здесь сидело фирм, столько образцов бумажек, корочек и карточек совали охране под нос… Поскольку начинался рабочий день, в дверях образовалась целая запруда — и слово очень удачное, мокрое: на улице валил сырой огромный снег. Те, кто посообразительней, догадались взять зонты и теперь их с брызгами схлопывали; дамы огорчались за безнадежно испорченный макияж, и все роились и гудели недовольством в тесном водяном пространстве. А синее здание оплывало вселенской метелью по стеклам.

— «АРТавиа», — отчеканил Паша, как можно безразличнее выставив карточку: охранник кивнул. Путь открыт.

Смешно, конечно, думать, что ему что-то грозит, и уместны ли тут были воспоминания о многочисленных — многозначительных — проходках черного кожаного Штирлица по бесконечным бутафорским коридорам. (Павел шагнул в лифт, его стиснули мокрые плащи, и улов офисного планктона пошел вверх, выхлестывая воду из сетей.) Но приятно было ощутить хоть легкий укол опасности — от миссии разведчика, лазутчика, как угодно. В кармане Паши подрагивает секретная флешка, и никто не должен знать…

Неясные брожения умов в квартире Данилы, на предмет «как нам бороться с этой сектой» (иначе авиакомпанию никто уже и не называл), не привели поначалу ни к чему внятному. «Совет в Филях» затягивался. С удачными идеями, что именно предпринять, было туговато, и Игорь — на правах (гордо) «сотрудника областной газеты» — объяснял на пальцах, что привлекать прессу — не вариант. Дело даже не в числе высокопоставленных друзей (или клиентов) «АРТавиа» в городе, не в том, что «все схвачено». А просто местная пресса не может вообще ничего. И ей самой тепло и сыро не реагировать ни на что, кроме официальных бумажек (в том числе судебных), бесконечно подстраховываясь: «бизнесмен Р.», «фирма N»… И не нужна уже ни цензура, ни звонки мелких чиновников: все и само прекрасно устроилось.

— Мы сидим в редакции, разводим руками и всем говорим: мы ничего сделать не можем, вы же понимаете, выпейте чаю, — в красках расписал Игорь, растопырив пальцы, как Крамаров в сцене про дерево. — Вот и вам, то есть нам, я говорю: тут мы ничего сделать не сможем. Тьфу. Живем, как…

Но помогла все же пресса, хотя — другая, и по-другому. Помог случай.

В «Таймс» вышла статья. (Боже, как роскошно это звучит, хочется сесть у камина и раскурить трубку.) Точнее, так. На популярном ресурсе Inosmi, болезненно в те месяцы любимом, появилась статья Дэвида Робертсона из лондонской «Таймс» в переводе Евгения Еремина. На работе Максим, едва встретив этот перевод в интернетовских дебрях, громко возликовал. Нет, не зря он собирал так старательно статейки в красной папке! Папка часто возилась в ДК «Авангард» или в другие залы, где собирались «друзья компании». Статьи часто множились и раздавались — с темными ксероксными полосами, тянувшимися по тексту, как по киношедевру. Статьи часто помогали. В «АРТавиа» любили впечатлительных.

Но эта английская статья была просто жемчужиной для коллекции. Приведем целиком.

Турбулентное эхо прошлого

Самолеты марки «Ту», летающие над территорией России и Китая, внушают ужас еще до взлета. Есть нечто приводящее в замешательство в том, как бортпроводники демонстрируют правила безопасности, предписывающие пассажирам в случае чрезвычайной ситуации пользоваться аварийными канатами.

Бортмеханики орудуют гаечными ключами вдоль проходов, а в ходе предполетной подготовки мощными ударами забивают панельную обивку на место.

Когда самолет взлетает в воздух, они исчезают в туалетах, часто вместе со степенными бортпроводницами, и на протяжении всего полета из-под туалетной двери выбивается сигаретный дым. Тем временем пассажиры начинают искать удобную позу, чтобы укрыться от потоков морозного воздуха, проникающего в щели плохо пригнанных аварийных люков.

Регулярно повторяющийся процесс доставки спиртных напитков в кабину пилотов всегда вызывает определенное опасение, но, по крайней мере, этим можно хоть как-то объяснить внезапные скачки скорости самолета. У «Туполевых» нет системы круиз-контроля, и когда пилот решает «поддать газку», пассажиров силой перегрузки вдавливает в кресла.

Ну и, конечно же, еда на борту таких самолетов оказывает на пассажира такое же воздействие, как 12 часов жесткой болтанки в воздухе. Неудивительно, что Фидель Кастро в свое время шутил, что полет на самолете «Аэрофлота» представляет не меньшую опасность для его жизни, чем покушение ЦРУ.

Гнетущее состояние гражданских самолетов советской эпохи метко подмечено натовскими условными обозначениями. Ту-134, созданный на базе бомбардировщика и даже имеющий прозрачный обтекатель, в котором может разместиться стрелок, назвали «Жесткий», а Ту-154 дали название «Небрежный».

Оправдывая это название, экипаж Ту-154 на подлете к греческому аэропорту в 2000 году забыл выпустить шасси, и самолет, прежде чем пойти на второй круг, чиркнул брюхом по взлетно-посадочной полосе.

— Ну потрясающе же, верно? — усмехнулся Максим. Он смотрел на Пашу с каким-то ожиданием, хотя почему «каким-то»: он хотел, чтобы подчиненный веселился тоже. Все последние дни он старательно делал вид, что скандала не было. Паша не спешил присоединяться к этому маскараду. Он не смог бы хохотать сейчас над лондонцами, даже если б захотел.

— Про «круиз-контроль» — это, конечно, сильно, — продолжил Максим сам, не дождавшись реакции. — Какие нервные господа работают в «Таймсе»!

Нервных господ (и дам, конечно же) хватало, впрочем, не только в лондонских широтах. Достаточно взять клиентскую базу «АРТавиа»: вон их сколько, и все с е-мейлами… Пусть потешат свои душеньки, печенки-животы, простаты: у кого что сжимается от страха. Пусть прочтут лишний раз, до какой ручки дошла авиация — прочтут и возблагодарят Бога за то, что есть компания, с машинами которой — как известно — никогда и ничего не произойдет, потому что здесь особая карма, и далее по тексту.

— Элечка, разошли, пожалуйста, эту статью вложенным файлом по нашему списочку.

Хоть Паша и изобразил глухонемого, когда речь шла о статье, все же его очень заинтересовал один аспект. А именно: потрясающая, бетонная наглость начальства — переходящая уже в наивность? Ведь если забыть про «ливреи», как называют в авиации фирменную раскраску бортов, если вспомнить про эти скрипы и скрежеты, когда машину поводит всем телом, то статья-то — в аккурат про «АРТавиа»! Старые «тушки», перекупленные из Средней Азии; слетевшие с катушек, похмельные экипажи с нищенскими зарплатами… Прямых совпадений не увидит только слепой. Каковыми, впрочем, все эти местные толстосумы с красивым словом «аэрофобия» в досье и являются.

— Им присылают статью… И все в ней Макс умудряется поставить с ног на голову: мол, это мы как раз белые и пушистые, а вокруг такой кошмар, — Паша тараторил, сбиваясь. — Это же надо иметь талант! Подонок…

— А что, если… А что, если всем этим людям, из рассылки, послать е-мейл вслед за статьей? Типа — то, что вы прочитали… Это в полной мере относится и к самой компании «АРТавиа» в первую очередь… Мы можем привести такие-то и такие-то факты: самолеты старые, куплены — где? — в Туркмении…

— В Казахстане.

— Не важно. В Казахстане. Зарегистрируем «левый» почтовый ящик… Только регистрировать надо обязательно где-нибудь в интернет-кафе, чтобы не вычислили по IP…

Про Казахстан удалось выяснить относительно точно — как и про многое другое. Данила на несколько дней засел в Интернет, и выяснилось, во-первых, что в масштабах страны наши друзья не первые, кто так или иначе поднял голос против корпорации. В самых глубинах разного рода форумов обнаруживались выступления, реплики, обрывочные свидетельства того, какими средствами действует «АРТавиа» в разных регионах. Были и приметы того, что все это кем-то отслеживалось и удалялось, по крайней мере, находились следы таких попыток. Во-вторых, удалось собрать — по крупицам — отдельные цифры и факты. Где и когда купили тот или иной самолет, в каком состоянии, какие происшествия с ним связаны, — это если забивать в поисковые системы старые и новые бортовые номера и нудно, нудно просматривать улов. Такой информации нашлось немного — пока, но и она могла «заиграть». Словом, кое-какую «базу» сколотить удалось, и излишне доверчивым «друзьям компании» уже было что почитать в разоблачительном письме.

Но, явившись Штирлицем в контору, Паша сразу понял, что легко провернуть операцию с письмом не удастся. Все по закону подлости. Некоторое время до того Эля металась между незакрытой сессией и незакрытым больничным, появлялась на работе когда придется, чаще звонила — канючила. И Павлу случалось садиться за ее комп, чтобы вывести на принтер что-то срочное. (Они сидели вдвоем с Максимом, и напряженное молчание сгущалось, сгущалось: Паше не удавалось даже внешне разрядить обстановку, да хоть анекдот рассказать.) Теперь оказалось, что Эля вышла, тяжело и надолго, ибо нужно регистрировать все скопившиеся письма и готовить ответы на них. А значит, пробраться за ее комп будет сложно, а список клиентской базы с электронными адресами — там. Внятного повода сесть за секретаршин компьютер не придумывалось. Паша еще поломал голову, раскладывая карандаши по своему столу. Перекинуть базу открыто, под каким-нибудь предлогом? Нет, не годится…

Оставалось сторожить, когда Эля не просто встанет из-за компьютера, но и покинет офис, да хорошо бы, чтобы и Максим куда-нибудь отлучился, словом — слишком много допущений.

Но за весь день, полный рутины да сопливящего окна, ничего интересного так и не было, если не считать внезапного и недолгого появления Данилы: сначала заиграла «трубка».

— Алло, слушай, а где там у вас поблизости можно срочно отксерить паспорт, ты не знаешь? — протараторил Данила.

— Нет… Не знаю… — Паша тяжело собирался с мыслями. — Да господи, заезжай ко мне, у нас есть ксерокс! Делов-то…

— Серьезно?

— Ну а что… Только ты внизу осторожней, у нас какой-то зверский нынче пропускной режим.

Данила прибыл совсем скоро, роскошно — без шапки, и длинные волосы лежали сытыми, напившимися змеями. Встретились внизу, прихлопнули друг друга по спине. Ждали лифт.

— Так тут, значит, и размещается эта ваша империя зла?..

— Ты потише…

Паспорт надлежало отксерить целиком, от первой до последней страницы, и пока Паша с этим сверкуче возился, Элечка даже чуть пококетничала с гостем, ну а когда закончили, Данила глянул на часы:

— Вот черт, не успел… У нотариуса обед. Придется где-то пересидеть.

Паша не расспрашивал. Он что-то слышал краем уха — о перерегистрации квартиры, бабушкиных дарственных, выделении долей и прочем, но не вмешивался в чужие дела.

— А тут есть кафешка наверху. Хочешь, посидим?

И они апатично сидели перед темным, плывущим стоп-сигнальной рябью городом с пластмассовыми чашечками и палочками, и Паша лениво перебирал страницы. Все паспорта близнецы. Но вот этого у него, у Паши, нет: жирного штампа (и даже буквы поплыли) под изящно набранным «Воинская обязанность».

— Завидуешь? — с невеселой усмешкой спросил Данила.

— Я уже не знаю.

Штамп этот ставили тем, кому армия уже не грозила (а грозила лишь всеобщая мобилизация на войну, такая нереальная), кто отслужил. Или двадцать семь исполнилось. Или…

У Данилы как раз-таки было туманное «или», и Паша в целом понимал, почему друг так грустно усмехается. Разговоры об этом ходили разные, еще в институте было известно, что Данила наглухо забракован для воинской службы (даже без особого желания быть забракованным). Официальная версия увязывала это с бабушкой, имеющей, кажется, группу инвалидности, опекунством и тому подобным. Неофициальная, естественно, касалась чебоксарской истории. Якобы психиатр в военкомате, едва получив досье строгого этого юноши, с ходу его «зарубил». Это, увы, походило на правду. Это, увы, объясняло и настроение, с которым Данила поднял эту тему:

— Да я и сам себе не завидую… А ты-то чего?

— Ты будешь смеяться, но мне на днях приснился сон.

Строго говоря, сна Паша толком и не помнил — как это часто случается. Остались краткие вспышки, как куски уцелевшей киноленты, где картинка почти не движется. (В глубоком Пашином детстве разорили их микрорайонный типовой кинотеатрик — устроили там магазин, потом другой, и по окрестностям долго еще валялись целлулоидные обрезки, цветные и черно-белые; пацанва их собирала, пыталась что-то восстановить, узнать, постичь.) Осталось лишь ощущение.

Павел помнил из сна, что вроде как уходит в армию, и вроде как делает это с желанием, по крайней мере — с сосредоточенной готовностью к новому. Именно новое маячило в этом сне тончайшими ощущениями. Предчувствие перемен, дружб, другой жизни вообще.

Сюжетно-то всплывало полтора ничтожных эпизода, особого отношения к армии, кстати, не имеющих. Вот Паша вроде как ждет отправки в часть после комиссии, но почему-то на какой-то квартире. (С кем?) И это ужасное чувство снов, что вроде опаздываешь, или пропустил что-то, забыл, мучительное это ощущение… Эпизод посмешнее, что вот якобы Паша отжимается на этой туманной квартире, чтобы на плацу перед всеми не ударить в грязь лицом, и — переусердствовав — на плацу толком уже не может отжаться, и над ним беззлобно смеются. Так, значит, плац все-таки был.

Этот глупый сон не сразу, но что-то напомнил, по ощущениям… Давно-давно, на излете прошлого века, в тот краткий миг, когда старый Ельцин надел очки, вышел такой фильм — «ДМБ». Тогда встречались фильмы, которые снимались просто по приколу — за три копейки, просто повеселиться, не загружаясь модным термином «артхаус», не задыхаясь от собственной значимости. Эту идиотичную до икоты, полную спокойной философии историю про забритых в армию друзей Паша с одноклассниками смотрели вытаращив глаза. Они, выросшие на репортажах из Чечни и на статьях про зверства дедовщины, охраняемые от армии пуще чем от смерти (с самого «афганского» — по времени — рождения), и не подозревали, что на той планете в принципе может быть жизнь. Кино, конечно, есть кино, и зрители отдавали себе отчет, что весело, безбашенно, огнево — это на экране, но они впервые заподозрили, что есть что-то и там, «за чертой», почти загробной в их воспитании. Что-то они, может быть, и теряют… Никто, конечно, не кинулся в военкомат (когда пришел срок — кинулись в вузы), и вообще, это мимолетное ощущение растворилось тем же вечером, когда они задумчиво глотали горькую пивную пену из баллонов. И только годы спустя, увидев сон, Паша припомнил.

А припомнив, задумался.

Разумеется, не им — отсидевшимся — судить, что и как на самом деле изменилось. Павел мог оценивать только, как потихоньку поменялось отношение к призыву у тех, кто помладше, года хотя бы на три. Никто по-прежнему не рвался. Но это была уже не крайняя черта, за которую надобно цепляться зубами и ногтями. Один знакомый, рано женившийся — и, видимо, не все складывалось, — ушагал в войска с плохо скрываемым облегчением. У второго друг разбился в автокатастрофе, и он почему-то решил, что надо теперь идти служить. И были, кстати, очень креативные проводы: гриву обривали под ноль большой толпой, все это фотографировали — больше ста снимков, и выкладывали «Вконтакте»…

Конечно, все это не от хорошей жизни, кто спорит. И тем не менее. Уходили спокойно. Бывали в Интернете. Жили. Возвращались. Вселенная для них не опрокидывалась.

Какой контраст с их поколением, какую тряску им внушали с самого детства… Мамина подруга — Галина Борисовна, деятельная, педагог. Она, едва родила сына, Пашиного ровесника, не просто не лечила, а холила и лелеяла его псориаз (кажется). Собирала бумаги для будущих медкомиссий. Она чуть не над младенцем еще заявляла, что не отдаст сыночка в армию, хотя речь шла о будущем веке, и как-то по масштабу это вполне соотносилось с петровским рекрутским набором на двадцать пять лет, то есть фактически на всю жизнь.

Вся жизнь положена на то, чтобы избежать. Кому-то родители устраивали диагнозы, повисшие над людьми навсегда, даже если это не шизофрения. Кого-то толкали в науку — по вузовской-аспирантской-кандидатской дорожке, и это тоже, в общем-то, навсегда. И лишь потом повзрослевшие люди задумывались — а стоила ли игра свеч?

Об этом задумывался теперь и Паша. Им все казалось, что проходит только начало жизни, «черновые» годы, что стоит чуть подождать, потерпеть, еще, еще… А проходила — жизнь. Не просто старт жизни, а уже и жизнь — «неправильно», если не впустую. Ради чего?..

Невеселые мысли. Разговоры невеселые. Погода, что ли. Город утопал в противной — не отплюешься — метели, из-за синих стекол было неясно, начинаются ли сумерки.

— Надо идти. — Данила поднялся, смял пластиковую чашку с хрустом.

— Бумажки не намочи. У тебя есть папка или пакет?..

Паша спускался на свой этаж. Ничего из намеченного сегодня не складывалось.

Сегодня ночью они непривычно долго и тихо говорили с Наташей. В Питтсбурге день. На занятия не пошла. Почему, в чем дело, толком не говорит. В начале разговора у нее не было настроения, да не это даже, а просто вялая какая-то была, заторможенная, грустная. Потом тихо плакала. Паша тихо же утешал, искренне терял слова — сбивался, замолкал, и как-то по-особенному обливалось сердце. Не то чтобы раньше что-то было неискренним, нет, но тогда… Тогда его давило это: «Вот, она меня бросила». «Вот, я на последнем месте в ее жизни». «Вот, я ничтожество». Шипы обиды сидели в носоглотке. Теперь же ему как-то пронзительно жаль ее, уставшую, одинокую, — она сдуру забралась неизвестно куда, ей трудно так, как и не снилось. И странно так. Паша вслушивался в себя, как будто опасливо перебирал струны. Именно сейчас, когда — кажется? — он узнал Ольгу и, честно, все больше думает о ней, когда — кажется? — понеслось , он… Да он же должен, по логике вещей, отшатнуться от Наташи. И ничего. Случались у них уже ледниковые периоды. А тут — так неожиданно горько за нее.

И так неожиданно серьезно, в микрофон:

— Держись. Ты сильная. И я сильный.

— Встречаемся в семь, — сказал Игорь, с клаксонами на заднем плане, будто мотался на лианах по самым городским джунглям. — Что она пьет?

— Кто? — оторопело переспросил.

— Павлик, ну давай не будем изображать из себя дебила, — со сладким и ненастоящим раздражением пропел Игорь и вдруг насторожился: — Ты что, ее не пригласил?

— Да пригласил, пригласил, — и Павел с досадой поморщился.

— Ну смотри у меня! Так я возьму вина? Надеюсь, она употребляет не только «Вдову Клико», кубанское покатит?..

То был самый идиотский выходной. Родители проснулись рано и, в приступах ругани, освобождали лоджию от многолетнего. Варились овощи, стекло на кухне, в серый день, покрылось глухой испариной, по которой чертили капли, — чем не камера Вильсона? Игорь развел на безумство. Паша так и не понял, зачем устраивать общий сбор их «партизанского отряда» борцов с «АРТавиа» и, главное, зачем звать на него Ольгу. Но Игорь настаивал и наседал. Пришлось уступать, набирать цифры непослушными пальцами, ломаться и сбиваться голосом. Игорь как фашист, ему же нельзя давать волю, иначе из его сценариев бывает трудно вырваться, очухаться, как от наваждения. Паша замечал. Но здесь и другое, уже бытовое, более чем приземленное. Дружкам его страсть как хотелось посмотреть на «эту самую Ольгу». «Ввести в дом». Так суетливо приглашали, что Паша не мог отплеваться от гадливой мыслишки, ощущения. В пику «предательнице» Наташе они порадовались бы любой: ах, встретил девушку? Ах, отлично. Ах, вперед!..

А может, это он сам себя накручивал. Ходил, как зверь, по пасмурному дню, раздраженно помогал по хозяйству: спустился во двор, припечатал половики к чудом живому, нетронутому снежному углу. Сырой насквозь снег откликнулся с такой готовностью.

Ольга приняла приглашение с удивительным энтузиазмом:

— Ой, а как, а что?.. Что-нибудь взять с собой?

Что? «Вдову Клико»? Ладно хоть — не «что надеть»…

Внезапно воодушевленная, заявила, что прибудет из Красного Ключа в двадцать ноль-ноль. Возьмет такси до нужного, подробно записанного адреса, поэтому встречать не нужно.

— Двадцать? Нет, ну что так поздно! — закудахтал Игорь. — Позвони ей! Пусть пораньше.

Но это было уже выше Пашиных сил.

— Я сам подъеду раньше, — пойдет?

Ох, не любил он торчать на этой хате. Сожжены ли были плафоны, брежневских еще годов, от пыли и старости пятнами пошедшие и являвшие собой уже не матовое стекло, а благородные толщи мрамора; не «тянула» ли уже проводка, даже не брежневская — но в квартире всегда держался полумрак, и как только пряталось солнце — а зимой оно проскакивало контрабандой, не заметишь, — комнату затягивало дремотной вуалью.

Данилу Паша не застал. Оказалось, тот потопал в магазин — за сыром «сваля», как важно пояснил Игорь, и за оливками, а стратегический запас красного вина ждал уже на холодном подоконнике, и горлышки бутылок чернели, как боеголовки.

— По одной? — подмигнул Игорь.

Павел не то чтобы кивнул. Не хватало еще устраивать вульгарную пьянку при Ольге: нажираться, пугать, лезть на прощанье синими губами. Или не на прощанье.

— «В Звездном городке Валентина Терешкова, которая через несколько дней отметит замечательный юбилей, опровергла миф о своей закрытости».

Игорь зачитал прямо-таки левитановски.

— Звездный городок: ассоциируется с чем-то таким… В духе «Дома-2», — усмехнулся Паша.

— Ну да. «Территория любви», и все прочее. — Игорь потряс газетным листом. — А тут есть пара стильных моментов! Вот смотри. На вопрос про космических туристов она отвечает, что полетела бы и сама, если были бы деньги.

— Молодец. Сколько ей лет?

— Тут не пишут, какой юбилей. Семьдесят, наверное. Но это ладно. Тут вот заходит речь про Марс. «Мое хобби — это удивительная, загадочная Красная планета, о которой мы с Сергеем Павловичем Королевым мечтали несколько десятилетий назад».

— Ну, хорошо, когда человек продолжает о чем-то мечтать. — Паша оглушительно вывинтил пробку — а до того цеплял фольгу вилкой, вел заусенец — и подумал, что если бы Наташа не решилась-таки на свои Штаты, то бредила и бредила бы ими, грызла бы всю жизнь и себя, и его…

— Это еще не самое впечатляющее. Вот. «Я готова полететь туда и даже не возвращаться». Ты понимаешь?!

— Что?

— Ну как! Это же так… Ну, не знаю. Я тут даже такой сюжет сочинил, может, даже напишу. Такая грандиозная антиутопия. О том, как старые символы не совместимы с нашим временем, они просто не могут сейчас существовать, это нереально, понимаешь? Это как Маресьев говорил в интервью, что его в глаза спрашивают: «Вы что, еще живы?», а одна газета, по его словам, так и вышла с заголовком: «Оказывается, Маресьев еще жив»… Так вот, рассказ, как празднуют этот юбилей и как ее торжественно запускают на Марс, по ее просьбе. Там, трансляция запуска по ти-ви, шумиха, торжества. И все как будто в порядке вещей. «Терешкова летит на Марс». Сюжет сам, допустим, такой: журналист, лирический герой, беседует с ней, ходит с ней. Общая подготовка…

Игорь так увлеченно рассказывал, такой верой горели его глаза, что Паша впервые засомневался насчет него. Может, что-нибудь когда-нибудь у него и состоится, на этих «русских горках» безумных идей.

— Только лучше тогда другой юбилей, десять лет назад, — Паша неожиданно серьезно это предложил. — В девяносто седьмом тоже ведь был, получается…

— Почему так? — удивился Игорь.

— Потому что это больше похоже на девяностые. Эпоха, которая выпроваживала все, связанное с прошлым, и все эти символы, которые ей мозолили глаза. К тому времени — да, подходит эта фантасмагория. А сейчас многое изменилось.

— Ты всерьез так думаешь? — Игорь усмехнулся скептически.

Всерьез Паша думал совсем о другом. Терешкова болезненно напомнила о Наташиной маме: Анна Михайловна позвонила в аккурат вчера, так внезапно, что он ее напористо не узнавал, а она едва — испуганно — не положила трубку:

— Пашенька, извини, бога ради, что беспокою… Я тебя не отвлекаю?.. Меня тут завтра кладут в больницу, в кардиоцентр… Да пустяки…

«Пашенька» бежал сломя голову (клиент потерял где-то карту, не получалось оформить билет, а вечером вылет) и долго ничего не мог понять. Кто? Что? Почему кладут? Анна Михайловна замялась, затем рассыпалась в заверениях. Павел напряженно соображал:

— Вам помочь доехать до больницы? У вас же вещи?

— Что ты! Что ты! Я возьму такси.

Тогда Паша подумал, что ей не на кого оставить собаку. Предложил. Нет, — за собачкой, конечно, присмотрят соседи, как и за цветами. Может, сообщить Наташе? Нет, ей Анна Михайловна позвонила… Он так и не понял, в чем, собственно, содержание звонка к нему. Хорошо, если не слишком настойчиво выяснял. Несостоявшаяся теща путалась, мялась, конец разговора был скомкан. Паша пожелал — выздоравливать.

Потом уже, закончив бег, он начал понимать, скорее почувствовал даже, что некого Анне Михайловне предупредить, «отметиться» перед стартом в неизвестность. «Так что, если вдруг будешь звонить, не волнуйся, что никто не берет трубку». Как будто он стал бы звонить. Наташин домашний, который выдолблен в подкорке, стал постепенно стираться, сейчас он бы шарил по телефонным кнопкам чуть дольше… чуть дольше…

Грустно.

Игорь тоже молчал, и даже удрученно, потягивая черное вино. Смотрел куда-то в угол. Там веник, отчасти утянутый в страшную паутину чулка.

Когда явился Данила, первое, что он гаркнул, это: «Ага, уже квасите!» А первое, что увидел Паша, так это грохочущую газетную геометрию, из которой торжественно извлекли белую розу.

— На! Это тебе! — И Данила с патетикой пал на колено.

Павел стоял, не зная, как принимать эту шутку.

— Держи, держи, — усмехнулся Игорь. — Конечно, не тебе. Твоей Ольге. Я когда увидел, что ты без цветов, кинул Даниле эсэмэску.

— …И с тебя сотня.

Паша «на автомате» набрал вазу, — тусклая стекольная империя, с похороненной игрой огней, оживала и холоднела, — и не знал, чем отвечать на эту дурь, растерялся и чуть обиделся.

Он нервничал… В дверь позвонили ровно в восемь. Чем дольше Паша здесь находился, тем больше отдалялся от друзей — насколько позволяла хрущевка: ему хотелось тишины («нервы, что ли, обожжены»), и он терзал струной сыр на кухне. Прислушивался к шуму редких — во дворе — машин, за окном, где, странно крупный, жил вблизи фонарь, в собственной вселенной из веток. Между тем, как хлопнула дверца, и звонком прошло минут шесть: Ольга ждала в подъезде до восьми ровно. Нервничала тоже?

Еще как. Он-то сразу понял, заглянув в глаза, хотя внешне, конечно, она напустила на себя английское-королевское и вошла с таким благожелательным достоинством. Он хлопотал, помогал снять пальто. Она позволяла. В крохотной прихожей, с рекламными газетами, задеревеневшими на полу от бывшего снега, эти двое будто выполняли сложный танец, играя плохо и плохо скрывая волнение. Зато Игорь с Данилой встречали гостью в небывалом воодушевлении. Да они вихрем накинулись:

— Здравствуйте, Ольга! Заходите, заходите, не стесняйтесь! Вот тапочки!.. Тут грязно!..

Игорь многозначительно погоготал про «холостяцкое логово», и Ольгу с Пашей, скованных и притихших, церемонно ввели в комнату, чуть не как в ЗАГС.

— Вина?.. Ольга, вы пьете красное?

— Можно на «ты».

Когда неловко садились, Игорь — практически уже на правах хозяина — носился с бокалами и тарелками, а Паша лишь сейчас осознал, какое это идиотство — дарить цветы вербально. Когда роза уже стоит в вазе, указывать гостье: «Тебе».

Усевшись за стол, деревянно подняли первый тост: «За знакомство», и хорошо, что не выключили телик совсем, — и приглушенный, он был для Паши хоть маленьким, но подкреплением. Разговор вяленько пошел о том, о сем. Солировал, конечно, Игорь, натужно балагурил в лучших партноменклатурных традициях… Оля помалкивала. Оглядывалась. Не поймешь, за аристократической броней, за лицом замороженным, как ей тут вообще, как его — Паши — друзья…

Менталитет все-таки разный. Павел уловил пару моментов, когда Олю если не шокировали, то несколько выбили из седла. Например — с оливками, стоявшими на столе, и баночка отсвечивала нарочито тусклой жестью. К оливкам полагались ложечки, и Оля несколько раз осторожно черпала из банки, пока не заметила, что Данила так запросто запускает пальцы в рассол. После этого к оливкам не притрагивалась. Ну да. (Паша заметил тогда же.) Зачем панкам ложки? Хотел пнуть друга под столом, но сидел далеко и не стал ничем рисковать.

Когда великосветский треп более-менее исчерпал себя, а закуски уж тем более, перешли к делу. Игорь резко сбросил улыбку:

— Итак, мы собрались, чтобы решить, что нам делать с «АРТавиа», как бороться с этой сектой. Ольга, ты в курсе, Павел тебя посвятил?

— В самых общих чертах.

— Речь идет о людях, которые построили целую империю на этом обмане и, как следствие, на манипулировании многими людьми. Притом людьми влиятельными и обеспеченными… И это не только у нас: такая же схема действует, как я понимаю, во многих регионах. Это уже как система, как…

— Спрут, — подсказал Данила. Он каким-то чудом помнил итальянский сериал с самого нежного возраста.

— Вот именно. Наша задача — попробовать отрубить ему щупальца, а может, и завалить эту тварь полностью. Сколько можно терпеть? В конце концов!.. Вон, сколько пишут про этого, как его… Забыл. Шарлатан, который якобы оживляет умерших, по заказу близких, и за кучу бабок, делает так, что душа умершего якобы возрождается и вселяется в кого-то другого.

— Грабовой его фамилия, — подсказала Ольга.

— Да. Его все клеймят, с ним борются, даже посадили уже, кажется, — и правильно, потому что он пользуется тем, что у людей горе, они готовы всему поверить… Там и матери Беслана, и все… А «АРТавиа» — ничуть не лучше. Только они пользуются тем, что люди боятся летать, потому что самолеты падают оптом. Тоже — внушают, гипнотизируют…

Паша встал, чтобы выключить телик. Игорь бровью не повел, впрочем, мельком и с одобрением глянул. Все-таки что-то в нем было — харизма, что ли. Нелепый, всклокоченный, полноватый, в такие минуты он преображался. Даже ирония отступала в Паше. Когда в Игоре загоралась идея, это был просто другой человек.

Сейчас он эффектно понизил голос:

— И пожалуйста, имейте в виду. Мы ввязываемся в очень опасное дело. У ребят из этой фирмы большие связи… О чем говорить, если они загипнотизировали уже всех местных шишек, чуть не до уровня губернатора. Все летают с ними. И если мы начнем серьезно их брать за яйца (Ольга, извиняюсь) и как-то слишком засветимся, то они не остановятся ни перед чем, чтобы нас заткнуть.

Игорь помолчал. Помолчали и все остальные. Посмотрели друг на друга. Лампы в большой комнате тусклые — Данилова бабушка оставила гореть два рожка люстры из пяти, а исправлять что-либо, ковыряться в культурных слоях было влом, — и приглушенный свет напоминал о Тайной Вечере. Совсем немного выпито вина, и таким заговорщицким чувством накрыло внезапно…

Уезжала Ольга в половине одиннадцатого. Тепло прощалась: все ей тут понравилось. Уезжала сложносочиненно: на такси — до ЦУМа, а туда уже подъедут «помощники папы», так она сказала. Да и такси вызвала к соседнему дому, но это не из конспирации, просто перепутала. Так что Паша вызвался проводить.

Они медленно огибали дом. Фонари давали ноту фиолетового, едва, а между ними сгущалась яркая темень, так что все будто написано чернилами — разбавленными, неразбавленными.

Говорили о какой-то чепухе…

Уже возле такси Ольга вдруг остановилась, обняла и поцеловала. И сразу села в машину. Павел и опомниться не успел, как хлопнула дверца, и огонь оранжевый медленно уплыл по двору, барабаня в черных окнах первых этажей.

Ух! Ничего себе.

«Игорь с Данилой, наверное, висят на подоконнике». Это улыбнуло. Все в Паше пело, и вино будто только сейчас ударило в голову, не ударило даже, а все как в сказке. Павел стоял на месте. Уходить сразу не хотелось. И думать не хотелось.

Перед ним, в темноте, чуть измененные снежными шапками, стояли силуэты трех иномарок — типичных, жукоподобных — и мигали вразнобой голубыми диодами в лобовых стеклах: сигнализация. Вспомнилась почему-то желтенькая детская энциклопедия, истрепанная, полувековой давности. Много мечтавшая о будущем в томе про технику. Автомобили с пометкой «2000 год» там тоже были жукообразными, пожалуй. Но считалось, что они будут летать по воздуху. И если бы сейчас и здесь оказался человек из пятидесятых, подумал бы, что самое главное в машинах перед ним — это именно мигающие голубые огоньки. Космическая связь, или фотонный двигатель, да мало ли. И было бы ему невдомек, что это — дешевая китайская «сигналка» — на самом деле как раз ничего не значит. Суть машин осталась прежней. Все остается прежним…

А белая роза осталась забытой на подоконнике.

— Может быть, «Вдову Клико»? — с аристократическим прононсом пропел Максим, поворачивая в руках бутылку, блестяще-гнуто-черную, как морской голыш.

— А? — встрепенулся Паша.

— Да нет, это не оно. — Максим аккуратно поставил вино на место и пробежался по батарее бутылок пальцем, с едва уловимым стекольным волнением воздуха. — А может, возьмем вот это — «Молоко любимой женщины»? У нас первое время стыдливо переводили как «Молоко Мадонны», не помнишь? Алкогольный стаж не позволяет?

— Да мы все больше пиво с водкой, — почти злобно ответил Паша: не смог сдержаться…

Максим продолжал капризно барствовать у богатых витрин: сегодня он был в ударе. Яркое, весеннее уже солнце. Отличное настроение. Приступы счастливой болтливости — и Максим поминутно хватался за мобильник, щебетал, хохотал. А может, так он разминался — готовился к вечерней «проповеди». Бда-бди-бду-бда.

Они так долго торчали в супермаркете, что даже Элечка успела заскучать, что с девушками ее склада в магазинах приключается нечасто. Выбирали вина и закуски для импровизированного фуршета, который почти всегда сопровождает собрание клиентов «АРТавиа», или «встречу друзей», как принято говорить в их «новоязе». Шатались битый час. И неуемный Максим то читал младшим коллегам лекции, как надобно выбирать продукты в супермаркете (на самом видном месте — дорогое и не самое свежее, и это целая наука: в бурной молодости ему случалось и эту науку постигать), то потрясал бумажником на кассе, купечески покрикивая «Фирма платит». Паше, мрачному, толкавшему тележку, то стыдно, то противно. Острую неприязнь к шефу — почти бывшему, и родственнику тоже почти бывшему, — перешибить не удавалось, она была уже порой иррациональна в своих проявлениях, и Пашу бесило в Максиме даже то, что раньше нравилось.

Они выкатились наконец на солнце, на стоянку, где по краям уже бежали ручейки, фактурой — мучительными косами — напоминавшие стебли мать-и-мачехи. Максим картинно щелкнул брелоком. У темно-синей «Ауди» вскочила крышка багажника.

— Ну что, орел, сам-то о машине не думал еще? — со значением спросил Максим.

— Нет, это будет уже слишком, — загадочно парировал Паша и стал чуть ли не закидывать покупки в багажник.

— Э, ты осторожнее с бутылками…

Плюс ко всему, Паша остро не выспался и сейчас едва двигал ногами. Утром (когда солнце готово было пережечь к чертям старенький, надоевший обеим сторонам тюль) он встал столь разбитым, что решил сварить кофе, чего не делал с раннестуденческих лет, с оглушительной первой смены. Тогда он скакал из ванной в кухню и обратно, с пенной костью — зубной щеткой — во рту, с костью утренней в трусах: следил, чтобы кофе не закипел, сторожил, когда в турке начнет подниматься коричневая шапка. Тогда энергии было не занимать, и непонятно, к чему вообще кофе… Сегодня, тяжелый и старый, как слон, Павел искал сначала кофе, выдохшийся и блескучий, словно марганец, затем — турку в жирной пыли, отмывал… и ничего уже не хотелось.

Еле поднимался, потому что полночи проговорил с Наташей. Она позвонила растревоженная:

— Ты знаешь, что с мамой?

В последние дни они общались очень странно. Раньше-то случалось что угодно: и искренние минуты, когда она признавалась, как скучает, и любит, и встречи ждет; и жесткие истерики, и попреки, что не позвонил, не был в сети в означенное время… Не ревность даже. Детская такая злоба, беспричинная и беспощадная, с некрасивою скобкою рта. Всякое случалось. Теперь Наташа, часто замолкавшая, будто думала постоянно о чем-то, не касающемся Паши, была обращена внутрь себя: проговаривала, вздыхала. Остывшая и уставшая.

— Предынфарктное состояние?!

Сама Анна Михайловна Павлу, разумеется, ни в чем серьезном не призналась: обследования, пустяки, точечки… точечки перед глазами.

— Мне, наверное, надо возвращаться, — глухо сказала Наташа.

— Нет, ну погоди, не пори горячку, как это — возвращаться? Ты с таким трудом поступила…

Неожиданность такая, что самое разное пронеслось в Пашиной башке. Возвращаться? Надо же. Ему-то казалось, что она не остановится ни перед чем, пойдет вперед и вперед, к своему светлому, а они, все они, ее близкие… Оказалось — как заложники в плохом кино. Оказалось — так банально все тормозится, и есть-таки рычаги, стоп-краны, — а как он убивался полгода назад, именно от того, что этот взлет Наташин не остановить ничем.

Предынфарктное состояние — это, конечно, серьезно, и даже очень.

— Слушай! Так, может, я смогу что-то сделать? Я здесь, я всегда могу помочь твоей маме, не чужой же… Лекарства там, или ухаживать… Я могу! Серьезно, я с радостью!

— Спасибо, Паша, — произнесла она серьезно, аж сердце забилось: Паша не помнил, когда она в последний раз так… по-настоящему обратилась к нему.

— Спасибо, но… Не знаю. Маме нужна поддержка, у нее никого нет, а я — тут…

Потом уже, после разговора, который так и кончился ничем, он долго сидел в электрической, температурной ночи. Скакали палочки на странно полупустом табло будильника, звенела тишина да комарик настольной лампы, а он все сидел, сидел, сидел. Если она приедет. Полгода, три месяца назад он отдал бы все. Теперь?.. Обстоятельства понятны. Но парадоксально — сквозила легкая обида и опустошенность. Обида — за то, что ее мечта, в которую столько вложено и которой так невольно восхищался, будет предана. Опустошенность — потому что он приготовился уже к сопротивлению среды, что ли. Бороться. Биться. Готов был разломать ради цели всю свою жизнь, порвать стандартный макет с остервенелой сочностью картонной. А теперь? Если она надумает-таки?..

Но пока не надумала.

Машины стали совсем редки в проемах меж домами, и хищно кралось такси, когда он выключил-таки лампу: спать.

Утром с тупым упорством бился с расшатанным пенальчиком на кухне. Кофе кое-как нашелся. Слежавшийся, как минерал. Тут же обнаружилась жестяная круглая банка из-под чего-то, произведенного странами СЭВ: разбираться в градом побитой латинице (польский ли, венгерский ли) сейчас было неинтересно, а в детстве в голову не приходило. Тогда эта банка завораживала пронзительным цветом — кобальтовым, что ли, да и теперь не вполне выцвела. И опять — Максим. Яркой картинкой всплыл эпизод. Паше двенадцать или тринадцать. Он хвостиком ходит за троюродным братом, раскрыв рот от восхищения. Они временно живут в одной комнате…

Вечером, когда тихонечко звенела та же настольная лампа, что и теперь, и комната стояла попритопленная тенями, Максим с таким священным выражением лица приносил с кухни эту жестянку и, согнув козырек своей каскетки, устанавливал его в банку.

— А зачем? — затаив дыхание, спрашивал Павлик.

— У настоящего пацана козырек должен быть загнут. Но без заломов! Поэтому надо так вот его сгибать — и в банку на ночь.

— А у тебя в деревне что, есть такая же банка? — Восторженный Павлик готов был поверить даже в это.

Максим морщился, из-за «деревни»:

— Нет, у меня обычная стеклянная. Но она лучше, на самом деле.

С какой шикарной небрежностью это говорилось! И Павлик завидовал отчаянно — стеклянной банке, деревне, этой вот роскошно потрепанной, чуть ли не адидасовской каскетке, которой у него никогда не будет…

Господи, какой детский сад. Какие дешевые, деревенские понты. Даже ребенок не должен был на это купиться. Устроившись на переднем сиденье «Ауди», подхватывающем его под бока, как смех, Паша презрительно улыбнулся.

Это хорошо, пожалуй, что он знает Максима с детства, хоть и стыдно вспомнить. Зато он видит, что откуда выросло — «из какого сора». Какова на самом деле цена всем этим тщательно взлелеянным, показным повадкам, всему тому, чем Максим очаровывал малознакомых людей. Брутальный шарм, успешность, щедрость, какое-то якобы здоровье (если говорить о духовном)… Паша видел все это в зародыше. Точнее, не это, а злобное и завистливое — желание урвать зубами, пробиться, затоптать. Пыль пустить в глаза. Тогда, кажется, еще ходили старые деньги — картинками такие же, но с гроздьями лишних нолей, вместо тысяч миллионы. И как тщательно, собираясь вечером из дома — покорять большой город, Максим укладывал эти жалкие бумажки в плотную перетянутую пачку, чтобы сверху положить самую крупную купюру.

И теперь Паша, вооруженный этими картинками, как козырями, победно косился на сиденье водителя.

А настроение водителя менялось на глазах — по мере того, как они все капитальнее вязли в пробке. В этот раз под собрание за-фрахтовали зал ДК «Железнодорожник», багровой колонной бандуры на окраине города — там дороги уже спускались к вокзалу. С инфраструктурой в тех местах все было плохо с самых николаевско-транссибовских времен. Пробки становились через день, глухие совершенно. Максим об этом не подумал… и уже психовал. Барабанил по рулю. В принципе на собрание они бы не опоздали, но сопутствующие планы рушились, а наполеон этот — ох как не любил, когда что-то начинало идти не так.

— Я не помню, позвонила ли я Федосову… — не вовремя всполошилась Эля с заднего сиденья и тут же напоролась на окрик:

— Странно, что ты еще не провалила нам всю работу!

Паша скрыл ухмылку. Ему как-то странно нравилось видеть врага насквозь, просчитывать реакции и чуть ли не чувствовать порой своей марионеткой.

Сейчас, когда доедут, Максим примется старательно дышать, чтоб успокоиться. Потом начнет работать лицом. На фуршете в фойе ДК он будет уже само обаяние, и стареющие дамы потянут ручки пересыпанными гречкой лебедями.

Стареющих дам, как и всех остальных, ожидает сюрприз. Сегодня они — Паша со товарищи — попробуют устроить первый публичный выпад против «АРТавиа» (поэтому Паша так спокоен — перед броском). Пора кончать с этими «королями мира», думающими, что все им позволено в этой жизни.

— Ну куда, куда! — заорал Максим кому-то столь же герметичному, хотя сам полез колесом на тротуар объезжать пробку. Разворачивался, всем корпусом перекручивался назад, бешено вращал руль. Весело уже подмигнул:

— Ничего. Сейчас выберемся. — И они рванули по лабиринтам каких-то домишек-сортиров, частного сектора, помнящего еще круглосуточный грохот составов на фронт.

Конечно, в Максиме были и другие черты — те, которые в иных условиях Паша согласился бы считать положительными. Так, например, Максим не унывал, яростно искал выходы из самых безнадежных положений. «Креативил» много и неутомимо. Приступы этого случались даже вхолостую: так, например, сегодня в конторе он поднял со стола Элечкин глянцевый журнал. А привлекла его совершенно никакая реклама омолаживающих кремов на задней обложке.

— О! Какой слоган! Вот это тема! Бездари, тут можно было бы так развернуться… Вот смотри. Если бы я был рекламщиком. Представь, такая аляповатая спальня, на заднем плане трюмо — перед ним сидит дама, спиной к нам, а на переднем плане, вполоборота, стоит лысоватый господин в костюме. Композиция кадра такова, что дама прихорашивается, а ее муж типа мимо проходил и остановился. Так вот, господин должен очевидно напоминать Путина, этого можно добиться, а дама сзади — его жену Людмилу, это несложно.

— Смело, — хмыкнул Паша, доставая из тумбочки кружку.

— Ага. И вот «Путин» якобы увидел журнал с рекламой кремов, остановился и внимательно смотрит на этот слоган, который хорошо виден: «Заблокируйте 97 % свободных радикалов». Притом 97 нужно так и оставить со звездочкой: это интригует… Вот это была бы реклама! Как тебе?

— Забавно. Ты знаешь… Ты мне напомнил одного друга. Он тоже все время сочиняет какие-то сюжеты. Это у него просто бьет ключом, иногда диву даешься…

— Он рекламщик? — заинтересовался Максим.

— Нет. Он писатель. Ну, или вроде того.

Паша удивился сам: он, пожалуй, впервые подумал, что Максим и Игорь действительно чем-то похожи. Да, именно сюжеты. Оба в вечных авантюрах, сами что-то себе изобретают и живут в воображаемых обстоятельствах, не желая ни слышать, ни видеть ничего, что рушило бы эти их миры. Наоборот. Они сами готовы испепелить любого ради своих фантомов. Один, сочиняя сюжеты для средненькой прозы, живет — вполне счастливо и безобидно — в большом мифе, что он талантливый писатель. Другой — воображаемый Джеймс Бонд, который лихо скачет с крыла самолета на крышу авто, неотразимо непобедимый. Сегодня он в лохотроне под названием «АРТавиа». А завтра будет другая глава захватывающего приключенческого романа. И герой думает, что роман бесконечен.

…Доехали. Аляповатое фойе «Железнодорожника», кондитерское сумасшествие гранита, и трубки ламп дневного света, как ноты разума, вклинены в ажурный потолок. Лампы еще советские: где-то чуть голубоватого оттенка, где-то розоватого, и это забавно. Разве что губы в таком свете не очень хороши от красного вина. Поэтому Паша в первую очередь вывинчивает пробки из белого, да как мастерски: «выгонят из большой авиации — пойду барменом», ха. Фуршет перед «заседанием» начинается. Сегодня прибывшие гости — сначала немного, потом все больше — благостны и веселы, из-за солнечного, что ли, дня.

Максим встречал каждого, великосветски раскланивался, расспрашивал о делах, порой и о семье, — он помнил, у кого какой бизнес, и ручкался со всей элитой города. Нет, этот не пропадет.

— А правда, что планируется открытие рейса в Санкт-Петербург? — спрашивала, например, черноволосая дама в очках, исполненная великолепной вороньей сухости. Кажется, директор модельного агентства.

— Увы! Пока нет, но мы рассмотрим этот вопрос. — Максим вышколенно улыбался.

— Очень жаль! В будущем месяце мне придется там бывать, очень не хотелось бы другими компаниями, не хотелось бы рисковать…

И тут вошла она. Столь прекрасная, что Паша и не узнал, остановившись с бутылкой. Ольга походила на кинозвезду. Ей очень интересно подняли прическу, макияж выразительно подчеркнул глаза — серые «в миру», теперь они казались бирюзовыми. И длинное светлое платье в крупных голубых цветах. На нее смотрели все.

Ольга двигалась по залу, как зачарованная. Нашла глазами Пашу. Сияющий взгляд.

— Ольга Евгеньевна, здравствуйте! — К ней подбежал Максим, поклонился, поцеловал руку. — Спасибо, что пришли украсить наш вечер. Бокал вина?

— Благодарю.

Подошел Павел с тремя бокалами золотистого муската. Сделали по глотку.

— Передавайте большой привет господину Львову, — мягко наговаривал Максим. — Как у него дела?

— Спасибо, все в порядке.

— Когда же вы воспользуетесь золотой картой клиента, Ольга Евгеньевна? Когда мы увидим вас на борту лайнера «АРТавиа»?

Великосветское продолжалось минуты четыре, прежде чем Максим увидел областного министра здравоохранения и начал раскланиваться:

— Я вынужден вас покинуть…

— Но ненадолго, — капризно-властно Ольга подала руку. — Мне будет не хватать вашего общества!

Улыбнулись.

— Как ваше настроение, Ольга Евгеньевна? — Интонацией Павел удачно спародировал шефа.

— Просто чудесно!

Они глотнули вина, со смеющимися глазами.

Затем, прогуливаясь, отошли в угол фойе. Постояли, убедившись, что за ними не наблюдают. Ольга оставила Павлу свой бокал и скользнула за резные двери. А Паша, улыбаясь гостям, отправился откупоривать красное.

В зал перейдут минут через десять: у Ольги достаточно времени. Изящная ее сумочка набита сложенными вчетверо листами. Эти листы она положит на каждое кресло. Посторонних в фойе нет, все как на ладони, и выяснить, кто зашел в зал раньше остальных, будет нереально…

В листах немного текста, разные шрифты, словом — все для удобства читателей. Игорь распечатывал их весь вчерашний день. И все основные факты, которые удалось узнать про «АРТавиа», так сказать, вошли.

А что? Доставка адресная, каждый, кто пришел на собрание клиентов, поднимет и развернет листочек. Не будет же Максим носиться по рядам и отбирать. Хотя он, Паша, посмотрел бы на такое зрелище.

В бокале Ольги оставалось еще немного вина. И прежде чем выпить, Павел чокнулся с огроменным имперским зеркалом.

«За нашу победу».

Сквозь пыльные стекла фонарь заглядывал в подъезд — на третьем этаже особо настойчиво, а потому все это пространство походило на лунную колбу. Снизу тянуло подвалом, канализацией, бесприютной старостью. На лицах лежали толстые стекольные отсветы, неживые, как на древних выгоревших снимках. Игорь и Паша сидели прямо на ступеньках, постелив газеты — нахватали внизу из ящиков. Композиция требовала бутылки портвейна. Но портвейна не было.

Помолчали еще, и еще.

— Блин, да сколько можно! — взорвался Павел. — Мы сидим тут сорок минут! Позвони ему, где его черти носят?

— Павлик, не кипятись. Нервные клетки не половые — не восстанавливаются.

Если бы Данила, наконец, оставил им ключи от бабкиной квартиры — все равно они оттуда не вылазят, — как было бы хорошо. Не пришлось бы торчать на лестнице, как встарь. Это же раньше, в домобильную эпоху, куковали часами в условленных местах, опустивши букеты, опаздывали, теряли друг друга в аритмии большого города. Сейчас все на связи. Таких нестыковок больше не бывает… или бывают, когда отдельные личности — балбесы.

Они созванивались с Данилой весь день, договаривались о времени, деталях, ибо дело серьезное. На беду, было у Данилы и другое серьезное дело, но раньше. Конечно, очередная тусовка ролевиков — это святое, но по телефону Данила клятвенно заверял, что освободится в восемь… в девять… Когда дошло до половины десятого, язык его уже откровенно заплетался.

И вот десять, и они сидят перед запертой дверью в легком бешенстве: а приедет ли этот мудак вообще? Ладно, все можно было бы сделать и без него. Но, как назло, все бумаги и прочее важное заперто в квартире.

Казалось бы, Игорь должен психовать больше всех, но нет: с юморком даже доставал из-под себя свинцово-слепенький газетный лист.

— О! Гороскоп! Овны. Вот, про тебя, слушай. «Этот день благоприятен для новых начинаний, для проектов в сфере бизнеса, а вот от путешествий лучше воздержаться». Интересно, наше дело — оно из сферы бизнеса?

— Сказано же — день, а не ночь.

— Тоже верно. Так. Стрельцы…

Павел не слушал. Неприятно ныли ноги, обездвиженные да в продуваемом подъезде, хотя на улице теплело день ото дня, и колотилось с крыш, и оглушительное крошево само, случалось, начинало ехать по железу. Но не теперь. Вечер все опять заморозил, и фонарь пронзительно смотрел через выбеленные ледовые призмы.

— Позвони ему еще раз, а?

— Паш, да чего ты так переживаешь? — Игорь даже отложил газету. — Ну задержится еще на час, господи. Мы все равно выходим ночью. Сидим же нормально? Или ты замерз? Так, может, сбегаем за согревающим, а? — Он подмигнул.

— Мне неприятно, что должна подъехать Ольга и мы ее будем встречать в таком свинарнике. Ее что, прикажешь тоже сажать на газетку?

— Ну а что такого?

То ли Игорь и правда пень — не понял, то ли выкинул простейшую провокацию, но Паша клюнул, задохнулся, начал:

— Ну как — «что такого»? Ты соображаешь, что говоришь? Мы что, как подъездные гопники, будем с ней сидеть на ступеньках? «Эу, ч-ч, присядем?» — Паша удачно спародировал козлиные спазмы. — Может, еще и сбегаем за горячительным, как ты выразился? Да что она о нас подумает! Такая девушка…

— Из высшего общества, — с веселой готовностью подсказал Игорь.

— Кончай глумиться, а? Ты ее просто не видел тогда… В «Железнодорожнике». Она пришла такая… волшебная… Я даже не знаю, как сказать. Я просто обалдел.

Повисло молчание, с одной стороны — мечтательное явно; Игорь прервал его кратким сухоньким смехом:

— Ну что ж! Диагноз ясен. Тили-тили-тесто?

Паша взвился, чуть не закричал («да что ты понимаешь»), чуть не с кулаками, обидно было до слез; Игорю пришлось включить примирительную пластинку, с лейтмотивом «ну мы же друзья».

Снизу донеслись шаги. Когда Данила появился на площадке, его узнали не сразу: фонарь со всеми льдами бил ему в затылок, особенно хорошо высвечивал те мелкие волосики, которые у хайратых всегда ореолом торчат на голове, если высохнуть не причесавшись. Видимо, Данила то ли в бане побывал, то ли просто под струей воды. В общем, вечеринка удалась.

А когда он с бешеным энтузиазмом замахал друзьям, сомнений в этом не оставалось.

— Игорек, он ведь в жопу пьяный…

— Тихо.

Поднялись в квартиру. Игорек настойчиво советовал хозяину прохладный душ. Электричество, зажженное во всех комнатах, с разными оттенками маломощно желтенького, светило уютно и даже будто согревало. Тем не менее поставили чайник, и его страстно облизывал газ.

А ведь к сегодняшней вылазке готовились, и на старинном, с угловатым следом утюга, столе все уже лежало в идеальном порядке: толстый скотч, разящий Китаем и химией, два дешевых канцелярских ножа-резака. И ровная стопка листовок. Паша взял стопку, не особо большую, взвесил в руке. «Уважаемые граждане… В нашем городе действуют мошенники… Обстоятельства вынуждают нас обратиться напрямую к общественности…» Ну, кое-какие факты. Не зря же Павел высиживал с утра до вечера в логове, как говорилось здесь, бандитов.

К идее Игоря расклеить листовки прямо на улице, а’ля подполье Краснодона, Павел поначалу отнесся с недоверием. Подействует ли это, и больше того — будет ли это вообще кому-то интересно? Ведь людям плевать на что угодно. Перед каким-то концертом в светло-лимонном, тронутом дымкой начале осени Павел шел по маленькому скверу близ городского развлекательного комплекса. Человека четыре, разогреваясь перед началом, избивали чуть подвыпившего мужика. Мимо шагала другая компания парней. Валяясь и пузырясь, мужик попросил их о помощи. Один из парней, равнодушно совершенно, подошел и помог — пнул в кровяное лицо. И, гогоча, пошли дальше.

Но и он, Паша, тогда не спас несчастного. Виноватого, например, в том, что нетрезво-благодушно отпустил шуточку: что это вы, сынки, с серьгами, как бабы?..

Ну а чем можно было помочь?

А чем могут помочь простые люди в борьбе с «АРТавиа»?

Конечно, надежнее обращаться прямо к «целевой аудитории» — всем этим обдуренным главбухам и бизнесменам средней руки, раз в неделю собираемым для дальнейшего промывания мозгов. И как растерянно разглядывали они листовки… Но в успех Павел, если честно, не верил. Перед ними люди, травмированные аэрофобией. Возможно ли достучаться? Особая психика…

Было у Паши интересное наблюдение, мыслишка об этих людях, не до конца выверенная. (Он очутился на кухне, где пар валил из чайника в пространство, пытался было выплеснуть болото из заварника, но санузел оказался занят: в ванне плескался Данила, пьяно и медленно.) Когда все эти «господа и дамы» собирались в аляповатом зале дворца культуры, когда толпились у трапа лайнера, тихо переговариваясь, особый адреналин разливался в воздухе, особое возбуждение. Что-то очень знакомое. Павел не сразу понял — что. В детстве он прочел подряд несколько книг особого рода: впрочем, неудивительно встретить их на полках его родителей, людей, обожавших в юности «битлов» и Вознесенского. Выходивших на дальней станции с палаткой и гитарой наперевес; электричка убегала, и «нерабочий» электровоз в ее хвосте, похожий на головастика с бровями, долго на них смотрел… А книги эти буквально кипели смесью телячего восторга перед техникой, небом и дружбой, литературной — кстати — скромности, особого пьянящего риска. «Кузнецы грома» Голованова. «Иду на грозу» Гранина. А еще в старом, разбитом, как лапоть, журнале «Урал» встретилась повесть, которая так бесхитростно и называлась: «Люди и самолеты ночью». Полеты шестидесятых. Вприпрыжку — вверх по лестнице прогресса, в пьянящую неизвестность. Восторг перед возможной гибелью.

Удивительно, но что-то подобное появилось и теперь, Паша шкурой чувствовал. Может, потому, что из будничного, дешевого (и скучного, в общем-то) дела, каким полеты были еще двадцать лет назад, они снова стали рисковыми поступками. Спасибо газетам. Общей спасибо истерике. Веселый адреналин шестидесятых возвращался, пусть и с другим знаком: тогда — красота прогресса, а сейчас… Причем особенный шарм придавал тот факт, что техника осталась та же. Взять Ту-154: восторженный риск на его испытаниях (вспомним «Экипаж») — и то сосание под ложечкой, с каким сегодня взбираешься на его же борт.

Может, найдется писатель, который создаст новых «Кузнецов грома»? «Может, это будет Игорь», — подумал Паша и засмеялся.

Ольга появилась минут через десять. Чуть запыхавшись — торопилась, с очаровательным румянцем. Она была в очень изящном, приталенном полушубке, легком и заигравшем колечками под лампой. На голове — тоже легкая, оригинальная шапка типа кубанки. И вся она такая тоненькая, миниатюрная, — Паша только и отступил в коридор.

— Извиняюсь, задержалась. Я отпросилась на ночь вроде как к подруге, ну… Дочь родительских друзей. Она, слава богу, живет отдельно от своих, в городе. Пришлось у нее посидеть, для приличия.

И пока Игорь возился с заваркой, галантно самоустранившись, Павел и Ольга располагались в гостиной. Пашу слегка позабавило, как она раздевалась, сосредоточенно расправляла полушубок на вешалке, перед зеркалом вертела что-то в районе груди. Видно было, как ответственно она собиралась сюда: знала, что ночь проведет на улице, а дневное тепло обманчиво… а он, Паша, так и не подумал ни о чем — балбес. И так почему-то стало весело и легко, что он засмеялся. Засмеялась и Ольга.

— Слушай, я вот вспомнил сегодня… Ты читала такие книги? — «Иду на грозу», «Кузнецы грома»…

— Нет. Интересно?

— Я тебе их принесу, если найду дома. Так вот…

«Так вот» не случилось. Из ванной вышел голый Данила и мокро прошлепал по коридору, даже не прикрываясь, и все болталось из стороны в сторону, напоминая что-то живое, брошенное в мертвую серую пыль. При этом на лице он сохранял столь невозмутимое выражение, какое бывает у басистов на сцене, когда они, как ни в чем не бывало, отращивают и рушат на себя столбик сигаретного пепла.

Ольга вытаращила глаза.

— Ты охренел?! — почти заорал Паша. — У нас, вообще-то, гости!

Данила сфокусировался, ойкнул, развернулся, убежал.

— Никогда не думала, что волосатые мальчики со спины так похожи на девочек, — с юмором прокомментировала Ольга, и Паша удивился, как мгновенно к ней вернулось самообладание.

— Оль, ты, пожалуйста, извини, он…

— Да все нормально! — Она рассмеялась. — Пацаны, у вас так весело!

Слово не ее лексикона.

С кухни высунулся Игорь:

— Народ, может, пойдем без него? А то он в таком состоянии…

Но тут же — голос из ванной:

— Но-но! Что за разговорчики! Я готов! И кто-нибудь принесет мне штаны наконец?..

В эту ночь самолет Ту-214 авиакомпании «Дальавиа», вылетевший из Москвы в Хабаровск, вынужден будет вернуться в Домодедово и совершить экстренную посадку. Через десять минут после взлета экипаж обнаружит на датчике снижение давления масла в правом двигателе. Командир экипажа примет решение отключить двигатель. По сообщению «Интерфакса», никто из 146 пассажиров не пострадает. В то же время РИА «Новости», так же со ссылкой на пресс-службу аэропорта, сообщит о 142 пассажирах. А наша четверка прошатается добрую половину ночи по городскому центру, косо расцвеченному оранжевым и лунным. То ли чуть протрезвевший, то ли нет, Данила будет кайфовать от особого хруста, с каким крушится мартовский ледок. Игорь станет откусывать полосы прозрачного скотча, ибо с ножницами при замерзших руках — возни больше, и долго еще не отплюется от дряни. Листы со страшной правдой об «АРТавиа» останутся болтаться, перепоясанные скотчем, на столбах, исполненных советской витиеватости, на щитах «Сегодня в филармонии», стоящих с мучительными пропусками букв. Прохожие встречались нечасто…

Неприятное случилось, когда дошли до кинотеатра — со стандартными чудесами сталинского рококо да пещерными от пепла, тяжеленными урнами. Это Игорь предложил наклеить здесь пару листовок. Взвизгнул скотч. Еще отошли на шаг, любовались делом рук своих: ровнехонько висят.

— Ребята, шухер, — Паша проговорил сквозь зубы. — Тихо, не вертите головами.

Милицейский «бобик», едва светясь подфарниками, катился по боковой улице. Тихо-онечко. Присматривался. Скрипнул тормозами: у УАЗов они всегда пронзительны.

— Черт. Черт. Выбрасывайте все, быстро, — паниковал Игорь. Пакет с листовками был у Данилы, тот не отреагировал: раскачивался, настороженно дернул ноздрей.

— Э! Молодежь! — гаркнул один из ментов, едва вышел из машины. — Документики!

Скрываться поздно, и друзья обреченно ждали, когда к ним подойдут — тяжеленной властной походкой. Полиуретановая дубинка свисала из-под полушубка, как скрытое негритянское превосходство.

— Я что, неясно выразился? Документы! Чего по ночам шатаемся? Пьяные, что ли? Нет? А чего этот качается? — мы еще из машины заметили! Что пили? Что в пакете? Показываем, показываем, не стоим…

Игорь беспомощно посмотрел на остальных — и протянул пакет.

Мент, румяный, в сдвинутой шапке, достал пару листовок. Встал так, чтобы падал свет. Присвистнул:

— Ого! Леш, посмотри. Тут у нас какие-то воззвания… «Уважаемые граждане… Нас обманывают…» Е-мое… Так, поехали-ка в отделение. Там разберемся.

Отчаяние. Отчаяние.

— Может, договоримся… — забормотал Игорь, но тут Данила, молчавший до сих пор и разводивший ноздрями, как конь, гаркнул:

— Да че с ними, с уродами, разговаривать! На! — И не успели сообразить, как он с размаху, как в Голливуде, ударил в румяное лицо, да так, что полетела шапка, да так, что хлопнулся сам на спину.

Суета. Сшибанье лбами. Паша так вцепился в руку Оли, что ей стало больно. Они и сами не поняли, как оказались в ближайшем дворе, и еще бежали, тяжело, поскальзываясь. За ними не гнались. Глухо матерясь, менты пинали Данилу, потом подняли, заломив до темноты руки…

Темнота. Убежавшие силились отдышаться в каком-то из совсем глухих дворов и не могли. Тягуче сплевывали в снег. Паника.

— Он ударил мента. Он ударил мента.

— Господи, вот идиот!

— С его-то прошлым!.. Его же теперь точно будут судить!

Общая истерика продолжалась минут пять. Игорь пинал снеговика. Все это время Ольга молчала. А потом сказала:

— Ладно. Я звоню папе. Попрошу, чтобы Данилу вытащили. Как у него фамилия?

— Ты точно можешь это сделать?

— Не знаю. Надо попробовать. Надо выручать.

Сжав мобильник и бормоча что-то себе, Ольга ушла в другой конец двора, где было совсем темно и что-то, кажется, текло. Не возвращалась долго. Наконец, заплаканная, — у Паши сердце рухнуло.

— Папа не поможет. — Она старалась, чтобы голос не дрожал.

— Что случилось?

Тут только не выдержала. Разрыдалась.

— Он на меня… накричал… Бросил трубку… Сказал… что я его обманываю… Шляюсь неизвестно где и с кем… влипла в какую-то историю… Как я теперь вернусь домой?

Паша обнимал ее, гладил, уговаривал.

Случилась катастрофа.

Под водосточными трубами наморозило целые студни, и стояла яркая ото льда ночь.

Паша, я не смогла тебе дозвониться. Сейчас у вас четыре часа: всю ночь ты не выходил в онлайн. Да и бог с ним. Ты ведь теперь работаешь с утра до вечера, и глупо требовать, чтобы ты еще и по ночам торчал у компа. Ты молодец. Правда.

Я не смогла дозвониться и поэтому пишу по мылу: очень хочется сообщить срочно. Я позвонила лечащему врачу (спасибо, кстати, за номер). Слава богу, все не настолько серьезно, как им показалось на первом обследовании, но все равно серьезно. Мама остается в стационаре, и может быть, ей придется хотя бы на время уйти из школы.

В общем, Паша, я решила вернуться. Уже в первых числах апреля меня можно будет встречать, а особые герои могут даже сделать это в Москве:) Только не отговаривай… да и поздно: я уже оформляю отчисление. Дело, как ты понимаешь, не только в маме. Я переоценила свои силы, у меня тут не пошло. И я очень виновата перед мамой и перед тобой. Нельзя так бросать людей, поэтому ничего и не складывается. Жалко, что я поняла это только сейчас.

Спасибо, что ты ждал меня все эти сраные четыре месяца. Теперь-то мы будем вместе.

Н.

В Питтсбурге 06:20 pm, 51° F.

В простудной, жирной темноте жидкокристаллический монитор бил в глаза слишком ярким и яростным квадратом, каждая буква, оглушительно четкая, впечатывалась в самый мозг. Паша тер глаза, которые ему самому теперь казались кроличьими. Шел восьмой час утра. Свет в офисе решил не включать, и проспект под окном тек мутноватым, чуть заторможенным потоком.

Он почему-то не заходил домой. Весь остаток ночи шатался по хрусткому городу, пытаясь понять, как же все так получилось, и понимал только то, что во всех играх они зашли слишком далеко.

Судьба Данилы так и неизвестна, а на мобильнике его шли гудки, вежливым двуязычием пресекаемые. Олю, заплаканную, посадил в такси, она назвала водителю Красный Ключ, и неизвестно, чем ее там встретят. «И это все из-за него», — проговаривал мысленно Павел с ледяной четкостью, наблюдая, как Максим — узнал его еще по голосу в коридоре, а теперь по силуэту в ребристо застекленной двери, — удивленно возится с замком, потом заходит, включает свет.

Шеф чуть не вскрикнул.

— Ты чего тут… в такую рань! И в темноте!

Шлепнул газеты, с «Советским спортом» поверх, брякнул ключи от машины: этому шику Максим не изменял никогда и ни в каком настроении, да он и не выдавал настроения.

Пронзительный северный рассвет, когда виновника торжества долго-долго не видно за чуть подрумяненными облаками, и все вокруг набухает серым. Фонари продолжают светить: белым-бело-лунные ночью, теперь они сами как во сне, как зачарованные. На фасадах домов столбы воспаленных кухонь. Кто-то просыпается под цепной грохот будильника, лежит и слушает, как надрывается лифт. В хрущевках нет лифта. Там каторжно топочут под дверьми.

Радостным утро бывает позже. Не сейчас.

Позвонил-таки Даниле, опять. Недоступен. Пытался ответить на письмо Наташи. Мозги не работали. Получалась дурная вежливая размазня: конечно, конечно, в Москве, а может, все-таки не стоило, конечно, конечно.

— Нас явно заказали конкуренты, — вдруг сказал Максим. — Только кто? Понять не могу. На маршруте летает пять компаний, но как-то ни на кого не похоже, как-то по-детски все…

Паша, погруженный в свои мысли, и не обращал внимания, что шеф все утро с кем-то перезванивается.

— А что случилось?

— Да вроде прошла неточная информация, что какие-то пацаны клеили ночью бумажки, видимо, те же, что в «Железнодорожнике». Надо проверить. Не знаю, муть какая-то.

Странно, но Паша не почувствовал ничего особенного. Не то что — как шпион в кино — бровью не повел. А просто с удивлением вслушался в свою пустыню. И только по законам жанра переспросил:

— Бумажки?..

— Да. Ничего, мы во всем этом детально разберемся: кто, что… А то какой-то непрекращающийся балаган. Кто за этим стоит?

Паша эхом на что-то откликнулся. Трогал клавиши. Смотрел за стекло, где в небе разлилась утренняя яичница, солнце каталось в окнах домов и нигде. В половине одиннадцатого позвонил Игорь. Голос сосредоточенный. Сказал, что Данилу избили менты. Что утром он вернулся домой, сейчас спит. Насколько сильно избили — непонятно. Игорь сам его не видел, у них состоялся краткий, вероятно — с остатками хмеля и такой гладкой, гематомной губой — телефонный разговор. Вполне может быть, что Данила пришел в пустую квартиру, плюхнулся на кровать и через час, горячий и во сне, умрет от кровоизлияния в мозг. Это Паша дорисовал уже в воображении — оцепенев, глядя в точку, сжимая и разжимая опотевший мобильник. Картина рисовалась примерно та же, как и когда Паша пытался вообразить кошмар прошлого века в Чебоксарах.

— Ха-ха-ха! — залился Максим.

Паша медленно перевел глаза.

— Колесников жжот. Ржачная статья! Как президент поздравлял Терешкову с юбилеем. — Максим потряс листом «Коммерсанта». — Вот, слушай. «Она говорила так взволнованно и громко, стоя в холле гостевого дома резиденции в Ново-Огарево, что, я думаю, это ее страстное «На Марс! На Марс!» не могли не услышать стоявшие в комнате через коридор глава президентской администрации Сергей Собянин и его заместители Игорь Сечин и Владислав Сурков… Впрочем, она согласна, что надо еще многое обдумать, прежде чем доложить президенту о подробностях этого проекта. «Надо же выбрать место посадки, — озабоченно говорила Валентина Терешкова, — а потом взлета с планеты Марс на орбитальный комплекс, который будет дожидаться нас. А вообще, нужно изучать планеты не только земной группы. Человечество должно быть обеспокоено, что из далекого космоса к нам прилетают разнообразные посланцы…» Она, очевидно, что-то уловила в моем взгляде, потому что быстро уточнила: «Ну, кометы, камушки…»

Дальше Максим не мог. Он только что не валился с кресла, запрокидывал голову так, что Паша невольно проследил за его передними зубами. Ряд как литой. И сам Максим весь такой здоровый, веселый, сытый и ухоженный. Любит красивые машины. Любит радоваться жизни. Так вот посмеяться от души над всем тем несовершенством, что вокруг. Паша бряцал мобильником. Глаза сощурены. Максим понял это как призыв к дальнейшему и вновь взялся за газетный лист:

«А правда, что вы, говорят, готовы даже не возвращаться обратно на Землю?» — поинтересовался я. «А чего возвращаться-то? — спросила она, пристально глядя на меня. — Какой смысл?»

Паша подождал, пока человек напротив отсмеется.

— А что, это очень весело? — тебе, такому молодому, богатому, такому… — Паша запнулся, — перспективному, — глумиться над пожилой женщиной?

«Защитник старой дамы» — вспомнилось. Откуда?

Максим оторопело смотрел, улыбка сползала с лица. Паша продолжал — споко-ойно:

— Да и дело даже не в том, что Терешкова пожилая, что она вообще-то женщина, и это не по-джентльменски. Просто у нее есть мечта, о которой она не постеснялась сказать. Цель, с которой она прожила всю жизнь. Это повод поржать? Не знаю. Для таких, как ты, видимо, да. Я вот лично завидую людям с Целью. Но это мои личные проблемы.

Вспомнилась Наташа и бесконечные осенние вечера, когда водяная пыль оседала в легких, а фонари красили острова мокрой листвы вокруг себя в никакой цвет. Сентябрь. Паша мерил лужи по черным дворам, потому что Наташа зубрила английский: с вечера до утра, с вечера до утра, не жалуясь ни на что, только слезно глотая каффетин.

От ненависти свело затылок. Пришлось выдохнуть, прежде чем продолжать:

— А ты… Ты просто моральный урод. Я жалею, что мы родственники. У тебя же не просто нет совести. У тебя ни интеллекта, ни мысли. Вообще ни одной проблемы не читается в глазах. Одно самодовольство.

Повисло нехорошее молчание.

Максим не сразу начал:

— Ну, ты… Ты-то кто такой вообще?!

Он еще что-то кричал, с рефреном «никто», но Паша уже шарахнул дверью с таким наслаждением, что треснула стеклянная вставка. Крикнул, что увольняется. Теперь-то он волен идти куда хочет.

Весна. В ботинках просторно и кисло. Сырой снег: американские клены истекают на него ржавчиной. Попинал его, этот снег. Отправился было в парк неподалеку от Наташиного дома, тот самый, где и в будни родители катают по аллейкам грудничков, а сейчас душераздирающе скребут полозьями санок поперек асфальтовых дорог. Паша подумал даже о бутылочке пивка, обдирающе холодного, где-нибудь близ грустного остова аттракциона, но…

Но через час сидел уже под желтыми абажурами, и капучино готовился с таким оглушительным шипением, как будто в кухне обдало весь персонал.

Он не знал, зачем Ольга позвала его сюда, устроила эту встречу. Да она и сама не знала. С каким-то детским упрямством смотрела в чашечку, накрепко сжала рот, да и как-то вся осунулась, поблекла. Сегодня она не хотела нравиться.

— Как дома? Что отец? — выдал Паша единственно заготовленное. Она только рукой махнула.

Боже, как не хотелось тащить все эти сундуки вины: Данилу избили, Ольгу разве что не выгнали из дома…

— Данилу избили.

Он очень скупо рассказал, прибавив, что договорились вечером с Игорем собраться у Данилы, посмотреть, погутарить, что к чему.

— Вы вдвоем? А как же я?

Как очнувшись, Паша с недоумением смотрел, как едва задрожал подбородок, да и глаза, кажется, наполнились. Ему-то и в голову не приходило звать ее с собой. Да и зачем это сейчас? — не вечеринка ведь, совсем нет…

— Не знаю, надо ли… Мы же там посмотрим, что с ним, в каком он состоянии. Надо убедить его пойти к врачу. Как минимум купить ему какие-нибудь лекарства…

— Ну и что? Я тоже посмотрю. Чего стесняться: я ведь даже видела его голым, ты забыл?

Ольга свела все к шутке, улыбнулась: взяла себя в руки. Но, помолчав, добавила уже почти жалобно:

— Мы же одна команда…

Ну да. Павел понимал. Она теперь как террористка из дворян, по крайней мере — в киношном своем, девичьем воображении: пути назад нет, дома отвергнута, остались только они… И почему-то это, детское, злило.

Дверь открыл сам Данила, гордый тем, что успел опередить суетливого Игоря: всячески старался доказать, что все отлично. За чрезмерным оптимизмом скрывался какой-то испуг, но это если вглядываться в глаза, игнорируя фингал и половину опухшую рта, что было решительно невозможно.

— Да все в порядке, что вы кипешуете! — уверял он, хотя признался позже, что больновато ходить и часто тянет по-маленькому, а в стуле с кровью так и не признался.

Мрачнее всех был Игорь. Молчал, молчал, грохнул на стол 0,7 водки, а на Данилу, когда тот потянулся с сервизной рюмочкой тоже, так просто гаркнул:

— Ну-ка убрал быстро! Еще тебе водку пить, с такими почками! Ты к врачу пойдешь, в конце концов?..

Выпили по первой, потом еще. Закусок особо не наблюдалось, но Игорь прихватил соку, да и Данила принес из чулана бабкины соленья. Притом сначала их подозревали в неладном: огурцы покоились в густом налете, громадные, как затонувшие субмарины.

— Все нормально, это горчица, бабушка их так солит. Смойте под краном.

С каким-то даже мстительным прищуром Паша наблюдал за Ольгой: как старательно та заглатывает спиртное, как слезно впивается в субмарину. Интересно, приходилось ли ей вообще пить водку. «Эу, ч-ч, присядем».

Все молчали. Лишь рокот кресел от гулких после ремонта соседей.

— Шеф в курсе, что ходили люди, расклеивали листовки, — Паша зверски хрустнул огурцом, заговорил только затем, чтобы пробить тишину любым разговором. — Кто-то ему позвонил. Не знаю. Говорит — «разберемся».

— Хреново… — протянул Игорь. — Теперь они будут нас искать. И вполне могут найти. Плохо, плохо… Ты что-нибудь им сказал? Что они спрашивали про листовки?

Последнее адресовалось Даниле. Тот повинно качал головой: не помню…

Когда застолье окончательно завяло (чего ждать долго не пришлось), порядком поплывшая Ольга предложила приобщиться к высокому миру искусства. Артхаусного кино не наблюдалось. Была в наличии голливудская новинка: «Война миров» Стивена Спилберга с Томом Крузом в главной роли. Перетащили полбутылки в комнату к компу. Расселись: Ольга обвила Пашу руками, прижалась щекой к затылку…

На мониторе марсиане, вооруженные штуками под названием треножники, крушили и жгли, земляне бегали туда-сюда бестолковыми стадами; Данила клевал носом, а Ольга потихоньку входила во вкус — целовала, лизала и уже прикусывала ухо. Конечно, чисто физически Паше не было неприятно. Но ему было странно.

Один из героев втолковывал другому: раз эти треножники спрятаны в земле заранее, то речь идет о каком-то даже предательстве в лагере землян. Вспомнилось, как особо продвинутые кинокритики с полунамеком увязывали это с Бесланом, с оружием. Но Паше было милей другое. В детстве его будоражила машина, в которой все это было: и нездешность почти инопланетная, и выкопанность серая из земли. В столовку их начальной школы небритый мужик привозил картошку на старинном вроде авто, сделанном совсем не по тем лекалам, что «Волги» или «Победы». Картошки туда влезало как в грузовик, а потому и выглядело это чудище соответственно, грязное и «убитое» дорогами сельскими. Все дети выбегали посмотреть. Впоследствии Паша видел на картинках лишь холеные, отполированные да в молдингах экземпляры, а потому не сразу опознал по памяти ЗИМ.

Однако Ольга становилась все настойчивей!

— Пойдем со мной, — прошептала она в мерзнущее уже мокрое ухо и, не оборачиваясь, эффектно проследовала в ванную.

Здесь смелость начала ей изменять. Когда расстегивала обтягивающую белую рубашечку, некстати остановилась и, — Паша взял ее за руку, — слегка дрожала.

— Раздевайся полностью! — скомандовал неожиданно жестко, сам не узнал свой голос. Вместе с возбуждением в нем росла веселая злость и какой-то кураж. И все просто зашкалило, когда он оценил картинку: чистая, розовая, испуганная, в этом холостяцком санузле, загаженном, с висящими носками и трусами, с волосами разного рода, даже так — с вульгарными голыми красотками, которых Данила наклеил на кафель. И она не побоялась сесть на край такой ванны самыми имбирными лепестками.

— Разденься, — попросила она тихонько. Паша бровью не повел. Как отмахнулся и от мысли о гондоне (а у Данилы всяко можно было спросить). Ему хотелось злой грубости и силы, — хотелось быть таким, каким нельзя с Наташей.

Но сначала насмотреться на ее сиськи. Мять. Крутить. Наверное, Ольга ходит в дорогой солярий. И там клеит пленку на соски, как полагается. Чем еще объяснить: загорелая, едва тронутая карамелью грудь — и светлее ее соски, неоднородно розовые с прожилками, цвета мякоти неспелого арбуза. Позитив и негатив.

Потом она вскрикивала. О чем-то просила. Ей больно.

— Кричи громче! — заставлял ее.

О чем только не приходилось думать с Наташей, чтобы не кончить слишком быстро. Но сейчас он не парился на этот счет. Знал, что хватит его минуты на три. Что почти плачущая Ольга далека от удовольствия. Плевать. Он грубо брал свое.

Молчал, только выдыхал все громче, так, что она поняла:

— Только не внутрь, пожалуйста!

По барабану. Он вошел до упора и замер. Залп. Еще залп. Еще. И последний, с затянувшейся паузой, выстрел в молоко.

Она тяжело дышала, распятая, раздавленная, размазанная на кромке ванны.

Паша вышел в комнату: с марсианами доблестно сражались; друзья повернули головы.

Игорь спросил:

— Она девственница?

Данила спросил:

— У нас есть еще водка?

Ранним утром в субботу, 17 марта 2007 года, в самарском аэропорту Курумоч начало твориться неладное с погодой. Всего за сорок минут видимость ухудшилась с 2300 до 200 метров. Пилотам сообщалось о «тумане клочьями», журналистам — позднее — о «нарастании отрицательных тенденций в рваном режиме». Ту-134 авиакомпании «ЮТэйр», выполнявший рейс Сургут — Самара — Белгород, зашел на посадку в районе села Кошки, промахнулся мимо полосы, пропорол грунт, перевернулся и разрушился. Погибли шесть пассажиров. Сорок четыре — выжили, как и все семь членов экипажа.

Измерили потом: покров снега в поле — 57 сантиметров. Возможно, эта подушка и уберегла от взрыва, адского пламени, точения страшного дюралюминиевого рванья о бетонку.

В ошибках обвинят все-таки экипаж, хотя и с оговорками про сверхсложные условия, про то, что «эти ошибки — не преступления», и руководство авиакомпании пообещает за них не наказывать. Экипаж с больничных коек (СМИ сообщат, что командир воздушного судна ходит по госпиталю босиком: не нашлось тапочек нужного размера) сошлется на ошибки диспетчеров. Бортинженер усомнится в полной исправности курсо-глиссадной системы лайнера. Руководство авиакомпании попросит считать это «результатом сильного стресса» и пообещает — не наказывать.

Пассажиры охотно общались с журналистами. Причем один из них переживал больше не за порванное ухо, а за портфель с документами, оставшийся где-то там, в хламных глубинах эконом-класса. Стюардесса не без кокетства поведала, что после всего с удивлением обнаружила: идет по снегу в чулках. Где потеряла туфли, неизвестно.

— Мне вчера ребята с работы звонили. Подбадривали: «До ста лет жить будете». Ведь когда разломился фюзеляж, я решила: все, умирать буду, сейчас должен быть взрыв! И взмолилась: Боже, только бы меня не разорвало. Чтобы не лежать без ноги! Но взрыва не случилось. И вот я ползла куда-то… Груда обломков, чьи-то руки-ноги торчат, я ползу и ору машинально: «Прошу вас, соблюдайте спокойствие!» Кто-то из пассажиров даже нашел силы пошутить в ответ: «Да мы спокойны, у нас же все нормально!»

Потрясающий воображение эпизод: когда затихли обломки, распахнулась дверь и из лежащей на боку кабины в лежащий на боку салон выбрались пилоты с остекленевшими глазами, с первых рядов склочно донеслось в совершенно бытовом, маршруточном ключе: «Ну вы что, не видите, куда летите?!» Практически — «не дрова же возите»…

Вадим из Белгорода:

— Мы по всему салону нож искали, чтобы разрезать ремни! Потому что многие висели вниз головой в ремнях и не могли выбраться. Я сильно ударился головой и, если бы не кожаная куртка, точно повредил бы спину. Кстати, я еще в Сургуте почувствовал неладное. Этот самолет выглядел так, как будто вот-вот развалится. На крыле я видел ржавчину… Между прочим, когда упали, там, где крепилось крыло, началось возгорание. Мы закидали огонь снегом. К нам двадцать минут спасатели шли! Я, конечно, понимаю, что туман, но мы все это время на взлетной полосе были!

Евгения из Тюменской области:

— Самое неприятное переживание — самолет разрушен, а к нам никто не идет!

Все пассажиры вспоминают их, эти многие минуты в поле, в тумане, рядом с обломками «Туполева», похожими, наверное, на ступени ракеты. И действительно: ведь решительно неясно — что делать. Все лихорадочно врубали мобильники. Вы же помните: каждый раз, когда севший самолет катит к перрону, звучит эта коллективная ода «К радости» — смешанные невпопад сигналы включения телефонов… Здесь — без радости. Связи вроде бы по какой-то причине ни у кого не было, и все долго, упорно, невменяемо терзали свои трубки.

Командир экипажа: «Представьте, машины со спасателями дважды проехали мимо нас». Кто-то сам побрел к аэропорту наугад. Кто-то встретил на полпути пожарные машины, орущие и слепые. За остальными в итоге к самолету подали автобус. А сколько хлопот было — искать потом тех, кто в панике умчался из Курумоча на попутке.

Потрясающий воображение эпизод два: здание аэровокзала, у табло встречающие, ничего пока не объявили. Разве что задержку рейса. Пожилая пара ждет племянника из Сургута. Он незаметно подходит сзади. Здоровается. Удивленные объятья:

— Ты откуда тут?

Парень машет рукой:

— А, у нас самолет упал…

Пассажиры жаловались — с ними якобы просто не знали, что делать. В здании не знали, куда их вести, где посадить, как собрать всех не отправленных в больницу. Чем занять. Персонал местного трактира «Жили-были» вспоминает, как к ним ходили пассажиры злополучного рейса, брали пиво, закуску. И некоторым даже краткое общение с официантами давалось с трудом.

Комментарии в прессе звучали с оттенком вечности. Редакционная статья «Комсомольской правды» начиналась со слов «Все эти ЧП уже напоминают какой-то сумасшедший дом». Главный конструктор Ту-154 Александр Шенгардт заявил, что «авиакатастрофы не прекратятся нигде и никогда, потому что полет — это не естественное состояние человека, но вынужденная мера».

Зато самарские врачи с удовлетворением отметили, что все пострадавшие смогли сразу назвать имена, а также номера телефонов своих родственников. Всего раненых, оказавшихся на койках, было двадцать восемь. Их с черепно-мозговыми травмами, переломами и рваными ранами приняли 18-я медсанчасть и областная клиническая больница им. Калинина. О, эти унылые больничные коридоры, с буграми линолеума, равнодушными плафонами, с кащеевым грохотом кастрюль-судков из дальнего конца…

Прямо на зеленую стену, неровную от многих покрасок, наклеены листы со списками больных: фамилия, палата и температура. Паша поморщился, силясь вчитаться: почерк врачебный, фамилию разве что угадаешь по контуру. Напоролся взглядом на чье-то «умер». Поспешно отошел и снова, с надеждой, посмотрел на полную, отечную врачиху. Она походила на чью-то уютную бабушку. Она шевелила губами — считала графы в журнале.

— Может, все-таки пропустите?

— Сказано же: нельзя! Грипп! — совсем не по-бабушкински отрубила врачиха, потом почему-то сжалилась: — А ты кто, сын ее, что ли?

Павел секундно заметался, задумался: соврать ли, и кем он действительно приходится Анне Михайловне. «Будущий зять»? Бр-р. Не надо об этом.

— Друг семьи.

— Нельзя! — торжествующе, с вернувшейся сталью, заключила врачиха.

Кардиоцентр, как и в каждую слякоть, наглухо и безнадежно закрыли на карантин. Паша этого не знал. Утром 17 марта он приехал к стеклянной, насквозь продуваемой коробке — входу в приемный покой — и теперь слонялся, как дурак, с полным пакетом, где по изгибу угадывались, например, бананы. Зачем он приехал сюда, ни слова не сказав Наташе? Хотел, чтобы Анна Михайловна постфактум рассказала ей и та растрогалась? Замаливал грехи? Просто пожалел уставшую, измотанную женщину?

Наконец, отчаялся.

— Скажите, ну а пакет с запиской хоть можно передать?..

А ведь он ехал сюда через весь город, к самому началу приемных часов, даже — как ни странно — на долгом-долгом трамвае, где под сиденьками неуместно жарили печи. Кондукторша, с завитушками, со свекольными после зимы пальцами, всем советовала не ставить вниз сумки: расплавит. Паша смотрел на бесконечные изнанки частного сектора, как на детский диафильм, с отрешенной полуулыбкой человека, который никуда не спешит. Он впервые проснулся, зная, что не надо уже ни на какую работу, причем будильник не ставил, а встал все равно рано, без муторного электрического бреда, даже с удовольствием. Начиналась новая жизнь.

Маме только пока решил не говорить, что уволился: зачем с утра, на бегу, огорошивать близких людей. Потом. Все — потом.

— Э! Молодой человек! У тебя телефон? Не слышишь, что ли? — Толстая врачиха приспустила очки.

Да все он слышит. Хотел же отключить звук, да позабыл. Досадливо поморщился…

Ольга звонила с вечера. И ночью. И слала sms, которые он удалял, не читая. Ну а что он ей скажет? Просто боялся услышать ее голос, боялся, что она станет тихо плакать в трубку, дышать со спазмами — отчего захочется броситься с восьмого этажа, ломая хлипкие рамы. Или не будет плакать? С ненавистью отчеканит? Если бы знать, что от нее можно услышать, было бы легче. Да что угодно было бы легче: раз или два за ночь скользнула шальная мысль, полусмешанная со сном, что вот-вот позвонят в дверь, и ворвутся подручные господина Львова, и раскровят лицо, и станут бить ногами, как Данилу. И даже это можно перетерпеть. Так думал Павел, вскидываясь при торшере, не разбирая уже — что именно ему снится…

— Хосподи! — выдохнула медицинская бабуся, колыхнулась, как белое море. — Ходят и ходят, шумят и шумят!

Паша поспешно сжал предательскую трубку, вышел в стекольный тамбур, оглушительно хлесткий от дверей. Но, решившись глянуть на табло, удивился: это не Ольга названивала. Игорь. Мелькнула даже мысль, что она уже тормошит в истерике его друзей, упрашивает повлиять, позвонить…

— Алло! Ну наконец! Ты где?

— В больнице, — тупо выдохнул Паша.

— Как? Уже? Тебе что — Данила звонил?

Недоразумение разрешилось быстро. И безрадостно. Игорь спешил с новостью: побитый Данила, сколько ни петушился, пошел-таки с утра, как миленький, в травмпункт. Там осмотрели. Вытаращили глаза. И тут же отправили в стационар больницы скорой помощи. Кажется, почки и селезенка, Игорь сам не все успел разобрать и запомнить, в нескольких торопливых просьбах: что привезти, что кому сказать.

— Ну и что нам теперь делать? — спросил Игорь в конце поспешного рассказа и, самое нелепое, с готовностью стал ждать ответа.

— Ничего.

— Может, вечером пересечемся, обсудим?

— Ну давай, если хочешь…

От краткого обаяния весеннего утра — дворики, поленницы, чаплинское шатание трамвая на поворотах — не осталось, увы, и следа. Паша яростно шагал от кардиоцентра, только что не расталкивая встречных с тропки. Это надо было влипнуть, да нет — даже не влипнуть самому, а просто всем вокруг попортить жизнь. Он, помнится, обвинял Наташу. Твердил и твердил: мол, как это она могла, бросила, пошла по головам… А сам? Сам по чему пошел? Данила под капельницей. Ольга… Ох, не надо про Ольгу. Встал, отдышался. Слепило до слез. Не надо вообще вспоминать о ней, заколотить все это в памяти наглухо…

Он прыгнул в первую попавшуюся «газельку», оказался в центре. Пересадки, переходы, с мучительным мешением серого дорожного снега, который просто разучился таять. Вернулся домой такими окольными путями, будто путал след, как заяц. Не отвечал родителям. Заперся в комнате. Врубил «Сплин».

За весь день случился лишь один примечательный разговор. Звонок, — опять весь сжался, — шеф. Нажал на кнопку без особых уже эмоций, потому что — мало ли, наверняка насчет официального увольнения, возврата трудовой книжки и прочей скучной дребедени.

— Привет! — Максим говорил очень быстро. Ни нотки, ни намека на разразившееся. — Ты в курсе про катастрофу в Самаре?

В курсе. Когда Павел пришел домой, родители еще шумно поужасались дневному выпуску новостей, покудахтали, с тем и ушли за картошкой.

Дальше — самое удивительное. Максим затараторил без лишней дипломатии. После сводок из Самары, обрушившихся со всех сторон, клиенты просто оборвали телефон офиса «АРТ-авиа», как и личный Максимов мобильный. Все в панике. Новый приступ всеобщей истерики: всем срочно нужен очередной тренинг. Они нуждаются в новой промывке мозгов на тему «Вы успешные, у вас удачная карма, с нами вы не разобьетесь». И бесполезно взывать к их разуму. Сыпать на голову листовки. Они не просто обманываться рады, им это нужно, как наркотик, во все возрастающих дозах, по мере того, как вокруг бьются лайнеры…

И их все больше. Только за полдня Максиму позвонили четырнадцать новых человек. Все они жаждут стать клиентами авиакомпании, которая дает абсолютную гарантию безопасности. Оформлять некогда. Готовить сегодняшнее собрание некогда. Максим зашивается. Он просит Пашу вернуться на работу. Двойная ставка. Сделать надобно столько…

Павел слушал молча (это Максим захлебывался, гнал за рулем). Удивлялся: как можно не уважать себя настолько, что даже после тех слов… Или? Или, наоборот, ощущать себя прущим вперед танком, которого ничем не собьешь с пути? Любые слова — как горох о броню, можно и не замечать, ибо знаешь, что горы свернешь, и шеи свернешь, и никто не в силах помешать? Тогда этому можно только завидовать.

— Але! Чего молчишь? — опомнился Максим, сам помолчал и сменил тон: — Пашка, ну слушай… Давай не ссориться, а? Из-за чего даже, не понимаю… Просто выкинем из головы всю эту хрень и будем дальше нормально вместе работать. А? Мы же с тобой не чужие люди…

Павел понял, о чем речь. Это взбесило окончательно. Отчеканил:

— Больше никогда мне об этом не напоминай.

А когда бросил трубку и полетел на диван под обратно взвившийся «Сплин», подумал: «Ну и я буду как танк. И все мне будет — горох по броне».

Синим-синим вечером город продувало насквозь, ветер казался стерильным, а дорожные хляби, почти теперь не промерзавшие, катали красные огни. Суббота. Народ спешил к телевизорам, к искристым мармеладовым шоу, да проехал единственный на город американский свадебный лимузин, горящий фонариками-вставками, как выросший из шкафа-стенки мини-бар. За ним еще привычно поворачивали головы.

Игорь одиноко стоял у небольшого магазина, куда вбегали и выбегали, на крылечке, полном разжиженного картона. Это так странно. Квартира бабушки Данилы, в которой они тусовались последние полгода, замкнута на ключ, и пойти теперь решительно некуда: поздоровались… взяли по бутылочке темного…

Привычно взбудораженный, всклокоченный, как Ландау, Игорь с ходу выпалил все новости о больном: каков уточненный к вечеру диагноз, сколько лежать да как лечиться, сколько — не пить, когда можно прийти с посещением — когда кончится общий для больниц карантин. Шагали мимо подъездов, муравейников чужих уик-эндов, возле одного компания по старинке слушала музыку, но теперь не на двукассетнике, а напрягая донельзя мобильник. Паша больше молчал. В итоге сели с пивом на парапет под беспощадными окнами, видимо, поликлиники или ЖЭКа. Огромные кадки с зеленью выдавали казенную сущность. Как и портрет в начальственном, вероятно, кабинете: они, портрет и наши герои, выбеленные окнами до дневной светлоты, смотрели друг на друга.

Игорь быстро исчерпал тему, ради которой встретились, а так как собеседник молчал, то нашел новую, скабрезно улыбаясь, — и неудачно:

— Как там Оля?..

Теперь-то Паша и не хотел сдерживаться. Рявкнул так, что мало не показалось. Как раз часа два назад Ольга прислала одно, последнее sms. Свет в квартире еще не включали, в сумерках скакали столбиками огни эквалайзера — градостроительно, а Павел сжимал и сжимал телефон, решаясь все-таки прочесть. И удалил. Все-таки.

В тишине пили леденеющее пиво. Игорь замолчал, но ненадолго. Он вообще никогда не обижался, и это по-своему тоже уязвляло: казалось, его тоже невозможно ничем задеть. И правда. Минут через пять, как ни в чем не бывало, завел свою пластинку:

— Я вот думаю, что нам дальше делать с «АРТ-авиа». Наверное, теперь надо…

— Погоди, — не сразу понял Паша, — так ты хочешь все это продолжать?

Они долго и с непониманием смотрели друг на друга.

В последовавшей затем перепалке Паша разразился внезапно целой проповедью:

— Да ты понимаешь, что нельзя так жить? Ты весь в своих дурацких замыслах, которым на самом деле — грош цена, но от них при этом страдают реальные люди! Это же тебе не игра в солдатики… Вот мы устроили всю эту байду с листовками. Поиграли в партизан. (И я, дурак, поддался…) Хорошо. Толку никакого нет — это раз. Сегодня в «АРТавиа» придет вдвое больше народу, и не потому, что нам не поверили, а потому что… Потому что игра — она и есть игра, она ничем не может кончиться! А Данила в больнице — два! Ты практически сделал друга инвалидом. Вот цена твоих «сочинений». Игорек, очнись уже, тебе не тринадцать лет, пойми, что нельзя так жить, постоянно выдумывая себе все, что вокруг!

— А по-моему, только так и нужно, — неожиданно спокойно парировал Игорь. — Знаешь, какую книжку я больше всего любил в детстве? Про Гека Финна. Притом именно то место, где они с Томом сочиняют похищение негра Джима, которое ставит на уши весь штат. Вот это здорово! Так и надо — сочинять свою жизнь. А как вообще иначе?

Из выбеленного окна смотрел с любопытством портрет: за годы, за которые привыкли к этому лицу, оно будто обрело цельность, законченность. Лицо идеально сводилось в нос, если так странно можно выразиться. Странным оно не казалось. Оно давно впечаталось в подкорку.

Чисто вымытый вечер стоял над городом. И, как всегда в выходной, одни веселились, купались в дружбе и любви, и всего им было много — до блевоты, другие же — в собственном одиночестве, стучали в батареи, плакали в подушки. Темнота, поразбавленная фонарем через лабораторные два стекла, прорезанная ороговевшим от редких поливов щучьим хвостом: квартира, в которой жила бабка Данилы, потом сам Данила, теперь тут встали часы, и некому сменить батарейку. Квартира знала и семейный уют, и вдовство, и отвязные тусовки, но культурные слои всего этого уже не нужны. Как легко дорогие сердцу вещи обращаются в хлам. А на другом конце города, напротив — в бликах ложного хрусталя, сидели плечом к плечу многие-многие люди и были счастливы. В этот вечер Максим решил провести собрание по-новому, уже не столько вещал с трибуны, а, наоборот, все по очереди рассказывали о себе, запросто, по именам… Им было тепло и светло, чуть терпко от выпитого вина, а главное — очень спокойно и хорошо вместе. И кто же бросит за это камень?

С удивительно легкой головой, ни о чем не думая, шагал Павел по дворам, загребал снег ногами, перемигивался с подъездными лампочками. Из дальнего, через пустырь, кафе вывалил народ, Паша различил даже и невесту белым комом, и через секунду стало понятно, чего ждали: грохнул салют, красные, зеленые, золотые огни расчертили небо. Все веселились. Весь город. Траур не объявили, потому что самолет разбился только сегодня; траур не объявят, потому что погибло так мало людей.