Имя Николая Глазкова и его лучшие стихи особенно хорошо известны любителям поэзии — их помнят, читают, цитируют… Действительно, поэт он удивительный и своеобразный, хотя в его книгах могут соседствовать стихи глубокие и неповторимые, свидетельствующие о незаурядном таланте, и стихи легковесные, лежащие на поверхности, которые не спасает даже та подкупающая наивность, делающая лучшие из них именно «глазковскими».

Существует мнение, что о поэтах надо судить по высшим их достижениям, и, на мой взгляд, оно справедливо. Глазков любит выявлять необычное в обычном. Его лирический герой может совершать в стихах, казалось бы, алогичные поступки, парадоксально говорить и мыслить. Но при всей этой необычности поэт постоянно остается в них самим собой — добрым, простым, естественным. Стремление к этому он неоднократно подчеркивает:

У Николая Глазкова есть прямое поэтическое заявление о том, что и доброте, и естественности, и совершенству — в их поэтическом отражении — он учится у природы,— она для него и образец, и наставник:

Стремясь быть естественным и правдивым, поэт нередко говорит о себе и своей судьбе не только с нескрываемой иронией, но и с прямотой, на которую не всякий отважится:

И пусть подобные признания давались нелегко, зато эта откровенность делает стихи особенно достоверными. Она сближает поэта с читателем, а самому поэту помогает достичь совершенства:

Николай Иванович Глазков родился в 1919 году в городе Лысково Горьковской области, на Волге. В 1923 году семья Глазковых переехала в Москву. Здесь он учился в средней школе, а затем в Литературном институте имени Горького. Во время войны Глазков окончил Горьковский педагогический институт и преподавал в селе Никольском русский язык и литературу. В стихах «Волгина Верховье» он говорит о природных истоках реки и о тех человеческих истоках, которые на много лет вперед определяют жизнь человека, его судьбу, его предназначение:

Судьба сложилась так, что Николай Глазков по состоянию здоровья не был непосредственным участником Великой Отечественной войны. Но ее трагические и радостные дни вошли в его биографию от самого начала до торжественных победных дней («Был легковерен и юн я…»—1941, «Эпилог» —1945). Стихов о войне написано им немного, но поэт постоянно возвращался и возвращается к тем суровым дням («За новое счастье!», «Песня трубача» и др.). Чаще всего это стихи о человечности и опять же о доброте:

Но «отправляется в прошлые времена» он не просто ради воспоминаний, а для того, чтобы помочь людям перенести житейские трудности, чтобы в тяжелую пору сорок второго года принести им радость:

Первый сборник стихотворений Николая Глазкова «Моя эстрада» вышел в свет в 1957 году в Калининском книжном издательстве. Настоящее издание, подводящее итог сорокалетней деятельности поэта, является его двенадцатой книгой.

Немало сил и времени отдал он переводам с языков народов СССР, особенно стихам якутских и армянских поэтов.

Глазков много ездил по стране. Он бывал не только в средней полосе, но часто отправлялся и в Якутию, и к Тихому океану, и в Прибалтику, и в среднеазиатские республики. Добрую половину этой книги составляют стихи о его поездках. Уже сами названия говорят об этом: «Старый Тамбов», «Хохлома», «Ленский закат», «Якутск», «История города Комсомольска», «Сосны Рижского залива», «Первое знакомство с Казахстаном» и многие другие.

Поэта интересует не только природа, но и история этих мест, быт народа, характеры первых землепроходцев, их самоотверженность, преданность своему делу, которое они вершили во славу родины:

Мужество наших предков, их бескорыстное и беззаветное служение народу, науке, интересам отечества проходит через всю книгу. В ней немало стихов по-настоящему гражданских, патриотических, повествующих о самых больших и волнующих событиях.

Открываем стихотворение «У памятника латышским красным стрелкам»:

Стихи посвящены ответственной теме — бесстрашной защите революции, ее завоеваний. Они чеканны, как шаг стрелков, и столь же мужественны. Многие из них написаны добротно, с точным ощущением времени и характера происходящих явлений.

Наиболее самобытно черты поэтического лица Николая Глазкова проявились в стихах, связанных с его биографией, с подробностями его жизни. И здесь самые высокие удачи приходят к поэту в редком и трудном жанре иронической лирики. Стихи, относящиеся к этому жанру, построены, как правило, на парадоксальном сочетании смешного и трогательного, сложного и примитивного. Тонкие и чистые чувства неожиданно сопровозкдаются улыбкой, в которой, однако, всегда есть доля иронии. При этом почти невозможно уловить, где поэт говорит серьезно, а где шутит. Сам он точнее всего сказал о такого рода складе поэзии в «Гимне клоуну»:

В свете этих строк становятся понятнее его стихи «Ворон», «Волшебник», «Ты, как в окно…», «За мою гениальность!..», «Тапочки», «О литературных влияниях». Например, стихотворение «За мою гениальность!..» для человека, лишенного чувства юмора, может прозвучать как самовосхваление, как нескромность. Оно и могло бы так восприниматься, если бы поэт не отметил эти строки грустной самоиронией:

Да, не будь здесь горького «я собою воспет, хоть дела мои плохи», строки эти могли бы прозвучать, как стихи самовлюбленного зазнайки и походили бы на вирши тех поэтов, которые всерьез могут заявлять о своей поэтической исключительности.

Удивительны по своей чистоте, по пронзительности чувства стихи «Это было на озере Селигер» и «Боярыня Морозова». Ироническая тональность этих вещей только подчеркивает силу и первозданность чувства, его открытость и незащищенность:

Стихи эти, как мне кажется, можно отнести к значительным достижениям нашей лирики, к наиболее своеобразным ее проявлениям.

Сила поэзии Николая Глазкова — в естественности его стихов, в доброте помыслов самого поэта, в мудрой его наивности, в обнаженности души, в кажущейся ее беззащитности, которая, однако, этим и защищена от корысти, ханжества и всего того, что несовместимо с настоящей поэзией.

Николай Старшинов

Алас - характерный для ландшафта Якутии окруженный лесами озерно-пойменный луг

Кёс - старинная якутская мера длины, равная примерно десяти километрам.

Чорон - сосуд для питья кумыса, в данном случае кубок, бокал.