Маленьким, но твердым, как зимняя груша, кулачком Турсуной стукнула по низкому столику.

— Если не отпустит к дяде, сбегу. Вот увидишь, сбегу. Напрасно я и сейчас приехала. Дядя не хотел отпускать…

— Куда сбежишь? — с ласковой укоризной в голосе возразила девушке, собеседница, — разве проберешься одна? Лучше попроси дядю Тургунбая: может, разрешит. Отец же он тебе.

— Не отпустит он… А я убегу… Вот увидишь, Ахрос, тайком убегу! — с мрачной решимостью, совершенно, казалось, не свойственной такому юному существу, ответила Турсуной.

— Куда одна побежишь? Разве проберешься, — ласково, но монотонно, как затверженный урок, повторила Ахрос.

— Не одна… Мне Тимур поможет, — горячо возразила Турсуной и вдруг осеклась. На нежных щеках ее проступил румянец.

Собеседница, видно, поняв причину смущения Турсуной, печально улыбнулась и, понизив голос, ответила:

— Ты напрасно замолчала. Тимур хороший. Он смелый и добрый. Меня никогда не обижает, а всегда заступается.

Турсуной раскраснелась еще больше. Она подняла голову и взглянула на подругу из-под длинных черных ресниц.

— Он поможет мне, — проговорила Турсуной чуть слышно.

— Хорошо, если поможет, — также тихо сказала Ахрос.

— Поможет. Я знаю, — уже с прежней энергией и упорством в голосе заверила подругу Турсуной.

Трудно было думать, что две столь различные между собою девушки, как Турсуной и Ахрос, могут сдружиться. Да во всем селении Ширин-Таш никто и не подозревал об их дружбе. Девушки свято хранили свою тайну и тщательно скрывали ее от посторонних глаз и ушей. Необычной была эта дружба.

Турсуной едва исполнилось шестнадцать лет. Среднего роста, стройная и гибкая, как тростинка, она была очень красива. Высокий чистый лоб, маленький, чуть вздернутый нос и тонкие, смелого росчерка брови делали лицо девушки жизнерадостным и задорным. Черные глаза с длинными, чуть изогнутыми ресницами, смотрели на мир с веселым любопытством. Шаловливая, немного лукавая улыбка, постоянно появлявшаяся на губах девушки, позволяла видеть белые, безукоризненно ровные зубы. Даже упрямый, выдвинувшийся вперед подбородок не портил красоты юного девичьего лица. В самой середине подбородка пряталась маленькая, веселая, как улыбка, ямочка.

Единственный ребенок в семье Турсуной с младенческого возраста подчинила себе весь дом. Сам глава дома — суровый Тургунбай, человек властного и жесткого характера, при виде прелестного лица дочери смягчался. Он хмуро улыбался ей, хотя всегда попрекал жену рождением дочери. Он ждал сына. Как ревностный мусульманин, Тургунбай считал отсутствие у него сына-наследника карой за грехи, а рождение дочери — знаком божьей немилости.

И все же Турсуной могла безбоязненно взбираться к нему на колени и непочтительно теребить длинную черную бороду Тургунбая.

Для ее нарядов Тургунбай не жалел денег. С самого раннего детства у Турсуной было все, что можно купить на бухарских и самаркандских базарах.

Постоянная суровая замкнутость Тургунбая, его жестокое отношение к Хасият-биби — матери Турсуной, бесчеловечное обращение его с батраками оттолкнули дочь от отца в самом раннем возрасте.

Охлаждение дочери к нему отец воспринимал, как вполне законное явление. «Дочь становится девушкой, — рассуждал Тургунбай. — Она уже не маленькая. Стыдится». Неспособный сам на ласку, он не ожидал никакого внешнего проявления любви и от дочери.

А Турсуной по-детски горячо привязалась к матери. Сама Хасият-биби души не чаяла в своей дочурке. Сломленная деспотическим характером мужа, эта тихая, забитая женщина сумела, однако, воспитать в своей ненаглядное Турсуной неудовлетворенность жизнью, стремление к лучшему, неуклонное желание достичь счастья, которого сама Хасият-биби была навеки лишена.

Но слабая от природы и забитая мужем, Хасият-биби прожила недолго. Она умерла, когда девочке едва исполнилось тринадцать лет.

Отчаяние Турсуной было настолько сильным, что, опасаясь за рассудок дочери и видя, что старания табибов — местных медиков, лечивших молитвами и наговорами, — ни к чему не приводят, Тургунбай совершил самый большой грех в своей жизни: он обратился к русскому врачу.

Правда, Тургунбай не показал врачу своей дочери. Он только рассказал, что происходит с его Турсуной. К счастью, Тургунбай встретил опытного, хорошо знающего местные условия человека. Врач прямо сказал, что никакие лекарства помочь не могут и посоветовал переменить условия жизни дочери, послать ее пожить где-нибудь у родственников, подальше от Ширин-Таша.

Тогда-то Тургунбай и вспомнил про своего младшего брата Ахмедбая. Правда, особой дружбы между братьями не было с самого детства, да и пути их далеко разошлись.

Давно уже, лет двадцать тому назад, Ахмедбай, отделившись после смерти отца, начал хозяйствовать самостоятельно. Вначале у него дело, пошло на лад. Конечно, не хватало денег, особенно весной. Но купцы охотно давали авансы под урожай хлопка, и Ахмедбай, старательный и бережливый хозяин, зажил неплохо. Но пришел неурожайный год. Хлопок не вызрел. Купцы потребовали возвращения взятых весной денег. Ахмедбай кинулся к брату: «Помоги!» Но Тургунбай только руками развел: «Откуда у меня деньги? Сам не знаю, как из беды выйти».

Хозяйство и землю Ахмедбая продали с торгов за долги, а сам он ушел работать на строительство железной дороги, да так и не вернулся обратно. С тех пор прошло почти двадцать лет. Ахмедбай так и не узнал, что тогда на торгах его землю и хозяйство, через подставных лиц, купил родной брат Тургунбай. Сейчас Ахмедбай работал в Ташкенте на одном из заводов.

Не хотелось старому правоверному мусульманину везти дочь в Ташкент.

Имел бы Ахмедбай в Ташкенте свое хозяйство, мастерскую или, на худой конец, бакалейную лавочку на каком-либо из ташкентских базаров, тогда было бы совсем другое дело. Но ведь Ахмедбай, судя по слухам, доходившим до Ширин-Таша, работал в каких-то железнодорожных мастерских. Нет, не хотелось Тургунбаю ехать в Ташкент к брату.

Но приговор врача не оставлял никакой надежды на то, что дочь выздоровеет, если ее оставить дома. И, скрепя сердце, Тургунбай повез в Ташкент свою Турсуной. Единственным утешением для него было то, что прежде Ахмедбай всегда был добрым мусульманином, хотя и не так уж ревностно выполнял предписания ислама.

Встреча братьев после многолетней разлуки была дружественной. Тургунбай с удовлетворением убедился, что его брат-рабочий — не грязный оборванец и не богохульник, каким представлял себе Тургунбай каждого рабочего. Правда, Ахмедбаю приходилось много работать на заводе чтобы прокормиться, хотя семья у него была небольшая: сам да жена. Ахмедбай почти не бывал дома. Даже к часу вечерней молитвы он не приходил домой. Неделю прожил Тургунбай в Ташкенте, но ни разу ему не пришлось помолиться вместе с братом в мечети. Когда же Тургунбай спросил брата, есть ли в железнодорожных мастерских мечеть, Ахмедбай со спокойной усмешкой ответил:

— А как же?! Когда наш азанчи кричит — на полгорода слышно. Каждый день молимся.

Тургунбай не понял иронии и уехал успокоенный. Он был уверен, что оставил дочь в правоверной мусульманской семье.

Около трех лет прожила Турсуной в Ташкенте. Но с полгода тому назад и до Ширин-Таша докатилась весть, что в России произошла революция и что русские рабочие и крестьяне прогнали своего ак-пашу — белого царя. Затем стало известно, что и в Ташкенте начались беспорядки, что рабочие бунтуют. Тургунбай забеспокоился и увез дочь в Ширин-Таш.

Ахрос была прямой противоположностью Турсуной. Старше ее всего на два или три года, Ахрос прожила тяжелую безрадостную юность. Она не знала своих родителей. Да и в Ширин-Таше мало кто помнил хромую Нурию, когда-то батрачившую у богачей Ширин-Таша.

Жизнь батрачки, полная лишений и унижений, для Ахрос с ранних лет стала беспросветной. Девушка ослепла. Ахрос не было и девяти лет, когда тонкая белая пленка, появившаяся на ее глазах еще в младенчестве, окончательно закрыла от девушки солнечный свет.

Беду можно было бы предотвратить, если б за дело взялся опытный врач. Но к какому врачу могла обратиться девушка-батрачка из глухого селения в Туркестане, сотрясаемом первыми, еще отдаленными ударами революции?

После смерти Хасият-биби большую часть черной женской работы в доме Тургунбая выполняла Ахрос. Турсуной и раньше, еще при жизни матери, была добра с Ахрос. Сейчас же, после возвращения Турсуной из Ташкента, девушки особенно сблизились. Ахрос могла часами слушать рассказы Турсуной об удивительной ташкентской жизни: о музыке, которая часто по вечерам играет в городском саду, о богатых ташкентских базарах, об огромном, по мнению Турсуной, заводе, на котором работал Ахмедбай, и даже о совсем уж необыкновенных вещах: о каких-то картинах, в которых люди ходят и действуют, как живые. Такие рассказы Турсуной обычно заканчивала сожалением, что ей пришлось вернуться в Ширин-Таш.

И сегодня, после рассказа о ташкентских чудесах, девушка начала сетовать на то, что интересная жизнь ее у дяди Ахмедбая так неожиданно закончилась.

— Мне у дяди очень хорошо было. Он совсем не такой, как здешние люди. Он добрый. Только в мечеть даже по пятницам не ходит и дома не молится. У дяди жена, тетя Магруфа, открытая ходит. Только если в город идет, на базар — паранджу надевает, — рассказывала Турсуной и, понизив голов, добавила. — И я там не закрывалась. Даже когда к дяде знакомые приходили, те, что с ним на заводе работают. И по двору открытая ходила. А двор большой. В том доме, где дядя живет, народу очень много.

— Интересно там жить, — грустно сказала Ахрос.

— Очень интересно. Один раз весной очень большой праздник был. Весь народ несколько дней по улицам гулял. Флаги носили красные. Пели, смеялись все, радовались. Дяди два дня дома не было. Мы с тетей ходили смотреть, как люди гуляют. Я никогда не думала, что красной материи так много наделать можно. А потом дядя меня и тетю Магруфу брал на этот… как его… ну, вот, забыла… Ну, такой большой праздник. Народу много там… Все стояли и слушали, а ученые люди один за другим говорили всему народу. Только я плохо поняла, о чем говорили… Да, вспомнила! Митинг — этот праздник называется.

— А дядюшка Тургунбай знает об этом? — полюбопытствовала Ахрос.

— Нет, что ты!.. — даже отодвинулась от подруги Турсуной. — Ничего не знает. Он потому меня и увез от дяди, что в Ташкенте началась эта… как ее… революция!

Ахрос невесело улыбнулась.

— Если бы дядя Тургунбай узнал об этом, он бы кричать начал. Ругался бы очень.

— А знаешь что, Ахрос, — шепотом заговорила Турсуной, пододвинувшись вплотную к подруге. — Отец теперь стал не такой, как всегда. Раньше он только по пятницам в мечеть ходил, а сейчас — каждый день. В Шахимардан часто ездит на могилу святого…

Турсуной замолчала. Слепая несколько мгновений не отвечала, словно ожидая, что Турсуной скажет еще что-нибудь. Но Турсуной, нетерпеливо положив руку на плечо подруги, потребовала:

— Говори. Ты, наверное, что-нибудь слышала?

Ахрос начала говорить тоже шепотом, медленно, словно обдумывая каждое слово.

— Дядюшка Тургунбай не один ездит в Шахимардан. Все ездят. И Абдусалямбек ездит, и старшина Данияр ездит… к ишану Исмаилу Сеидхану. Говорят, у русских война началась. Советоваться ездят, как быть. Говорят, мусульмане против русских будут. Наверно, и здесь война будет.

— Как ты это узнала?

— Баймурад как-то вместе с хозяином был в Шахимардане. Слышал там. Приехал и рассказал Джуре, а Джура — мне, — прошептала Ахрос.

В богатом хозяйстве Тургунбая летом работало по десять, а то и по пятнадцать сезонных работников. Баймурад и Джура были постоянными батраками, причем Баймурад считался любимцем хозяина. Турсуной передернула плечами.

— Не люблю Баймурада. Он на кошку похож. Ходит, словно подкрадывается, и говорит всегда сладеньким голосом.

— А что тебе до него, — равнодушно ответила Ахрос. — Ты хозяйская дочь, вот он тебе и улыбается.

— Зачем отец всегда с Баймурадом ездит? Ведь Джура лучше.

— Да, — нерешительно подтвердила Ахрос, — Джура хороший. Он честный и добрый. — И, заминая разговор о Джуре, Ахрос, подняв лицо и глядя на подругу незрячими глазами, спросила:

— Ты правда в Ташкент опять хочешь уехать?

— Тише ты, — остановила Турсуной подругу. — Говори тише. Услышит кто-нибудь.

— Кто может услышать? — усомнилась Ахрос. — Дядюшка Тургунбай — в отъезде, Джура — на поле, а Баймурад во дворе возится. Никого нет.

Но Ахрос ошиблась. Баймурад был совсем рядом, за полузакрытой дверью.

Работавший на дворе Баймурад незаметно прокрался к неплотно притворенной двери, ведущей на женскую половину дома. Его уже давно интересовало, о чем может дочь хозяина целыми часами толковать со слепой батрачкой. И это было не простое любопытство. За тридцать лет своей жизни Баймурад видел очень много плохого и совсем мало хорошего. А то, что выпало на его долю хорошего, было связано с хозяйской милостью. Поэтому Баймурад твердо усвоил себе привычку знать как можно больше о том, что может быть неизвестно самому хозяину. Ведь слуга, первым сообщивший то, что от хозяина хотели скрыть, всегда может рассчитывать на хозяйскую милость.

Первые же слова, которые удалось расслышать Баймураду, заставили его насторожиться. «Вон оно что, — размышлял про себя наперсник Тургунбая. — Дочка-то хозяйская в Ташкент удрать хочет. Не нравится ей в Ширин-Таше. С Тимуром каким-то сговорилась. С каким это Тимуром? А-а-а, сыном кузнеца. И эта слепая тварь ей во всем поддакивает. А сын-то кузнеца, смотри, что задумал…»

Но воспоминание о сыне кузнеца охладило Баймурада. «Хотя этому щенку всего лет семнадцать, но злости и силы у него, как у десятка верблюдов. А если еще кузнец ввяжется, тогда и сам аллах их не одолеет».

Неожиданный стук в ворота заставил Баймурада пулей вылететь во двор. Вернулся Тургунбай.

Через полминуты Баймурад, почтительно поддерживая хозяина за локоть, помог ему слезть с коня. Тургунбай, разминая отекшие ноги, направился к дому. Уже поднявшись на террасу, он крикнул Баймураду:

— Когда приберешь коня, приведи барашка пожирнее. Резать будешь. Вечером гости приедут.

Стук в ворота и голос Тургунбая прервали задушевный разговор девушек. Турсуной склонилась над вышивкой, а Ахрос медленной и осторожной походкой слепца вышла из комнаты. Она слышала слова Тургунбая о гостях. Значит, надо будет много воды. А обязанность носить воду лежала на Ахрос.

Ширин-Таш — самое обычное селение, каких много было в Туркестане в ту пору.

Всякий, въезжавший на его кривые, пыльные летом и грязные зимою улицы, долгое время видел только низенькие, ветхие, слепленные из земли лачуги. Выбравшись к центру селения, путник начинал замечать, что постройки становятся более добротными, а земляные стены — дувалы, огораживающие дворы, — не размыты дождями. Это были усадьбы относительно благополучных хозяев.

И только окинув взглядом с какого-нибудь возвышенного места все селение, можно было насчитать четыре-пять усадеб, бесцеремонно раздвинувших своими стенами сельскую мелкоту. Стены этих усадеб были высоки и прочны. Огромные ворота сделаны из добротного леса и покрыты затейливой резьбой. И любой встречный мог объяснить путнику, что огромная, чуть не в десятину усадьба принадлежит почтенному Миршарабу Алиханову; что резные ворота напротив его дома ведут во двор уважаемого Данияра Шамансура — старосты селения; что около главного арыка раскинулся окруженный садом дом широко известного богача Абдусалямбека; по правую сторону его облюбовал себе место достойнейший и богатейший из жителей селения, всеми уважаемый Тургунбай, а около мечети, под сенью столетнего карагача, находится дом высокочтимого муллы Сеида Гияса, человека святой жизни и высоких нравственных качеств. Все это была деревенская знать. Средних хозяев было не так уж много. Каждый из них всеми силами, правдой и неправдой старался разбогатеть, чтобы встать наравне с наиболее богатыми. Некоторым удавалось вскарабкаться на вершину, но это были только одиночки. Большинство не выдерживало, разорялось и скатывалось вниз, пополняя собой ряды сельской голи.

Селение Ширин-Таш в округе звали «селением ишана». Ишан Исмаил Сеидхан владел в Ширин-Таше большими участками земли и пользовался огромным влиянием на жителей. Он был одним из самых авторитетных ишанов среди мусульманского духовенства Ферганской долины, хранитель могилы Али Шахимардана, уже при жизни почитавшийся святым. Все богачи и среднее дехканство были мюридами — последователями Исмаила Сеидхана, покорными исполнителями его воли.

Наиболее многочисленная часть населения — издольщики и батраки. Все они были опутаны такой долговой кабалой, что, по существу, являлись рабами Исмаила Сеидхана и его мюридов. Из бедноты только с десяток семейств владели небольшими наделами земли и сохранили кое-какую самостоятельность.

Особенно тяжелым в кишлаке было положение женщин.

И если невыносимо тяжело было женщинам, обладающим всеми дарами природы, то на какую жизнь могла рассчитывать безродная девушка-батрачка, к тому же слепая?

Тяжела, бесконечно тяжела была жизнь Ахрос в родном селении. Даже каторжник, на всю жизнь приговоренный к подневольному труду в кандалах, был счастливее ее. Он видел. Его не окружала постоянная непроглядная тьма. У него всегда оставалась надежда на то, что, авось, стража зазевается и он сможет улизнуть, сможет разбить камнем кандалы и снова стать свободным.

У слепой же батрачки Ахрос впереди не было никакого светлого проблеска. С детства она не знала ни любви, ни ласки, а слепота сделала ее жизнь тяжелее каторжной. Те, кто хотели бы ей помочь, сами не имели ничего, а для состоятельных жителей селения она была только даровой рабочей силой, которую можно было нагружать работой, как любого осла, но кормить значительно хуже.

Сынки сельских толстосумов не давали ей прохода.

— Слепая! Слепая! — раздавались злорадные, хотя еще и пискливые голоса будущих правоверных мусульман, едва лишь слепая батрачка появлялась на улице. Удары палками, комьями земли, щипки и толчки сыпались на нее градом.

По всей вероятности, Ахрос так и погибла бы под чьим-нибудь забором, если бы не семья Саттара Мирсаидова — сельского кузнеца. Среди кучки еще не закабаленной Исмаилом Сеидханом и его мюридами бедноты выделялся кузнец Саттар Мирсаидов. Слава о золотых руках кузнеца Саттара разнеслась далеко за пределы селения. Окованные им брички и арбы колесили по всей Ферганской долине, а ножи, сработанные Саттаром-кузнецом, можно было встретить и за пиршественным столом у богачей и на поясе у чабанов, пасущих их отары. Правда, ножи богачей были отделаны золотом, зато ножи чабанов славились остротой и прочностью.

Слава лучшего мастера в округе не принесла Саттару богатства, но сделала его независимым от кучки мироедов. Сельские святоши не решались задевать кузнеца, зная его гордый и непримиримый характер. Те же, кто все-таки становились на пути Саттара, на собственном опыте убеждались, что кузнец не уступит никому и что язык у него острее тех ножей, которые он выковывал для чабанов в своей кузнице.

Сам кузнец, занятый с утра до ночи в насквозь прокопченной кузнице, мало обращал внимания на Ахрос. Только изредка, встречая ее по пути, он не забывал сказать ей пару ободряющих слов или разогнать толпу озорников, издевавшихся над слепой девушкой. Зато у жены Саттара-кузнеца Розии-биби находилось время позаботиться об Ахрос, починить, а то и сшить ей платье. Розия-биби относилась к Ахрос по-матерински.

У кузнеца был только один сын — семнадцатилетний Тимур, такой же, как и отец, смелый и непримиримый. Он-то и являлся постоянным защитником Ахрос от издевательства сельских мальчишек.

Благодаря ласкам и заботе Розии-биби Ахрос была одета, хотя и в очень старое, но всегда аккуратно заплатанное платье. В зимние месяцы, когда никому не была нужна даже даровая батрачка, Ахрос всегда находила в доме кузнеца теплый угол и кусок хлеба. Розия-биби не боялась отстаивать интересы Ахрос даже в таких делах, как плата за труд слепой батрачки. Когда какой-либо из толстосумов слишком уж бессовестно обманывал Ахрос, Розия-биби, разъяренная, отправлялась к дому обидчика и ни разу не возвращалась с пустыми руками. Благочестивые святоши боялись ее резкого языка не менее, чем языка самого Саттара.

Так и жила Ахрос. Ей шел уже двадцатый год. Это была высокая, худощавая девушка, обычно одетая в обноски. Ее густые черные волосы никогда не заплетались во множество тоненьких косичек, как это принято было у девушек, а стягивались старым, много раз стиранным, потерявшим всякий цвет платком.

Лицо Ахрос было довольно красиво, но черно от постоянного загара и хранило неизгладимый отпечаток какой-то притупленности и печали, свойственной большинству рано ослепших людей.

Сегодня воды требовалось много. Водоем находился в центре селения, и Ахрос раз десять пришлось сходить к нему. Наполнив последний раз бурдюк и перекинув лямку через плечо, девушка устало распрямилась и медленно зашагала через площадь к калитке дома Тургунбая.

Хотя лямка тяжелого бурдюка резала плечо, а раскаленная пыль обжигала босые ноги, девушка улыбалась. Сегодня все обошлось благополучно. Сельские озорники, видимо, попрятались от жары, и никто не обидел Ахрос во время многократных путешествий к водоему. Никто не ударил и не ущипнул ее, никто не столкнул ее с тропинки в придорожную колючку. А главное, никто не отбросил в сторону пустого бурдюка. Так трудно потом бывает на ощупь разыскать то место, куда брошен бурдюк. А эти мальчишки всегда стараются забросить его туда, где колючка погуще, а шипы ее суше и длиннее.

Вдруг Ахрос приостановилась. Изощренный слух ее сразу узнал тяжелые шаги рабочих волов Тургунбая.

«Значит, Джура возвращается с поля», — подумала Ахрос, осторожно сворачивая к краю тропинки.

Теперь Ахрос различила шаги самого Джуры, хотя батрак, так же как и девушка, был бос. Вот его рука легла на лямку, больно резавшую плечо, и тяжесть, пригибавшая Ахрос к земле, исчезла. Джура снял с плеча девушки бурдюк и вскинул его себе на спину.

— Почему с бурдюком за водой пошла? — негромко спросил он.

— Воды много надо. К хозяину гости приедут, — так же тихо ответила Ахрос.

— Что ж, не могли подождать? Я бы вернулся и наносил. Ведь гости-то вечером приедут.

— Вечером, — согласилась Ахрос.

— Возьми.

Джура взял ее руку и положил на ладонь пару груш.

— Возьми, кушай, — с грубоватой лаской в голосе проговорил он.

— Зачем ты? Увидят, — слабо запротестовала девушка.

— Я не с деревьев, с земли подобрал. Падалица. Не подберешь — все равно сгниют.

— Заругает хозяин, если увидит.

— Тогда спрячь, потом съешь. На еще!

Благодарная за непривычную ласку, девушка, смущенно улыбаясь, поспешно спрятала груши.

В комнате для гостей было полутемно и прохладно. Наружные ставни огромных стрельчатых окон, еще с утра плотно закрытые, не пропускали дневного зноя. Только через щели в ставнях лучи солнца могли заглянуть в помещение. От этого по всей комнате тянулись тонкие струйки света. Узкие золотистые полоски расчертили ковры, покрывавшие пол.

У стены, на разостланном поверх ковра стеганом одеяле, подложив под локоть подушку, лежал Тургунбай. Привалившись спиной к стене, он отдыхал после утомительной поездки. Сегодня Тургунбаю пришлось проехать немало, а солнце уже с утра жгло немилосердно.

Умиротворенный тишиной и прохладой, Тургунбай дремал, с удовольствием разрешая сну овладевать собою. Гости приедут только к закату, значит, можно часа три-четыре поспать. С подготовкой угощения справятся и без него.

Тургунбай в полусне стал припоминать, все ли нужные распоряжения им сделаны, не забыл ли он чего-нибудь. «Нет, ничего не забыл», — удовлетворенно подумал он и, вынув подушку из-под локтя, опустил на нее голову.

Ночью ему не пришлось поспать. Выехав с вечера в Шахимардан, он уже под утро, в самом конце пути, встретил пешего гонца, бежавшего из Шахимардана в Ширин-Таш. И не вообще в Ширин-Таш, а лично к нему, Тургунбаю. Гонец сообщил, что ишан Исмаил Сеидхан завтра к вечеру приедет в Ширин-Таш и остановится у него, у Тургунбая.

Ишан, в дни своих редких наездов в Ширин-Таш, всегда останавливался у кого-нибудь из своих мюридов. Любой из них считал за великую честь принять в своем доме святого наставника. Но ишан был разборчив. Многие даже из очень почтенных жителей селения годами не имели возможности выразить обильным угощением свою любовь и преданность ишану. У Исмаила Сеидхана были мюриды, которых он особенно любил и отличал. Тургунбай же всего два раза удостоился посещения ишана, хотя и был одним из самых ревностных его почитателей.

Получив весть, Тургунбай сразу заторопился обратно. Гонцу, нагловато смотревшему на запыленного после долгой дороги старика, Тургунбай сказал:

— Передайте высокочтимому ишану, что его недостойный слуга не пожалеет своего имущества и подобающим образом примет господина в своем скромном жилище.

Но гонец ответил тоном, в котором слышалось пренебрежение:

— Святой ишан повелел передать вам, что он не желает парадной встречи. Пусть все будет скромно и тихо. Но он повелел сказать, что был бы рад встретить в вашем доме самых достойных людей Ширин-Таша. — И гонец назвал несколько имен.

Щедро одарив сразу ставшего льстивым и почтительным гонца, Тургунбай повернул коня в обратный путь.

Вначале старик был недоволен тем, что ему не удастся встретить ишана так, как он рассчитывал. Но, поразмыслив, Тургунбай сообразил, что, пожалуй, выбор его дома и ограниченный круг мюридов, с которыми Исмаил Сеидхан пожелал встретиться при содействии Тургунбая, показывает особое доверие ишана к нему.

Смекнув это, Тургунбай повеселел и энергично погнал усталого коня, торопясь побыстрее вернуться в Ширин-Таш.

На лице засыпавшего Тургунбая появилась довольная улыбка. Через пять-шесть часов в этой комнате будут пировать сам ишан Исмаил Сеидхан, хранитель шахимарданского святилища, и наиболее уважаемые из богачей Ширин-Таша.

Но сладкие мечты Тургунбая были прерваны. Скрипнула дверь, в комнату сначала ворвался свет яркого дня, затем кто-то переступил порог и снова затворил дверь.

Тургунбай поднял голову и, рассмотрев в полумраке того, кто осмелился прервать его отдых, сердито спросил:

— Ну, что тебе еще надо, сын осла? Зачем ты притащился сюда без зова?

Но Баймурада ни капельки не огорчил сердитый голос хозяина. Плотно прикрыв дверь, он торопливо, на цыпочках, перебежал комнату и, опустившись на одно колено возле Тургунбая, прошептал:

— Хозяин! Я сегодня слышал разговор вашей дочери Турсуной с этой слепой падалью Ахрос.

Тургунбаю смертельно хотелось спать. Проворчав в ответ Баймураду, что он выгонит его, если ленивый батрак вместо работы будет слушать, о чем болтают глупые девчонки, Тургунбай опять опустил голову на подушку и закрыл глаза.

Но Баймурад не уходил. Он остался сидеть, лишь отодвинувшись настолько, чтобы Тургунбай не мог достать его, пожелав отвесить затрещину назойливому работнику.

С полминуты прошло в молчании. Затем Тургунбай медленно открыл глаза. Увидев, что батрак по-прежнему сидит неподалеку от него, Тургунбай смерил глазами расстояние и, убедившись, что ударить Баймурада кулаком, не вскочив с постели, нельзя, а вскакивать ему не хотелось, рассвирепел:

— Уходи, ленивая собака! Если к вечеру не будет готово все, что приказано, я с тебя шкуру спущу. Уходи!

Баймурад, видя, что хозяину лень вставать для расправы, даже не пошевелился. Он только тихо, почти шепотом, проговорил:

— Ваша дочь Турсуной собирается уехать обратно в Ташкент.

Сон моментально слетел с Тургунбая. Рывком подняв голову с подушки, он уселся на одеяле.

— Ты что, сын бела, лишился остатков ума? Зачем моя дочь поедет обратно в Ташкент?

— Потому что ей там нравится, — ответил Баймурад.

Тургунбай несколько мгновений сидел молча, обдумывая сообщение. Баймурад ожидал, что хозяин разразится яростным взрывом криков и брани, потребует дочь к себе и приступит к расправе.

Но взрыва не произошло. Тургунбай пренебрежительно усмехнулся и махнул рукой.

— Без моего разрешения она никуда не уедет. Я отец, — проговорил он. — Иди работай!

И Тургунбай снова начал укладывать свое тучное, но все еще могучее тело на одеяло.

— Она знает, что вы не разрешите. Она бежать хочет. Тимур, сын кузнеца Саттара, поможет ей добраться до Ташкента, — проговорил Баймурад безразличным голосом и поднялся, чтобы выйти из комнаты. Но едва лишь он сделал шаг к двери, как, пораженный последними словами наперсника, Тургунбай рявкнул:

— Садись! Рассказывай, шелудивая собака, все, что тебе известно.

Баймурад сам испугался бешеной ярости, прозвучавшей в окрике Тургунбая. Приниженно, скулящим от страха голосом, он передал Тургунбаю все, что слышал.

Тургунбай был ошеломлен. Он видел, что Баймурад не обманывает, — как бы и впрямь Турсуной не решилась бежать из родного дома, а уж от сына кузнеца всего ждать можно.

Впервые Тургунбай почувствовал себя растерянным. Что-то надо было предпринять, и предпринять немедленно, а что, он и сам не знал.

Чутьем он понимал, что криками и угрозами, пожалуй, только испортишь дело, что надо крепко обдумать все и действовать осмотрительно.

— Выйди, — угрюмо приказал он Баймураду, — подожди за дверью. Я позову.

Баймурад, почтительно согнувшись, вышел.

Тургунбай встал, несколько раз медленно прошелся по комнате. Мысли, как облако назойливой мошкары, роились в его мозгу.

«Баймурад не лжет, — думал Тургунбай. — Но если в селении узнают, что у Турсуной есть что-то с Тимуром, сыном этого богоотступника Саттара, то позор, который обрушится на мою голову, мне не избыть до самой могилы. Надо запретить Баймураду распускать язык, пригрозить ему. Пусть и дальше следит и обо всем мне рассказывает. Это первое. Потом надо убрать из кишлака этого кузнечонка; лучше даже, если он исчезнет вместе с отцом. Но как это сделать? Надо придумать! А затем поговорить с Турсуной. И если она не послушается, запереть ее. Запретить выходить из женских комнат даже в наружный двор. Надо рассказать обо всем святому ишану и спросить его совета. Но об этом потом. Сейчас самое главное — заставить молчать Баймурада и избавиться от кузнечонка».

Решив это, Тургунбай снова уселся на одеяло и негромко позвал:

— Баймурад!

Батрак боком проскользнул в дверь. У него был испуганный вид. Видимо, он уже раскаивался в том, что поторопился все рассказать хозяину.

— Садись! — коротко приказал ему Тургунбай.

Баймурад сел почти посредине комнаты, не решаясь подойти к хозяину ближе. С минуту оба молчали. Батрак настороженно следил за каждым движением Тургунбая, а тот, опершись локтями о колени подогнутых ног, сосредоточенно смотрел на ковер, застилавший пол комнаты.

Затем Тургунбай кивнул головой на плеть, висевшую на стене недалеко от того места, где он сидел. Плеть была свита из толстых воловьих жил. В конец ее были вплетены несколько металлических пластинок.

— Видишь? — мрачно спросил Тургунбай.

— Вижу, — испуганно ответил Баймурад.

— Знаешь, что будет с человеком, если его по голой спине ударить этой плетью, ну, скажем, хотя бы двадцать раз?

— Знаю, — совсем упавшим голосом, чуть слышно, проговорил Баймурад. — Человек умрет.

— Так вот, если ты, сын вонючего шакала, еще кому-нибудь расскажешь то, что рассказал сейчас мне, я сам буду бить тебя этой плетью, и не двадцать, а двести раз, пока от тебя не останется лепешка из мяса. Понял?

— Понял, — замирающим от страха голосом ответил Баймурад. — Я никому не скажу, хозяин.

— А за то, что ты все это узнал и первому рассказал мне, я тебя награжу. Хорошо награжу. Смотри и впредь, как следует. Все, что увидишь и услышишь днем, вечером, должен знать я. Понял?

— Понял, хозяин, понял! Все сделаю! Не беспокойтесь, — захлебывался от готовности услужить Баймурад.

— А теперь вот что, — приказал Тургунбай. — Сбегай-ка к Саттару-кузнецу и пригласи его сюда. Да побыстрее.

Баймурад со всех ног кинулся выполнять приказание, радуясь, что и на сей раз хозяйская плеть не погуляла по его спине.

Тургунбай больше не думал о сне.

Не взглянув на мягкое одеяло в прохладной полутемной комнате, он вышел вслед за работником на террасу, тянувшуюся вдоль выходившей во двор стены дома.

Несмотря на свои пятьдесят пять лет, Тургунбай был еще крепок и силен. В его окладистой черной бороде только кое-где серебрились первые вестники старости — седые нити. Невысокий и широкоплечий, он стоял, широко расставив толстые ноги, и из-под черных нависших бровей оглядывал двор. Излишняя тучность делала его тело массивным, неповоротливым, грубым, как изваяние какого-то неизвестного недоброго бога.

Оглядывая свои владения, Тургунбай обдумывал предлог для того, чтобы удалить кузнеца с сыном из Ширин-Таша хотя бы на время, пока он посоветуется со святым ишаном и решит, что делать с дочерью. Раздумье было недолгим. Тургунбай кивнул головой, словно соглашаясь с кем-то, и удовлетворенно потер руки. Предлог нашелся.

Джура, рубивший под навесом дрова для варки вечернего плова, не заметил хозяина, появившегося на террасе.

Неподалеку от Джуры возилась около очага Ахрос. Батрак и слепая работница о чем-то негромко переговаривались. Тургунбай прислушался, но не мог разобрать ни одного слова.

«О чем могут болтать эти незаконнорожденные?» — подумал он, с неудовольствием рассматривая крепкую и ладную фигуру батрака. Джура легко, казалось, совсем без всякого усилия, перерубал толстые, как оглобли, палки сухого тала.

Тургунбай презирал своих батраков, но Джуры он побаивался. Слишком уж независимо держался этот батрак. В его взгляде было что-то такое, что мешало Тургунбаю ударить или обругать Джуру, как любого из своих батраков. У Тургунбая Джура батрачил второй год. До этого он несколько лет пропадал из кишлака, работал на одном из ферганских хлопковых заводов. Тургунбай, считавший, что работа на заводе портит людей, давно бы прогнал неприятного ему батрака, но Джура был очень выгодный работник. Молодой, сильный, он один мог сделать то, на что надо было нанимать двух, а то и трех человек.

— Вот стрекочут, проклятые, — проворчал Тургунбай, разозленный тем, что не мог понять, о чем говорят его работники. — Рады, что языком нельзя работать на хозяина. — Он отвернулся от батраков, не в силах сдержать накопившегося раздражения.

Не заметила отца и Турсуной, когда, выскользнув из калитки внутреннего дворика, подошла к Джуре и тихо просила:

— Отец сердитый приехал?

— Я не видел его, Турсуной, — ответил Джура, прекратив на мгновение работу. — Он в комнате для гостей с Баймурадом разговаривает.

— Турсуной! — негромко окликнул девушку Тургунбай. — Подойди сюда.

Турсуной вздрогнула и, повернувшись, увидела стоящего на террасе отца. На лице девушки сразу же появилось выражение замкнутости и затаенного страха. Она медленно подошла к террасе.

Тургунбай из-под нахмуренных бровей внимательно следил за каждым шагом дочери.

«Красива, — подумал он, оглядывая стройную фигуру и прелестное лицо Турсуной. — Красива и совсем взрослая. Замуж пора. Замуж отдам — забудет о Ташкенте думать».

— Все ли в порядке, дочка? — спросил Тургунбай, стараясь придать своему голосу возможную ласковость.

— Все хорошо, отец. Благодарю.

— Не скучаешь?

В лице Турсуной что-то дрогнуло. Но тем же спокойным голосом девушка ответила:

— Не скучаю, отец. Вышиваю. Подруги приходят. Когда Ахрос свободна, с ней говорю.

— С Ахрос? — сделал удивленное лицо Тургунбай. — О чем можно говорить с этой слепой дурой? Что она понимает?

— Она все понимает, отец, — с неожиданной горячностью ответила Турсуной. — Ахрос только не видит, а так она умнее многих моих подруг.

— Умнее?! — развеселился Тургунбай. — Неужели умнее, чем даже дочка Абдусалямбека?

Турсуной знала, что отец рассчитывает жениться на Джамиле — дочке Абдусалямбека. Знала Турсуной и то, что Абдусалямбек не прочь породниться с Тургунбаем. Смущало Тургунбая только одно, что его будущая жена — сверстница и подружка его собственной дочери. Вот если бы Турсуной вышла замуж, тогда другое дело.

Турсуной догадывалась о колебаниях отца, и ей втайне доставляло удовольствие сознание того, что она является причиной, мешающей Тургунбаю ввести в дом новую жену. Девушку глубоко возмущала мысль, что вместо покойной матери в доме появится какая-то посторонняя женщина. Турсуной считала, что даже тайные намерения отца оскорбляют память покойной матери. Поэтому на насмешливый вопрос отца девушка ответила запальчиво:

— Конечно, Ахрос умнее Джамили. Эта толстуха Джамиля только и умеет есть да спать. А если начнет разговор, то обязательно о замужестве.

Глаза Тургунбая подернулись маслом.

— О замужестве мечтает, — начал он, намереваясь расспросить, что говорят девушки о замужестве, но вдруг, вспомнив, что перед ним родная дочь, круто оборвал:

— Делать вам нечего, вот вы и болтаете. С Ахрос ты поменьше разговаривай. Ишь тоже, ровню себе нашла! Слепую дуру! Джамиля, дочка Абдусалямбека, по слухам, — девушка скромная и воспитанная.

Турсуной, потупившись и прикусив нижнюю губу, молчала. Но своенравная, прямая, как стрела, морщинка появилась на переносице девушки.

Тургунбай смотрел на дочь и думал, что она совсем непохожа на ту плачущую, робкую девочку, которую он три года назад отвез погостить к Ахмедбаю.

«Испортил ее Ташкент. Совсем другая стала. От рук отбилась. Хорошо еще, что успели привезти ее до всей этой кутерьмы, которая сейчас там поднялась», — горестно подытожил свои размышления Тургунбай, а вслух строго проговорил:

— Неприлично молодой девушке выходить из женской половины с открытым лицом. Мимо ворот люди ходят. Увидят тебя гололицую — что говорить будут? Прослывешь нескромной, непорядочной девушкой. Ведь я купил тебе хорошую паранджу, даже не одну. Дорого заплатил. Почему не носишь?

— Что же, мне и во дворе паранджу одевать? — передернула девушка плечами. — Наношусь еще, успею.

— Выходить из женских комнат без паранджи запрещаю, — строго сказал Тургунбай. — Ты не какая-нибудь… Ты моя дочь. Запрещаю.

Турсуной подняла голову и умоляюще взглянула на отца. Но тот, делая вид, что не заметил взгляда дочери, так же строго проговорил:

— Сегодня у меня в доме праздник. Сам святой ишан Исмаил Сеидхан удостоил меня своим посещением. Одень на себя все самое лучшее. Может быть, святой ишан будет настолько милостив, что пожелает принять угощение из твоих рук.

— Я не пойду, отец! Я боюсь, — испуганно проговорила Турсуной.

— Нечего бояться, глупая. Ишан Исмаил Сеидхан — человек святой жизни, и услужить ему — это значит свершить благое дело, — нравоучительно произнес Тургунбай и вдруг воскликнул громким, подчеркнуто любезным голосом:

— А, дорогой Саттар! Простите, что я вас побеспокоил. Но дело-то уж очень срочное. Никаких отлагательств не терпит.

Турсуной удивленно оглянулась.

От ворот, в сопровождении Баймурада, шагал высокий, весь перемазанный в саже и угле кузнец Саттар. Видимо, посланец Тургунбая оторвал кузнеца от работы.

Саттар даже не снял грязного прожженного передника и не отмыл черных от угля и металла рук. Рядом с кузнецом шел его сын Тимур, коренастый и широкоплечий юноша.

Целое зарево вспыхнуло на лице Турсуной. Она окаменела от неожиданности и смущения. Но над головой прозвучал сердитый голос Тургунбая.

— Ну, чего уставилась, бесстыдница? Разве можно гололицей перед мужчинами стоять! Иди к себе!

Девушка опрометью бросилась на женскую половину дома.

— Зачем мы понадобились вам, Тургунбай? — низким хрипловатым голосом спросил Саттар после взаимных приветствий. Кузнец был удивлен тем, что, обычно хмурый и суровый, Тургунбай сегодня прямо-таки сиял от доброжелательности.

— Не здесь, не здесь, — распахивая дверь в комнату для гостей и приглашая кузнеца следовать за собой, проговорил Тургунбай. — Здесь прохладнее. Да и чай сейчас нам сюда принесут.

— За угощение спасибо, только некогда нам, — пробасил Саттар. — Работа не ждет.

— И много у вас сейчас работы? — полюбопытствовал Тургунбай.

— Не очень много, но все же есть. Без дела не сидим, — ответил Саттар, усаживаясь на ковер. Рядом с ним, только чуть-чуть позади, сел Тимур.

— Ай, яй, яй! — покачал головой Тургунбай. — Что же я-то делать буду?! Я как раз хотел попросить тебя, братец Саттар, об одной услуге. За ценой я бы не постоял.

— Какую же это услугу может оказать ничтожный кузнец Саттар почтенному Тургунбаю? — неторопливо спросил кузнец и невозможно было понять, серьезный или издевательский смысл вложил он в свои слова.

Тургунбай опасливо взглянул на собеседника. Кто знает, что на уме у этого кузнеца? Говорит как будто почтительно, а в словах все же есть что-то такое, что легко можно принять за насмешку. Но лицо Саттара было серьезно и выражало только спокойное внимание.

— Дело вот в чем, дорогой Саттар, — заговорил Тургунбай. — Я заказал в Турт-Агаче Усто-Байраму три арбы. Еще на той неделе Усто-Байрам известил меня, что арбы готовы. Но туртагачский кузнец умер нынешней весной и арбы оковать некому. Да и кто лучше тебя сделает эту работу! Ты мог бы поговорить со вдовой кузнеца из Турт-Агача и в его кузнице оковать мои арбы.

— Покойного Шамурада я знал хорошо, — задумчиво проговорил Саттар. — Думаю, что жена Шамурада даст мне ключ от кузницы. Да вот беда, работы у меня сейчас порядочно. Разве ночь поработать? — И кузнец вопросительно взглянул на сына. Тимур молча пожал плечами, выражая этим свое согласие с любым решением отца.

— Конечно, конечно, поработайте ночью, — начал уговаривать кузнеца Тургунбай. — Если у тебя нечем хорошо осветить кузницу, я прикажу дать один мой фонарь, их у меня три. Даже два дам, сам с одним обойдусь. Ночь поработаете, а утром поезжайте в Турт-Агач. Арбы мне позарез нужны. Вдвоем со своим сыном-молодцом вы быстро их окуете. За ценой я не постою.

Прельщенный большой ценой, а Тургунбай действительно не поскупился на деньги, Саттар согласился выехать на неделю в Турт-Агач. Тургунбай, заявив, что он целиком доверяет искусству и честности Саттара, немедленно оплатил всю работу вперед.

Шагая рядом с отцом из дома Тургунбая, Тимур после долгого молчания проговорил:

— Почему этот старый шакал вдруг стал таким ласковым и щедрым? Он, по-моему, что-то задумал, отец?

— Да, — раздумчиво протянул Саттар, — сегодня Тургунбай был совсем не похож на Тургунбая. Это неспроста.

— Отец, мне не хочется сейчас уезжать из дома, — нерешительно, весь зарумянившись, проговорил Тимур. — Не по душе мне ласковость Тургунбая.

— Эх, сынок, и мне не по душе. Да что поделаешь!? Жить-то надо! Матери обувь надо справить. Да и у тебя халата на зиму нет.

Тимур ничего не ответил отцу. Старый Саттар был прав. Юноша мрачно сплюнул и больше не заговаривал.

Отец с сыном молча дошли до кузницы и принялись за прерванную работу.

Кузница стояла на отлогом каменистом скате, тянувшемся к мелкой, но шумной речушке, сбегавшей с недалеких гор. Ни один из самых старых жителей Ширин-Таша уже не помнил, кто и когда задумал строиться на этом каменистом пустыре. От всей постройки уцелел только угол и две полуразвалившихся стены. Их-то и облюбовал Саттар, когда, еще в молодости поселившись в Ширин-Таше, задумал строить кузницу. К двум полуразвалившимся стенам он добавил еще две сплетенные из веток, старательно обмазав их глиной. Только дверь Саттар-кузнец сделал не сам. Широкая и крепкая, она была куплена им на базаре года через два после того, как он начал кузнечить. Первые два года кузнец вообще обходился без двери. Все это сооружение Саттар сначала покрыл тонкими жердочками, а затем слоем камыша, который также обмазал глиной.

Неказиста была у Саттара кузница. Большую половину ее занимали горн и огромный карагачевый чурбан с укрепленной на нем наковальней. В одном углу был свален различный железный хлам: старые лемеха, проржавленные лопаты, обломки топоров и кетменей. В другом — чуть не до крыши грудился хрусткий древесный уголь. И стены и потолок были обильно покрыты сажей, свисавшей с потолочных жердочек жирной бархатистой бахромой.

И все же, несмотря на внешнюю неказистость, кузница Саттара была, пожалуй, самым людным местом в Ширин-Таше. В этом отношении с ней могли поспорить только мечеть, и, может быть, чайхана.

К вечеру в кузнице у Саттара всегда собиралось много народу. Кто приходил для того, чтобы забрать отданный в починку серп или лемех, кто приносил что-нибудь исправить, но большинство заходило просто так, посидеть, поговорить, узнать новости и самому поделиться своей бедой или радостью. Всему кишлаку было известно, что Саттар-кузнец не откажет человеку в совете, а годы показали ширинташцам, что советы Саттара были всегда полезными и правильными.

Односельчане рассаживались возле стен, прямо на земле, примащивались на обломках старого железа, и беседа, то тихая, неслышная, то переходившая в яростный спор, тянулась часами под буханье тяжелого молота Саттара и надсадные вздохи старых дырявых мехов. Конечно, среди посетителей кузницы не было богатых людей. Они побоялись бы испачкать свои дорогие халаты в кузнечной саже. Да и о чем им было говорить со старым кузнецом? Не совета же просить! А послать в починку поломанный лемех или мотыгу они могли и с работником.

Сегодня у Саттара-кузнеца не было времени для беседы. Приходившие в кузницу дехкане, узнав, что он торопится закончить работу и утром уехать в Турт-Агач, желали ему благополучного пути и уходили по домам.

Под вечер в кузнице остался только весельчак и задира Юсуф, батрак Абдусалямбека. Как раз для Абдусалямбека Саттар должен был сегодня отковать новые кетмени. А кетменей надо было немало. Абдусалямбек держал много работников и не позволял им сидеть без дела.

Саттар торопился. Юсуф несколько времени молча наблюдал за кузнецом, а затем встал к мехам, освободив Тимура для работы у наковальни. Теперь дело пошло быстрее.

Начало темнеть. Работать в кузнице становилось все труднее. Саттар сердито крякал, нетерпеливо поглядывал на дверь. Но в тот момент, когда кузнец хотел было прекратить работу, в кузницу вошел Джура с двумя фонарями. Тургунбай не забыл своего обещания.

— Прислал-таки, — проворчал Саттар. — Расщедрился.

— Что-то не похоже на моего хозяина, — проговорил Джура, зажигая фонари. — Сам приказал долить в фонари керосина, а то, говорит, Саттару-кузнецу темно будет работать.

— Передохни, сынок, — улыбнулся Саттар сыну. — Теперь к полуночи управимся. Садись, дружище Джура, — пригласил он работника.

— Скажите все-таки, дядюшка Саттар, — не унимался Джура, — за что вам такая честь от Тургунбая?

Старый кузнец рассказал батракам о своем разговоре с Тургунбаем.

— Вот сейчас мы с Тимуром и спешим, — закончил он свой рассказ. — Ночью поработаем, а чуть свет отправимся в Турт-Агач. Дней на пять, на семь.

Скромно сидевший в сторонке Тимур не удержался и спросил Джуру:

— Скажите, зачем вашему хозяину срочно арбы понадобились?

— Не знаю, — подумав, ответил Джура. — До весны они ему не нужны.

— А может, он откочевать куда-нибудь хочет, — ввернул Юсуф. — Куда-нибудь, где поспокойнее.

— Такого места сейчас не найти, — усмехнулся Саттар. — Везде сейчас бедный народ голову поднял.

— Голову-то поднял, — не унимался Юсуф, — а на плечах все равно богатеи сидят.

— Бог поможет, так мы не только голову поднимем, а и в весь рост выпрямимся, — с глубоким убеждением в голосе ответил старый кузнец. — А коль выпрямимся во весь рост, так все почтенные слетят с наших плеч.

— Скорей бы, — вырвалось у Юсуфа.

— От нас самих зависит, дорогой. — Кузнец положил руку на плечи молодого батрака. — Если все, кто беден, будут заодно стоять, то — скоро, а если каждый врозь, — то долго не осилим. Надо всем беднякам и батракам в куче держаться. Мы великая сила. Вместе один раз вздохнем — ураган будет.

— Какие новости из города, дядюшка Саттар? — вмешался в разговор Джура. — Василия Ивановича не видели?

— Василий Иванович вчера заезжал. Он в город за новым ремнем ездил.

— Какой Василий Иванович? — насторожился Юсуф.

— Тут один хороший человек. — Кузнец поднял с земли какой-то кусочек металла и, вертя его в руках, словно удивляясь, почему он валяется под ногами, добавил: — Раньше он на железной дороге работал, да уволили за участие в забастовке.

— Теперь он механиком на хлопковом заводе, — объяснил Юсуфу Джура. — Я вместе с ним работал, — и, обращаясь к кузнецу, спросил: — Так что говорил Василий Иванович, расскажите?

— Все по-старому, — понизив голос, ответил кузнец. — В городах Советы за власть борются. И в самих Советах борьба идет. Поналезло в них разных скорпионов. Но скоро, говорят, прикончат скорпионов.

— В городе прижмут скорпионов — они к нам сюда переберутся, — снова ввернул словечко Юсуф.

— Правильно, — рассмеялся неизвестно отчего развеселившийся кузнец. — Вот тогда-то и начнется настоящий сабантуй. Когда в городе прижмут, кого следует, Советы сами править будут. Город и деревне дорогу укажет и помощь подаст. Нам главное — всем в куче заодно быть.

— К моему хозяину сегодня гости приезжают, — переменил тему разговора Джура. — Кто — не знаю, но похоже, что из Шахимардана. Хозяин днем оттуда вернулся.

— Тоже почуяли. Припекать их, видать, начинает, — мрачно проговорил кузнец. — Город нам правильную дорогу показывает, а шахимарданское гнездо обратно народ завернуть хочет.

На минуту установилось молчание.

— Смотрите, друзья, чтобы наши «почтенные» и «высокочтимые» народ обрабатывать не стали, — снова заговорил кузнец. — Василий Иванович говорит, что в Коканде они какую-то пакость готовят.

— Не вовремя мы, отец, в Турт-Агач собрались, — начал Тимур, но Саттар бросил на сына недовольный взгляд, и юноша замолк.

— Пора идти, — поднимаясь, проговорил Джура. — Наверное, хозяйские гости скоро приедут. А ты не беспокойся, — улыбнулся он Тимуру, — неделя — небольшой срок. Да и Турт-Агач — не на седьмом небе. Зашевелятся толстопузые, мутить начнут — известим.

Попрощавшись, Джура шагнул в темноту быстро наступившей ночи. Не успел он отойти и десятка шагов, как из кузницы понеслись звонкие удары молота. Старый кузнец снова начал ковать.

Нынешний приезд ишана Исмаила Сеидхана совсем не походил ни на одно из его предыдущих посещений Ширин-Таша. На этот раз не собирались десятки мюридов ишана, не выстилали дорогу к дому, в котором решил остановиться Исмаил Сеидхан, коврами и кошмами, улицы селения не чернели от народа.

Тихо и незаметно проехал знаменитый хранитель шахимарданской могилы по засыпающим улицам Ширин-Таша. Густая темнота южной ночи уже опустилась на притихшее селение. Только кое-где в дворах еще пылали под очагами небольшие костры, блестели слабые язычки светильников, скупо освещая торопливую трапезу смертельно усталых, торопившихся ко сну людей. Наступали часы, когда полными хозяевами пустынных улиц становились собаки. Только их разноголосый лай, особенно звонкий в ночном безмолвии, нарушал тишину. Целая свора этих собак с яростным лаем окружила ишана и его двух спутников, когда они, въехав в Ширин-Таш, пробирались к дому Тургунбая. Ишан ехал молча по середине улицы, безучастный ко всему окружающему. Зато двум его спутникам-телохранителям пришлось основательно поработать нагайками, отбиваясь от наседавших собак, не испытывавших никакого уважения к высокому званию святого ишана Сеидхана.

Наконец всадники достигли цели. Высокие резные ворота широко раскрылись и, пропустив гостей, сразу же захлопнулись. Джура повесил на них замок чуть ли не в целый пуд весом.

Долгожданных гостей встретили все, кто находился в этот вечер в доме. Сам Тургунбай еще в воротах вцепился в стремянной ремень седла Исмаила Сеидхана. Рысцой он протрусил рядом с лошадью к террасе, на которую выходили гости из комнаты. Абдусалямбек почтительно задержал лошадь высокочтимого всадника около конца ковровой дорожки, расстеленной по ступенькам террасы до самых дверей комнаты. Правда, Абдусалямбек только одно мгновение держал повод. Он сразу же передал его подскочившему Баймураду, а сам сломя голову кинулся к Тургунбаю, помогавшему ишану сходить с седла.

Почтительно поддерживаемый под локти Тургунбаем и Абдусалямбеком, Исмаил Сеидхан был введен на террасу, а затем в комнату. Трое остальных, приглашенных по выбору самого ишана, стояли, согнувшись в низком поклоне все время, пока Исмаил Сеидхан слезал с лошади и поднимался на террасу.

Подготовленная для встречи почтенного гостя комната была ярко освещена двумя лампами «молния». Лучшее место у стены, застланное новым алайским ковром, было приготовлено для ишана. Поверх ковра лежали одно на другом несколько толстых ватных одеял, сложенных вдвое. На этом удобном и мягком сидении были разбросаны пять-шесть подушек, чтобы гость мог опереться на них локтем, а то и прилечь.

Ишана подвели к ковру и почтительно усадили. Затем полукругом расселись остальные. Кроме Тургунбая и Абдусалямбека, удостоились чести встретить ишана Сеид Гияс — мулла ширинташской мечети, Данияр Шамансур — староста селения и Миршараб Алиханов — человек, скупавший весь хлопок, выращиваемый на полях Ширин-Таша. Все это были люди уже в годах и самые уважаемые, самые богатые из всех уважаемых жителей селения.

— Мир вам. Да пребудет на вас милость всемогущего аллаха, — громко произнес Исмаил Сеидхан, усевшись на приготовленное для него место.

— Велик аллах! — согласно ответили ишану его верные ученики. — Велик аллах, да будет его благодать над вами!

Исмаил Сеидхан был высокий, еще очень сильный, худощавый старик с красивым властным лицом. Особенно выразительно подчеркивали эту властность черные, почти сросшиеся у переносья прямые брови и крупный хрящеватый нос с небольшой горбинкой. Глубоко сидящие глаза ишана, казалось, могли не только разглядывать человека, но и читать все его самые сокровенные думы. Несмотря на преклонный возраст — Исмаилу Сеидхану было уже за шестьдесят, — он был в расцвете сил, и медлительность его движений происходила не от телесной немощи, а высокий духовный сан требовал от своего носителя важности, чинности, неторопливости. Властная манера обращения, аскетическая сухощавость лица, гулкий красивый голос резко выделяли Исмаила Сеидхана из среды его последователей и вызывали в них чувство невольного и глубокого почтения.

Усадив высокого гостя и усевшись сам, Тургунбай негромко хлопнул в ладоши. Распахнулись двери, и Баймурад, одетый в новый праздничный халат, внес угощение. На разостланной посредине ковра скатерти появилось все, что могла дать щедрая туркестанская осень. Тургунбай, зная, что ишан проделал большой путь от Шахимардана до Ширин-Таша без отдыха, не поскупился на угощение. Немалые подарки почетному гостю уже лежали в дальнем углу комнаты, завернутые в кусок бесценной, вытканной золотом бухарской парчи.

Ишан звучным голосом прочел молитву и, благословив расставленные перед ним яства, первым положил в рот крошечный кусочек сдобной лепешки. Сразу же, как по команде, к угощению протянулись руки всех остальных. Тургунбай, потея от желания услужить и из почтительности стараясь говорить умиленным тонким голоском, принялся изо всех сил угощать ишана.

Но Исмаил Сеидхан почти не обращал внимания на еду. Если бы мюриды, с торопливой жадностью поглощавшие выложенное на скатерть угощение, могли внимательно присмотреться к поведению своего учителя, они увидели бы, что Исмаил Сеидхан чем-то расстроен и даже встревожен.

Только раз или два он рассеянно взял маленькие кусочки лепешки и совершенно не притронулся ни к плову, ни к другим яствам.

Из почтения к ишану, мюриды насыщались молча, не смея первыми встревожить тишину, нарушавшуюся только чавканьем и вздохами. Первым должен заговорить ишан. И вот он заговорил.

Отхлебнув глоток терпкого чая, он опустил пиалу на скатерть и, не обращаясь к кому-либо в отдельности, произнес:

— Тяжелые времена надвигаются на правоверных. Прогневили мы, недостойные, всемогущего, и аллах отвратил от нас свое лицо.

Исмаил Сеидхан замолк. Как опытный актер, он умело выдержал трагическую паузу, бьющую по нервам сильнее, чем горячая речь. Лицо ишана побледнело. Его горящие мрачным огнем глаза были устремлены куда-то вдаль, словно он воочию видел все те ужасы и несчастья, которые надвигались на мусульман.

Мюриды, только что покончившие с пловом, окаменели.

— Ох, горе нам, недостойным, — не выдержал Тургунбай.

Исмаил Сеидхан, казалось, только и ждал этого возгласа. Его глаза оторвались от созерцания неведомого. Горькая усмешка чуть тронула тонкие губы, и он заговорил негромко, обращая лицо то к одному, то к другому мюриду. Каждому из присутствующих казалось, что ишан говорит только с ним и только для него.

— Давно уже, ох, давно прогневали мы аллаха. Из поколения в поколение гнев всевышнего лежит на нашем крае. Неоднократные знамения грозного гнева испытали мы в прошлом. Еще наши отцы и деды почувствовали карающую десницу аллаха. Это было тогда, когда в наш благословенный край пришли русские. Но ослепленные дьявольской прелестью противных корану новшеств, принесенных кяфирами, мусульмане не обрели в своем сердце достаточной храбрости, чтобы изгнать неверных из нашего благословенного всевышним края. Аллах давал нам время одуматься. Мы многие годы жили под властью белого падишаха. Русские цари притесняли правоверных, чинили препятствия к распространению светлой веры ислама. Но наши отцы не поняли, что русские пришли сюда не сами, а только исполняя волю всевышнего, наказующего нас за грехи. И язва неверия еще глубже стала разъедать ислам. Сейчас снова поднимается карающая десница разгневанного бога, и ужасы новых испытаний готовы обрушиться на правоверных.

Ишан замолк. Глубокое молчание воцарилось в комнате. И тогда стало слышно, что где-то далеко, может быть, на самой окраине Ширин-Таша скачет всадник. В тишине ночи цокот копыт был слышен отчетливо и вселял в сердца неясную тревогу. Казалось, это скачет гонец, который вот-вот должен осадить коня у ворот дома Тургунбая, спешиться, войти в комнату и поразить всех какой-то страшной вестью. Лица гостей Тургунбая невольно побледнели, глаза тревожно забегали. Но вот цокот копыт, удаляясь, замолк, и все незаметно, но с облегчением вздохнули.

Ишан, казалось, ничего не слышал. А может, и слышал, но знал, куда скачет ночной гонец, и поэтому не встревожился. Разве мало гонцов скачет сейчас во все концы Ферганской долины, извещая верных мюридов Исмаила Сеидхана о скором прибытии в их дом высокого учителя.

— Когда весной нынешнего года русские прогнали своего царя, — снова заговорил ишан после долгого молчания, — думалось нам, что занятые своими распрями, неверные забудут про нас. Думалось, что час освобождения настал. Но мы горько ошиблись. Безбожный пример русских, как зараза, проникает и в наш народ. Выродки, отвернувшиеся от шариата и веры отцов, хотят, чтобы Туркестан пошел по пути русских. В Ташкенте, в Самарканде и даже в Андижане и Коканде бушует смута. По примеру русских, создаются безбожные Советы, посягающие на самые священные устои мусульманства.

Ишан на миг прервал свою речь, и тогда наиболее богатый и самоуверенный, бывавший по торговым делам даже в Петрограде и Москве, Миршараб Алиханов решил вставить словечко.

— Но ведь в Советах есть наши люди, уважаемые и состоятельные мусульмане.

Исмаил Сеидхан бросил на него быстрый, как молния, взгляд и, словно не расслышав слов торговца, продолжал:

— С самых давних пор, со времен глубочайшей древности, существуют люди, особо избранные аллахом, любовь к которым аллах проявил тем, что передал им владение большой долей земных богатств. Сотни тысяч простых людей, не умудренных в богословии, в других науках, в умении владеть и распоряжаться, в умении торговать, работают на избранных аллахом, пашут их землю, взращивают их сады, водят их караваны. Все это делается согласно воле бога, все это освящено нашими вековыми обычаями. Адское порождение большевиков, Советы, требуют передать все наши богатства грязной бедноте, и, хотя в Советах и есть настоящие мусульмане, они будут бессильны. Десять дней тому назад в Ташкенте несколько тысяч голодранцев сошлись на безбожный митинг, созванный большевиками, сыновьями сатаны, да постигнет их грозная кара всемогущего. Они потребовали передачи всей власти в Туркестане Советам, потребовали передачи всей земли тем, кто ее пашет и засевает. И это совершится, если мы, избранные аллахом, не будем едины.

— Что же делать, учитель? Скажите! — не вытерпел Тургунбай.

Исмаил Сеидхан с минуту молчал. Все поняли, что сейчас ишан скажет что-то очень важное, может быть, то самое, из-за чего он так спешно приехал в Ширин-Таш.

— Люди, посвятившие всю жизнь изучению божественных откровений, давно предусмотрели надвигающуюся опасность, — снова заговорил ишан. — Наш духовный глава, человек праведной жизни, святой Миян Кудрат Хозрат благословил нас, своих учеников, на борьбу с надвигающейся опасностью. Недавно в Коканде самые ученые и уважаемые люди, люди, известные своими познаниями ко рана и шариата, решили создать общество для защиты нашей религии, для защиты веками освященных обычаев, установленных святым пророком по повелению бога. Святой Миян Кудрат Хозрат благословил назвать общество борцов за веру славным именем «Улема». Все глубоковерующие почтенные люди должны вступить в это общество и всеми силами содействовать его процветанию. Они должны использовать свое влияние на простой народ, чтобы, если будет нужно, поднять всех мусульман на джихад — священную войну против неверных и нечестивых отступников от корана, ибо пророк сказал: «Убивайте неверных всюду, где вы их ни встретите!» Священное общество «Улема» призовет правоверных и поведет их на битву за торжество ислама.

Ишан закончил свое обращение к мюридам. Несколько мгновений стояла тишина.

— Ахрос, хватит. Ложись отдыхай! — донесся со двора голос Турсуной. Тургунбай недовольно покосился на двери, но не двинулся с места.

— Значит, скоро будет война, — первым заговорил Миршараб. — А как же хозяйство? Как же с хлопком?

— На джихад уйдут все мужчины. За хлопком ходить будет некому. Надо сеять только пшеницу, — спокойным тоном проговорил мулла Сеид Гияс.

Тургунбай удивленно взглянул на муллу. Настоятель мечети был одним из самых крупных землевладельцев в селении. Его поля всегда засевались хлопком. «Как же это он так легко от дохода отказывается?» — пронеслось в голове Тургунбая. Но Сеида Гияса поддержал Исмаил Сеидхан.

— Конечно, хлопка засеем очень мало, — уже тоном делового человека заговорил он. — Но уважаемые хозяева посевов если и потеряют на этом, то незначительно. Пусть все они помнят святые слова корана: «Надо верить в бога и его пророка и вести священную войну на пути бога, отдавая на это свое имущество и себя самих». Да и потеряют-то они не так уж много. Во-первых, имущество кяфиров и наших отступников перейдет в их руки. Во-вторых, священная война с неверными потребует мало хлопка, но много зерна. Зерно подорожает. И, наконец, победа над Советами даст нам возможность быстро наверстать упущенное.

— А что будут делать те, кто не может сражаться? Ведь для посевов зерна надо вдесятеро меньше народа. Что будут делать наши батраки-издольщики? — допытывался Тургунбай.

— Путь каждого человека проистекает так, как угодно всевышнему. Создатель мира одинаково заботится о каждой живой твари. Не пропадут и те, кто лишен будет работы на полях, — вдохновенным голосом ответил Исмаил Сеидхан и, помолчав, закончил с оттенком злорадства. — Они пойдут в города. Пусть новая власть заботится о безработных. Пусть кормит их.

— А старые запасы хлопка надо быстро отгрузить, — радуясь, что предвосхитил мысль ишана, заговорил Миршараб. — Пусть в Туркестане ни одной коробочки не останется.

Но юркий торгаш не угадал. Ишан снова бросил на него острый взгляд, затем заговорил медленно, словно рассуждая сам с собой.

— Хлопок, который сейчас лежит на складах, найдет себе другого покупателя. В Россию его отгружать не надо. Новая власть не сможет купить за границей хлопок. Без нашего хлопка русские текстильные фабрики станут. Рабочие этих фабрик останутся без работы, будут голодать, будут недовольны новой властью, недовольны большевиками. Они не с такой охотой, как сейчас, будут поддерживать новую власть, а это помощь в нашей борьбе с нарушителями корана и шариата. Велик аллах!

— Велик аллах! — согласным хором ответили мюриды своему ишану. Они больше не задавали вопросов, убежденные в том, что все продумано и подготовлено людьми, значительно более умными и опытными, чем они, простые деревенские богатеи. А Исмаил Сеидхан поучал своих учеников, как действовать в ближайшие дни.

— Нужно, чтобы все почтенные и состоятельные люди объединились на борьбу с заразой, вступили в общество «Улема». В Ширин-Таше призывать к этому должны вы — пятеро. Рассказывайте всем о поругании правоверной религии большевиками, о том, что большевики осквернят мечети, заставят всех есть свинину, заставят сделать всех жен общими, а того, кто не согласится на это, подвергнут унижениям и притеснению. Надо всемерно разжигать священную ненависть правоверных мусульман к осквернителям нашей религии — к русским и нашим собственным отступникам от святого ислама.

— Истинно! Истинно! — согласно кивали головами мюриды.

— Особо обратите свое внимание на батраков и издольщиков, работающих у вас. В конечном счете, воевать с неверными придется им. Надо так раскалить в правоверных ненависть к новой власти, к большевикам, чтобы все мусульмане, начиная от самых бедных, поднялись на защиту корана и шариата. А вам, почтеннейший Сеид Гияс, — обратился Исмаил Сеидхан к мулле, — надо во время каждой вечерней молитвы обращаться к правоверным с проповедями, раздувая в них пламя желания пострадать за веру. Ежедневно напоминайте о том, что каждый погибший в битве с неверными в дни священной войны войдет в райские сады, и прекрасные гурии рая будут наградой храбрецу. Но мы с вами еще отдельно поговорим о тех мыслях, которые надлежит в эти дни преподать правоверным.

В эту ночь гости поздно покинули дом Тургунбая Уже далеко за полночь Баймурад запер ворота за Сеидом Гиясом. Мулла ушел самым последним, после обстоятельной беседы с Исмаилом Сеидханом с глазу на глаз.

Только оставшись наедине с ишаном, Тургунбай решился обратиться к нему с просьбой, которая целый вечер не давала ему покоя.

— Светоч веры, — заговорил он, когда дверь за Сеидом Гиясом закрылась, — позвольте недостойнейшему из ваших верных мюридов обеспокоить вас своей ничтожной заботой.

— Говори, — милостиво разрешил ишан. — Я тебя выслушаю и помогу. Говори.

Исмаила Сеидхана клонило ко сну. Усталое тело просило отдыха. Сказывался многоверстный путь верхом от Шахимардана до Ширин-Таша. Веки, будто смазанные клеем, неудержимо слипались, комната, казалось, плавала в тумане и даже голос Тургунбая звучал откуда-то издалека.

Но ишан Сеидхан хорошо знал, что собой представляет Тургунбай. Он не сразу остановил на нем свой выбор, когда думал, в чьем доме создать сегодняшнюю беседу с мюридами. Однако в конце концов избрал Тургунбая. И личные наблюдения, и отзывы людей, знавших Тургунбая, — все говорило о его фанатичной религиозности, суровой замкнутости и жестоком решительном характере. Такой человек всегда нужен, особенно в нынешнее неустойчивое время. И, с трудом раскрывая слипающиеся глаза, Исмаил Сеидхан повторил:

— Говори, что тебя печалит.

Присев на край ковра рядом с ишаном, Тургунбай рассказал ему все, что услышал сегодня от Баймурада. Узнав, что Тургунбай на три года отпускал дочь в Ташкент, Исмаил Сеидхан укоризненно покачал головой, но не прервал рассказа своего мюрида. Когда, закончив свою жалобу, Тургунбай горестно замолк, ишан спросил его:

— Значит, ты послал кузнеца с сыном в Турт-Агач? Долго они там пробудут?

— Не больше недели, светоч веры, а могут и дней за пять все сделать. Саттар-кузнец — вероотступник и смутьян, но работать умеет.

— То, что сыну кузнеца понравилась твоя дочь, случайность. Ее легко исправить. Опаснее всего то, что в Ширин-Таше живут такие люди, как Саттар-кузнец. Они, как язва, разъедают наш мусульманский мир. Они страшнее русских, страшнее всех неверных. Если русские бунтовщики и такие отступники от веры, как Саттар, соединятся, мир ислама погибнет. Вам надо избавиться от Саттара-кузнеца.

Тургунбай безнадежно махнул рукой.

— Он тут всей голью верховодит. Не он нас, а мы его боимся. Без вашей помощи, святой отец, мы бессильны.

Ишан с презрительным сожалением посмотрел на Тургунбая. Резкое слово готово было сорваться с губ Сеидхана, но, помолчав с минуту, он вместо укоризны спросил своего, уныло повесившего нос мюрида:

— В каком возрасте твоя дочь?

— Она уже взрослая девушка, учитель. Моя Турсуной была почти невеста, когда умерла ее мать, а тому уже минуло три года.

— Где она сейчас?

— Здесь, в доме. Удостоите взглянуть?

— Позови!

Тургунбай, несмотря на тучность и природную неповоротливость, быстро, как юноша, вскочил на ноги и выбежал во двор.

Глаза ишана засверкали от восхищения, едва лишь он взглянул на Турсуной. Взволнованная девушка стояла без паранджи с открытым лицом. На ее длинных ресницах дрожали капельки слез.

Только что впервые в жизни девушка не захотела подчиниться отцу. Тургунбай требовал, чтобы дочь пошла к ишану без паранджи, но Турсуной категорически отказалась. Вначале Тургунбай торопливым шепотом уговаривал ее, затем так же шепотом начал ругаться, но видя, что ничего не помогает, ударил дочь по щеке.

Девушка, напуганная яростью отца, готового в угоду ишану убить дочь, подчинилась требованию Тургунбая. Сейчас она стояла перед ишаном, раскрасневшаяся от волнения и перенесенного оскорбления, готовая каждую секунду расплакаться, и от этого еще более прекрасная.

Исмаил Сеидхан был поражен красотой девушки. Он бесцеремонно разглядывал Турсуной взглядом знатока, понимающего толк в женской красоте. Слезы на глазах девушки ишан приписал смущению и робости, которые, по его мнению, испытывала Турсуной при встрече с ним. Не спуская восхищенных глаз с девушки, он ласково проговорил:

— Не бойся меня. Я всего лишь скромный служитель бога. Подойди поближе. Ну, подойди.

Но девушка оставалась неподвижной.

Тургунбай злыми и одновременно испуганными глазами смотрел на дочь. Неподвижность девушки, ее смущение и испуг казались Тургунбаю оскорблением, наносимым неразумной девчонкой святому старцу. Не спуская глаз с дочери, он зло проговорил сквозь стиснутые зубы:

— Ты что, оглохла? Подойди ближе.

Турсуной вздрогнула, как от удара кнута, и, сделав нерешительно два крошечных шага, вновь остановилась почти на том же месте, где стояла вначале. Тургунбай побелел от ярости.

— Подойди ближе. Еще ближе! — рявкнул он. Но ишан охладил рвение своего мюрида.

— Не надо кричать, почтенный брат Тургунбай. Твоя дочь ничем не провинилась. Скромность и стыдливость — самые драгоценные украшения девушки, — снисходительно проговорил он и снова ласково спросил Турсуной:

— Говорят, ты хочешь уехать в Ташкент. Правда это?

Девушка ничего не ответила.

— Правда это? — повторил Исмаил Сеидхан.

В голосе его не было раздражения, хотя он не привык повторять свои вопросы.

Тургунбай не верил своим ушам. Святой ишан, сам Исмаил Сеидхан, хранитель могилы святого Али, назвал его братом. Он так был поражен и обрадован, что даже не расслышал, как, еле шевеля губами, Турсуной ответила на вопрос ишана:

— В Ташкенте лучше. Там веселее…

Исмаил Сеидхан снисходительно улыбнулся, но затем заговорил вдохновенным тоном пророка.

— Ташкент теперь — гнездовье дьявола. Дьявол раскинул в этом городе все свои богомерзкие прелести, чтобы совлечь с пути, предначертанного аллахом, души всех нестойких в вере мусульман. Бойся, девушка, смрадного дыхания дьявола, хотя с виду дьявол и его слуги обольстительны. Знаешь ли ты, что ожидает отступников от веры, нечестивцев, оскорбляющих словами или делами могущество аллаха?

— Знаю, — замирающим от страха голосом ответила Турсуной.

— Отступившие от веры понесут жестокое, но справедливое наказание уже в здешней жизни, но еще более страшные муки ожидают их за гробом. Языки нестерпимого адского пламени будут постоянно лизать их тела. Пищей отступников будут ядовитые плоды, наполненные горячей золой, питьем — горячие зловонные помои. Знаешь ли ты об этом, девушка?

— Знаю, — еле слышно прошептала Турсуной.

От ее былого упорства не осталось и следа. Гулкий голос ишана казался ей громом, грохотавшим под сводами обширной комнаты. Она только мельком видела горящий взгляд Исмаила Сеидхана и теперь не решалась поднять на него глаз. Ноги девушки подкашивались. Казалось, еще мгновение — и она без чувств упадет на ковер, застилающий пол.

Исмаил Сеидхан заметил впечатление, произведенное им на Турсуной, и был доволен тем, что довел девушку почти до обморока. Снова прежним добродушно-снисходительным тоном он закончил:

— Иди с миром и помни, что только смирение перед богом и его служителями приличествует мусульманке и спасет ее от загробных мук. Будь беспрекословна воле своего почтенного отца. Слабый женский ум бессилен перед кознями дьявола, а поступками убеленных сединой мужчин руководит промысел божий. Иди с миром и будь покорна.

Пошатываясь, почти без памяти, вышла Турсуной из комнаты. Войдя к себе, она рухнула на постель и залилась горькими слезами.

Тургунбай, закрыв за дочерью двери, снова опустился на край ковра неподалеку от ишана. Приложив правую руку к сердцу и склонившись до полу, он хрипловатым от волнения голосом произнес:

— Светоч веры! Я до последних дней своей жизни буду вспоминать великое благодеяние, оказанное вами. Моя дочь вошла сюда непокорной и дерзкой, а вышла усмиренной и плачущей. Поистине вы совершили чудо.

— Твоя дочь — чудесный драгоценный камень, брат Тургунбай, — заговорил Исмаил Сеидхан. Сейчас его голос звучал не совсем уверенно, словно, произнося лестные для Тургунбая слова, ишан думал о чем-то другом. — Этот драгоценный камень надо беречь. Он может украсить жизнь благородного и добродетельного человека, но может послужить и оружием величайшего соблазна. А что если твоя дочь действительно уедет в Ташкент, если, подпав под влияние отступников от корана и шариата, она встанет на путь разврата и греха? Что тогда будет с тобой? Что скажут о тебе все почтенные люди Ферганы?

Тургунбай даже почернел при одной мысли, что дочь способна так опозорить его седины. Закрыв лицо руками, он низко наклонился над ковром и сдавленным голосом проговорил:

— Убью! Своей рукой зарежу, если такое случится.

— Если зло случится, то смерть только покарает преступницу, но не исправит совершенного зла, — задумчиво проговорил Исмаил Сеидхан и затем, после недолгой паузы, добавил: — Твою дочь надо выдать замуж. Выдать за добродетельного и благородного человека.

— Первому нищему отдам. Пусть только посватает человек, твердый в вере, настоящий мусульманин.

— Я, пожалуй, знаю одного такого, который женится на твоей дочери. И за дочь тебе заплатит дорого и большого приданого от тебя не потребует, — понизив голос и даже наклонившись к Тургунбаю, проговорил Исмаил Сеидхан.

— Кто же это такой? — заинтересовался Тургунбай. — Если вы мне укажете мужа для моей дочери, то я его приму с благодарностью. Это, конечно, почтенный и твердый в вере мусульманин…

— Конечно, конечно, — с некоторым самодовольством подтвердил ишан, — он очень твердый в вере мусульманин. За это я могу ручаться. Ну, и почетом, — голос ишана зазвучал подчеркнуто смиренно, — и почетом он пользуется немалым, хотя, может быть, и не совсем заслуженно. Может, и не достоин он того почета, с которым относятся к нему правоверные.

— Кто же это, святой отец? — загорелся любопытством Тургунбай. В его практичном мозгу мелькнула догадка, что ишан сватает его дочь за какого-нибудь из своих родственников. Породниться с самим высокочтимым Исмаилом Сеидханом — о подобной удаче Тургунбай не мог и мечтать. Кто он такой? Рядовой богатей из маленького захолустного селения? Таких в любом селении целая дюжина найдется. И никто из них не может похвастаться родовитостью. А ведь Исмаил Сеидхан — из шахимарданских ходжей. Он ведет свой род от самого святого Али. Породниться с потомком святого… Тургунбай даже вспотел при одной мысли об этом.

— Кто же это такой? — нетерпеливо повторял он. — Скажите, светоч веры. Не таите.

— Есть в Шахимардане скромный слуга всемогущего, — с хитрой улыбкой глядя в взволнованное лицо Тургунбая, заговорил ишан, — недостойный хранитель святой могилы Али, ишан Исмаил Сеидхан. Разве плохим мужем был бы он для твоей дочери?..

Обрадованный неожиданным сватовством, Тургунбай так и не заснул в эту ночь.

После того, как все было решено, когда Исмаил Сеидхан назвал крупную сумму, которую он уплатит за Турсуной, причем подчеркнул, что уплатит золотом, Тургунбай сам уложил высокого гостя на ворох толстых стеганых одеял. Он с почтительной бережностью укрыл худое, поджарое тело ишана новым шелковым покрывалом и вышел во двор.

Стояла густая предрассветная темнота. Тишина была такая, что, казалось, кроме Тургунбая, нет кругом никого, что весь Ширин-Таш вымер, исчез с лица земли, растворился без остатка в душной темноте. Даже неугомонные охрипшие от лая собаки спали.

Тургунбай не мог спать. Неожиданная радость гнала от него сон. Первым делом он кинулся на женскую половину дома. Но двери в комнату Турсуной были заперты. Тургунбай несколько раз негромко постучал и вполголоса окликнул:

— Дочка, проснись. Открой дверь. Это я!

Но за дверью было тихо.

«Вот уснула — не добудишься. С испуга, наверное», — с неудовольствием подумал Тургунбай, но постучать или окликнуть громче не решился. Комната гостя была совсем рядом, и шум мог побеспокоить ишана.

Он прошел под навес, где хрустели клевером лошади Исмаила Сеидхана и его спутников. Боясь наткнуться на лошадь, Тургунбай остановился, пытаясь разглядеть что-либо в темноте. Но разглядеть ничего не мог. В глубине навеса кто-то заворочался и встал на ноги.

— Кто там? — шепотом спросил Тургунбай.

— Это я, хозяин, Баймурад, — раздался ответный шепот.

— А как люди гостя, накормлены ли? Довольны ли?

— Всем довольны, хозяин. Целый котел плова съели. Теперь храпят вон там в клевере.

— А где Джура?

— Домой спать ушел. Говорит, устал очень, целый день в поле работал. Я один лошадей кормлю. Всю ночь, только приляжешь, и опять вскакиваешь.

Ничего не ответив Баймураду, Тургунбай повернулся и направился к террасе. Он тихо поднялся по ступенькам сел, привалился спиной к столбу, поддерживающему кровлю, и задумался.

Радостны были мысли Тургунбая. Он видел себя тестем святого ишана Исмаила Сеидхана. И на него, на Тургунбая, падает отблеск сияния святости, которой окружен ишан. Он слывет первым человеком в Ширин-Таше, да и не только в Ширин-Таше… Теперь уж Абдусалямбек не будет особенно дорожиться, договариваясь насчет калыма за свою дочку. Пожалуй, и не заикнется. Каждому лестно породниться с тестем хранителя могилы святого Али.

Одно только неприятно было Тургунбаю. Исмаил Сеидхан категорически возражал против богатой шумной свадьбы. Он, наоборот, хотел все сделать скромно, без всякого шума, без всякого свадебного праздника. Тургунбай, конечно, даже в мыслях не посмел бы сомневаться в правильности поступков ишана. Однако ему было очень жаль, что не удастся утереть нос тем, кто раньше поглядывал на него свысока, и, в первую очередь, этому торгашу Миршарабу. Уж он, Тургунбай, не пожалел бы ничего для праздника. Много лет в Ширин-Таше говорили бы о свадебном пире, устроенном им, Тургунбаем, породнившимся с самим Исмаилом Сеидханом. «Ничего, — успокоил сам себя Тургунбай, — устрою пир, когда сам женюсь на дочке Абдусалямбека». И, завернувшись поплотнее в стеганый халат, так как утро наступало холодное, Тургунбай углубился в свои радужные мечты. Время от времени он взглядывал на двери, ведущие в женскую половину. «Спит дочка и не знает, какая радость ожидает ее утром», — усмехаясь в бороду, размышлял старик.

Однако Тургунбай ошибался. Турсуной тоже всю ночь не сомкнула своих заплаканных глаз.

Когда девушка, вернувшись к себе, с плачем упала на постель, Ахрос, спавшая в пустой развалившейся кладовушке на женском дворе, проскользнула вслед за Турсуной в комнату. Присев около постели подруги, она положила руку на ее вздрагивающее от рыданий плечо.

— Что случилось, Турсуной? — спросила она шепотом. — Тебя ругали? За что?

— Отец все знает… что я говорила о Ташкенте, — прерывающимся от рыданий голосом ответила Турсуной. Он все ишану рассказал, — и девушка заплакала еще горше.

— А что ишан, ругался? — скорее удивленная, чем испуганная словами Турсуной, спросила Ахрос.

— Нет… — сквозь слезы ответила Турсуной. — Он грозил… Он спросил меня… Знаю ли я, что бывает с отступниками, что с ними будет после смерти и… — вдруг сразу перестав плакать, Турсуной поднялась и села на постели. — Слушай, Ахрос. Как ты думаешь, от кого отец мог все узнать? Ты никому не говорила?

— Что ты?! — возмутилась Ахрос. — Кому же я могла сказать?!

— А от кого отец узнал? — не сдавалась Турсуной.

— Подожди, давай подумаем, — возбужденно заговорила Ахрос. — Хозяина не было дома, Джура был в поле, другие работники тоже. Во дворе шлялся только Баймурад. Но ведь он был на том дворе… Значит, он нарочно подкрался, чтобы подслушать.

— Правильно, — пристукнула кулачком по колену Турсуной. — Кроме Баймурада, некому. Ах, он грязная собака. Надо сказать Тимуру. Пусть Тимур с ним разделается.

Вскочив с постели, Турсуной крепко заперла двери в комнату, вернулась обратно на постель и заставила Ахрос улечься рядом с собою.

Подруги проговорили всю ночь.

Когда Тургунбай постучался в двери, девушки притихли, замирая от страха и крепко прижавшись друг к другу. Но Тургунбай, не решившись стучать громко, ушел. Подруги снова принялись горячо обсуждать взволновавшее их событие. Незаметно разговор зашел о Тимуре.

— Знаешь, Ахрос, — шепнула в самое ухо подруги Турсуной, — мы в детстве часто с Тимуром играли. Я его царапала и даже, кажется, била, а он все терпел. А ведь он тоже мог бы побить меня. Он вон какой сильный. Когда еще мама жива была, Розия-биби иногда к ней приходила. Они с мамой подругами были. Розия-биби и Тимура с собой приводила. Только они всегда приходили, когда отца дома не было. Я думала, что Тимур все забыл, пока я в Ташкенте была. А приехала — оказалось, помнит. Он еще сильнее стал и… лучше!

— Ты его после Ташкента много раз видела?

Турсуной вздохнула.

— Нет, только три раза. Один раз, когда от тети из гостей ехала, он откуда-то шел. Джура меня вез. Тимур почти до самого дома рядом с нашей повозкой шел. Потом я несколько раз к Розии-биби ходила. Отца дома не было, и я ходила. Только Тимур всего два раза дома был, а то всегда с дядюшкой Саттаром в кузнице. Ты знаешь, о чем он меня в первый раз спросил?

— О чем?

— Он спросил, можно ли в Ташкенте поступить на тот завод, где мой дядя работает. Я сказала: «Конечно, можно. У моего дяди на заводе много знакомых».

— А потом? — заинтересовалась Ахрос. — Потом еще что спрашивал?

— А мы первый раз мало говорили. Только смотрели друг на друга. Он еще сказал, что помнит, как я его колотила и царапала, когда мы маленькими были. Только он сказал, что это было совсем не больно и что теперь я стала совсем не такая.

— А ты поколоти его, он и увидит, что ты совсем не изменилась, — лукаво посоветовала Ахрос.

Турсуной негромко рассмеялась.

— Нет, он совсем про другое сказал. Он сказал, что я лучше, чем Ширин из сказки. А знаешь что, Ахрос. Завтра пятница. Ты днем сходи к кузнице, позови Тимура и попроси его что-нибудь сделать для нас, ну, хоть ножи поточить, а сама скажи, что вечером, когда отец в мечеть уйдет, я к Розии-биби зайду.

После минутного раздумья Ахрос согласилась:

— Ладно, схожу. У нас старый кувшин совсем прохудился. Пусть его Тимур починит.

— А если я в Ташкент поеду, ты мне поможешь уехать? — почти касаясь губами уха подруги, спросила Турсуной.

Ахрос без колебания ответила:

— Конечно, помогу.

Подруги замолкли. Каждая обдумывала только что высказанную мысль. Затем Ахрос печальным шепотом добавила:

— Только какая от меня помощь? Вот если бы я была зрячая…

Сходить в кузницу со старым медным кувшином Ахрос смогла только перед самым вечером. С утра Тургунбай разогнал всех батраков на работу и приказал Ахрос пищу для них приготовить пораньше.

— Бог простит нас за то, что мы сегодня, в пятницу, работаем, — обратился Тургунбай к своим батракам. — Время горячее. Хлопок ждать не может. Но, потрудившись днем, вечер надо отдать богу. Я вместе с вами в мечеть пойду.

Батраки переглянулись. В голове каждого пронеслась мысль: «Что сталось с хозяином? Раньше, бывало, не отпросишься, а сейчас сам в мечеть вести хочет?» Но никто не решился высказать свои мысли вслух. Только Джура, угрюмо потупившись, проговорил:

— Я не могу, хозяин. Я вечером должен дома работать.

Все ожидали, что Тургунбай обругает строптивого батрака, а может быть, и прибьет его. Но произошло небывалое. Тургунбай, даже не повысив голоса, ответил:

— Нельзя за земными делами забывать о душе. Для домашних забот найдем время. Я тебя завтра пораньше с поля отпущу.

Работники были поражены добротой хозяина.

А Тургунбай, глядя на выходивших в калитку батраков, думал, что если действительно начнется священная война, то простой народ, конечно, будет основной силой войска. Он глядел на костлявые жилистые тела батраков и соображал: «Воины из них будут хорошие, ко всяким невзгодам привычные. И на одной сухой лепешке воевать смогут, если захотят». Однако, окинув взглядом ладную фигуру Джуры, Тургунбай поморщился:

«Этот воевать за веру не захочет. Еще мешать будет. А ведь из него получился бы хороший сотник».

Проводив в поле всех, кроме Баймурада, Тургунбай хотел отправиться к дочери. Но в этот момент растворились двери комнаты, и ишан медленно, важной походкой спустился по ступенькам веранды. Тургунбай со всех ног бросился прислуживать знатному гостю.

Совершив омовение и помолившись, Исмаил Сеидхан после легкого завтрака уехал вместе со своими спутниками. Он очень торопился. Тургунбай догадался, что у ишана было назначено еще несколько свиданий с мюридами.

Внешне отношения между Исмаилом Сеидханом и Тургунбаем ни капельки не изменились. По-прежнему это были веками установленные отношения ишана, еще при жизни окруженного ореолом святости, и его покорного ученика. Лишь уезжая, ишан придержал коня в воротах, услужливо распахнутых самим хозяином, и, чуть склонясь к Тургунбаю, пробормотал:

— Через три дня жду вместе с дочерью.

Затем, выпрямившись в седле, он простер руку и своим громким, далеко слышным голосом произнес:

— Во имя бога милостивого, милосердного! Да будет мир и благодать над домом и всеми делами правоверного мусульманина.

Заперев за уехавшим гостем ворота, Тургунбай направился в женскую половину дома.

Однако, войдя в комнату дочери, Тургунбай не нашел там Турсуной. Недовольно поморщившись, он обошел помещение, придирчивым взглядом окидывая находящиеся вокруг предметы. Что искал Тургунбай? Он и сам не мог бы ответить на этот вопрос. Но с отъездом ишана старые сомнения ожили в его душе. Он чувствовал, что дочь живет какой-то особой, неизвестной ему жизнью, и сейчас искал что-либо, подтверждающее его подозрения. Но в комнате ничего подозрительного не было. Необычным было только то, что новая, недавно купленная Тургунбаем за большие деньги паранджа из голубого бархата лежала не в сундуке. Она раздражающе ярким пятном расплылась на кипе толстых ватных одеял, уложенных в нише стены. «К ишану в парандже идти хотела, глупая девчонка», — усмехнулся Тургунбай. Подойдя к нише, он провел рукою по тугому ворсу дорогого бархата и в этот момент вспомнил, что вчера, когда он приказал Турсуной идти к ишану, новая паранджа была спрятана. Вчера он ее не видел в этой нише. Значит, дочь только сегодня достала ее из сундука?! Значит, она хочет куда-то идти!.. Брови Тургунбая недовольно сдвинулись, и рука, лежавшая на парандже, сжалась в кулак.

— Турсуной! — рявкнул он.

— Что, отец? — донесся со двора голос дочери.

— Иди сюда! Я хочу с тобой говорить, — крикнул в ответ Тургунбай, с трудом подавляя поднимавшийся в груди гнев.

— Иду, отец!

Через секунду двери распахнулись, и Турсуной вбежала в комнату. Оживленная и румяная, с руками и даже носом, вымазанными в муке, она была очаровательна. Вся фигура девушки олицетворяла радость и ожидание счастья. Тургунбай невольно залюбовался дочерью, но, сделав недовольное лицо, проворчал:

— Зачем сама взялась стряпать? Разве Ахрос не справится?

— Мне скучно, отец! Стряпать интересно, — еще не остыв от радостного возбуждения, ответила девушка, оттирая руки от муки.

— Скучно — вышивай, — назидательно проговорил Тургунбай, усаживаясь на ковер в почетном углу комнаты. Турсуной подала ему несколько подушек, чтобы он мог опереться локтем.

— Садись, — ласково проговорил Тургунбай. Его гнев уже улегся, и он предвкушал радость, какую вызовет в дочери его сообщение о предстоящем ей замужестве.

— Садись, — повторил он. — У меня есть для тебя радостная новость. Садись, слушай.

Турсуной опустилась на краешек ковра: предписываемые обычаем правила уважения к старшим не позволяли ей сесть рядом с отцом. Она тотчас потухла, словно чувствуя, что радость старого отца не может быть радостью для нее.

— Я вас слушаю, отец, — негромко сказала Турсуной.

— Великая милость аллаха посетила наш скромный дом. Огромное, ни с чем не сравнимое счастье ожидает тебя. Сегодня ночью в разговоре со мной высокочтимый Исмаил Сеидхан, святой ишан и наш с тобой господин, изъявил желание сделать тебя своею женою. Он на тебе женится.

Только что румяное личико Турсуной стало белым, как мел. Глаза широко раскрылись и потемнели.

— Исмаил Сеидхан? — прошептала она. — Но ведь он старик… Он старше вас…

— Высокочтимый ишан Исмаил Сеидхан совсем не старик, — наставительно ответил Тургунбай. — Он мудр и свят… но он не старик. Так, пожалуй, ты и меня в старики запишешь, — в голосе Тургунбая послышалось раздражение. — Он всего лет на восемь старше меня. А какой же я старик? — облокотившись на подушки, Тургунбай с довольным видом оглядел свое тучное, массивное тело. — Да и разве можно спрашивать о годах такого человека, как святой ишан Исмаил Сеидхан? Молодой девушке неприлично говорить о возрасте человека, предназначенного ей в мужья. Я дал учителю свое согласие, — с важным видом, как будто он не сразу согласился, а мог и впрямь отказать Исмаилу Сеидхану, закончил Тургунбай.

— Отец! — вскрикнула Турсуной, вскочив на ноги. — Я не хочу быть женой Исмаила Сеидхана. Не хочу! Пожалейте меня! Я его боюсь!

Слезы неудержимым потоком хлынули из глаз девушки. В глубоком отчаянии она отбежала в угол комнаты, где была ниша, и уткнулась головою в голубой бархат паранджи.

— Ты будешь единственной женой ишана, — заговорил Тургунбай, все еще продолжая рассматривать себя и не обращая внимания на слезы Турсуной. — Он сказал, что разведется с двумя молодыми женами, а старшая Саида, совсем старая, все время болеет. Скоро умрет. Ты будешь единственной женой.

— Отец! Дорогой отец! — подняв голову, умоляюще заговорила Турсуной. — Не отдавайте меня… ишану. Он старый, страшный! Я боюсь!.. — Но, встретив непреклонный взгляд Тургунбая, девушка почуяла, что отец не отменит своего решения, и снова, залившись слезами, уткнулась в паранджу. — Ой, горе мне! Мамочка, милая, зачем ты не взяла меня с собою на небо? Мамочка, милая!!

— Твоя мать, хотя и женщина, но сумела вымолить у престола всевышнего счастье для своей дочери, — донесся до плачущей Турсуной голос отца. — Кто знает, может быть, благодаря ее молитвам аллах сподобил святого ишана обратить на тебя, недостойную, свой благосклонный взгляд. Покойница одобрила бы мое согласие на твой брак с ишаном. Я знаю.

Тургунбай старался говорить благочестивым тоном. Голос его, обычно грубый и отрывистый, стал тягучим и каким-то сладеньким. Слова отца, пренебрежительно говорившего о ее горячо любимой матери, показались Турсуной кощунственными. Это была грань, до которой простиралась отцовская власть.

— Не говорите так про маму! — закричала она таким высоким голосом, что Тургунбай вздрогнул. — Не говорите! Мама умерла потому, что вы злой, злой и несправедливый! Мама никогда не станет молиться за то, чтобы такой старик, как ишан, стал моим мужем… Он на козла похож. Да, да, на козла!

— Что! — заорал Тургунбай, вскакивая с ковра. — Да как ты смеешь, греховодница. Да я тебя… тебя в бараний рог согну. Дома, в комнате, в парандже сидеть заставлю.

Но Турсуной, от отчаяния потерявшую голову, уже невозможно было остановить.

— Не заставите! Нате вам вашу паранджу! Надевайте ее сами и женитесь на своем ишане.

Схватив паранджу, Турсуной скомкала ее и швырнула отцу.

Невозможно представить себе бо́льшего оскорбления для мужчины, чем пожелание надеть паранджу. Тургунбай кинулся к дочери с поднятыми кулаками.

Девушка, белее стены, около которой она стояла, глядела на отца широко открытыми глазами, полными, страха и холодной ненависти. Тонкие пальцы ее судорожно теребили ворот платья, словно что-то искали.

И Тургунбай струсил.

«Такая и убить себя не побоится, — пронеслось в его голове. — А ведь когда женой ишана станет, она мне все припомнит. Все выместит. Ишан в ее руках, как воск, станет. Ночная кукушка всех перекукует. Что я значу для Исмаила Сеидхана? Захочет дочь — и он меня в порошок сотрет. Выкормил змею».

Ярость Тургунбая смирилась, хотя руки еще сжимались в кулаки. Хриплым голосом, он вдруг спросил:

— Зачем новую паранджу достала?..

Наступило долгое молчание. Видя, что ярость отца выдохлась, Турсуной, с трудом разжав зубы проговорила:

— В гости пойду.

— К кому? — Тургунбай старался говорить спокойно, как будто ничего не произошло.

— К подругам.

— В гости к нашей ширинташской рвани и в старой парандже можно сходить. Новая пригодится к свадьбе, — снова повышая голос, сказал Тургунбай.

Девушка промолчала.

Не дождавшись ответа, Тургунбай, сутулясь, вышел из комнаты и громко захлопнул за собой дверь.

После разговора с дочерью старик долго не мог успокоиться. Неожиданное упрямство девушки напугало Тургунбая. «Подумать только, даже имя святого ишана оказалось бессильным перед упрямством этой девчонки». Тургунбай передернулся, вспомнив, что дочь назвала святого ишана старым козлом. Отплевываясь, он ворчал про себя: «Как язык-то повернулся? Святого человека сравнить с вонючей скотиной. За такое дело камнями побить, и то мало. Как собаку, камнями побить».

Размышляя над тем, как заставить Турсуной подчиниться, он механически повторил: «Старым козлом назвала… ох, греховодница!» И вдруг ему представилось, что Исмаил Сеидхан действительно чем-то похож на старого козла. Тургунбай даже улыбнулся такому неожиданному сходству, но тотчас же испугался своих мыслей и запричитал:

— Тьфу! Наваждение! И я… Туда же, старый дурак. Велик аллах! И как я мог такое подумать…

Боясь, что и его одолеют нечестивые мысли, мысли, оскорбительные для святого ишана, Тургунбай торопливо вышел из комнаты.

— Баймурад! — позвал он батрака.

Но никто не отозвался на его зов.

— Баймурад! — повысил голос Тургунбай. Но батрак не подбежал и на этот раз. Гнев закипел в груди Тургунбая. «Что они?! Сегодня нарочно взялись злить меня?! — пронеслось в его голове. — Сначала родная дочь, а теперь этот выродок».

— Баймурад! — заорал он так, что у самого зазвенело в ушах. — Где тебя шайтан носит, грязная шелудивая собака.

На женской половине двора стукнула дверь амбара, в которой хранились сласти.

«Слепая дура Ахрос возится там и ничего не слышит, а этот пес пользуется, — с яростью подумал Тургунбай. — Опять до сладостей дорвался».

С женской половины во двор торопливо вбежал Баймурад. Испуганно глядя на хозяина, он просеменил к террасе и остановился, по-собачьи уставившись на хозяина. В уголках губ Баймурада белели кусочки халвы.

Тургунбай не спеша спустился по ступенькам, молча приблизился к побелевшему от страха батраку, на мгновение задержался, словно примеряясь, а затем коротким, но сильным ударом стукнул его по зубам. Баймурад, как подкошенный, свалился на землю. Из разбитого носа и рта хлынула кровь.

— С-с-собака, — свистящим голосом проговорил Тургунбай, чувствуя, что после удара у него сразу стало легче на душе. — Собака! Только жрать!

Баймурад поднялся, сгребая ладонью кровь, заливавшую подбородок. Тургунбай снова сжал кулак. Баймурад закрыл глаза, но оставался на месте, покорно ожидая удара.

Но Тургунбай внимательно осмотрел свой сжатый кулак и опустил его.

— Пойдешь, собака, и пригласишь соседа Маткарима, Алимджана-байбачу и Хамракула-бобо. Скажешь, дело есть. А потом подашь чай. Живо!

К тому времени, когда азанчи затянул свой призыв к молитве, Тургунбай выполнил многое из того, что ему наказывал Исмаил Сеидхан. Трое почтенных односельчан недаром провели несколько часов у него в гостях. Недаром также была выпита дюжина чайников чая с халвой, изюмом и сдобными лепешками.

Проводив гостей, Тургунбай отправился в мечеть. За ним, оборванные и грязные, не сегодня накормленные почти досыта, потянулись его батраки. Баймурад остался дома. От удара хозяйского кулака лицо его так распухло, что Тургунбай, посмотрев на батрака с презрением, сказал:

— Следи за домом.

Тургунбай был доволен собой. Маткарим, Алимджан-байбача и Хамракул-бобо — кишлачные толстосумы, правда, менее значительные, чем Тургунбай, — с первых же фраз поняли, чего добивается Исмаил Сеидхан. Все трое изъявили желание вступить в «Улему» и сплоченно действовать против надвигающейся с севера грозы.

«Вчера, после разговора со святым ишаном, нас было в кишлаке только пятеро. Сегодня каждый из пятерых привлек к святому делу не меньше чем по три человека. Значит, двадцать самых уважаемых и состоятельных людей в кишлаке сговорились действовать заодно. А у этих двадцати весь кишлак вот где сидит, — в лад своим мыслям Тургунбай нежно похлопал себя по карману. — Сила! Во имя аллаха, святое дело корана и шариата не останется беззащитным. Мы всю голь за собой потянем. Пусть только тронут нас, наши земли, нашу воду. Священную войну объявим. В порошок сотрем неверных».

Мечеть была переполнена народом. Тургунбай, сняв обувь у входа в дом молитвы, неторопливой походкой знающего себе цену человека прошел в первый ряд молящихся и опустился на колени рядом с Абдусалямбеком. До начала молитвы будущие родственники успели обменяться несколькими фразами.

После обычных вопросов о здоровье и благополучии, Тургунбай как бы между делом сообщил собеседнику:

— Достопочтенный Исмаил Сеидхан оказал мне великую честь. Через четыре дня моя дочь Турсуной будет женой нашего любимого наставника.

Абдусалямбек удивленно взглянул на Тургунбая. Его глаза от изумления готовы были выскочить из орбит. Он что-то хотел спросить у Тургунбая, но в этот момент послышался голос муллы. Священнослужение началось, и Тургунбай углубился в молитву. Абдусалямбек все же успел сообщить удивительную новость своему соседу с левой стороны. У того на лице тоже отразилось неподдельное изумление, разбавленное изрядной долей недоверия. Но Абдусалямбек подтвердил, что новость самая достоверная. Он важно подчеркнул, что о женитьбе ишана на дочери Тургунбая ему сообщил лично сам Исмаил Сеидхан.

И новость пошла гулять по мечети. Передаваемая шепотом, она скоро стала известна всем, кто сидел в первых рядах молящихся. Многие с завистью смотрели на Тургунбая, а тот, не замечая ничего, погрузился в молитвы.

Но вот моление кончилось. Однако мулла не отпустил верующих. Он неторопливо подошел к мимбару — возвышению в передней части мечети, поднялся на две ступени и повернулся лицом к молящимся. Подняв обе руки вверх ладонями, Сеид Гияс на несколько мгновений застыл в этой молитвенной позе.

Верующие замерли. «Проповедь! Проповедь! Мулла Гияс скажет проповедь!» — пронеся по мечети шепот, точно шелест листвы, потревоженной порывом ветра.

— Во имя бога милостивого и милосердного! — раздался над толпой голос муллы. — Слушайте, правоверные, слова правды. — Слушайте, правоверные, ибо сказано: «Не закрывайте ушей ваших для слов истины, не отвращайте сердец ваших от служения богу, единственному и справедливому».

Мулла передохнул. В мечети стояла мертвая тишина. И, словно ободренный этой тишиной, мулла Гияс еще более высоким голосом завопил:

— Нет бога, кроме аллаха, и Магомет — пророк его. И сказал пророк спутникам своим: «Кто уклонится от пути заповедей и законов, тот будет ввергнут в пучину ада, и колючки ядовитого дерева Заккум прорастут сквозь тела отступников». Слова пророка сохранил и передал правоверным благочестивый Яхья ибн Хасан, чтобы все живущие знали их.

Мулла, входя в экстаз, с каждым словом повышал свой голос. Резкий фальцет его сверлил уши слушателей, слова проповеди будоражили сознание верующих, тянули их окунуться в пучину религиозного экстаза, в пучину религиозного неистовства.

— Что такое священный шариат? — снова, передохнув, завопил мулла. — Это забор, который отгораживает веру отцов наших от тлетворного дыхания дьявола. Тот, кто посягнет на шариат, кто посягнет на священные установления ислама, достоин еще при жизни быть низвергнутым в адское пламя и мучиться там вечные времена. А тот, кто равнодушно наблюдает, как руки отступников от святого ислама разрушают священную стену шариата, да будет проклят аллахом и да постигнут его великие беды и несчастья. Да исчезнет все достояние равнодушного в пламени пожаров. Да увидит он кровь, бьющую из распоротых ножами палача грудей сыновей своих. И да смешается эта кровь с пылью и навозом. Да разделят его жены ложе с насильниками и расхитителями достояния мужа своего.

Мулла остановился, поперхнувшись невообразимо высоким криком. Он с минуту откашливался, затем громогласно высморкался и с новой яростью кинулся в обличения.

— Рушились великие государства и обращались в прах, если их правители, а тем паче народ, становились равнодушными к святому исламу, если терпели они надругательства неверных над священными установлениями шариата.

— Великое испытание предстоит нам, о братья! Слуги дьявола — неверные — хотят разрушить преславное здание ислама, осквернить наши чистые святыни. Опояшемся мечом правды, закуем свои сердца в броню истинной веры и будем готовы встретить тех, кто посягает на шариат и ислам с неистребимой ненавистью. Еще раз говорю вам! Те, кто в эти грозные дни испытаний будет стоять в стороне от святого дела, будут превращены в прах, в червя… А что ждет такого червя?.. — Задав этот вопрос, мулла окинул испытывающим взглядом верующих. Увидев, что все внимание сосредоточено на нем, мулла медленно приподнял ногу и, со сладострастным выражением опустив ее на пятку, покрутил этой ногой из стороны в сторону. Всем верующим стало ясно, что отступник, как червяк, извивается под пятой муллы, растирающей его в порошок.

Впечатление от проповеди Сеида Гияса было велико. Большинство состоятельных жителей селения уже знало о ночном посещении Ширин-Таша ишаном, о его благословении на вступление в «Улему». Поэтому проповедь всколыхнула умы, поселила в сердцах людей тревогу за свою судьбу. Даже поразившее всех сообщение о женитьбе Ислама Сеидхана на дочери Тургунбая было на время забыто.

Наиболее благочестивые и почтенные остались в мечети и после проповеди. Они не торопились. Первыми повалили из мечети батраки и беднота. Многим не хотелось в этот мягкий осенний вечер расходиться по домам, и толпа, не сговариваясь, повернула к чайхане.

Небольшое помещение чайханы и деревянные помосты около ее входа заполнились народом. Стоял неумолкаемый говор. Все горячо обсуждали только что выслушанную проповедь.

На помосте перед чайханой уселись вокруг двух чайников чая с десяток людей, одетых в рваные халаты или в белые бязевые рубахи, пестревшие заплатами. С ними сел и Джура. По кругу заходили две маленьких, выщербленных с краев пиалы.

Юсуф, невысокий, но плотный и широкоплечий батрак Абдусалямбека, неторопливо отхлебывая чай из пиалы, заговорил первым:

— Сегодня наш мулла хорошую проповедь сказал. Все как есть объяснил. За какие дела и когда мы попадем в «адскую пучину».

Последние слова Юсуф проговорил фальцетом, подражая голосу Муллы Гияса.

— А что! — добродушно улыбаясь, сказал рябой батрак с бельмом на левом глазу, с детских лет работавший у Данияра Шамансура, старшины. — Мулла хорошо говорил. До сердца его слова доходили. Горячие слова говорил.

— Припечет — так заговоришь, — в тон ему ответил Карим, по прозвищу Узун-агач. Был Карим очень высокого роста и за это удостоился клички Узун-агач — длинное дерево. Одет Карим был чище других. На халате, хотя и поношенном, не было ни одной заплаты. Ему часто приходилось ездить вместе со своим хозяином Миршарабом по торговым делам. А Миршараб прекрасно учитывал, что оборванный слуга неприличен для солидного торгового человека.

— Как припечет? — удивился рябой. — Кто же осмелится муллу чем-нибудь обидеть?

Карим не ответил рябому. Повернувшись к Джуре, он спросил:

— А правда или только болтают, что ишан Исмаил Сеидхан вчера ночью приезжал из Шахимардана к твоему хозяину?

— Правда, — подтвердил Джура. — Ночевал у Тургунбая. Только утром уехал.

— Как припечет? — не унимался рябой. — Если ты что-нибудь знаешь, Каримджан, расскажи.

— Очень просто, Шукурджан, — ответил наконец Карим. — Весной русские своего падишаха прогнали. Там теперь ой-ой что творится. Как сало в котле кипит. Вот и наших почтенных припекает. Ведь русский пожар дошел уже и до Ташкента. Мы с хозяином ездили в Ташкент по делам, так я там всего насмотрелся и наслушался.

— Расскажи, что в Ташкенте делается, — попросил Юсуф, наполняя опорожненную пиалу чаем и подавая ее Кариму. — Расскажи.

— Многого я не понял, — с готовностью заговорил Карим. — Там все перепуталось. Появились большевики. Кто они такие — не знаю, говорят, рабочие с заводов.

— Русские? — перебил рассказчика Шукурджан.

— Ну, нет… Не только русские. Есть и узбеки. Я немного беседовал с одним… Они говорят, что народ сам всем распоряжаться должен: и землей, и водой, и заводами. Народ весь собирается в Совет и управляет. Большевики — за Советы. И еще они говорят, что землю и воду надо отдать только тому, кто своим трудом эту землю обрабатывает.

— Как отдать? Бесплатно? — выдохнул Юсуф.

— Говорят, бесплатно.

— Как же так? — удивился Шукурджан. — Разве мой хозяин Данияр отдаст мне свою землю?! Ведь земля-то его?!

— Большевики силой хотят отобрать землю у хозяев, — понизив голос, ответил Карим.

— Правильно, — горячо заговорил молчавший до сих пор Джура. — И Саттар-кузнец тоже говорит, что землю у народа богачи обманом взяли, что ее обратно забрать надо.

— Говорят, в России народ сам забирает землю у богатеев, — еще более понизив голос, заговорил Карим. — Уже забирают.

— Но ведь это против закона, — испугался Шукурджан. — Мулла и сегодня говорил…

— А, слушай ты муллу, — с досадой прервал Шукурджана Джура, — слушай больше, может, в рай попадешь. — Иль не знаешь, что в народе говорят? Бойся козла спереди, ишака — сзади, а муллу — со всех сторон. Я так считаю, что в России справедливые дела делаются. И нам надо брать пример с русских.

— Но мулла Гияс, — снова вступился Шукурджан, — говорит, что грех…

Но договорить Шукурджан не успел. Джура опять перебил его.

— Мулла Гияс обещает нам хорошую жизнь в раю. Слова муллы Гияса сладкие, да во рту от них горько. Ты вот, Шукурджан, попробуй кричать все время: «Халва, халва!» Будет ли от этого сладко во рту?! Кричи, пожалуйста, хоть целый год, сладости не будет.

Спор, разгоревшийся в кругу батраков, привлек внимание многих посетителей чайханы. На помосте становилось тесно.

— Джура правильно говорит, надо нам у русских поучиться, — говорил Юсуф. — Меня сегодня хозяин на базар посылал, там тоже все говорят про Советы. Наверное, правильная вещь эти Советы.

Но Шукурджан упорствовал:

— Нет, как хотите, а непривычно все это. Мулла сегодня кого проклинал?! Отступников и тех, кто шариат разрушает. Я так понимаю, что он про большевиков и про Советы говорил. А ты знаешь, что с отступниками сделают?

Всегда спокойный и уравновешенный, Джура вдруг вскипел.

— Еще неизвестно, кто отступник. Тот ли, кто хочет, чтобы народу лучше стало, или кто другой. Хуже нашей жизни не придумаешь. Отступники-то лучше живут. Вот Саттара-кузнеца мулла Гияс который год отступником называет, а дядюшка Саттар даже и не чихнул ни разу от этого.

— Он сам у муллы Гияса, как колючка ядовитого дерева Заккум под хвостом у ишака, — со смехом, подражая голосу муллы, перебил друга Юсуф.

В толпе, окружавшей помост, послышался одобрительный смех.

— Правильно, — поддержал Юсуфа чей-то голос — Саттар-кузнец нашим богатеям хуже колючки. Он их, как скорпион, жалит.

— Саттар-кузнец всегда говорит, что если бы все батраки и бедняки одновременно полной грудью вздохнули, то богачей бы ветром унесло. Я считаю, он правильно говорит, И Каримджан тоже прав, — горячо продолжал Джура, — Дошел русский пожар до Ташкента, вот наших толстозадых и припекло. Боятся, чтобы и мы по примеру русских за них не взялись. Вы думаете, Исмаил Сеидхан вчера случайно приезжал?.. Вы думаете, он со своими мюридами о коране разговаривал? Как бы не так. Будет он с Данияром-старшиной, с Миршарабом-купцом, с Гиясом-муллой, Абдусалямбеком и моим хозяином о коране разговаривать! Тоже о русских делах разговаривали. Недаром мулла сегодня так разошелся. Он ведь не любитель проповеди говорить. Ума особого нет, а у соседей занять не у кого. А сегодня, как по написанному, жарил. Видать, ему вчера шахимарданский ишан подсыпал под хвост красного перца, да, может быть, и проповедь готовую подсунул.

В этот момент чья-то рука схватила Джуру сзади за плечо и сильно встряхнула.

— Ты что же это, сын потаскушки, своим собачьим языком почтенных людей позоришь? Заразу разводишь, грязная собака!!

Джура стряхнул с плеча руку, обернулся и, опустив ноги с помоста, встал. Перед ним стояли братья-погодки Алим-байбача и Мансур-байбача — сыновья старшины Данияра. Это были известные всему селению забияки и головорезы. Одетые в одинаковые шелковые халаты, и одинаковых шитых золотыми нитками тюбетейках, оба жирные и розовые, они походили на откормленных боровов. Особенно это сходство усиливали глубоко запавшие переносицы, отчего носы их очень смахивали на поросячьи пятачки. От обоих основательно пахло спиртным.

— Уходи отсюда, шелудивая собака, пока цел, — заорал Алим-байбача, руку которого только что стряхнул со своего плеча Джура.

— Потише, — спокойно ответил Джура. — Я ведь говорю со своими друзьями, а не с вами, уличными гуляками. А то может получиться то, что уже получилось с вами в доме Абдусалямбека.

— Что ты там тявкаешь, грязный выродок? — взвизгнул Алим-байбача, однако, значительно снизив тон.

— Народ говорит… — начал Джура.

— Простите, дорогой друг, — перебил Джуру Юсуф, тоже вскочивший на ноги и стоявший на краю помоста. — Простите, что я вынужден прервать вас. Но поскольку это дело произошло при мне, то я и должен рассказать почтенным людям, стоящим здесь около помоста, что произошло вчера в доме моего хозяина, человека всем известного и уважаемого.

— Не верьте этому безродному. Все они из одной шайки, — завизжали оба брата, пытаясь ретироваться. Но, почувствовав развлечение, толпа, окружавшая помост, еще плотнее сгрудилась вокруг братьев.

А Юсуф нарочито сладеньким тоном продолжал:

— Вчера мой благочестивый хозяин, достойный всяческого уважения, почтенный Абдусалямбек с вечера отправился в дом своего не менее уважаемого друга Тургунбая. Там они имели счастье приветствовать праведного ишана Исмаила Сеидхана и принять от него святое благословение. Однако по возвращении домой почтенный и достойный всяческого уважения Абдусалямбек обнаружил в покоях своей третьей жены уважаемого Алима-байбачу, который пробрался туда, напялив на себя паранджу. Почтенный Абдусалямбек по старческой немощи не мог сам управиться с уважаемым гостем и приказал это сделать мне — его недостойному, но покорному слуге. Войдя в комнату третьей жены почтенного и достойного всяческого уважения Абдусалямбека, я отлупил не менее почтенного и не менее достойного всяческого уважения Алима-байбачу так, как указывает коран и шариат лупить прохвостов подобного рода. Это же самое я намерен повторить и сейчас в присутствии всех почтенных людей, которые удостоят означенное событие своим вниманием. — И Юсуф, спрыгнув с помоста, начал пробираться к стиснутым толпою братьям.

Окрестность вздрогнула от безудержного хохота, крика и свиста всех присутствовавших в чайхане. Братья, прикрыв головы полами шелковых халатов, кинулись на толпу, прорвались и исчезли в сгущавшейся темноте, провожаемые яростным свистом, хохотом и едкими насмешками.

Тургунбай возвращался из мечети, окруженный целой толпой старых и новоявленных друзей. После того, как достоинства проповеди были отмечены всеми почтенными людьми Ширин-Таша, новость о счастии, выпавшем на долю Тургунбая, снова заняла умы правоверных, бывших на молитве. Десятки людей поздравляли Тургунбая, желали ему всяческих успехов и просили не забывать о старой дружбе. Тургунбай оказался прав в своих предположениях. Отблеск святости ишана позолотил и его тучную фигуру.

Особенно ласков был с Тургунбаем Абдусалямбек. Он проводил будущего тестя, святого старца, до самых ворот и как будто вскользь намекнул о том, что сейчас отпадают всякие, даже совсем незначительные препятствия к тому, чтобы их старая дружба перешла в более крепкие родственные отношения.

Тургунбай сиял. Ублаготворенный всеобщим вниманием, он в самом лучшем расположении духа вошел во двор своего дома. Но встретивший хозяина Баймурад сразу же заставил потускнеть лицо Тургунбая одной короткой фразой.

— Хозяин, есть новости.

Приказав Баймураду зажечь свет в комнате для гостей, Тургунбай вошел следом за ним.

Он сразу же почувствовал себя очень утомленным. Радостного настроения как не бывало. Тяжело опустившись на ковер, на котором прошлую ночь сидел ишан, Тургунбай приказал Баймураду:

— Говори.

Баймурад начал рассказывать.

— Как только вы, хозяин, ушли в мечеть, эта слепая падаль Ахрос взяла старый медный кувшин и пошла со двора, Я решил посмотреть, куда это она так спешит. Ворота — на замок, а сам за нею. Смотрю, она направляется к кузнице. Подошла, постояла, послушала и так это негромко: «Братец Тимур, братец Тимур!» А кузница-то на замке. Подошла она к самой двери, пощупала замок. Слепая чертовка постояла, подумала и чуть не бегом, к дому Саттара-кузнеца. Ну, там она пробыла не меньше часа. Вернулась домой и сразу к вашей дочке. О чем они говорили — не знаю, только я слышал, что ваша дочь плакала. Разговора разобрать не сумел, а то, что плакала, ясно слышал.

Выслушав рассказ Баймурада, Тургунбай с минуту сидел в мрачной задумчивости, затем поднял голову и уставился на батрака.

— Слепая потаскушка спит в старой кладовке?

— Конечно, где же больше. Благодаря вашей милости…

— Позови…

Баймурад ринулся к двери.

— Только ты тихо. Смотри, чтобы Турсуной ничего не слыхала, — напутствовал Тургунбай батрака.

В ожидании Ахрос Тургунбай придумывал, какими напастями он будет угрожать слепой батрачке. Но Баймурад вернулся один.

— Хозяин, слепой дуры в кладовке нет.

— Где же она?

— Не знаю. Но за ворота она не выходила. Может быть, у вашей дочери в комнате?

Тургунбай сам догадывался, что Ахрос в комнате у Турсуной, но не хотел подтвердить это перед батраком. У Тургунбая уже зародилась другая мысль.

— Чепуху городишь, — раздраженно бросил он. Пристально глядя в глаза Баймурада, он сказал: — Как ты думаешь, не завела ли она с кем-нибудь шашни?

— Что вы, хозяин, — опешил Баймурад. — С кем же? Кто согласится? Ведь она слепая.

— Ду-рак! — раздельно произнес Тургунбай, и, продолжая все также пристально смотреть на батрака, спросил, медленно выговаривая каждое слово:

— А нет ли у нее чего-нибудь с Джурой?

— С Джурой? — изумленно проговорил Баймурад, изо всех сил стараясь понять, чего хочет от него хозяин. — С Джурой? — повторил он и вдруг выпалил: — А ведь вы правильно подумали, хозяин. Пожалуй, с Джурой у нее что-нибудь и есть.

— Вот, вот, — откровенно обрадовался Тургунбай. — Я тоже в последние дни замечать начинаю, что у них что-то неладно. Вчера они о чем-то шептались под навесом, сегодня она дома не ночует. А Джура вернулся из мечети?

— Нет, хозяин, не вернулся. Он ведь всегда в своей развалюшке ночует.

— Вот, вот. Никогда и Джуры по ночам здесь нет. А мы-то думали, что эта тихоня Ахрос в самом деле спит в старой кладовой. А тут вон что получается.

Помолчали. Баймурад тщетно старался понять, для чего хозяину понадобилась эта выдумка. Но Тургунбай не дал ему долго раздумывать. Бросив на батрака быстрый, как удар бича, взгляд, он спросил:

— Так, значит, ты говоришь, что эта самая потаскушка Ахрос путается с моим работником Джурой?..

— По-моему, путается, — уже более уверенно подтвердил Баймурад. — С кем же ей больше? Кто со слепой согласится…

— Ладно, иди, — устало проговорил Тургунбай. — Спать буду.

Известие, принесенное Ахрос, поразило Турсуной, как молния. Девушка сначала не поняла, а потом не поверила, что Тимура нет в Ширин-Таше. Только постепенно до ее сознания дошла страшная весть. Саттар-кузнец вместе с сыном ушли куда-то в отдаленное селение и вернутся дней через пять-шесть.

В первую минуту Турсуной подумала, что пять дней — не такой уж большой срок, что подготовка к свадьбе займет значительно больше и что не все еще потеряно. Но Ахрос, заканчивая свой рассказ, добавила:

— Розия-биби говорит, что их туда послал твой отец. Он там брички заказал и нанял дядюшку Саттара оковать их.

Эти слова заставили Турсуной вздрогнуть.

Она вспомнила свой разговор с отцом, стоявшем на террасе, приход Саттара-кузнеца с сыном и свое поспешное бегство. «Значит, отец знает и про Тимура, — холодея от ужаса, подумала Турсуной. — Он нарочно их услал, а сам ишану Исмаилу Сеидхану на меня и на них жаловался». Девушка поняла, что она пропала. Помощи ждать было неоткуда.

Безвыходность положения совершенно ошеломила Турсуной. Девушка залилась слезами. Ахрос, как могла, утешала подругу.

— Зачем так убиваться? — ласковым шепотом уговаривала она Турсуной. — Подожди, не плачь, мы что-нибудь придумаем.

Но Турсуной, заливаясь слезами, не слышала слов подруги. Однако Ахрос не теряла спокойствия. Она некоторое время что-то обдумывала, затем прошептала на ухо Турсуной:

— Слушай, а ты одна не сможешь до Ташкента доехать?! Если тебе помогут из кишлака выбраться?

— А кто поможет? Ты, что ли? — сквозь горькие слезы ответила Турсуной.

— Зачем я, другие помогут, — уверенно проговорила Ахрос. — Как по-твоему, а если мы попросим Джуру?

— А что Джура сможет сделать?! Ведь в Ташкент он ехать не собирался?

— Знаешь что, — все больше увлекаясь своей мыслью, снова заговорила Ахрос: — Джура достанет лошадь с седлом. На своей лошади тебе ехать нельзя. А Джура достанет. Ты доедешь до станции, а там сядешь на поезд. Лошадь можно просто бросить. Пока ее найдут и догадаются, куда ты уехала, поезд уже далеко будет.

Плач Турсуной начал затихать. Девушка, всхлипывая, обдумывала предложение подруги. Через минуту она безнадежно махнула рукой.

— Плохо придумала. Так ничего не получится. Я не умею верхом ездить. До станции сколько верст? Да и куда я одна поеду…

Ахрос молчала, чувствуя, что подруга права.

— Тогда надо сказать Джуре. Пусть он сходит в то селение, куда дядюшка Саттар ушел, и все расскажет Тимуру.

Турсуной, подумав, согласилась.

— Ты завтра же поговори с Джурой, прямо с утра, — попросила Турсуной.

— Конечно, с утра, — согласилась Ахрос — А мажет быть, тебе самой поговорить с ним?.. Правда, так даже будет лучше.

— Что ты, — решительно отказалась Турсуной. — Мне будет стыдно. За кого-нибудь другого попросить смогла бы, а за себя… стыдно. Да и отец мне запретил выходить.

— Ладно, я сама поговорю с Джурой, — решительно сказала Ахрос.

— Только ты всего не рассказывай. Скажи просто… ну, чтобы он просто передал Тимуру, что меня отдают шахимарданскому ишану. Ладно?

— Ладно, — успокоила подругу Ахрос — Скажу. Джура — очень хороший человек. Он все правильно поймет.

Турсуной еще долго наказывала Ахрос, что должна и что не должна она говорить Джуре. Подруги шептались чуть не до утра. Наконец сон сморил их. Турсуной уснула успокоенная. Впереди снова замаячил неясный луч надежды.

Однако утром Ахрос ничего не успела сделать. Каждый раз, когда она подходила к Джуре и уже собиралась начать разговор, ее чуткое ухо различало рядом крадущиеся шаги Баймурада. Только перед самым выходом батраков в поле она смогла негромко сказать, проходя мимо Джуры:

— Разговор есть. Баймурад мешает.

Джура внимательно посмотрел на крутившегося неподалеку Баймурада. Поняв, в чем дело, он неожиданно обрушился на него.

— Что ты тут вертишься, лизоблюд проклятый? Не слышишь, что ли, хозяин зовет.

Баймурад со всех ног бросился к террасе. Воспользовавшись этим, Джура подошел к Ахрос.

— Сейчас мы уходим. Но хозяин разрешил мне работать сегодня только до половины дня. Он еще вчера обещал. Я дома буду.

— Я приду, — пообещала Ахрос. — Сварю ужин для работников и приду. Надо так поговорить, чтобы другие ничего не слышали.

— Приходи, — согласился Джура, направляясь вслед за другими батраками к воротам.

А сплетня про Ахрос уже зазмеилась по Ширин-Ташу. Первый слушок Баймурад пустил среди работников Тургунбая. Когда Джура, умело спровадив Баймурада, подошел к Ахрос, остальные батраки переглянулись между собою. У каждого в голове мелькнуло: «Значит, не соврал Баймурад. Что-то у них есть». Еще никто не решался сказать об этом вслух, но у всех на губах появилась усмешка.

Однако на этом дело не остановилось. Баймурад действовал. Уже утром сплетня выбралась со двора Тургунбая, прошмыгнула в уши двум-трем одуревшим от скуки старухам и с их помощью пошла гулять из дома в дом. К полудню по всему Ширин-Ташу передавали как самую свежую и совершенно достоверную новость, что слепая Ахрос живет с батраком Джурой.

Среди жен наиболее уважаемых жителей селения нашлось немало таких, которые прямо заявляли, что они давно уже подозревали это, давно замечали, что с Ахрос творится неладное. Женщины состоятельных семейств, обреченные на безделье, изнывали от скуки и рады были возможности посудачить о таком интересном происшествии.

Обсуждая новость, женщины сначала между собой, а потом каждая со своим мужем возмущались глубиной падения Ахрос, кричали о том, что сейчас никому нельзя верить, что разврат разъедает души людей.

Мулла Гияс, услыхав от своей жены, что слепая батрачка Ахрос прелюбодействует с Джурой, задумался.

Ишан Исмаил Сеидхан, наставляя его в том, какие стороны жизни надо избрать для проповедей, чтобы воздействовать на верующих, несколько раз повторил: «Особенно ревностно следите за тем, чтобы не нарушались предписания корана и шариата. Клеймите всех отступников, поднимайте на них правоверных, требуйте именем аллаха примерного наказания для нечестивцев».

Старый мулла, уже получивший вести и о вчерашнем осмеянии в чайхане сыновей старшины Данияра, довольно покрутил своим длинным тонким носом и ухмыльнулся. «Случаи самые подходящие для наказания виновных. Надо будет поговорить с почтенным Тургунбаем, как там и что».

А Тургунбай в этот день встал позже, чем обычно. Проснулся он, как всегда, на рассвете, но не выходил из комнаты. Лежа в постели, Тургунбай слышал, как собирались на работу батраки, слышал визгливый голос торопившего их Баймурада и, усмехнувшись, подумал: «Молодец. Недаром хозяйский хлеб ест. Старается». Однако, когда Баймурад, обманутый Джурой, заглянул в комнату, Тургунбай с такой яростью рявкнул на него, что тот, как ошпаренный, кубарем скатился по ступенькам террасы.

Тургунбай снова погрузился в раздумье. Невеселые это были думы. «Как сломить упрямство Турсуной? — размышлял Тургунбай. — Через два дня Исмаил Сеидхан ожидает нас, а эта девчонка закусила удила и ни в какую. Завтра под вечер надо выезжать, а она… Что делать? Связать, что ли, ее?»

Тургунбай время от времени кидал взгляд на плеть, висевшую на стене. На эту плеть он недавно указал Баймураду. Конечно, Тургунбай, не задумываясь, испробовал бы ее и на дочери, но боялся, что этим только испортит дело. «Характер у сопливой девчонки мой, упрямый, — даже с некоторым самодовольством размышлял Тургунбай. — Станет женой ишана — все припомнит. Моя кровь. Не помилует».

Позднее, сидя за чаем, Тургунбай хмурился, слушая доклад Баймурада.

— Я глаз с них не спускал. А тут Джура крикнул мне: «Не слышишь, что ли, хозяин зовет?» Я и побежал сюда, а он сразу же — к слепой чертовке. Пока я бегал, они успели поговорить.

— Не наговорились за ночь-то, — сердито буркнул Тургунбай.

— Ночь-то, видать, им короткой показалась. Не до разговоров было, — подхихикнул Баймурад.

— А ты тоже хорош, — взбеленился Тургунбай. — Обманули тебя, дурака. Осла потяни за хвост назад — он вперед помчится. Так и ты.

Не допив чай, Тургунбай поднялся и вышел во двор. С полчаса он без всякой цели слонялся по двору, откатил зачем-то глубже под навес чурбан, на котором рубили хворост, а затем присел на него. Постепенно в душе у Тургунбая созревало решение. Дочь надо было сломить во что бы то ни стало. Старик понимал, что сломить ее он может только, лишив всякой надежды на помощь со стороны. «Надо сделать так, чтобы дочь осталась одна. Эта слепая кляча тоже в ее сторону смотрит, тоже помогать собирается. Каждую ночь, наверное, шепчутся до утра. Думают, как отца обмануть».

Старик поднялся, зашел к себе в комнату и, взяв с подоконника большой амбарный замок, направился к дочери. К его удивлению, Турсуной не сидела, как обычно, за вышиванием, а лежала в постели, с головой спрятавшись под одеяло.

— Ты что, дочка, все еще лежишь? — спросил Тургунбай, усаживаясь на ковер возле низенького столика, стоявшего среди комнаты. — Заболела, что ли?

— Заболела, — коротко ответила девушка, чуть приоткрыв лицо.

— Скоро ты болеть перестанешь, — делая вид, что не замечает холодного ответа дочери, весело заговорил Тургунбай. — Ишану Исмаилу Сеидхану стоит только помолиться около могилы святого Али Шахимардана, и всякую болезнь как рукой снимет.

Турсуной блестящими, как у загнанного в ловушку зверька, глазами молча следила за отцом.

— Святой ишан не допустит, чтобы его молодая жена болела, — все с тем же наигранным весельем добавил Тургунбай, обрывая затянувшуюся паузу.

— Я не пойду замуж за ишана, — звенящим от близких слез голосом ответила девушка.

— Пойдешь! — сразу потеряв самообладание, стукнул кулаком по столу Тургунбай.

Ничего не ответив отцу, Турсуной снова с головой накрылась одеялом. Плечи ее затряслись от беззвучных рыданий.

— Слушай, своенравная девчонка, — поднимаясь и подходя к постели дочери, грозно заговорил Тургунбай. — Нет у меня больше времени возиться с тобой. Тут люди к священной войне с неверными готовятся, не до тебя мне сейчас. Ты бы подумала, дура нечестивая, кем ты будешь, став женой ишана. Кем будет святой ишан после нашей победы над неверными!

Помолчав и не дождавшись ответа от дочери, Тургунбай яростно сорвал с нее одеяло и, брызгая слюной от душившего его бешенства, закричал:

— Слушай, упрямая девчонка! Завтра мы едем в Шахимардан! Послезавтра ты будешь женой ишана! Как я решил, так и будет. А чтобы кончились у вас здесь ночные разговоры, сейчас запру тебя на замок. Так у тебя скорее дурь-то из головы вылетит. Посидишь под замком — одумаешься. Не одумаешься — плети попробуешь.

И уже в дверях закончил:

— И кузнечонка своего ты больше не увидишь. Не вернется он в Ширин-Таш. А когда вернется, поздно будет. Со святым ишаном не поспорит. Голову-то сразу отвернут.

Тургунбай перешагнул через порог, плотно закрыл дверь, накинул щеколду и запер комнату дочери тяжелым амбарным замком.

Сунув ключ в карман, он с минуту постоял, чтобы успокоить клокотавшую в груди ярость, а затем, повернувшись, медленно зашагал прочь.

Навстречу ему со двора спешил Баймурад.

— Хозяин, к вам гость пришел. Вас ожидает уважаемый мулла Гияс, — сообщил он Тургунбаю.

Старик торопливо направился к террасе, приказав Баймураду подать чай и угощение.

В прохладной комнате, усевшись на застланном коврами полу, Тургунбай и мулла Сеид Гияс вначале пространно, по обычаю, расспрашивали друг друга о здоровье, о благополучии. Наконец, прочитав молитву и отправив в рот первый кусок белой чудесно выпеченной лепешки, мулла Гияс осторожно, исподволь приступил к интересовавшему его разговору.

— Когда же вы намерены отвезти свою прекрасную дочь к высокочтимому хранителю святилища Шахимардана, ишану Исмаилу Сеидхану, да продлит всемогущий аллах его благочестивую жизнь, — медовым голосом осведомился он.

— Завтра вечером думаю выехать, — самодовольно ответил Тургунбай. — По холодочку ехать приятнее. К утренней молитве как раз будем у святой могилы.

— Великое счастье выпало вам на долю, уважаемый братец Тургунбай, — почти пел от избытка высоких чувств мулла Гияс. Он даже, сладко улыбаясь, закрыл глаза и сделал головой и руками несколько плавных движений, показывая, какое это счастье быть родственником такого человека, как ишан Исмаил Сеидхан. — Конечно, ваша прекрасная дочь, я не сомневаюсь, является совершенством всех совершенств, но мало ли красивых девушек в Ферганской долине?! В том, что выбор святого пшена Исмаила пал именно на вашу дочь, я со всей очевидностью вижу указующий перст всевышнего.

Не в силах скрыть довольной улыбки, Тургунбай, не говоря ни слова, кивал головой. В то же время он соображал про себя: «Что-то этот петух бесхвостый очень сладко поет. Видимо, просить чего-нибудь собирается».

А мулла Гияс все заливался соловьем.

— И ведь как удивительно все происходит согласно божьему предначертанию, дорогой братец Тургунбай. Превеликая мудрость всевышнего, указав на скрывающийся в вашем доме цветок, достойный украсить жизнь святого, в то же время открыла нам очаг скверны, блуда и безверия. И все это в одном доме. Вот что поистине достойно удивления.

Тургунбай подскочил, как ужаленный. «Что говорит эта старая обезьяна? — подумал он. — Не анаши ли накурился наш мулла и теперь городит невесть что». И голосом, в котором уже слышались раскаты нарастающего гнева, Тургунбай спросил муллу Гияса:

— Что это вы, святой отец, наговорили. Какой это очаг безверия вы нашли в моем доме?

Но мулла не испугался грозного тона хозяина. Он улыбнулся еще слаще и, понизив голос, спросил, наклонившись к самому плечу Тургунбая:

— А разве вам, почтенный братец Тургунбай, неизвестно, что ваша работница, слепая Ахрос, находится в развратной и богопротивной связи с вашим же работником Джурой? Неизвестно? Да?!

Тургунбай даже опешил. Он совсем не ожидал, что придуманная им сплетня через несколько часов вернется обратно, как достоверная истина. А мулла, приняв молчание хозяина за растерянность, продолжал:

— И разве вам неизвестно, почтенный братец Тургунбай, что ваш батрак Джура вчера вечером в чайхане в кругу таких же, как он, оборванцев, вел дерзкие богопротивные речи и призывал народ брать пример с русских. Разве это вам неизвестно? А?!

Теперь Тургунбай испугался. В том, что селение поверило пущенной им сплетне, не было ничего страшного. Это даже к лучшему. Он может прогнать слепую Ахрос, не уплатив ей ни копейки. Но если Джура действительно говорил то, о чем поведал ему мулла Гияс, то это опасно. Дело может дойти до Исмаила Сеидхана и неизвестно, как посмотрит ишан на то, что в доме его будущего тестя живет крамольник. Надо действовать быстро и решительно. Тургунбай внимательно посмотрел на муллу Гияса. «Союзник или враг, — соображал он. — Да, конечно, союзник».

— Вы меня прямо поразили, святой отец, — начал он. — Клянусь всевышним, мне ничего об этом неизвестно. Да и откуда я мог знать?! Ведь это вас аллах наградил даром знать и предугадывать то, что скрыто в сердцах людей. Жду вашего совета, высокочтимый мулла, но если вы желаете выслушать мнение ничтожнейшего из ваших прихожан, я скажу: отступник и развратница должны быть примерно наказаны.

Польщенный словами Тургунбая, мулла расцвел.

— Да, да, вы совершенно правы, уважаемый братец Тургунбай, — торопливо заговорил он, кивая головой, обмотанной огромной не особенно чистой чалмой. — Отступники должны быть наказаны. Святой коран повелевает обращаться с отступниками без всякой жалости. Ведь даже захваченных в бою пленных отступников коран запрещает обращать в рабство. Они должны быть убиты связанными, как скот. Вы правы, почтенный братец Тургунбай: в этом деле мы должны запереть жалость и снисхождение крепким замком ненависти к отступникам.

Тургунбай успокоился. Мулла не считал его виновным в том, что под крышей его дома нашли себе приют нечестивцы, отступившие от шариата и корана. В то же время он уже и сам поверил, что Джура и Ахрос находятся в преступной связи и, как истинный мусульманин, готов был покарать их.

— Наше селение всегда отличалось своей приверженностью к религии. Слепая развратница и ее любовник, призывающий к нарушению основ шариата и дружбе с неверными — русскими, — позор для всего Ширин-Таша. Их надо примерно наказать.

— Да, да, — снова закивал мулла Гияс. — Высокочтимый ишан Исмаил Сеидхан, да продлит бог его дни на земле, указывал мне в проповедях призывать к очищению рядов правоверных. Деяния этих двух грязных нечестивцев — как раз то самое, о чем говорил святой ишан. Да и, кроме того, — здесь мулла понизил голос до шепота, — примерное наказание этих двух нечестивцев устрашит и тех, кто начал колебаться. Покажет им, как всевышний карает отступивших от его законов. Во имя аллаха мы должны быть твердыми. Сегодня я скажу об этом проповедь и призову правоверных побить нечестивцев камнями.

Тургунбай и Сеид Гияс просидели за угощением не один час. Солнце уже далеко перевалило за полдень, когда Тургунбай, проводив муллу, сам отнес пищу Турсуной. Девушка по-прежнему лежала в постели, с головой укрывшись одеялом, и ни одним движением не выдала, что заметила приход отца.

Уходя из комнаты дочери, Тургунбай подумал: «Спит. Наревелась и спит. Ничего, одумается и поймет, что отец ей счастья желает». И старик со спокойным сердцем запер двери на тяжелый замок.

Погруженный в глубокую задумчивость, Тургунбай несколько раз обошел двор. Он даже не замечал, что Баймурад, как собака, неотступно следовал за хозяином, готовый на лету подхватить любое его приказание. Сам не зная зачем, Тургунбай вышел за ворота и окинул взглядом улицу. Посредине пыльной дороги стояли Алим-байбача и Мансур-байбача — сыновья старшины Данияра. Заметив вышедшего из ворот Тургунбая, оба лоботряса отошли на несколько шагов и вновь остановились, поглядывая в сторону двора Тургунбая и о чем-то перешептываясь.

Тургунбай мрачно усмехнулся: «Уже узнали про Ахрос. Выслеживают», — сообразил он и спросил Баймурада, стоявшего у него за спиной:

— Где Ахрос?

— Вы ведь разрешили, хозяин, сегодня Джуре работать только до полудня, — громко, с явным расчетом на то, что его слова услышат и байбачи, ответил Баймурад. — Джура уже давно ушел с поля. А слепая кляча сразу же умчалась к нему.

До слуха Тургунбая долетел удаляющийся хохоток Алима и Мансура. Посмотрев им вслед, старик медленно вернулся во двор.

Турсуной не спала, но и не плакала, когда Тургунбай принес ей обед. Она несколько часов лежала на постели без движения и почти без мыслей. Гнетущее ощущение неотвратимой беды парализовало девушку. Ее воля к сопротивлению была сломлена деспотизмом отца. Утром, когда отец запер ее на замок, Турсуной показалось, что у нее оборвалось сердце. Чувство приближающейся страшной беды тупою болью сковало мозг. Несколько часов прошло в тяжелом, как кошмар, полузабытье.

Звук отпираемого замка вернул Турсуной к действительности. Она снова, как и утром, завернулась с головой в одеяло и замерла. Девушка слышала, как отец вошел в комнату, поставил что-то на столик и вышел медленными шагами. Затем снова лязгнул замок, затихли, удаляясь, шаги отца, и девушка опять осталась одна.

Турсуной выглянула из-под одеяла. На столе на большом подносе лежали дыня, лепешки, изюм и стоял чайник с чаем. Девушка поднялась с постели, подошла к столику и механически взяла в руки нож, чтобы разрезать дыню. Но при одной мысли о еде ей стало противно. Турсуной положила нож обратно на поднос и только тогда заметила, что это не обычный тонкий нож, которым всегда пользовались за столом, а тяжелый, с толстым обушком и остро отточенным узким клинком. «Отец свой нож принес. Ахрос дома нет и отец не нашел простого ножа». Тут же мелькнула мысль, что Ахрос, наверное, сейчас разговаривает с Джурой. Но даже это не оживило Турсуной: «Что может сделать Тимур, даже если и вернется. Раз отец так круто поступил, значит, сегодня или завтра меня уже увезут к ишану».

Турсуной всю передернуло мучительной нервной дрожью.

«Ах, зачем я согласилась уехать из Ташкента. Дядя не дал бы меня в обиду, — с тоской подумала девушка. — Сейчас везде началось что-то новое. Может быть, скоро и нам, девушкам, лучше жить будет».

Не имея больше сил выдерживать тоскливое одиночество, Турсуной повернулась к двери, чтобы позвать Ахрос, но, вспомнив, что снаружи висит замок, схватилась руками за голову. Пошатываясь, как пьяная, Турсуной, сделав несколько неверных шагов, рухнула снова на постель. Чувство обреченности и одиночества с новой силой охватило девушку.

А в это время Ахрос была у Джуры. Строптивый батрак действительно жил в развалюшке. В единственной комнате маленького домика ничем не прикрытая бедность смотрела из всех углов. Обстановка состояла из низенького столика. Тощая стопка рваных одеял, заменявших постель, лежала в нише стены. Украшением комнаты являлась только ее безупречная чистота. Стены комнаты были белее снега. Пол, выстланный старинными квадратными кирпичами, мылся каждый день и в белизне соперничал со стенами. Видно было, что чистота дома является основной заботой Нурии — старой матери Джуры.

В комнате были только Ахрос и Джура. Нурия не любила сидеть сложа руки и подрабатывала тем, что нянчила детей и мыла полы у соседей.

Джура говорил со слепой батрачкой обычным спокойным тоном. Но если б Ахрос могла видеть, она, безусловно, заметила бы, что батрак чем-то расстроен и даже встревожен. Он молча выслушал просьбу Ахрос и после минутного молчания ответил:

— Видишь ли, Ахрос, я и так собирался идти к Саттару. Сегодня… только хотел крышу поправить. Осень надвигается. Ну, да крыша не убежит. В нашем селении начинают твориться нехорошие дела. Вчера в мечети мулла выл, как бешеный. Хозяева толкуют между собой о священной войне. Надо, чтобы дядюшка Саттар скорее вернулся домой. Без него мы, как без головы.

— Значит, пойдешь? — обрадованно переспросила Ахрос. — Сегодня пойдешь?

— Сейчас пойду. Зайду, скажу матери, что ухожу на ночь, и отправлюсь. Знаешь что, Ахрос… — Джура явно был встревожен и одновременно смущен. Ахрос почувствовала это.

— Ты чего-то боишься, братец Джура? — забеспокоилась она. — Может, боязно ночью идти так далеко.

Джура невесело рассмеялся, но тотчас же смолк.

— Нет, Ахрос, дорогая, не этого я боюсь. Ты пошла бы сейчас к Розии-биби. Поживи у нее, пока мы не вернемся.

— А что мне будет? — беззаботно ответила Ахрос — Ну, побьет хозяин за то, что я против него иду, так что ж…

— Слушай меня, Ахрос, — решительно заявил Джура. — Я тебя очень прошу, иди в дом Саттара-кузнеца. Розия-биби не откажет.

— Ладно, — согласилась Ахрос. — Я у Тургунбая на сегодня уже все сделала. Ужин сварила. Пойду к Розии-биби, — и слепая девушка поднялась с пола, на котором они оба сидели.

— Подожди немного, — задержал ее Джура. — Я вперед выйду… Посмотрю.

— Ну, что ты… — запротестовала девушка.

Но Джуры уже не было в комнате. Быстрыми шагами он пересек дворик и вышел в пролом дувала — глинобитной стены, когда-то построенной его отцом вокруг крошечной батрацкой усадьбы. Вышел и сразу же остановился.

В бурьяне, росшем снаружи около дувала, кто-то прятался. Джура решительно шагнул в заросли и увидел двух братьев-байбачей, присевших за кустом курая.

Мгновение Джура смотрел на сидевших в засаде братьев. Смущенные и напуганные, они глядели на него, вытаращив глаза и растерянно ухмыляясь. Джура побелел от ярости. Увидев валявшийся в бурьяне увесистый камень, он схватил его и бросился на двух толстяков. Оба соглядатая кинулись наутек, ломая бурьян, спеша выскочить на дорогу. Тяжелый камень, пущенный сильной рукой Джуры, свистнул в воздухе и попал в спину Мансура-байбачи. Здоровенный парень со всего размаху ткнулся головой в землю, по тотчас вскочил и побежал дальше.

Проследив глазами за двумя фигурами, скрывающимися за деревьями шелковицы, Джура вышел из бурьяна и крикнул:

— Иди, Ахрос.

Девушка вышла.

— Что тут было? — встревоженно спросила она.

— Да ничего, — беззаботно ответил Джура. — Повадился чей-то осел ходить… Ну, я его… камнем. Ты, Ахрос, сейчас прямо к Розии-биби иди. Никуда не заходи. Прямо к ней. Ладно?

— Ладно, — согласилась девушка. — Иду.

Ахрос торопливо шагала по самой середине дороги, чутко прислушиваясь, не раздастся ли впереди стук копыт. Слабо зная этот край селения, девушка боялась свернуть на тропинку, идущую вдоль колеи. По ней пришлось бы идти значительно медленнее. А девушка спешила добраться до дома кузнеца. Тревога, звучавшая в голосе Джуры, передалась и Ахрос. Прислушиваясь, чтоб не наткнуться на какую-нибудь движущуюся ей навстречу упряжку, девушка вдруг услышала позади себя торопливые шаги. Кто-то ее догонял. «Наверное, Джура, — решила Ахрос, останавливаясь. — Забыл что-нибудь сказать». Но тут же сердце ее сжалось от страха. Это был не Джура. Теперь она ясно слышала, что за ней бежали двое.

Девушка, сама не зная чего, испугалась. Успокаивая себя тем, что днем почти в самом центре Ширин-Таша никто не посмеет сделать ей что-нибудь дурное, Ахрос продолжала идти. Она спешила выбраться на главную улицу.

— Эй ты, слепая развратница, постой, — донесся до нее задыхающийся мужской голос. — Стой, говорят тебе.

Ахрос вздрогнула, как будто кто-то ударил ее камнем в спину. «Почему они меня так называют, — испугалась девушка. — Что они делают? Это Мансур-байбача с кем-то. Что им от меня надо?»

Девушка побежала, спотыкаясь о выбоины дороги, чуть не падая, и в ужасе слышала, что шаги позади раздавались все ближе и ближе.

Наконец она свернула на главную улицу Ширин-Таша и сразу, точно с берега в воду, попала в шум и гам многих голосов.

Целая ватага ребятишек, увидев слепую батрачку, кинулись ей навстречу с криками: «Слепая! Слепая!! Ты куда ходила? Попляши, слепая дура, а то не выпустим!!!» На нее посыпались удары мелкими комками сухой земли. Маленькие мучители, дети ширинташских богатеев, наконец нашли свою жертву.

Дома с самого утра они слышали разговоры старших об Ахрос и Джуре и многое поняли.

Покрывая ребячий галдеж, на улице раздались крики запыхавшихся сынков старосты Данияра.

— А, развратница, убежать задумала!

— Чего ты сейчас делала со своим любовником?!

— Развратница!! Развратница!! — дико завопил хор мальчишек, подхвативших новое словечко. — Что ты делала, развратница!!

Кто-то больно ущипнул ее за плечо. Кто-то стукнул кулаком в бок. Большой комок сухой земли, брошенный Мансуром-байбачой, попал ей в голову. Девушка зашаталась и упала на четвереньки. На нее сразу же посыпались удары.

Ахрос, зная, что помощи ждать не от кого, решила, что это конец, что сейчас она будет убита.

— Господи! Аллах всемогущий!! Что они делают?! За что?! — испуганно, прерывающимся шепотом твердила она, пытаясь встать на ноги. Каким-то невероятным усилием воли ей это удалось, и она кинулась бежать, преследуемая криками, свистом, бранью.

К счастью, на дороге не нашлось ни одного камня, и на Ахрос сыпались только комки сухой глины.

В диком ужасе девушка кидалась из стороны в сторону. Ахрос бежала теперь без дороги, по зарослям бурьяна и репейникам. Сухие колючки впивались в босые ноги, но девушка не замечала этого. Спотыкаясь, падая и снова поднимаясь, она под градом летящих на нее комьев сухой земли судорожно шептала:

— Аллах! Всемилостивый аллах! За что меня так мучают. Аллах! Ты добрый, пошли мне скорее смерть! Пошли смерть!

Вдруг девушка с размаху ударилась о какую-то стену. Поняв, что бежать больше некуда, она повернулась лицом к своим преследователям и замерла, ожидая новых ударов. Ее бледное лицо было обращено в ту сторону, откуда слышались крики. Девушка ждала смерти.

Но в этот момент кто-то рядом с Ахрос открыл калитку. Шум и улюлюканье сразу затихли. Слепая, перебирая по стене руками, медленно начала продвигаться к калитке.

«Где я? Куда попала? Чей это двор?» — метались мысли в голове Ахрос. Но вот руки ее нащупали широкое деревянное полотнище, покрытое затейливой резьбой, и у Ахрос подогнулись колени. В изнеможении девушка прижалась головой к воротам. Она узнала эти ворота. Потеряв направление, Ахрос прибежала не к Розии-биби, а к дому Тургунбая. Медленно прошла она в растворенную калитку и, сделав по двору два-три неверных шага, тяжело упала на сухую землю.

Тургунбай, заслышав вопли и улюлюканье на улице, сразу догадался об их причине.

«Началось, — подумал он. — Всемогущий аллах вершит свой праведный суд».

Тургунбаю живо представилось, как сейчас недалеко от его ворот толпа, охваченная праведным гневом, побивает камнями слепую батрачку и строптивого батрака. Но, отворив калитку, Тургунбай увидел не то, что ожидал. Толпы не было. Было всего десятка два сорванцов мальчишек и двое сыновей старшины Данияра. И преступников было не двое, а только одна Ахрос. «Нет, это еще не сам суд, — подумал Тургунбай. — Это еще только начало». Он посмотрел на Ахрос и дал ей войти в калитку.

Заперев ворота, Тургунбай приказал Баймураду:

— Оттащи ее в амбар, а потом сходи за Джурой. Скоро в мечеть пора. Пусть быстрее идет.

Однако Баймурад вернулся один.

— Хозяин, Джуры нет нигде. Мать его говорит, что он совсем ушел из Ширин-Таша. Будто бы не скоро вернется.

Тургунбай нахмурился. Исчезновение батрака испугало его. Куда и зачем ушел Джура? Разве батрак имел право вот так просто взять и уйти по каким-то своим делам, не спросив разрешения хозяина. Тургунбай понял, что уход батрака не случаен.

— Куда и зачем отправился этот сын греха? — встревоженно проговорил Тургунбай.

— Хозяин, — вкрадчиво подсказал Баймурад. — Ведь слепая развратница только что пришла от него. Она знает.

— Правильно, — одобрительно кивнул Тургунбай и направился к амбару. — А ты куда? — остановил он шагнувшего было за ним Баймурада. — Без тебя справлюсь.

Ахрос лежала в амбаре на полу в том положении, в каком упала, брошенная сюда Баймурадом. Тургунбай с минуту презрительно смотрел на нее, затем, подойдя к двери амбара, крикнул:

— Баймурад! Дай ей умыться.

Потрясение от пережитого было слишком тяжело. У Ахрос едва нашлось сил для того, чтобы подняться на ноги и отмыть от крови и грязи лицо. Затем она снова бессильно опустилась на пол. Отослав движением руки Баймурада, Тургунбай сел на кучу пустых мешков.

— Слушай, развратная тварь. Куда ушел Джура?

По плечам девушки пробежала судорога. Подняв с земли голову, она взглянула на Тургунбая невидящими глазами и тихо спросила:

— За что, хозяин? Разве я развратница?

Тургунбаю стало не по себе под взглядом ее незрячих глаз. Стараясь говорить твердым голосом, он ответил:

— Про твое развратное поведение весь Ширин-Таш знает. Даром, что ли, тебя сейчас чуть не до смерти забили. Где Джура? Куда он ушел?

Слова Тургунбая, как бичом, стегнули Ахрос. Она горько, беззвучно заплакала, боясь вслух даже рыдать. Но вопрос хозяина о Джуре заставил девушку всю внутренне сжаться и стиснуть зубы, чтобы как-нибудь, хотя бы случайно не сказать о Джуре. «Они за ним погонятся, если узнают, куда он ушел, — думала Ахрос, глотая рыдания. — Догонят и с ним то же будет… И Саттар-кузнец ничего не узнает. Ведь Джура не только из-за Турсуной к нему пошел. У него какое-то другое важное дело есть».

— Где Джура? — теряя терпение, закричал Тургунбай. — Смотри у меня, падаль. Не скажешь — плохо будет.

— Не знаю, хозяин, — вся сжимаясь в ожидании удара, заговорила Ахрос. — Он мне ничего не говорил. Я даже не знала, что он идти куда-то собрался.

Вытянув ногу, Тургунбай ударил Ахрос сапогом в грудь.

— Врешь, развратница! Знаешь! Заговоришь! Не сейчас — позднее заговоришь.

Собрав последние силы, Ахрос поднялась и села на полу.

— За что вы меня, хозяин?.. Что я вам сделала? Я не развратница. Богом клянусь, аллахом всемогущим клянусь, не развратница, я! Чистая я!

— Чиста, падаль, — заорал Тургунбай, вскочив на ноги. — Кто тебе поверит? Все знают, что ты, забыв предписанья святого корана, занималась блудом с отступником Джурой. Не только сама развратничала, но и мою Турсуной к разврату приучала. Бежать из отцовского дома подговаривала. У-у-у! Падаль… — Тургунбай еще раз ударил ее пинком и вышел из амбара.

В посвежевшем воздухе уже звенел с минарета высокий голос азанчи, сзывавшего правоверных на молитву.

Выйдя из амбара, Тургунбай остановился в раздумье. «Как же быть? — размышлял он. — Амбар сейчас не запирается. Этим замком заперта комната Турсуной. Оставить Баймурада караулить слепую чертовку? Но тогда весь остальной двор и вся женская половина останутся без присмотра». Тургунбаю очень не хотелось сейчас, когда исчез неизвестно куда Джура, доверять сохранность дочери простому замку. «Любой замок можно отпереть, а потом и окна там без решеток. Нет, Баймураду надо приказать, чтобы он сидел около женской комнаты. А как амбар?»

Еще не решив, как поступить, Тургунбай подошел к воротам. И тут вдруг его осенило.

— Баймурад! — крикнул он.

— Что изволите, хозяин? — подбежал Баймурад.

— Сбегай-ка быстро и разыщи сыновей Данияра. Скажи, что я их ожидаю.

Баймурад со всех ног кинулся к мечети. Где же еще искать правоверного мусульманина в часы вечерней молитвы!

Не прошло и десяти минут, как Баймурад вернулся. Алим и Мансур были очень польщены тем, что понадобились самому Тургунбаю, будущему тестю ишана Исмаила Сеидхана.

— Я хорошо знаю, что ваш почтенный отец, мой друг и брат Данияр, воспитал вас как истинно правоверных мусульман, — обратился к Мансуру и Алиму Тургунбай. — Близок день, в который вы немало потрудитесь для всемогущего бога в рядах славной армии ислама. Люди, в руки которых всевышний вложил великое я почетное дело собирания такой армии, уже имеют вас в виду. Вы, конечно, получите должности сообразно вашей преданности святой религии. Но ваше рвение необходимо уже и сейчас. Я прошу вас пожертвовать своим временем для святого дела.

Алим и Мансур наперебой начали уверять Тургунбая, что самым высшим наслаждением для них будет услужить ему, Тургунбаю.

— Не мне, а святому делу, — важно поправил Тургунбай. — Вам, джигиты, конечно, известно развратное поведение моей работницы, слепой Ахрос. Сегодня после вечерней молитвы правоверные решат, какую меру наказания заслуживает эта тварь, опозорившая весь Ширин-Таш. Сейчас она у меня в амбаре. Но нельзя доверять такое дело простому запору. Ведь ее полюбовник, отступник от законов шариата, этот подлый Джура еще не пойман. Мало ли что может быть. Надо, чтобы преступницу, нарушившую установления нашей веры, стерегли истинно правоверные мусульмане. Я прошу вас, джигиты, стеречь ее, пока не придет срок расплаты..

Алим и Мансур с восторгом согласились сторожить вероотступницу.

— Можете не беспокоиться, почтенный дядюшка Тургунбай: она от нас не уйдет, — пообещал Алим-байбача.

— И не пикнет, — коротко подтвердил Мансур.

Тургунбай, отправив Баймурада на женскую половину двора и указав Алиму и Мансуру амбар, где была заключена Ахрос, со спокойной душой зашагал к мечети.

Сегодня в мечети народу было значительно меньше, чем вчера, в пятницу. Зато правоверные, присутствовавшие на молитве, были все уважаемые люди. Батраков и издольщиков в мечети не было. Многие из них еще не вернулись с поля.

И все же, несмотря на то, что среди молящихся были только самые уважаемые люди, вечерняя молитва шла не так благопристойно, как обычно. Правоверные уже все знали об Ахрос и Джуре. Знали они, что после молитвы мулла Гияс скажет новую проповедь. Ожидание проповеди, тихие разговоры о происшествии, случившемся в Ширин-Таше, нарушали благопристойность молитвы.

Когда Тургунбай вошел в мечеть, проповедь была в самом разгаре. Ярость, с которой говорил мулла Гияс, возбуждала молящихся, зажигала их глаза ярким блеском фанатизма. Воздев кверху сжатые кулаки, мулла Гияс кричал:

— Правоверные! Истинно говорю вам! В святом коране сказано, что кровь мусульманина может быть законно пролита только в трех случаях: отступничество, прелюбодеяние и убийство без предшествовавшего убийства. Ядовитая зараза отступничества и разврата проникла и к нам. Нашлись люди, которые, забыв, что они правоверные мусульмане, и отступив от ислама — веры отцов наших, призывают к дружбе с русскими, к дружбе с неверными, к разделу земли и имущества на всех поровну, к разрушению самых священных основ шариата. Не забыли ли вы слов святого корана, который говорит: «Горе всякому нечестивому вольнодумцу!.. Порадуй его вестью о наказании!..» А в суре «Посылаемые» пророк, да светится имя его, сказал об отступниках: «Идите во тьму, извергающую три столба дыма, который ни тени не дает, ни от пламени не защитит: он будет извергать искры, величиной, как башни, цветом, как желтые верблюды». Не забыли ли вы, правоверные, святые слова пророка?!

Верующие ответили на вопрос своего пастыря яростным взрывом голосов:

— Казнить отступников!!

— Камнями побить, во славу всемогущего!

— Земли захотели!

— Сжечь на огне дьявольских выродков!

— Забить им глотки этой землей!

Мулла Гияс, окинув довольным взглядом раскалившуюся паству, переждал, пока стихнут крики, и снова заговорил:

— О горе, горе нам, правоверные! Дьявол избрал вместилищем соблазна и козней своих женщину-мусульманку. Отступник и отступница, попирая святые установления ислама, творили блуд и прелюбодеяние, распространяя заразу разврата среди правоверных. Преступница, слепая Ахрос, поймана на месте преступления, но ее сообщнику удалось избежать справедливого суда верных исламу. Развратница, запертая сейчас в доме почтенного и крепкого в вере мусульманина Тургунбая, ожидает решения своей участи. Да не будет среди правоверных ни одного, в сердце которого закрались бы жалость и снисхождение. Во имя аллаха милостивого, милосердного, очистите наш святой край от скверны отступничества и разврата. Во имя аллаха милостивого, милосердного, надо убивать, как собак, каждого, кто осмелится посягнуть на святой шариат, на законы и обычаи, установленные самим всемогущим через своего посланника и пророка.

Соскочив с возвышения и потрясая кулаками, мулла Гияс направился к выходу из мечети. Следом за ним ринулись все присутствовавшие на проповеди. Рыча от ярости и жажды крови, фанатичная толпа забурлила на улице. Неизвестно откуда в руках всех правоверных появились увесистые камни. Вспыхнули факелы. Кто-то заранее догадался намотать на длинные палки пропитанные маслом ватные лохмотья. Сейчас они ярко пылали, разгоняя сгущавшуюся темноту.

Оставшись сторожить Ахрос, Алим и Мансур долго сидели молча перед дверью амбара. Несколько раз они то вопросительно взглядывали друг на друга, то начинали настороженно вглядываться в дальний конец двора, где сидел Баймурад.

Но вот густые вечерние тени затопили двор. Все потонуло в синевато-серых сумерках. В селении стояла мертвая тишина. Только откуда-то издалека доносились человеческие голоса, веселые выкрики, обрывки песен. Это далеко за Ширин-Ташем, кончив работу, перекликались батраки, сзывая один другого, чтобы вместе идти но домам.

Отдаленные голоса возвращавшихся на отдых людей привлекли внимание Мансура. Он первый нарушил молчание.

— Обрадовались, что луна поздно всходит, домой торопятся. Лодыри, — проговорил он.

Алим промолчал. Он сидел нахохлившись, втянув в плечи жирную шею, похожий на филина.

Не дождавшись ответа, Мансур толкнул брата локтем в бок и спросил:

— Ты что молчишь?

— А что? — вяло отозвался Алим.

— Как что? Теперь самое время. Никто не узнает.

— Не хочу я, — по-прежнему вяло отозвался Алим. — Мне что-то… Слепая ведь…

— Осел, а где ты найдешь зрячую? Какая согласится?

— И Ахрос не согласится.

— А кто ее спрашивать будет?

— Иди ты, я покараулю, — наконец согласился Алим.

— И пойду, не струшу, как ты, — поднялся с места Мансур.

— А если она старикам расскажет? — остановил Алим-байбача брата.

— Ну, кто ей поверит, развратнице, — пренебрежительно бросил Мансур, закрывая за собой дверь амбара.

Алим-байбача на цыпочках подбежал к двери и прижался ухом к замочной скважине. Вначале он различал только умоляющий голос Ахрос и отрывистое бормотание брата. Вдруг Алим услышал, как Мансур громко вскрикнул и выругался. Байбача отскочил ог двери и насторожился.. «Не слышал ли Баймурад вскрика Мансура?» — тревожно подумал он. Но во дворе царила полная тишина. Зато со стороны мечети слышался постоянный, все нарастающий шум. Алим, сломя голову, кинулся к амбару.

— Мансур! Выходи! Идут! — испуганно зашептал он, приоткрыв дверь.

Мансур торопливо выскочил из амбара. Левой рукой он сжимал кисть правой руки.

— Ну, как? — не утерпел Алим-байбача.

— Чуть жива, сволочь, а не дается, — сердито ответил Мансур. — Руку до крови прокусила. Рубец будет.

— Значит, ты сейчас меченый, — съехидничал Алим-байбача. — На тебе тавро, как на жеребце.

— Из-за тебя, осел… — окрысился Мансур.

Но в это время с улицы донесся гул многих голосов. Мансур и Алим прислушались, затем оба бросились к воротам. Когда байбачи распахнули их, толпа самых уважаемых, самых состоятельных людей Ширин-Таша, с факелами, вооруженная палками и камнями, ринулась во двор Тургунбая. Впереди с кораном в руках шел мулла Гияс. Десятка два ярко пылавших факелов залили двор желтым, трепетно вспыхивающим светом.

Не дойдя до амбара несколько шагов, мулла остановился.

Высоко подняв книгу корана, он повернулся к толпе фанатиков и резким визгливым голосом закричал:

— Во имя бога милостивого, милосердного! Уничтожайте, правоверные, очаги заразы, пока они не распространились и не поколебали прекрасное дерево святого ислама.

Толпа ответила разноголосым восторженным воем. Несколько человек бросились в амбар, вытащили во двор почти бесчувственную девушку. Толпа разразилась сотнями негодующих возгласов.

— Вот она, развратница!

— Земли захотела!

— Кайся, падаль!

— С отступником путаешься!

— Во имя аллаха милостивого!

— Камнями ее, правоверные!

Но мулла, воздев над толпой коран, потушил на время ярость толпы. Ахрос поставили у высокой глинобитной стены, окружавшей двор. Судорожно цепляясь пальцами за выступы стены, девушка силилась устоять на ногах.

— Кайся, распутная отступница. Кайся! — снова прозвучал режущий голос муллы Гияса.

Вдруг толпа затихла. Затаив дыхание, раскрыв от напряжения рты, фанатики, готовые к убийству, жадно впились глазами в свою жертву.

— Люди! Что вы делаете? — не сказала, а простонала Ахрос. — За что? Что я вам сделала? Богом клянусь, не виновна я. Ни в чем не виновна. Аллахом всемогущим клянусь. Люди! За что вы меня…

— Куда ушел батрак Джура, с которым ты занималась развратом? Что он тебе говорил? Где он сейчас? — прервал девушку мулла.

— Ничего у нас с ним не было, — отчаявшись разжалобить толпу, устало ответила Ахрос. — Джура хороший, добрый человек. Он настоящий мусульманин. Никого не мучает, не бьет…

— Кайся! — взвизгнул мулла Гияс.

— Кайся, распутная отступница! Кайся! — завопил Абдусалямбек.

— Куда ушел Джура? Кто с ним заодно? Говори! — вторил ему старшина Данияр.

— Не в чем мне каяться, — неожиданно сильным, хотя и хриплым голосом сказала Ахрос. Девушка понимала, что минуты ее сочтены, но все же нашла силы, чтобы бросить в лицо своим палачам кипевшие в сердце слова. — Не в чем мне каяться, — повторила она. — Всю жизнь на вас работала, а вы со мною, как с собакой… Мусульмане! Не мусульмане вы, а звери. Вы хуже зверей! За что вы меня? Что я, не человек? Джура вам все припомнит. Его вы не побьете. Он не один. Он зрячий! И таких, как Джура, много. Не мусульмане вы, а звери. Не мулла ты, Сеид Гияс, а пес, хуже пса, свинья ты…

— Бейте ее, правоверные! Бейте нечестивую, клевещущую на слуг божьих, — завизжал, как ужаленный, мулла Гияс.

Тяжелый камень, брошенный Мансуром-байбачой, с глухим стуком ударился в грудь Ахрос. Девушка, замолкнув, взмахнула руками, словно хотела прижать к груди ударивший ее камень, и, согнувшись, головой вперед упала на землю.

Десятки камней полетели в нее, но Ахрос уже не чувствовала ударов.

Тургунбай не принимал участия в убийстве Ахрос. Войдя вместе с толпою во двор, он приказал Баймураду:

— Запрягай лошадей. В Шахимардан поеду. — И прошел на женский двор.

Турсуной, наплакавшись, постепенно забылась и задремала. Вопли толпы, ворвавшейся до двор, разбудили девушку. Отблески факелов, проникавшие на женскую половину, испугали Турсуной. Она поняла, что на переднем дворе происходит что-то страшное. Турсуной заметалась по комнате, не зная, что делать, и не решаясь позвать на помощь кого-нибудь.

Лязг отпираемого замка еще более напугал Турсуной. Догадавшись, что это идет отец, она снова забилась в постель.

Тургунбай, войдя в комнату, остановился, пытаясь рассмотреть что-либо при слабых отблесках света, проникавшего с переднего двора.

— Дочь, где ты? — окликнул он негромко.

Турсуной молчала, с трудом сдерживая нервную дрожь. Не дождавшись ответа, Тургунбай подошел к постели, нащупал плечи дочери И взял ее за руку.

— Пойдем. Я тебя покажу, как всемогущий аллах карает развратниц, осмелившихся противиться шариату.

Крепко сжимая руку дочери, он поволок ее из комнаты.

Вытащенная отцом на передний двор, Турсуной была поражена мрачной картиной, развернувшейся перед нею.

Освещенная красноватым, полыхающим светом факелов, окровавленная, в порванной одежде, у стены стояла Ахрос и, глядя на разъяренную толпу незрячими глазами, бросала своим мучителям слова презрения.

Турсуной показалось, что камень, ударивший в грудь Ахрос, ударил одновременно и ее. Вырвавшись из рук отца, она кинулась к Ахрос. Но в этот момент десятки камней засвистели в воздухе, и каждый камень с глухим стуком ударялся в тело слепой батрачки. Расширенными от ужаса глазами Турсуной смотрела на камень, который, ударившись о голову Ахрос, не отвалился, а так и остался в пробитом черепе.

— Видишь, дочь, как аллах карает противящихся его воле? — мрачно спросил Тургунбай.

Взглянув потухшими глазами на отца, Турсуной тихо, но с большой душевной силой сказала:

— И для меня это же готовите? Зверь!

С необычайной для нее силой Турсуной оттолкнула оторопевшего отца и стремглав бросилась в комнату.

Тургунбай хотел кинуться за Турсуной, но в этот момент во двор вбежал мальчишка, один из малолетних отпрысков Абдусалямбека. Он что-то горячо зашептал отцу. До Тургунбая донеслись только отдельные слова: «Юсуф… батраки с кетменями… идут…»

Абдусалямбек, до этого бушевавший больше всех, услыхав слова сына, сразу же стих. Воровато оглянувшись, он незаметно отошел от толпы в тень и, пройдя вдоль стены, торопливо юркнул в ворота. Бегство Абдусалямбека осталось незамеченным никем, кроме Тургунбая.

«Что еще там у них?» — встревоженно подумал Тургунбай и тоже вышел за ворота.

Над Ширин-Ташем плыла душная, по-осеннему темная ночь. Но на улицах селения не было обычной ночной тишины. Едва лишь Тургунбай вышел за ворота, как его сразу же насторожил несмолкающий гомон многих человеческих голосов, несшихся с окраин. Бедняцкие окраины Ширин-Таша не спали, как обычно, после трудового дня. И тогда Тургунбаю стал понятен смысл слов, переданных Абдусалямбеку сыном. Нет, не испугала батраков Ширин-Таша ни проповедь муллы, ни яростная злоба хозяев. Тургунбаю даже показалось, что он различает лязг стали кетменей, серпов и лопат — извечного оружия восставших батраков.

Тургунбай испугался. Он почувствовал себя бессильным перед тем, что произойдет, если толпы батраков придут сюда. Бегом, как мальчишка, он кинулся под навес, где Баймурад должен был запрягать лошадь.

— Ну, готово, запряг?! — подбежал он к дрожащему от страха Баймураду.

Но лошади еще не были запряжены. Баймурад, напуганный расправой с Ахрос, предчувствуя, что ему придется когда-нибудь отвечать за то, что сейчас произошло, сидел, скорчившись, за огромным колесом арбы, закрыв лицо руками.

Тургунбай яростно пнул его ногой.

— Собака! Так-то ты выполняешь мои приказания?!

Баймурад, скуля от ужаса, на четвереньках пополз к конюшне.

— Если сейчас же лошади не будут готовы, зарежу. Клянусь аллахом, зарежу, — прошипел Тургунбай и, едва удерживая дрожь в коленях, побежал к дочери.

Захлопнув за собой дверь, Турсуной крепко заперла ее на засов. Голова девушки горела. «Лучше сама… Лучше сама…» — лихорадочно шептали ее губы. Она металась по комнате, хватая руками все, что попадалось под руку. Но то, что ей попадалось, не годилось. «Даже голову о стену не разобьешь, — с отчаянием подумала Турсуной. — Стены глиняные, только измучаешься». И в эту минуту девушка вспомнила о ноже, принесенном отцом вместе с дыней.

В потемках на ощупь она нашла нож.

А в двери уже ломился Тургунбай.

— Дочь, отвори, — услышала она голос отца. — Открывай, тебе говорят! Все равно никуда не денешься! Сейчас в Шахимардан поедем. Открывай, а то двери вышибу!

Дверь затрещала под яростным нажимом. Это переполнило чашу. Судорожным рывком распахнув ворот платья, Турсуной ударила себя ножом в грудь. Страшная боль пронзила все ее тело. Голова девушки закружилась, она упала грудью вперед на рукоятку ножа. Потухающее сознание уловило последнее — торжествующий вопль муллы Гияса:

— Во славу аллаха милостивого, милосердного! Сегодня мы, правоверные, вырвали плевелы, посеянные дьяволом в прекрасном саду ислама. Мир с вами!

Отряд Лангового попал в ловушку. Путь на Фергану был отрезан. Ущелье, по которому Ланговой рассчитывал выйти из гор, захватила шайка курбаши Курширмата.

Басмачи неожиданно обстреляли головной дозор отряда. Потеряв двух человек, дозор спешился, залег и начал отстреливаться. Меткий огонь красноармейских винтовок и ручного пулемета охладил ярость кинувшихся было в атаку басмачей. Банда откатилась обратно в глубину ущелья. Но о продвижении отряда вперед нечего было и думать. Во всем отряде оставалось не более двадцати сабель.

Красноармеец Тимур Саттаров, коренастый и широкоплечий юноша, примчавшийся из головного дозора, подскакал к командиру отряда Ланговому и доложил:

— Ущелье занято, товарищ командир! Совсем занято! Прямо идти — ничего не выйдет. Везде басмачи… Обходить надо.

Саттаров был без фуражки. Его черные волосы рассыпались прядями, падали на лоб. Отбрасывая их со лба, Тимур недовольно подумал: «Чертов басмач, сбил фуражку. Совсем новая фуражка была. К командиру с голой головой ехать пришлось. Непорядок. Поругает, наверно».

Тимур Саттаров не более полугода тому назад стал конником в красной кавалерия, дравшейся с басмачами к Туркестане. Но эти полгода были для юноши хорошей школой.

Сын сельского кузнеца, добровольцем пришедший в Красную Армию, Тимур стал одним из лучших бойцов в отряде Лангового. Дисциплинированный и исполнительный, он был очень требователен к себе и сейчас, отдавая рапорт командиру одетым не по форме, без фуражки, болезненно переживал это. Потерю фуражки, сбитую пулей басмача всего пять минут тому назад, когда он уже скакал к Ланговому, Тимур считал собственным промахом, заслуживающим порицания.

Но Ланговой, не сделав замечания, молча выслушал донесение связного. «Обходить? По воздуху, что ли? — подумал командир, глядя на юношу, разгоряченного недавней стычкой с врагом. — Мало вероятности, чтобы, заперев выход из ущелья, басмачи и в верхней части не перерезали его». Но вслух Ланговой сказал совсем другое:

— Что ж, будем обходить. Поезжай обратно. Передай приказ: дозору удержать занятые позиции во что бы то ни стало. Вести наблюдение. Обо всем замеченном докладывать. Понял?

— Так точно, товарищ командир! Все понятно, — старательно выговаривая недавно ставшие понятными русские слова, ответил Саттаров и, круто повернув коня, ускакал.

— Козлова и Джуру ко мне!- — приказал Ланговой.

— Козлова и Джуру к командиру! Козлова и Джуру к командиру! — пронеслось по редкой цепочке всадников. Отряд растянулся на узком каменном карнизе, который в этом месте нависал над берегом шумной горной речки.

Ланговой соскочил с коня и, присев на камень, развернул карту.

Густо заштрихованный коричневыми линиями лист только в верхнем правом углу радовал глаз светлой зеленой краской. Там была долина, благословенная Ферганская долина!

Наискосок через лист карты бежали две извилистые голубые линии. Примерно около середины листа они соединялись и прихотливо извивающейся голубой полоской сбегали к правому краю карты в приветливую зелень долины. Карта рассказывала о двух небольших горных речках, сливающихся в шумную и бурную реку.

В том месте, где соединялись голубые линии, на карте была обозначена небольшая горная долина, по существу котловина, образовавшаяся от соединения двух нешироких ущелий, по которым текли речки. В котловине, как об этом говорила карта, было расположено небольшое горное селеньице. Ниже котловины ущелье снова становилось узким. И как раз в это место на карте внимательно вглядывался Ланговой, прищурив серые глаза с длинными, как у девушки, ресницами. И именно здесь, в самом узком месте, ущелье было перерезано бандой Курширмата.

Поредевший в боях, утомленный походами отряд Лангового находился сейчас недалеко от окраины горного селения, у самого входа в ущелье.

«Что предпринять для того, чтобы прорваться в Фергану? Ударом в лоб ничего не сделаешь. Сил мало, — размышлял Ланговой. — Попытаться пройти? Можно подняться вверх по ущелью левой речки и через распадок пройти в соседнее ущелье. Правда, по распадку дороги нет, но пробраться, чтобы выйти в тыл банды, все-таки можно. Только ведь и то ущелье, наверное, занято басмачами. Вот черт! Трудное положение получается!»

Из агентурных данных штаба группы Ланговому было известно, что, хотя официально бандой басмачей командует курбаши Курширмат, на самом деле за спиной Курширмата орудует какой-то другой, опытный в военных делах человек.

Людская молва многозначительно называла этого человека Иранбек. Но Ланговой готов был прозакладывать свою курчавую голову, что никакого иранского бека среди басмачей нет. Он был уверен, что командование басмачами находится или в руках посланца вездесущей «Интеллидженс Сервис» — английского офицера, действующего под видом иранца, — или, на худой конец, какого-нибудь белогвардейца. В те годы немало разных авантюристов, выброшенных революцией из России, продавалось любому, кто поднимал оружие против молодой страны Советов. Ведь в конечном итоге за все платили лондонские дельцы, причем платили неплохо.

Как бы то ни было, но в последних боях Ланговой почувствовал, что бандой Курширмата руководит опытный военный специалист.

Обо всем этом и думал командир, вглядываясь в лист карты, словно ожидая от него ответа на вопрос, как прорваться в долину.

Отряд, потеряв в боях три четверти своего состава, шел сейчас на отдых и переформирование. Ланговой рассчитывал, что уже сегодня вечером его бойцы разместятся в благоустроенных городских казармах. Переформирование отряда займет не менее двух недель. Можно будет отдохнуть, почитать книги, сходить в кино. «Черта лысого тебе, товарищ комэск, а не кино! — усмехнулся своим мыслям Ланговой. — Ишь, чего захотел! А с Курширматом еще раз посалямкаться не желаешь?»

Курширмат имел особый счет к отряду Лангового. Трижды банда курбаши была застигнута и изрублена конниками Лангового. Три раза сам Курширмат спасал шкуру от красноармейских клинков только благодаря чрезвычайным достоинствам своего скакуна да мудрой привычке в момент боя всегда держаться не ближе чем за полверсты от красноармейских сабель.

Трусливый бандит долго не решался на открытый бой с отрядом. Три разгрома, после которых Курширмат с трудом пополнял свою шайку, многому его научили. Но сейчас, видимо, узнав, что от грозного отряда осталась всего горсточка бойцов, он набрался храбрости и решил отомстить красным конникам за прошлые разгромы.

— Да-а, — подытожил свои размышления Ланговой, — открытого боя не получится. Придется садиться в оборону и ждать помощи из города. Отряд Сибирсова должен подойти не позднее, чем завтра.

Ланговой свернул карту, сунул ее в планшет и потянулся.

Командир отряда был еще совсем молод. Сын небогатого семиреченского казака, сложившего в четырнадцатом году свою голову где-то в Польше, он с детства узнал и тяжесть подневольного труда за кусок хлеба, и горечь обиды за растоптанное сапогом богатого одностаничника бесприютное детство.

Радостно встретив революцию, он шестнадцатилетним юношей летом восемнадцатого года заседлал лучшего хозяйского скакуна и уехал в отряд красных казаков, погрозив на прощанье кулаком истошно проклинавшему его хозяину. С тех пор судьба Лангового была связана с военными событиями революционных лет в Туркестане. Революция потребовала от Лангового: учись воевать! — и он послушно сел за парту военного училища, созданного командармом Фрунзе в Ташкенте. В первом выпуске училища фамилия курсанта Лангового стояла среди пятерки самых лучших.

Худощавый, невысокого роста, созданный только из костей и тугих, не знающих устали мускулов, бесстрашный воин и умный командир, Ланговой был кумиром своих конников и грозой басмачей.

От привычки постоянно пристально вглядываться вдаль он немного щурил глаза. Эта привычка вызывала у бойцов отряда уверенность, что их командир видит гораздо больше, чем могут увидеть другие, что он заранее предугадывает все козни врагов и знает, как на них ответить.

К задумавшемуся командиру неторопливой рысцой подъехал комиссар отряда Злобин. Так же неторопливо спешившись, он молча подошел к Ланговому.

Комиссар был полной противоположностью командиру. Старше Лангового всего лишь на четыре-пять лет, он выглядел пожилым. Громадный, около двух метров ростом, донецкий шахтер, участник ворошиловского похода с Донбасса на Царицын, Злобин был немногословен, но всегда умел сказать самое важное и в самый нужный момент. Неторопливый, он, однако, всегда поспевал туда, где его присутствие требовалось именно в эту минуту.

Хотя Ланговой и Злобин вместе воевали не более двух месяцев, между ними установилась крепкая дружба, немногословная, слегка грубоватая дружба людей, идущих одним опасным, никем не разведанным путем.

— Накрепко заперли нам выход в долину… — не то спросил, не то сообщил комиссар и, вынув из кармана кисет с махоркой, стал скручивать папироску.

Ланговой не успел ответить. Наметом, отжимая всадников с тропы к самой стене ущелья, подскакал командир отделения Козлов. Немного отстав от отделкома, мчался красноармеец Джура Салихов.

Осадив коня в двух шагах от командира. Козлов с лихостью кадрового кавалериста поднял правую руку к козырьку буденновки и сразу же резко опустил ее вниз.

Подражая Козлову, то же, правда, не с такой четкостью, проделал Салихов.

— Прибыли, товарищ командир отряда! — доложил Козлов.

Ланговой окинул удовлетворенным взглядом ладную фигуру своего любимца и приказал:

— Возьмите трех бойцов, поднимитесь вверх по левому ущелью и разведайте первый распадок налево. Если путь свободен, донесите, а сами двигайтесь дальше до выхода из распадка в соседнее ущелье. Там закрепитесь и ожидайте подхода отряда. Если в распадке басмачи, немедленно донесите и, закрепившись, ожидайте дальнейших распоряжений. Ясно?

— Ясно, товарищ командир. Разрешите выполнять? — громко ответил Козлов и кивнул Салихову, предлагая ему следовать за собой.

— Красноармеец Салихов получит особое задание, — заметив жест Козлова, ответил Ланговой. — Действуйте!

Круто развернув коня, Козлов умчался вверх по ущелью.

— Хороший парень, — глядя вслед Козлову, проговорил Злобин. — Пора посылать в школу. Поучится — лихой комэск будет. Как думаешь, командир?

— Давно пора. Вот выйдем из гор, подам рапорт командиру группы. Просить буду.

Помолчали. Горячий конь Джуры Салихова переступал тонкими сухими ногами и грыз удила, роняя на камни белую пену.

— Ну, что ж посоветуешь, комиссар? — негромко спросил Ланговой.

— Когда подойдет Сибирсов? — вопросом на вопрос ответил Злобин.

— Думаю, что завтра к вечеру. А вообще, кто его знает? Связи нет второй день.

— Надо занимать оборону и ждать. Такое мое мнение.

— Я хочу послать Джуру в город, к командиру группы. Думаю, что проберется.

— Надо послать.

— Как полагаешь, Джура? — обратился Ланговой к замершему в седле бойцу. — Пройдешь?

— Почему не пройду? Обязательно пройду. Халат одену, чалму одену, совсем хорошо пройду, — торопливо ответил Джура.

— А сможем мы здесь, — Ланговой кивнул на селеньице, расположенное в котловине, — достать тебе подходящую одежду?

— Сам достану, товарищ командир. В Шахимардане бедняков много, батраков много, басмачей не любят. Против басмача боятся идти, а Советской власти потихоньку всегда помогут.

— Так вот. Писать я ничего не буду. Добирайся до штаба группы и сообщи, что нас отрезали в этой котловине. Нужна срочная помощь. Понял? Срочная.

— Все понял, товарищ командир. Все правильно расскажу.

— Действуй. Коня передай, он тебе сейчас не нужен.

Салихов вскинул руку к козырьку буденновки и отъехал.

— Может быть, Козлов найдет свободный распадок. Пройдем! — словно про себя проговорил Злобин.

— На это я, по правде говоря, совсем не надеюсь, — ответил Ланговой. — Завел себе Курширмат какого-то военспеца и сразу поумнел. Раньше он не додумался бы да и смелости не хватило бы… а сейчас… придется в оборону садиться.

И оба, не сговариваясь, подняли глаза к верхнему концу котловины. Там, где в котловину вливались два ущелья, вздыбилась отвесная скала более чем стометровой высоты. Подняться на нее можно было лишь по узкой тропе из правого ущелья, откуда только что вышел отряд Лангового. Скала господствовала над всей котловиной и значительной частью всех трех ущелий… Осторожный Ланговой еще перед выходом в котловину послал на скалу отделкома Кучерявого и трех красноармейцев с ручным пулеметом.

На самой макушке скалы прилепилось какое-то строение с куполообразной крышей. Кирпич строения от горных ветров и дождей стал грязно-зеленого цвета. Казалось, что на верхушке скалы сидела огромная жаба. Задрав к небу губастую, полукруглую морду, она гордо взирала с высоты на горное селение, прилепившееся к подножью скалы.

— Что это за шиш там наверху торчит? — спросил Злобин.

Для него, недавно начавшего воевать в Средней Азии, многое было еще непонятным и новым.

— Это, дорогой мой комиссар, никакой не шиш, а совсем наоборот, — могила святого. И даже какого-то очень уважаемого святого, — ответил Ланговой. — Вот только имя я его забыл. А так, вообще, говорят, что святой по всем правилам.

— Эк его куда затащило помирать-то, — пошутил комиссар. — Я думаю…

Но отдаленный взрыв гранаты заставил комиссара остановиться на полуслове. А затем в ущелье, куда только что ускакал Козлов, поднялась яростная винтовочная стрельба.

Ланговой и Злобин вскочили с камня и через секунду были в седлах. Мгновение Ланговой прислушивался к разгоравшейся стрельбе. Но вот, наклонившись к комиссару, он негромко сказал:

— Жми, Ваня, к головному дозору. Если не пришлю нового приказа, то через десять минут снимай дозор и отходи на скалу. К самому «шишу» направляйся, — не упустил случая пошутить Ланговой.

Комиссар, не обратив внимания на «шпильку», помчался в ущелье.

Ланговой еще раз прислушался к звукам боя, кипевшего в верхней части ущелья. Там уже слышалось почти непрерывное уханье гранат.

«Жарко Козлову!» — подумал Ланговой. Привстав на стременах, он сверкнул на солнце вырванной из ножен шашкой и скомандовал:

— Шашки — вон! За мной! Галопом! Ма-а-арш!

Узкая каменная тропа загудела под ударами копыт брошенных в намет коней.

Пролетая по селению впереди отряда, Ланговой с тревогой думал: «Где-то Джура? Нашел ли подходящую одежду?»

Уже на выезде из селения над старым полуразвалившимся дувалом, окружавшим заросший сорняками двор, внезапно поднялись две головы в чалмах.

Как ни быстро проскакал Ланговой мимо дувала, он все же успел узнать под одной из чалм весело улыбающуюся физиономию Джуры. Рядом с Джурой стоял, видимо, хозяин дома. С надеждой смотрел он на проносившихся по улице бойцов. На его побелевшем от страха лице застыла жалкая, растерянная улыбка. Все же дехканин нашел в себе мужество по примеру Джуры приветственно помахать рукой промчавшемуся мимо двора отряду.

«Молодец Джура! — подумал Ланговой. — Проскочит!» — И пришпорил коня.

Но рубиться не пришлось. Едва лишь отряд вылетел к подножью скалы, как с ее вершины частыми очередями заработал пулемет Кучерявого. Он бил куда-то в глубь левого ущелья.

А оттуда навстречу мчались два всадника.

Впереди скакал здоровенный черноволосый и темнолицый красноармеец, которого за высокий рост и могучую силу в отряде звали Палваном — богатырем. Опустив правую руку с клинком вдоль ноги, Палван левой, сжимавшей поводья, придерживал перекинутое поперек седла тело Козлова.

Из уха красноармейца лилась кровь, окрашивая яркими полосами половину груди. На выгоревшей добела гимнастерке полосы крови алели, как кумач.

Ланговой придержал коня и услышал, как стихает сзади цокот копыт остановившегося отряда.

Красноармеец подскочил к Ланговому и, от поспешности путая русские и узбекские слова, доложил:

— Яман, товарищ командир! Басмачей жуда куп кельяпти! В ущелье совсем кругом басмачи. Сюда идут.

Подъехавший следом красноармеец дополнил доклад головного.

— Впустили они нас в распадок, а потом и ударили из-за камней. Комвзвода приказал залечь и отбиваться. Да куда там!.. Массой так и валят — не сдюжить. Окружать стали. Мы их гранатами, а потом ходу. Уж в самом конце командира ударило. Прямо в голову. Наповал. Хорошо, Палван подхватить успел.

Ланговой коротко приказал русому, широкоплечему красноармейцу, вооруженному ручным пулеметом:

— Горлов! Ложись с пулеметом вон за те камни. Будешь бить по ущелью до полного отхода отряда на скалу. Отойдешь вместе с головным дозором.

Пулемет с вершины скалы залился особенно яростной очередью.

— Кузнецов! — подозвал Ланговой одного из бойцов. — Скачи к комиссару. Пусть снимает дозор — и на скалу. Быстро! Остальные за мной!

Отряд умчался в правое ущелье, откуда поднималась тропа к старой гробнице.

Через четверть часа отряд Лангового полностью отошел на скалу.

Ланговой, оглядевшись, остался очень доволен выбранным для обороны местом. Площадка около старой гробницы как для пешей, так и для конной атаки была совершенно недоступна.

Атакующие могли подняться только по тропе, но здесь их ждал один из трех ручных пулеметов, имевшихся в отряде. Прикрывая тропу, пулемет, кроме того, простреливал и порядочный кусок правого ущелья. Вдоль обрыва над тропою залегли трое красноармейцев, которым было передано около половины всего наличия гранат отряда.

Площадка имела сажен пятьдесят в ширину и не менее полутораста в длину. Задний конец ее упирался в отвесный обрыв гранитного великана, взглянуть на вершину которого можно было, только далеко запрокинув голову. У самой подошвы великана, на площадке, росло с десяток абрикосовых деревьев, окружавших ветхое с виду строение. Около него сверкал в траве, как осколок зеркала, водоем небольшого родничка. К деревьям конники уже привязали лошадей. В самом живописном месте площадки, под старым развесистым деревом, красноармейцы рыли могилу Козлову.

Ланговой, расставив пулеметы и убедившись, что площадка действительно неприступна для дневного штурма, подошел к свободным от нарядов красноармейцам, стоявшим над телом Козлова.

Отделком лежал на потнике в нескольких шагах от холма свежей, только что выкопанной земли. Около убитого на камне сидел Злобин. Опустив голову, он, казалось, внимательно рассматривал землю у своих ног. За спиной комиссара молча стояли хмурые конники. Услышав шаги Лангового, Злобин поднял глаза.

— Вот и уехал Козлов в училище, — сказал он непривычно глухим голосом и, вдруг почувствовав, что лицо его начинает кривиться, махнул рукой и снова опустил голову.

Ланговой взглянул на тело отделкома. Козлов лежал с плотно прижатыми вдоль тела руками, словно и после смерти оставаясь в строю. Вглядываясь в непривычно белое, красивое даже после смерти лицо юноши, Ланговой увидел небольшое черное отверстие над левой бровью.

«Крови совсем нет. Наповал ударили, — пронеслось в голове Лангового. — Отвоевался! Эх! Козлов, Козлов…»

На войне не бывает бескровных боев. Падают, чтобы больше не подняться, верные присяге солдаты революции. Тужат о погибших друзья-товарищи, однополчане. Заливаются слезами дети и жены. Седеют от горя матери. Но немногие знают о том, какую страшную тяжесть и боль носит в своем сердце командир, тот, выполняя чей приказ погибли герои. Он один отвечает и перед тем, кто погиб, выполняя приказ, и перед теми, кто оплакивает погибших, и перед любимой Родиной, доверявшей ему судьбу людей и победы. Велика эта ответственность и нелегко нести ее, скрыв горе о погибших в сердце, сохранив глаза сухими, а голос твердым.

Ланговой несколько мгновений смотрел в мертвое лицо Козлова. Затем, чувствуя, что глаза застилаются слезами, сурово насупился и, подойдя к телу, опустился на одно колено.

Он расстегнул левый нагрудный карман гимнастерки и осторожно, словно боясь разбудить любимого отделкома достал партийный билет Козлова. Раскрыв небольшую красную книжечку, Ланговой зачем-то прочел про себя:

И, снова закрыв партбилет, протянул его комиссару.

После того, как над свежей могилой прозвучали залпы прощального салюта, Ланговой круто повернулся и, на ходу бросив приказание «Всем свободным от нарядов отдыхать», ушел за гробницу к обрыву.

Комиссар подошел к тропе, ведущей со скалы в ущелье. Он хмуро вглядывался в дальнюю часть котловины, откуда скоро должны были нахлынуть басмачи. Лежавший у ручного пулемета Горлов, широкоплечий сутулый тамбовец с аккуратно зачесанными назад мягкими белесыми волосами, по-своему понял взгляд Злобина.

— Вы не заботьтесь, товарищ комиссар. Усмотрим, не проспим. Я, к примеру, теперича не меньше дюжины этих бандитов уложить должен. За Козлова, значит, посчитаться.

Злобин посмотрел на пулеметчика и неодобрительно усмехнулся:

— Дюжины мало. Надо всех уложить, кто оружие на нас поднять посмеет. Всех, чтобы жить не мешали.

— Всех и уложим. Не сомневайтесь, сдюжим, — согласился Горлов.

Повернувшись спиной к ущелью, Злобин окинул взглядом площадку скалы, превратившуюся в осажденную крепость.

Собственно, голой бесплодной скалой являлся только передний, выходящий в котловину край площадки — «лоб», как сразу же окрестил это место Злобин.

На нем, всего в десяти-двенадцати шагах от обрыва, стояла гробница — мавзолей над могилой какого-то святого — приземистое строение, сложенное из жженого, позеленевшего от времени кирпича.

Неуклюжее, вроде ящика из-под мыла, здание, прикрытое сверху куполом, похожим на перевернутый котел, и украшенное по углам четырьмя миниатюрными башенками, с опаской посматривало на Злобина узкими стрельчатыми окнами.

Злобин неторопливо подошел к гробнице.

«А стены-то выложены, как в крепости, — подумал комиссар. — Чуть не в два аршина толщины».

Мрак, царивший внутри гробницы, мешал Злобину через окно рассмотреть в ней что-либо, и он, недовольно сплюнув, отправился разыскивать командира отряда.

Ланговой стоял над самым обрывом за мавзолеем и оглядывал в бинокль расстилавшуюся внизу котловину и дальнее ущелье.

— Ну, что ты вылез этаким фертом? — сердито проговорил комиссар, сам, однако, останавливаясь рядом с командиром. — Щелкнет какая-нибудь сволочь снизу — и будь здоров. Загремишь прямым сообщением.

Ланговой опустил бинокль, невесело улыбнулся, взглянув на недовольное лицо комиссара, и, отходя от обрыва, проговорил:

— Не щелкнут! За спиной стена святилища. Во-первых, маскирует, а во-вторых, кто же решится стрелять в гробницу? В святыню!

Усевшись на высокий цоколь фундамента гробницы, Ланговой снова поднес бинокль к глазам. Злобин сел рядом с командиром.

Вид со скалы был чудесный. Росшие по всей котловине деревья отсюда, с высоты, выглядели небольшими круглыми кустиками, а там, где отдельные деревья сбегались в небольшие рощицы, казалось, были раскиданы зеленые коврики с упругим прямостоящим ворсом.

Этому живописному виду не хватало одного — простора. Котловина была очень невелика, не более версты в самом широком месте. А вокруг громоздились горы. Темно-серые, почти черные, иссеченные ветром и дождями громады, покрытые трещинами и расселинами, казалось, готовы были каждую минуту обрушиться на маленький зеленый оазис, дерзко расположившийся в самом сердце горного хребта. Но пока они еще, словно в раздумье, стояли и хмуро смотрели на маленькое селение, такое беспомощное перед их грозным величием. У всякого, кто привык к широким стенным просторам или живому шуму лесов, эти безмолвные каменные великаны вызывали чувство тоски и тревоги.

Внизу, в селении, не видно было ни одного живого существа. Даже собаки не бегали по улицам. Все замерло, притаилось, молчало, точно в ожидании грозы. Только две горные речушки бушевали, торопясь убежать из ущелий.

Ланговой, усмехнувшись, подумал: «Не весело сейчас внизу, в селении. Беднота боится басмачей, а у богачей при виде нас поджилки трясутся. Все попрятались».

Комиссар, видимо, думал об этом же.

— Селение-то словно вымерло, — заговорил он и, помолчав, добавил: — Отсюда, сверху, вся политэкономия, как на ладони. В середке богатеи. Вишь, усадьбы-то у них. У каждого на дворе, хоть эскадрон на постой размещай. А кругом хибарки да развалюшки. И как в таких норах люди живут?!

— Живут, — мрачно подтвердил Ланговой. Опустив бинокль на колени, он повернулся к Злобину. — А знаешь, комиссар, что в богатых усадьбах живут не просто богачи, а святые.

— Святые? — удивился Злобин.

— Ну, святые не святые, а в общем потомки вот этого, который здесь похоронен. — И Ланговой похлопал ладонью по стене гробницы.

— Слушай, Сеня… Ты, часом не того… — Комиссар отложил цигарку, которую начал было скручивать, и выразительно покрутил пальцем около собственного лба.

— Да нет, не беспокойся. Я в полном сознании, товарищ комиссар.

— Товарищ командир! — окликнул Лангового неслышно подошедший Кучерявый. — В этой холабуде, — он указал на мавзолей, — люди сидят, как с ними быть?

— Какие люди? Откуда они здесь взялись?

— Обыкновенно какие. Узбеки. Даже не простые узбеки, а попы узбекские. Их там три человека. Когда мы по вашему приказу поднялись сюда с пулеметом, они уже там сидели. Я и приказал им не вылазить, сидеть до вашего прихода. А то, кто его знает…

Кучерявый умолк. Совсем еще юноша, почти мальчик, он никогда не терялся в опасности, был хладнокровен в бою, но всегда смущался и даже краснел, когда говорил с командиром.

Ланговой стал быстро укладывать бинокль. Комиссар неторопливо вынул папироску изо рта и ответил отделкому:

— Правильно сделали, товарищ Кучерявый, что задержали этих «узбекских попов». Нечего им тереться среди красноармейцев. — И, вставая вместе с Ланговым, добавил: — А ты, отделком, думал, что у могилы святого попов не бывает? Ошибаешься. Было бы болото, а черти найдутся. Сейчас посмотрим, что это за птицы. Оставлять их здесь ни в коем случае не следует.

Командир и комиссар, обойдя здание, подошли к выходу, находившемуся в противоположной от обрыва стене.

Низенькая двустворчатая дверь, вся покрытая сложнейшей паутиной резного узора, была не заперта. Ланговой толкнул ее, и обе половинки со скрипом отворились.

В переднем помещении гробницы не было ни души. В два очень узких окна света проникало совсем немного, и в комнате царил полумрак.

Ланговой и Злобин вошли во второе отделение. Здесь было значительно светлее. Чистые, хорошо побеленные стены комнаты отражали свет, лившийся снаружи сквозь шесть смахивавших на бойницы окон.

Всю середину комнаты занимал огромный камень надгробия, похожий на огромный утюг с обломанным носом и без ручки.

Сверху все надгробие покрывала тяжелая темно-красная ткань с неярким узором. Поверх ткани, на головной пасти надгробия, раскинулось зеленое шелковое знамя — знамя пророка, знамя священной войны мусульман.

Несмотря на то, что в комнате было достаточно светло, вошедшие не сразу заметили людей.

В левом, заднем, наиболее затемненном углу комнаты на расстеленном коврике расположились три человека.

В центре, опершись локтями на колени подогнутых ног и сосредоточенно глядя в собственные, сложенные в горсть ладони, казалось, погруженный в глубокие размышления, сидел сухощавый старик в белоснежной, искусно повязанной огромной чалме и халате из неяркого, но дорогого шелка.

Лицо старика, с хищным сухим, правильной формы носом, не очень длинной, совершенно белой бородой и черными, густыми, сросшимися у переносья бровями, было красиво. Нездоровая белизна кожи, впалые щеки и горящий взгляд из-под нависших бровей придавали ему аскетический вид.

Сидевший рядом с ним человек средних лет был одет в такого же шелка халат. Чалма его соперничала с чалмой старика своими размерами и белизной. И все же с первого взгляда можно было понять, что здесь, рядом, на ковре сидят господин и его слуга, сидит духовный наставник, обладающий большой властью над душами сотен религиозных людей, и его слабый ученик.

Даже в том, как он сидел, в его попытке изобразить углубленность в благочестивые размышления, этот второй подражал властному старику; однако на его широком, расплывшемся лице был виден страх перед вошедшими в гробницу красными командирами. Кидая вороватые взгляды на Лангового и Злобина, он не замечал, как дрожат его поднятые кверху ладони.

Третий, еще совсем молодой, в косо намотанной чалме, сидел в самом темном углу. Низко склонив голову, он прятал подбородок и губы в вырез стеганого халата. Казалось, этот третий борется с начинающимся приступом лихорадки и вот-вот ляжет тут же, на ковре, натянув на голову теплый халат.

С минуту командиры молча рассматривали людей, сидевших на ковре. Злобин, заметив, что в дверь заглянул Тимур Саттаров, поманил красноармейца.

— Переводить мне будешь, о чем здесь разговор пойдет, — шепотом приказал он.

— Почтенные! — по-узбекски обратился Ланговой к незнакомцам. — Кто вы такие и что вы здесь делаете?

Ни один из трех даже не пошевелился. Только глаза второго чалмоносца испуганно стрельнули взглядом в Лангового и сразу же спрятались под опущенными веками. Несколько секунд стояла тишина. Затем старик, словно до него только что дошел звук голоса командира, медленно поднял глаза, посмотрел на Лангового отсутствующим взглядом и снова уставился в ладони.

— Вы что, оглохли? — повысив голос, повторил свой вопрос Ланговой. — Кто вы такие?

Старик снова взглянул на Лангового.

— Служители бога, — ответил он сильным, немного скрипучим голосом. — Не мешайте нам, командир. Здесь, у могилы великого святого, все помыслы обращаются только к богу. Прошу вас, разрешите нам остаться на своем месте. Мы не воины. Наше дело — молитва. Я хранитель этой святой гробницы, а эти два человека — мои ученики.

Ланговой хорошо знал, что мусульманское духовенство, используя свой авторитет среди темного, почти поголовно неграмотного населения, всеми мерами поддерживает басмачей и активно борется против Советской власти. Он был уверен, что перед ним враги, причем враги, самые непримиримые, самые коварные. Но он так же хорошо знал и то, что в массах неграмотного узбекского крестьянства уважение к муллам и ишанам все еще очень велико. В голове пронеслась мысль: «Может быть, в самом деле оставить их здесь? К двери — охрану и никого не выпускать. Пусть сидят. А то выгонишь — они и поднимут вой об осквернении святой могилы большевиками».

Командир взглянул на Злобина. Комиссар еле заметным движением глаз дал понять, что надо действовать решительней. Тимур Саттаров, сурово сжав губы, смотрел на святош с откровенной ненавистью.

Размышляя, какое принять решение, Ланговой, забывшись, облокотился на покрытое тканью надгробие и вдруг почувствовал, что камни под локтем подались и значительно осели вниз. «Что это? — сразу насторожился командир отряда. — Надгробие всегда делается очень крепким. Тут что-то не так».

Перехватив тревожный взгляд, брошенный стариком на надгробие, и уже утвердившись в своих подозрениях, Ланговой не допускающим возражения тоном приказал:

— Здесь вам оставаться нельзя. Могилу вашего святого никто не тронет. Все будет цело. А вам придется немедленно уходить. Соберите свои вещи и спускайтесь вниз, в село.

Хранитель мазара испытующе посмотрел на Лангового. Взгляды этих двух людей из ненавидящих друг друга миров скрестились. Старик первый отвел глаза и с неожиданной, почти юношеской легкостью поднялся на ноги. Вслед за стариком встали и его ученики.

— Если таково желание русского командира, то мы ему безропотно подчиняемся, — преувеличенно почтительным тоном проговорил хранитель святилища. — Но у меня, смиренного служителя этого святого места, есть просьба к вам, командир красных воинов. Не оскверняйте нашей мирной святыни. Не разрушайте в пылу боя могилы святого. Каждый камень, каждая пылинка из стен этой гробницы священны для мусульман. Помни об этом, командир, и да будет твой путь блестящим, а смерть легкой, славный русский воин. — Прижав правую руку к груди, старик, поклонившись Ланговому, медленно пошел к выходу. Ученики потянулись вслед за ним.

— Собака, — еле слышно прошипел он в лицо Тимуру Саттарову, остановившись рядом с красноармейцем. — Народ свой продал, веру продал, к русским ушел! Грязная собака!

Саттаров отшатнулся от старика, с ласковой улыбкой на губах шептавшего ему яростные ругательства. Лицо красноармейца побледнело. Но это продолжалось всего одно мгновение. Едва хранитель гробницы отошел от Саттарова на два шага, как красноармеец торопливо обогнал старика и распахнул перед ним закрывшуюся было створку двери.

Когда же хранитель гробницы, польщенный и обманутый покаянным видом красноармейца, остановился у входа, Саттаров выпрямился и так же тихо, но с холодным бешенством прошептал:

— Если бы не приказ русского командира, я бы вас, старый козел, разделал, как на празднике козлодрания. Я бы вам напомнил Турсуной — девушку из селения Ширин-Таш. Да будет ваша смерть нелегкой, ишан Исмаил Сеидхан.

Теперь настала очередь побледнеть хранителю гробницы.

Вздрогнув, как от пощечины, он быстро шагнул за дверь.

— Светоч веры, — почтительно пропел за спиной старика его спутник с расплывшимся лицом. — Может быть, зайдем в наше жилище и возьмем наиболее необходимые вещи? Командир разрешил. — И толстяк торопливо засеменил к домику под абрикосовыми деревьями.

— Не надо, — резко бросил ему старик. — Русский командир обещал, что здесь никто ничего не тронет. Поверим на несколько часов русскому командиру.

Внимательно вглядываясь в расположение красноармейцев, все трое неторопливой походкой направились к тропе.

А внутри святилища произошло то, что никак не должно было бы происходить у могилы святого. Едва лишь трое святош вышли из гробницы, как Ланговой осторожно поднял край темно-красной ткани, закрывавшей могилу. Надгробие оказалось сделанным не из целого камня и даже не из каменных плит, а из самого обычного жженого кирпича.

Видимо, уверенные в безнаказанности, хранитель гробницы и его ученики даже не пытались замаскировать следы своей работы, Верхний ряд кирпичей, венчавших надгробие, был просто уложен и не закреплен никаким раствором.

Когда проводивший до дверей старика и его учеников Тимур Саттаров вошел обратно в помещение гробницы, Ланговой уже вытащил один из кирпичей. Открылось отверстие. Надгробие оказалось полым внутри. Вынув еще пару кирпичей, Ланговой наклонился над расширившимся отверстием и вдруг удивленно присвистнул.

— Оружие? — спокойно спросил Злобин, до этого момента невозмутимо наблюдавший за возней Лангового с кирпичами.

Ланговой, не отвечая ни слова, сунул внутрь надгробия руку. Раздался лязг металла, и вот из надгробия была вытащена первая винтовка.

— Английская, скорострельная? — удивленно протянул командир отряда.

— А чему ты удивляешься? — усмехнулся Злобин. — Ты что, мощи святого оттуда выудить думал?

— Да нет, какие там мощи… Но все же и не винтовку английской выработки.

— Где мощи да чудеса, там всегда контрреволюцией пахнет. В этом отношении, что наши попы, что мусульманские — один хрен. Все они одним миром мазаны. Я в наших монастырях немало раскопал таких мощей. А то, что винтовки английские, так откуда же басмачам снабжаться, как не из английского интендантства. Все правильно, так и должно быть, — подытожил Злобин.

Ланговой приказал трем бойцам разгрузить тайник.

— Напрасно мы не задержали этих святых бандитов, — в раздумье проговорил он, глядя, как красноармейцы вытаскивали из святой могилы одну за другой новенькие блестящие винтовки, ящики с патронами и целые связки маузеров в неуклюжих деревянных коробках.

— Правильно сделали, что не задержали, — успокоил командира Злобин. — Только масла бы в огонь подлили. Акт на обнаруженное оружие мы сейчас оформим, а этот горбоносый святоша никуда не денется. Разобьем Курширмата — ишан все равно сюда вернется. Вот тогда его и возьмем за шиворот.

— Товарищ командир, — заговорил Тимур Саттаров, — тот, что в самом углу сидел, не мулла. Он не здешний. Я его два раза видел еще до того, как в отряд пришел. Он из Ташкента. Там каким-то большим начальником работает, а в Фергану только по делам приезжает. Он совсем не мулла.

Командир и комиссар переглянулись.

— А вот этого напрасно отпустили, — недовольно проговорил Злобин. — Чего же ты раньше не сказал? Ну-ка, пойдемте, может быть, еще можно задержать.

Обычную неторопливость с комиссара как рукой сняло. Он быстро вышел из гробницы. Ланговой, знаком приказав Саттарову следовать за собой, пошел вслед за Злобиным.

Спуск со скалы по тропе был очень крут и не позволял двигаться быстро. Все же, когда комиссар, Ланговой и Саттаров подошли к тропе, хранитель гробницы и его спутники были у самого дна ущелья.

— Почтенные! — громко окрикнул их Ланговой.

Трое на тропе остановились и, задрав головы кверху, прислушались.

— Вы, почтенный, и ваш пожилой ученик можете следовать дальше, а вам, молодой человек, придется вернуться обратно, — приказал Ланговой. — А ну, быстро!

С минуту на тропе царило замешательство. Затем хранитель гробницы что-то приказал своему второму спутнику и, повернувшись, медленно продолжал спускаться в сопровождении только одного ученика.

Человек, оставшийся на тропе один, колебался, куда ему повернуть. Но на обрыве рядом с Ланговым стоял Саттаров с карабином, а ручной пулемет угрожающе уставился на стоящего на тропе человека черным глазом ствола. Человек втянул голову в плечи и, сильно наклонившись вперед, начал карабкаться обратно.

Пройдя с десяток шагов, он вдруг резко повернулся и прыгнул под не очень крутой здесь склон. Мелкая щебенка смягчила удар от прыжка, и человек заскользил вниз, как ящерица, торопясь добраться до крупных камней и утесов, торчавших из-под осыпи на десяток метров чиже. Здесь он был в безопасности от пулеметных очередей да и попасть из карабина в человека, быстро скользящего по осыпи, тоже мудрено. Еще минута — и он мог бы уйти совсем.

— Уйдет! — крикнул Ланговой. — Саттаров!

Саттаров по-своему понял окрик Лангового, недаром он был одним из лучших стрелков в отряде. Щелкнул выстрел карабина — скользившее по осыпи тело вздрогнуло и безвольно покатилось вниз.

Хранитель гробницы даже не оглянулся на выстрел. Зато его спутник по-заячьи подскочил на месте и вдруг, обогнав своего учителя, крупными прыжками кинулся вниз, рискуя на каждом шагу сломать себе шею.

— Надо достать его оттуда, товарищ Саттаров, — спокойно проговорил Ланговой. Он ни одним движением не показал, верно или неверно понял Саттаров его окрик. Да и сам-то командир не смог бы сказать сейчас, что он хотел приказать Саттарову полминуты назад.

На тропу вышли три красноармейца. Одним из них был Тимур Саттаров. Обвязав себя веревкой, он осторожно соскользнул на осыпь и начал спускаться вниз. Лежа на тропе, два его товарища постепенно опускали веревку. Стоявшим на площадке скалы было видно, как, добравшись до человека, лежащего на осыпи, Саттаров наклонился над ним и вдруг, быстро отпрянув в сторону, ударил противника кулаком по голове. Из ослабевших рук врага выпал небольшой никелированный пистолет и, поблескивая под солнцем, заскользил вниз.

Через пять минут красноармейцы, оставшиеся на тропе, уже тянули наверх раненого. Рядом с ним, придерживаясь за веревку и всем телом прижимаясь к скользящему щебню, осторожно полз Тимур Саттаров.

Поднятый на скалу раненый отказался назвать себя и на все вопросы Лангового и Злобина отвечал на правильном русском языке:

— Я ничего говорить не буду. Вы не имели права стрелять в меня. Не имеете права задерживать меня. Я требую, чтобы вы меня немедленно освободили.

— Освобождать вас сейчас бесполезно, — жестко ответил Ланговой. — С такой раной вы никуда не сможете уйти. Да и некуда вам идти. Ведь ущелье занято басмачами.

— Не ваше дело! — отрезал пленник. — Я не военный и не русский. Меня басмачи не тронут.

— Что вы здесь делали? — задал раненому вопрос Ланговой. — Зачем вообще вы приехали сюда, в горы, в такое время?

— Не ваше дело! — с холодной ненавистью ответил тот. — Я вам больше ничего не скажу. Идите вы… — и пленник цинично выругался.

Лицо Лангового побледнело от ярости. Рука сама собой поднялась к кобуре маузера. Но, заметив предостерегающий взгляд комиссара, Ланговой сдержался.

Не отвечая на брань, командир коротко приказал:

— Перевязать!

Пленного начали перевязывать. Ланговой видел, что рана смертельна. Тимур стрелял сверху, и пуля, пробив правое плечо, засела в груди. С каждым дыханием раненого из небольшой ранки вырывались кровавые пузыри. Перетянутого бинтами пленника внесли в гробницу и уложили на тот же самый коврик, с которого он поднялся четверть часа тому назад. Он сразу ослабел и потерял сознание.

В подкладке халата, снятого с пленного, было обнаружено несколько исписанных листков хорошей, плотной бумаги. Разбирая с помощью Тимура Саттарова содержание писем, Ланговой только удивленно пожимал плечами. В письмах, написанных тремя различными почерками, передавались какому-то другу, отсутствие которого «ранит сердце пишущего», приветы, поздравления, пожелания успехов и… больше ничего.

Ланговой возмутился.

— Стоило такую чепуху зашивать в халат. Порви ее, Тимур!

Но Злобин был другого мнения.

— Стой, Тимур! Не торопись, — остановил он Саттарова. — А ты уверен, командир, что мы все прочли, что тут написано?

— Конечно, все, — ответил Ланговой. — Узбекский язык я хорошо знаю. Арабский алфавит тоже разбираю. Да и Тимур хорошо читает. Разобрали все, что написано.

— Тогда пусть эти письма прочтут люди поопытнее нас с тобой, — заявил комиссар, складывая письма в свою полевую сумку. — Я убежден, что тут или шифр, или тайнопись, или еще что-нибудь. Пусть посмотрят в Особом отделе.

Ланговой недоверчиво взглянул на комиссара, но затем встал с камня, на котором они сидели, и отправился к пленному. Однако раненый был без памяти. Убежать он никуда не мог и даже надобность в часовом для наблюдения за ним отпадала.

Проходили часы. Солнце закатывалось за вершины гор, и внизу, у их подножия, уже разливались синеватые вечерние тени. По-прежнему в котловине и во всех трех ущельях было безлюдно. Только здесь, на площадке скалы, еще освещенной солнечными лучами, отряд Лангового, сделав все возможное для обороны, отдыхал по-красноармейски шумно.

Службу несли всего трое часовых и два красноармейца у пулемета на тропе. Остальные собрались под абрикосовыми деревьями в глубине площадки. Протяжно пела помятая и побитая гармонь, астмически дыша своими десятки раз залатанными мехами. Несколько бойцов-сибиряков требовали, чтобы гармонист сыграл «Глухой неведомой тайгою», а этот, с мечтательной улыбкой, не обращал внимания на требования друзей, тянул саратовское «Страдание».

Ланговой и Злобин осматривали жилище хранителя гробницы.

Ветхая снаружи постройка внутри оказалась очень благоустроенной и даже, по-восточному, роскошно оборудованной квартирой. Освещалась она не распространенным в то время в Средней Азии чираком — светильником, а тридцатилинейной лампой «Молния».

В помещении ничего предосудительного не обнаружили. Уже перед уходом Ланговой, посмотрев на лампу, с сожалением сказал:

— Жаль, что керосину маловато. Он бы сейчас нам очень пригодился.

— Почему маловато? — удивился помогавший командиру при осмотре Палван. — Керосин есть, очень много есть. Не одна банка. Много.

В самом деле, в прихожей, под старыми кошмами, стояло несколько металлических банок с керосином. Ланговой обрадовался:

— Замечательно! Знаешь что, комиссар? Басмачи на нас полезут ночью? Как ты думаешь?

— Думаю, что обязательно ночью. Днем они лоб разобьют, — согласился Злобин.

— Ну, а ночью стрелять плохо. Верно ведь?

— Верно. Так что ж ты хочешь?

— Иллюминацию хочу им устроить. Палван! Тащи самое толстое одеяло, в котором ваты побольше. Даже лучше два. Ишан не обеднеет. В крайнем случае, мы и уплатить сможем.

Два толстых ватных одеяла и несколько банок керосина были вынесены на лужайку перед домом.

По указанию Лангового, Палван сорвал подкладку с обоих одеял.

— Теперь давай поливай всю эту рвань керосином, — распоряжался Ланговой. — Лей! Лей! Жалеть не надо, а то гости обидеться могут. Так! Сколько банок керосина у нас осталось? Две? Очень хорошо. Срезай с них верхние крышки! Так! А сейчас мы запеленаем их в эти одеяльца. Да постой… Давай добавим сюда пару гранат. Вот-вот. Вместе с запалом и закладывай. Ну, пеленай. Готово? Хорошо. Теперь всю эту прелесть надо покрепче обвязать веревкой!

— Здорово! — одобрил замысел командира Злобин.

Через минуту на лужайке стоял крепко обвязанный веревкой безобразный, насквозь пропитанный керосином узел. Но и командир и комиссар смотрели на него с восхищением, как на величайшее произведение искусства.

— Теперь знаешь что? — обратился Ланговой к Палвану. — Эту красавицу надо будет по моей команде зажечь и бросить с обрыва вон туда. Видишь, где сухая трава? Поджечь и бросить. Понял? Добросишь?

Только теперь поняв мысль командира, Палван восхищенно закивал головой.

— Понял! Все понял, товарищ командир. Хорошо получится. Только я по-другому придумал. Зачем руками кидать? Там старая оглобля есть от арбы. С оглоблей совсем хорошо будет.

И Палван кинулся за хижину. Через минуту он появился с длинным обломком оглобли, принесенной сюда, видимо, в качестве топлива. Не говоря ни слова, он начал привязывать узел к толстому концу обломка.

— А… — одобрил Ланговой. — Молодец! Здорово будет. В самую середину сухой травы забросишь. Вот и хорошо. Воевать с огоньком будем, товарищ комиссар. Правильно?

— Верно. Хорошо придумал, командир. Иллюминация будет что надо, — кивнул головой Злобин.

Окончив работу, Палван отошел и, любуясь делом рук своих, удовлетворенно сказал:

— Зачем прямо руками кидать? Мы большую гранату сделали. Басмачу такой подарок совсем не понравится. — И потащил свою «гранату» к обрыву, с которого ему было приказано обрушить ее на головы врагов.

Ланговой и Злобин направились к группе красноармейцев, лежавших под деревьями. Подойдя ближе, командиры увидели, что бойцы внимательно слушают Тимура, изредка дополняя его речь солеными солдатскими шутками.

— …уснул мулла как раз на этом самом месте, где сейчас гробница стоит. Крепко уснул. И увидел во сне, что к нему пришел сам святой Али.

— Здорово, видать, мулла тяпнул водочки перед сном, — догадался кто-то из красноармейцев.

— Не знаю, — усмехнувшись, ответил на реплику Тимур. — Хотя ведь это все очень давно было. Водки тогда еще у нас не знали.

— Ну и с мусаласа, если бурдючок усидишь, так можно и наяву черт-те что увидать, — не сдавался догадливый слушатель.

— Наверно, можно, — согласился Тимур. — Мусалас тогда был, конечно. Так вот и говорит Али спящему мулле: «Ты, говорит, лег спать как раз на моей могиле».

— Ишь ты, обиделся, значит, — иронически рассмеялся Авдеенко, здоровенный рябой красноармеец, старательно накладывавший заплату на изрядно порванную гимнастерку.

— Да, обиделся, — подтвердил рассказчик. — Сильно обиделся и велел над своей могилой гробницу строить. Мулла проснулся и рассказал всем, что во сне видел. Народ темный был, всему верил. Поверил и этому мулле. Гробницу построили, а теперь молиться ходят, — закончил свой рассказ Тимур. — Из Андижана, из Ферганы, из Коканда, из Каршей, даже из Ташкента и Бухары приходят. Много денег приносят святому. А у святого родных много нашлось. Внизу, в селении, видели богатые дома? Это дома родственников святого, их ходжами зовут. И хранитель гробницы Исмаил Сеидхан — тоже ходжа, родич святого. Все доходы с гробницы ходжам идут.

— Да-а-а! — протянул Авдеенко, любуясь починенной гимнастеркой. — Таким манером любой сукин сын может спьяна черт знает что набрехать. А народ верит и кормит своею кровью разных паразитов. Эх-х! Темнота наша…

— А копать на этом месте не пробовали? Может быть, там и нет ничего?

— Что ты, что ты! — удивился Тимур. — Разве можно? — И, помолчав, добавил: — Да я думаю, что и копать не надо. Ничего там нет.

— Почему ты думаешь?

— Мне один знакомый человек рассказывал, что Али совсем здесь не бывал и умер где-то в другом месте, кажется, в Турции. А этот человек очень умный. Он шаир, поэт, хорошие стихи пишет. Много лет учился. Много старинных книг прочитал. Он и по-русски хорошо говорит. Книги русские тоже читает.

Широкая каменистая дорога звенела под копытами коней. Полого спускаясь от последних привалков горного хребта к селению Ширин-Таш, она, казалось, самой природой была предназначена для скачек и джигитовки.

Сейчас по этой дороге, пустив коней во весь опор, стремительно мчалось несколько сот конников.

Первыми, яростно нахлестывая загнанных лошадей, летели всадники, одетые в пестрые халаты. Их было немного. Почти лежа на спинах распластавшихся в галопе скакунов, они, не помышляя о сопротивлении, всеми силами стремились уйти от настигающей их погони.

Но уйти было трудно. Погоня была за спиной. Полусотня запыленных и усталых, но опьяненных победой и скачкой людей, одетых в защитную военную форму, обнажив клинки, неслась вслед за отступавшими.

За полусотней ускоренной рысью двигались построенные в колонну боевые подразделения кавполка.

Яркое полуденное солнце весело поблескивало на медяшках сбруи, горело на обнаженных клинках конников.

Впереди удиравших басмачей на чистокровном ахалтекинце скакал человек, одетый в дорогой парчовый халат. На широком наборном ремне, стягивавшем сухощавый стан всадника, висела старинная кривая сабля. Эфес и ножны ее были отделаны золотом и драгоценными камнями. Золотом была выложена и полированная коробка маузера, висевшая на узком перекинутом через левое плечо ремне.

Из-под белой, сильно запыленной чалмы, почти совсем закрывавшей узкий, скошенный лоб, всадник озирался по сторонам желтоватыми рысьими глазами. Лицо с обвисшими щеками и крупным шишковатым носом покрывала синеватая бледность, вызванная ожиданием неизбежной гибели под красноармейскими клинками. Длинная черная, как сажа, борода, поблескивавшая кое-где нитями седины, казалась неестественной, приклеенной к бледному лицу всадника.

Прикусив от ярости нижнюю губу и беспощадно шпоря своего запаленного ахалтекинца, всадник измерял взглядом расстояние, отделявшее его от садов Ширин-Таша.

До них было далеко, гораздо больше того пути, который еще мог проскакать хрипевший конь курбаши Кара-Сакала, а шум погони слышался уже за спиной.

Еще сегодня утром курбаши Кара-Сакал гарцевал во главе пятисот отчаянных головорезов и считал себя полновластным хозяином обширного района гор.

Население десятков окрестных сел трепетало при одном упоминании имени курбаши Кара-Сакала — курбаши Черная Борода. Никто точно не знал, откуда он родом и как его настоящее имя. Известно было только одно, что Кара-Сакал долгое время орудовал в шайке курбаши Курширмата, но затем решил действовать самостоятельно. Уже много месяцев Кара-Сакал со своей шайкой бесчинствовал в этом районе, дотла сжигал целые поселки, поголовно вырезая жителей горных селений, не желавших признавать его власть.

Видимо, хорошо зная все тропы и перевалы в окрестных горах, курбаши Кара-Сакал умело уклонялся от схваток с частями Красной Армии и до сих пор среди басмачей Ферганской долины славится как удачливый и неуловимый главарь шайки. Однако постепенно он настолько уверился в своих силах и способностях, что перестал бегать от преследовавшего его кавалерийского полка буденновцев и решил дать бой.

Курбаши не случайно стал таким храбрым. Полк, которым командовал аральский рыбак Данило Кольчугин, имел в своем составе всего три неполных эскадрона, в общей сложности около двухсот сабель.

Двести и пятьсот!

Кара-Сакал был уверен в своей победе, тем более что Кольчугин сам шел в ловушку, расставленную для него курбаши, и дал окружить себя на широком каменистом плато у подножия гор.

Но когда сегодня утром воины ислама кинулись с четырех сторон на полк Кольчугина, произошло то, чего курбаши Кара-Сакал никак не предвидел.

Навстречу атакующим басмачам вылетели пулеметные тачанки, и яростная атака сникла под ураганным огнем, так и не докатившись до спешенных и построенных в каре буденновцев.

А затем красные конники сами кинулись в сабельную атаку, и вот теперь он, знаменитый курбаши Кара-Сакал, тот, кого сам эмир священной Бухары в письмах из Афганистана называл «братом», бежит, спасая шкуру.

Следом за курбаши, как волки за вожаком, мчались жалкие остатки его стаи.

Басмачей оставалось всего десятка два, но и тем не суждено было добраться до Ширин-Таша. Вплотную за басмачами на отборных конях летела разведка полка и рубила бандитов.

Ежеминутно курбаши слышал за своей спиной свист сабли, дикий вопль басмача и глухой звук удара свалившегося на дорогу тела. Испуганно втягивая в плечи узкую, как у змеи, голову, Кара-Сакал вонзал шпоры в окровавленные бока коня.

«Не стреляют! — пронеслось в голове курбаши. — Живым захватить думают».

Сады с каждой минутой становились все ближе. Собрав всю свою волю, курбаши заставил себя оглянуться.

Всего в полусотне шагов от него невысокий, но, видимо, очень ловкий и сильный конник с чубом, лихо выбившимся из-под буденновки, привстав на стремена, обрушил свой клинок на голову настигнутого басмача.

Увидев, что курбаши оглянулся, красноармеец с веселой злостью в голосе крикнул ему:

— Стой, дура! Не уйдешь! Бросай оружие, помилуем!

Кара-Сакал понял, что ему крикнул красноармеец. Передернув от страха плечами, он вырвал из ложен драгоценную саблю и концом ее уколол круп коня.

Веселый, привставший на стременах красноармеец с высоко занесенным клинком показался Кара-Сакалу страшным, как сама смерть.

Курбаши не знал, что этот парень — командир взвода разведки полка Семен Буранов — еще в начале погони приказал своим разведчикам:

— Заруби себе на носу, братва: хоть лопни, а вон того шакала в золотом халате надо живьем взять. Это курбаши. С ним разговор особый будет.

Ахалтекинец сделал еще несколько судорожных скачков и вдруг, почти по-человечески застонав, тяжело рухнул на дорогу.

Натыкаясь на упавшего скакуна, один за другим повалились на землю мчавшиеся следом кони. На дороге сразу образовалась куча из хрипящих лошадей, стонущих, разбившихся при падении или раздавленных конскими копытами людей.

Но курбаши уцелел. Когда конь повалился, Кара-Сакал не упал. Успев освободиться от стремян, он соскочил на землю, отбросил саблю и кинулся к ближайшему саду, на бегу отстегивая пояс с золотыми ножнами. Тяжело перевалившись через невысокий в этом месте дувал, он услышал позади встревоженный окрик:

— Ох, гад! Ловок! За мной, ребята! Курбаши упускать нельзя.

И все-таки Кара-Сакал ушел. Буранов и с полдесятка конников, кинувшихся вслед за курбаши, прямо с седел прыгнули на стену, потом в сад.

Семен бросился в глубину сада, на ходу срывая из-за спины карабин. Широко раскинувшиеся ветви плодовых деревьев и густые кусты, между которыми петлял удиравший курбаши, затрудняли преследование бандита.

Выбежав на длинную прогалину между двумя рядами яблонь, Буранов увидел впереди себя в сотне шагов Кара-Сакала, пробиравшегося через ягодные кусты к следующей стене, за которой начинались дворы дехкан.

Забыв о том, что он сам запрещал своим конникам стрелять в Курбаши, Семен на бегу вскинул карабин и выстрелил. Кара-Сакал на мгновение остановился и схватился за левое плечо, но тотчас же еще быстрее бросился к стене.

А до Семена донеслись перепуганные крики женщин.

— Черт! — вырвалось у Буранова. — Не стреляйте, хлопцы, — остановил он догнавших его разведчиков. — Не стреляйте. Там женщины. Одним словом, гражданское население. Курбаши по дворам искать придется. Ничего, найдем. Морда приметная, не скроется.

Командир полка Данило Кольчугин подъехал к кишлачной чайхане злой на весь свет. День, начавшийся так хорошо, грозил закончиться неудачей.

Банда Кара-Сакала перестала существовать. Человек тридцать басмачей сумели ускакать еще в привалках; более ста, обезоруженные и перепуганные, стояли сейчас в окружении красноармейского конвоя на площади около мечети, недалеко от чайханы, а остальные полегли под пулями и златоустовскими клинками красных конников на плато, в привалках и по дороге к Ширин-Ташу.

Но самый опасный из басмачей — курбаши Кара-Сакал сумел убежать и затаиться в этом испуганно притихшем селении.

Кольчугин спешился, отдал коня коноводу и, присев на застланный ковром помост, расстегнул воротник гимнастерки. Горбатый, с огромным зобом чайханщик испуганно выглянул из дверей чайханы и хотел уже юркнуть обратно, но, увидев, что командир смотрит на него, затоптался на месте.

Кольчугин, думая о том, что сейчас надо вызвать кого-нибудь из представителей сельской власти, с интересом разглядывал чайханщика, пораженный его на редкость безобразным видом.

— Господину угодно что-нибудь приказать? Может быть, приготовить плов? — пробормотал урод, склоняясь в низком поклоне. Тонкие синеватые губы до самых ушей растянулись в угодливой улыбке.

Кольчугин рассмеялся. Неожиданное обращение чайханщика к нему со словом «таксыр» — «господин» развеселило комполка. Он ответил чайханщику по-узбекски, но высокопарно, говоря о себе в третьем лице.

— Господину не угодно затруднять достопочтенного хозяина изготовлением плова. Он хотел бы только утолить жажду чайником душистого чая.

Чайханщик удивленно взглянул на командира. Он никак не ожидал, что этот русский так хорошо владеет узбекским языком.

Но Кольчугин, уже перестав шутить, тоном приказа добавил:

— Кроме того, мне нужно видеть председателя Совета. Пошлите за ним кого-нибудь.

— Хорошо! Все будет исполнено, — снова согнулся в поклоне чайханщик.

Через полминуты из двери чайханы выскочил заплаканный чумазый мальчишка в изорванном халатике, надетом прямо на голое тело, и побежал в глубь сельской улицы.

К чайхане подъехал помощник Кольчугина Нияз Кадыров. Он неторопливо спешился, взобрался на помост и сел, привычно подогнув под себя ноги и аккуратно уложив на ковер саблю.

Черноволосый, слегка курчавый, с тонкими красивыми чертами смуглого лица и широкими вразлет бровями, из-под которых смотрели внимательные, широко расставленные глаза, Нияз Кадыров представлял ярко выраженный тип самаркандского узбека — прямого потомка древних согдийцев.

— Все в порядке, — коротко доложил он и, сняв выгоревшую, пропыленную буденновку, вытер ладонью высокий вспотевший лоб.

Зная немногословность своего помощника, Кольчугин был вполне удовлетворен его коротким рапортом. В данном случае слова: «Все в порядке!» означали, что селение Ширин-Таш полностью окружено и что не только человек, но даже кошка или курица не смогут незаметно скрыться из села.

К помосту степенно подходила группа седобородых стариков.

Впереди важно вышагивал пожилой и толстый, словно весь налитый жиром, человек. На полном румяном лице с пухлыми красными губами зло и пренебрежительно поблескивали глаза. Несмотря на жару, толстяк был в стеганом ватном халате из полосатого ферганского шелка. Из-под распахнутого халата виднелась белая шелковая рубаха с глубоко вырезанным воротом и широкие штаны, заправленные в мягкие ичиги. На ичигах блестели новые остроносые калоши. В поясе рубаху перехватывал ярко-зеленый вышитый платок.

На голове этого человека красовалась небольшая, туго повязанная чалма из белого шелка. Видимо, из щегольства он заложил под нее стебелек огромной ярко-красной розы.

— Председатель нашего Совета, уважаемый Абдусалямбек, — негромко проговорил зобатый чайханщик, ставя перед командиром поднос с двумя чайниками чая, пиалами и небольшой горкой стекловидного местного сахара.

Следом за председателем, как гуси за вожаком, так же неторопливо шагали три старика.

«Видимо, члены Совета», — подумал Кольчугин, разглядывая стариков, шествовавших за председателем.

Подошедшие вежливо, с достоинством поздоровались. Кольчугин и Нияз Кадыров каждому из них по очереди протягивали руку, которую представители местной власти, по обычаю, пожимали обеими руками, придавая лицу своему выражение дружелюбия и чрезвычайного расположения.

Кольчугин, прекрасно знавший не только язык, но и обычаи узбеков, во всем придерживался принятой формы восточной вежливости. Пожимая руки председателю и членам Совета, он осведомлялся о здоровье самого приветствуемого, его жены, детей, дальних и ближних родственников и, наконец, справлялся о благополучии всего хозяйства.

Кадыров, предоставив командиру полка выполнять все предписываемые обычаем любезности, молча, испытующе разглядывал прибывших.

Наконец все расселись на ковре, и Кольчугин протянул председателю пиалу, налитую до половины зеленым чаем.

Считая, что необходимые процедуры традиционной восточной вежливости выполнены, Кольчугин прямо перешел к интересующему его делу.

— Могу вам сообщить, почтенные, — начал он по-узбекски, неторопливо отхлебывая из пиалы горячий чай: — сегодня утром мы полностью уничтожили шайку курбаши Кара-Сакала. Этот бандит больше не опасен для мирных жителей.

Слушатели выразили свое удовольствие восторженными кивками и одобрительным почмокиванием.

— Однако, — продолжал Кольчугин, — сам Кара-Сакал сумел скрыться. Мы преследовали его до садов вашего селения, но бандит успел забежать в чей-то двор.

Председатель горестно покачал головой и, вытащив из-под чалмы розу, стал пристально ее разглядывать. Его три спутника всем своим видом выражали сочувствие командиру полка в постигшей его неудаче.

— Кстати, ведь вы, товарищ председатель, местный житель. Всю жизнь живете в этом крае. Скажите, откуда родом Кара-Сакал?

— Откуда нам знать? — пожал плечами председатель. — Кара-Сакал совсем не из Ферганской долины родом. Разве красный командир не знает, что Кара-Сакал пришел с Курширматом из Каратегина?

— Слышал я и эту сказку, — усмехнулся Кольчугин. — А может быть, Кара-Сакал, как и Курширмат, происходит из ходжей шахимарданского святилища, из потомков Али Шахимардана?

— Откуда нам знать об этом, товарищ красный командир? — снова пожал плечами Абдусалямбек. — Мы, мирные крестьяне, во всем согласные с Советской властью, а война — это дело воинов ислама и ваше.

Данило Кольчугин искоса, не поворачивая головы, взглянул на своего помощника. Нияз Кадыров с недоброй усмешкой внимательно наблюдал за Абдусалямбеком, невозмутимо рассматривавшим цветок.

— Вы должны помочь нам поймать этого бандита, — сказал Кольчугин. — Он скрывается у кого-то из ваших соседей.

Несколько минут тянулось молчание. Наконец председатель Совета положил розу на ковер и, посмотрев прямо в лицо Кольчугина холодным, безучастным взглядом, ответил:

— Как мы его можем поймать, храбрый русский командир? Он один, но хорошо вооружен и притом закаленный воин. А мы? Мы мирные жители, и хотя в нашем селении много мужчин, но они безоружны и трусливы. Мы ничего не можем…

Тут Абдусалямбек услышал шум шагов, покосился на подходившую к чайхане новую группу людей, нахмурился и умолк, не окончив фразы.

Так же, как и в первом случае, впереди шагал вожак, а за ним шли остальные.

Вожаком был пожилой узбек, высокий и костлявый. Несмотря на чрезвычайную худобу, он не походил на хворого или малосильного: шагал широко, ноги ставил твердо. Из-под косматых, нависших бровей на командиров оценивающе смотрели глаза уверенного в себе человека.

Оборванные рукава серой бязевой рубахи открывали длинные руки с набухшими жилами и тугими желваками мускулов. Широкие штаны из мешковины, покрытые множеством заплат, довершали его костюм.

Человек был бос, но равнодушно ставил ноги в раскаленную солнцем пыль.

Спутники его были одеты не лучше, и кожа их была так же черна от загара, а тела худы.

— Кто это? — негромко, почти не разжимая губ, спросил Кольчугин у Абдусалямбека.

Тот поднял голову, посмотрел на подходивших к чайхане людей и в его безучастных глазах сразу же зажглись огоньки ненависти. Ничего не ответив, Абдусалямбек пренебрежительно махнул рукой.

— Здравствуй, командир! — с трудом выговаривая непривычные русские слова, заговорил подошедший, и первый протянул руку сначала Кольчугину, а затем Ниязу Кадырову. На Абдусалямбека и членов Совета он не обратил никакого внимания.

— Я председатель Союза бедноты, — продолжал незнакомец, видимо, сам чрезвычайно довольный тем, что он имеет возможность говорить с русским командиром по-русски, без переводчика. — А это все наша беднота, — кивнул он на своих спутников.

— А, голова Союза бедноты! — оживленно заговорил Кольчугин. — Очень хорошо. Ну, что у вас нового? Хорошо живете?

— Живем не очень хорошо. Делаем все так, чтобы скорее начать хорошо жить. За этим и пришли к тебе, командир. Кара-Сакал убежал? У нас в Ширин-Таше спрятался? Правда?

— Правда! — подтвердил Кольчугин.

Но, видимо, запас русских слов у вожака ширинташской бедноты окончательно исчерпался и он, переходя на узбекский язык, заговорил, обращаясь к Кадырову.

— Товарищ командир! Кара-Сакал уйти никуда не может. Сейчас бедняки нашего села везде сторожат. За каждой кибиткой смотрят. Он у кого-нибудь из наших богачей спрятался, — и председатель Союза бедноты кивнул головой в сторону сидевших на помосте стариков. — Сделай обыск по всему селу, товарищ командир! Очень тебя просим. Кара-Сакала надо обязательно поймать.

При этих словах старики из Совета подскочили, словно ужаленные. Однако Абдусалямбек, сохраняя наружное спокойствие, заговорил:

— Не слушай, командир, что говорит этот полоумный. Он самый презренный человек у нас в Ширин-Таше. В его доме ни разу не было достаточно пищи, чтобы он мог дважды в течение дня накормить досыта свою семью. Всю жизнь он злобствует и клевещет на самых почтенных наших односельчан. Сейчас он хочет поссорить народ Ширин-Таша с Советской властью и поэтому предлагает сделать обыск. Обыск делать нельзя.

— Это я-то хочу поссорить народ с Советской властью! — вскипел председатель Союза бедноты и, сразу же усилием воли потушив свое раздражение, обратился к Кольчугину:

— Командир, меня зовут Саттар Мирсаидов. Я всегда стою за Советскую власть. Я кузнец. Мой сын Тимур тоже с вами. Знаешь командира Лангового? Мой Тимур давно воюет в его отряде. Хорошо воюет. Мне сам Ланговой говорил. Басмачей хорошо бьет. Народ нашего села не хочет помогать басмачам. Им помогают богачи, которым не нужна Советская власть. Наш народ, бедняки нашего села просят тебя, командир: поймай Кара-Сакала, и пусть советский суд прикажет расстрелять его. Он друг только баям, но он враг узбекскому народу, который хочет, чтобы везде была Советская власть. Поймай Кара-Сакала, командир! Прикажи сделать обыск.

— Обыск делать нельзя! — упрямо повторил Абдусалямбек. Он старался сохранить спокойный вид, но его руки, державшие цветок розы, дрожали от ярости. — Обыска делать нельзя, — еще раз повторил он.

— Почему? — негромко спросил молчавший до сих пор Кадыров.

В его негромком вопросе и в строгом прищуре глаз, смотревших на председателя Совета, Абдусалямбек уловил что-то такое, что заставило его вздрогнуть. Отбросив в сторону измятый цветок и приложив правую руку к сердцу, он заговорил, отвешивая после каждой фразы низкие поклоны.

— Ведь вы же узбек, уважаемый красный командир. Вам хорошо известны наши старинные обычаи. Какой узбек пустит постороннего мужчину в женскую половину своего дома? А ведь вы не согласитесь обыскать только мужскую половину?!

— Нет, не согласимся, — кивнул головой Кадыров. — Все дома надо обыскать полностью.

На лице Саттара и его друзей отразилось замешательство. В самом деле: пустить постороннего мужчину в женскую половину дома — это значит нарушить веками установленный обычай. Никто из жителей Ширин-Таша не смог бы решиться на это. Абдусалямбек торжествовал, злорадно поглядывая на своих противников.

Между тем Кадыров прошептал что-то на ухо Кольчугину. Комполка рассмеялся и тихо ответил:

— Согласен.

— Горю легко помочь, — по-прежнему негромко заговорил Кадыров, обращаясь к Абдусалямбеку. — Командование предлагает вам собрать всех женщин вашего селения, понимаете, всех до единой, сюда, в эту чайхану. Через час здесь для женщин будет устроен митинг. А пока все женщины будут на митинге, понимаете, все, — и вы, как председатель Совета, за это отвечаете, — дома будут обысканы и Кара-Сакал пойман. Поняли?

Теперь настала очередь смутиться Абдусалямбеку. Он растерянно взглянул на своих седобородых помощников, словно прося у них совета, но те были растеряны не меньше своего главаря.

— Ну, что ж вы сидите, почтенные? Митинг начнется через час. Надо торопиться, — подстегнул их Кадыров.

Глядя на помкомполка сузившимися от злости глазами, Абдусалямбек нашел в себе силы льстиво улыбнуться и сожалеющим тоном проговорить:

— Всех женщин, дорогой красный командир, собрать невозможно. Многие сейчас находятся в поле. А на митинге захочется побывать всем. На закате солнца все женщины вернутся по домам и тогда…

— Не валяйте дурака! — резко оборвал излияния председателя Кольчугин. — Митинг в чайхане начнется ровно через час, и одновременно по просьбе бедноты вашего села красноармейцы начнут обыск. Если наше указание не будет выполнено, то вам, вы понимаете, лично вам, придется отвечать по закону военного времени. Ясно?

Резкий тон Кольчугина убедил Абдусалямбека, что никакие увертки не помогут. Он еще раз вопрошающе посмотрел на двух своих спутников и, кряхтя, начал сползать с помоста.

— Хоп! — испуганно проговорил Абдусалямбек, уже стоя на земле, приложив правую руку к сердцу. — Разве я против того, что хочет Советская власть?! Я просто советовал, как это сделать лучше. Не сердитесь, командир, через час все женщины Ширин-Таша будут здесь.

Повернувшись, он зашагал прочь от чайханы. За ним торопливой трусцой засеменили его седобородые спутники.

— Послушай меня, командир, — заговорил кузнец, когда председатель Совета отошел достаточно далеко. — Не доверяй нашему Абдусалямбеку. Ты думаешь, командир, он настоящий председатель Совета? Нет, не настоящий. Его народ не выбирал. Его богачи сделали председателем. Мы его все равно скоро прогоним. Не доверяй ему, командир.

— Понятно, — ответил Кольчугин. — Ну, а женщин на собрание он соберет? Не выкинет ли он какой-нибудь трюк?

— Соберет, — уверенно ответил Саттар. — У нас ведь таких собраний не бывает. Женщинам интересно будет вас послушать. Мы сейчас тоже пойдем по селу. Председатель Совета может «забыть», — подчеркнул кузнец, — позвать некоторых женщин. Наш актив, — кузнец с гордостью произнес это новое для узбекского языка слово, — наш актив сделает так, что женщины все придут на собрание.

И Саттар со своими спутниками торопливо направился в глубь Ширин-Таша, вслед за председателем Совета. Они шли, оживленно разговаривая между собою. Кольчугин и Кадыров переглянулись.

— Молодец! — сказал с улыбкой Кадыров.

— А как же иначе? Ведь он почти рабочий, — ответил, поднимая пиалу с чаем, Кольчугин. — Это, дружище, классовая борьба.

Не прошло и получаса после того, как ушли Абдусалямбек и Саттар Мирсаидов, а к чайхане одна за другой уже потянулись женщины.

Они шли поодиночке, изредка маленькими группами. Шли молча. Ни смеха, ни веселого женского голоса, ни звонкой девичьей песни. Фигуры, скрытые под паранджой, были у всех одинаково бесформенны. Вместо лиц — черная волосяная сетка. Даже те, кто в обычной обстановке ходили открытыми, сейчас, идя на собрание, надели паранджу.

Был яркий солнечный полдень. Затопленная буйной зеленью садов, которую не могли удержать никакие стены, устланная изумрудной травой улица Ширин-Таша, казалось, смеялась и радовалась: до того все кругом было красиво, молодо, жизнерадостно.

Только женские глаза, закрытые черной паутиной чачвана, были лишены возможности видеть мир таким, как он есть, радоваться его неувядаемой красоте.

Женщины даже не шли по середине улицы. Они робко, как бы крадучись, пробирались около стен, и только у чайханы выходили на солнечный свет.

Боязливо прошуршав паранджой около помоста, на котором сидели командиры, они, как вспугнутые большие птицы, торопливо ныряли в двери чайханы.

— Все женщины Ширин-Таша собрались в чайхане по вашему приказанию, высокий командир, — почтительно доложил Кольчугину Абдусалямбек, склонившись перед комполка в низком поклоне.

— Все, говоришь? Все до одной? — переспросил Кольчугин. — Смотри, ты отвечать будешь, если при осмотре домов будут какие-нибудь осложнения.

— Все будет хорошо, — заверил Кольчугина Абдусалямбек. — Дома сидят одни мужчины. Они покажут красным воинам все без утайки. — И, помолчав, добавил: — Кара-Сакалу не укрыться от красных воинов в нашем селении.

В последних словах председателя Совета Кольчугин почувствовал затаенное злорадство, но, не обращая на это внимания, наклонился к Кадырову и что-то прошептал ему на ухо.

Кадыров удивленно вскинул голову и несколько секунд рассматривал Кольчугина широко раскрытыми глазами.

— А как же ты будешь?.. — начал он, и, вдруг поняв что-то, громко захохотал. — Ай! Как хорошо получится!

— А ты что думал? — с трудом сдерживая улыбку, ответил Кольчугин. — Действуй.

Кадыров быстро соскочил с помоста, сел на коня и умчался. Довольный, что все идет хорошо и что русский командир, видимо, удовлетворен его распорядительностью, Абдусалямбек удобно расположился на помосте и занялся поданным ему новым чайником чая.

— Товарищ Мирсаидов, — обратился Кольчугин к возвратившемуся вслед за Абдусалямбеком председателю Союза бедноты, — вы говорили, что ваши люди настороже. Они увидят, если Кара-Сакал появится на улицах Ширин-Таша, и известят нас? Правда это? Можем мы на них надеяться?

— Можете надеяться, командир, — уверенно ответил старый кузнец. — Если этот шакал появится где-либо в селении, нас сразу же известят.

Между тем у самой чайханы спешилась приведенная Кадыровым полусотня. Бойцы небольшими группами расположились на отдых. К ним стали подсаживаться завернувшие в чайхану узбеки-крестьяне. Чайханщик забегал с чайниками, обслуживая неожиданных гостей. На первый взгляд бойцы просто отдыхали около чайханы. Однако всякий, кто попытался бы выйти через дверь или выскочить в окно чайханы, неминуемо попадал прямо в руки красных конников.

Увидев, что вместо обыска домов красноармейцы спокойно расположились на отдых вокруг чайханы, Абдусалямбек так и застыл на месте с пиалой, не донесенной до рта. На его лице отразилось полное замешательство и страшный испуг.

— Все в порядке! — снова коротко доложил Кадыров Кольчугину. — Пошли.

— А как же обыск?! — забеспокоился Абдусалямбек. — Ведь в каждом доме мужчины ожидают тех, кто придет осматривать дома.

— Ничего. Пусть подождут, — беззаботно отмахнулся Кольчугин. — Мы пока с женщинами поговорим, а потом уж и по домам пойдем. Ну, пора начинать, — кивнув головой Кадырову, поднялся с ковра Кольчугин и, многозначительно посмотрев на Мирсаидова, указал ему глазами на Абдусалямбека.

Поняв молчаливый приказ комполка, старый кузнец утвердительно кивнул головой. Отойдя на несколько шагов от помоста, он пошептался о чем-то со своими товарищами. В довершение всего кузнец крепко сжал кулак и изобразил жестом, как будто держит кого-то за шиворот. Уверенный в том, что беднота не выпустит Абдусалямбека, кузнец двинулся вслед за командирами.

Кольчугин и Кадыров в сопровождении Саттара вошли в чайхану.

Это была огромная продолговатая очень высокая комната шагов на сорок в длину и около двадцати в ширину. С трех сторон вдоль стен чайханы тянулись широкие дощатые помосты, застланные коврами. С левой от входа стороны помоста не было. Здесь тускло поблескивали желтыми тушами два огромных самовара, ведер по десять-пятнадцать каждый. На узком длинном столе стояли несколько десятков чайников и стопки пиал.

Женщины, несмотря на то, что их было не менее трехсот, занимали незначительную часть чайханы. Они вплотную одна к другой сидели на двух помостах, повернувшись к входу спиной. Только некоторые из них решились приподнять чачван — волосяную сетку паранджи. Остальные же и здесь остались сидеть с черными жесткими забралами на лицах.

Около самоваров стоял зобатый чайханщик, неодобрительно посматривая на женщин.

Едва лишь Кольчугин и Кадыров вошли в двери, как негромкий женский шепот, наполнявший чайхану, мгновенно стих. Женщины, приподнявшие волосяные сетки, снова торопились опустить их на лица.

— Здравствуйте, дорогие сестры, — громко поздоровался Кольчугин с женщинами.

Ему никто не ответил. И все же Кольчугин чутьем понял, что женщины молчат лишь потому, что растерялись. Не угрозу, а робкое доброжелательство почувствовал командир в молчании женщин, повернувшихся к нему черными панцирями чачванов.

— Ведь, наверное, добрая половина из них могла бы быть комсомолками, — по-русски проговорил он, обращаясь к Кадырову.

— Будут, — коротко ответил тот.

— Скоро будут, — уточнил Саттар. — Вот увидишь, командир, скоро будут!

— Ну, что ж, — улыбнулся Кольчугин, — открывай митинг, бедняцкий вожак.

Саттар на мгновение заколебался, но, быстро подавив в себе минутную робость, поднялся на свободную часть помоста и обратился к женщинам.

— Сестры! — начал он негромко, срывающимся, как у всякого, впервые выступающего с речью, голосом. — Сегодня у нас праздник. Красная Армия разбила Кара-Сакала. Сейчас, сестры, будет говорить красный командир, русский командир. Он скажет правильные слова. Послушаем его, сестры! Я сказал все!

И, окончательно смутившись, Саттар быстро соскочил с помоста. Кольчугин занял его место.

Сухощавая коренастая фигура, затянутая в ремни и от этого особенно четкая и энергичная, привлекла к себе внимание всех пришедших на митинг женщин. Кольчугин знал, что сквозь сетки паранджи на него устремлены сотни глаз. По-разному смотрели на краскома эти глаза. Большинство с надеждой и одобрением, многие недоверчиво, а некоторые с ненавистью. Но никто не смотрел на русского командира равнодушно.

Кольчугин одернул гимнастерку и, глубоко вздохнув, набрал в грудь воздуха. Он чувствовал, что волнуется.

«Это, пожалуй, потруднее, чем в сабельную атаку ходить, — пронеслось в голове комполка. — Удастся ли мне их убедить? Помогут ли они мне? Вдруг побоятся! Откажутся!» Подавив противное чувство робости, Кольчугин подумал: «От меня самого зависит. Сумею убедить — помогут. Значит, надо суметь убедить».

— Дорогие сестры! Разрешите передать вам горячий привет от красноармейцев-буденновцев! — заговорил он по узбекски.

После робкого выступления Саттара голос привыкшего к громким командам Кольчугина гремел в чайхане. Передав привет, Кольчугин на мгновение остановился. Легкий шелест доброжелательного шепота пробежал по толпе.

— Дорогие сестры! — продолжал комполка. — Сегодня мы уничтожили банду курбаши Кара-Сакала. Вы не раз слышали про Кара-Сакала. Это он в селе Дархан приказал убить камнями двух женщин, снявших паранджу. Это он замучил русскую девушку-врача, приехавшую в селение Бустон, чтобы лечить таких же, как вы, женщин и детей. Это он разграбил кооператив в Кара-Агаче. Это он вырезал и сжег поселки Тахтапуль и Чары. На его совести — сотни замученных и ограбленных крестьян. Сегодня он понес справедливую кару. Его басмачи частью изрублены, частью взяты в плен. Но сам Кара-Сакал трусливо бежал, бросив своих соучастников. Мы преследовали этого шакала до самых садов вашего селения. Он спрятался в доме у кого-то из ваших односельчан. Мы окружили Ширин-Таш, Кара-Сакалу из него не уйти. Но он трусливо спрятался и дрожит за свою грязную шкуру. Тогда мы решили обыскать Ширин-Таш и все-таки найти этого бандита. А затем мы подумали, что нехорошо нарушать обычай, от которого вы еще не отказались. Нехорошо, если посторонний мужчина войдет в женскую половину дома и будет смотреть, нет ли среди вас Кара-Сакала. Тогда мы решили, прежде чем начинать обыск, созвать всех женщин в чайхану, а дома пускай останутся одни мужчины. При мужчинах красноармейцы осмотрят ваши дома и поймают спрятавшегося курбаши. Правильно ли мы поступили, дорогие сестры?

Кольчугин помолчал.

— Правильно! Правильно! — раздались в ответ десятки голосов. Когда шум ответов замолк, чей-то голос, видимо, пожилой женщины, убежденно подтвердил:

— Хорошо сделали, братец! Очень правильно сделали!

Улыбаясь, Кольчугин стал продолжать речь.

— Но потом, когда вы пришли сюда на собрание, мы подумали: «А что будет делать Кара-Сакал, когда увидит, что все женщины уходят из дома?» Ведь он сразу же поймет, что, как только женщины уйдут, в дома войдут красноармейцы. И тогда этому потомку осла наступит конец. Как вы думаете, сестры, что будет делать тогда Кара-Сакал?

Кольчугин снова замолчал, ожидая ответа. Среди женщин начался оживленный разговор. Уже никто не говорил шепотом. Слова звучали громко, слышался веселый смех, шутки.

— Мы догадались, что сделает Кара-Сакал, — перебивая веселый гул голосов, продолжал, не дождавшись ответа, Кольчугин. — Кара-Сакал подумает так: «Красноармейцы будут обыскивать дома, но все женщины будут в это время на митинге. Значит, и мне надо быть в чайхане, среди женщин». И тогда это отродье сатаны наденет на себя паранджу, закроет свое звериное лицо чачваном и, сгорбившись, как старуха, засеменит вместе с вами на митинг.

Гул протестующих голосов прервал речь комполка. Женщины возмущенно переговаривались между собой. Вдруг в этом хоре негодующих голосов звонко, как серебряный колокольчик, зазвенел веселый девичий смех. Видимо, слишком комичной показалась кому-то фигура грозного курбаши, трусливо спрятавшегося под паранджу. Смех заразителен, через полминуты огромное здание чайханы наполнилось веселым женским смехом.

Вместе со всеми рассмеялся и Кольчугин. Сдержанно улыбался Кадыров, и громко, от всей души хохотал Саттар.

С минуту говорить было невозможно. Но вот постепенно смех стал затихать, переходя в оживленный разговор.

— Это, конечно, очень смешно, дорогие сестры, — снова загремел в чайхане голос Кольчугина, — но подумайте вот о чем. Быть может, басмач Кара-Сакал, одев женское платье, вместе с вами уже пришел на митинг?! Мы думаем, что он здесь, сестры. Быть может, он сидит среди вас!

Теперь слова Кольчугина прозвучали, как грозное предупреждение. Ветер тревоги пробежал по рядам сидевших на помостах женщин. Каждая, поняв, что, может быть, кровавый бандит сидит рядом с нею, пугливо оглянулась и подвинулась к той из соседок, в которой была уверена.

Кольчугин с высоты помоста видел это движение тревоги. Он внимательно вглядывался в сидящих, пытаясь различить у какой-либо из фигур движение растерянности. «Если бы заметить, — пронеслось в голове комполка, — прямо бы указал и заставил поднять паранджу».

Но заметить ничего не удалось. Все фигуры были одинаково безлики, и Кольчугин не видел никакой разницы в их поведении.

— Так вот, сестры! — снова заговорил комполка. — Я все вам рассказал. А теперь давайте вместе подумаем, как нужно сделать, чтобы Кара-Сакал не ушел из наших рук. Я обращаюсь к вам, сестры! Помогите нам найти трусливого осла курбаши Кара-Сакала. Если он вместе с вами пришел в чайхану, то отсюда уйти он не должен. Сами видите, везде стоят наши красноармейцы, — и Кольчугин широким жестом показал на двери и окна. — Но как нам угадать, под которой паранджой скрывается убийца женщин и детей басмач Кара-Сакал?!

Кольчугин замолчал. Женщины внимательно огляделись вокруг. В самом деле, у всех окон и у двери стояли группы красноармейцев, а за ними толпились Жителя Ширин-Таша. Каждая женщина видела в каком либо из окон лицо мужа, брата или отца.

— Так что же вы посоветуете, сестры? — прервал затянувшееся молчание Кольчугин.

Женщины тревожно перешептывались. Кольчугин внимательным взглядом следил за ними. «Неужели все этим и закончится, — думал комполка. — Поднимутся и уйдут, а вместе с ними уйдет и Кара-Сакал. Ускользнет от нас».

Кадыров, до сих пор молча следивший за происходящим, шепнул Кольчугину: — Теперь я им скажу! — и вскочил на помост.

— Что же, сестры! — заговорил он негромко, но голосом, в котором звучала большая обида. — Надо кончать. Мы не можем долго задерживаться здесь. Ведь Кара-Сакал — не единственный главарь басмачей в Туркестане. Мы должны идти дальше, чтобы выполнить волю народа и уничтожить всех басмачей — этих скорпионов, которые мешают нам спокойно жить и работать. Сейчас вы разойдетесь по домам, и вместе с вами уйдет кровавый курбаши Кара-Сакал. Он уйдет, задыхаясь от ядовитого смеха, он будет смеяться над Красной Армией, которая, уважая обычаи народа, не стала осматривать жилища крестьян. Он будет смеяться над вами, сестры! Над тем, что благодаря вам, ему, басмачу Кара-Сакалу, удалось уйти от смерти. Он уйдет, наберет новую шайку, вырежет еще пять-шесть таких же селений, как Ширин-Таш, и уж не сейчас, а позднее попадет в наши руки. А в тех селах, которые сожжет Кара-Сакал, люди, умирая под ножами его басмачей, будут проклинать вас, женщин Ширин-Таша, за то, что вы дали Кара-Сакалу возможность укрыться среди вас и помогли ему бежать от Красной Армии! Я сказал все! Сейчас мы уходим!

Кадыров соскочил с помоста. Неожиданно среди женщин поднялась закутанная в паранджу фигура. Рука поднявшейся сделала движение, чтобы откинуть сетку с лица, но, видимо, вспомнив, где она находится, женщина спрятала руку в складах одежды.

— Так нельзя! Это несправедливо! Кара-Сакал не должен уйти с нами, — прозвучал робкий, но протестующий голос этой женщины. — Он должен остаться здесь вместе с командирами, и пусть они уведут его на суд Советской власти.

— Мукаррам-апа это! — заметил Саттар на ухо Кольчугину. — Жена моего брата Тохтасына. Она из Коканда в гости приехала, брат там на заводе работает. Мукаррам-апа в городе совсем без паранджи ходит.

— Мы должны помочь Советской власти, — говорила между тем женщина. — Я призываю вас, сестры, поднять чачваны и с открытыми лицами выйти из чайханы. Я прошу вас, сестры, сделать так! Мы должны помочь Советской власти!

Женское собрание всполошилось, как курятник, в который неожиданно забежала собака. Негодующие восклицания выделялись среди общего шума, однако Кольчугин сразу же заметил, что большинство женщин поддерживает Мукаррам-апа.

Только небольшая группа человек в десять, сидевших в самой середине, набросилась с яростной бранью на выступившую. Оскорбления посыпались, как крупные грецкие орехи из порвавшегося мешка.

— Распутница!

— Да как у ней язык повернулся сказать такое!

— Мужу не на что купить паранджу, а она и рада голое лицо показывать!

— Собака неверная!

— Нет, она хуже собаки!

— Ну! Завопили! Одна Саодат-ханум за пять минут наорет столько, что никакому ослу за всю жизнь не накричать, — покрыл поднявшийся шум пронзительный женский голос.

— Ой! Розия-биби начала! Ну, теперь будет… — радостно и в то же время с какой-то робостью в голосе проговорил Саттар.

— А кто она? — поинтересовались Кольчугин и Кадыров.

— Моя жена! Сейчас такое скажет…

Между тем начавшая говорить женщина медленно поднялась и степенно прошла на тот край помоста, откуда говорили мужчины. Насколько позволяла рассмотреть паранджа, это была крепкая, сильная женщина. На ее парандже почти не осталось материала, из которого она была сшита первоначально. Вместо него паранджу покрывали многочисленные заплаты всех цветов и оттенков. И все же женщина не казалась оборванной. Заботливая рука рачительной хозяйки чувствовалась в ее одежде. Заплаты, хотя и из грубого материала, были положены прочно и умело.

— Я вот говорю, — продолжала Розия-биби, встав на облюбованное ею место, — что одна Саодат-ханум, жена Абдусалямбека, переорет любого осла. Ей, конечно, паранджу снимать нельзя. Вон на ней паранджа парчовая, дорогая, красивая. А лицо? Я ведь ее еще в девушках знала. Тогда она все же покрасивей была. Немного, правда, похуже, чем вон Пулат-ака, — указала Розия-биби на зобатого чайханщика.

Женщины захохотали. Одобрительные возгласы показывали, что толпа разделяет ненависть Розии-биби к богатой ханже. А Розия-биби продолжала:

— Я хочу вам сказать, сестры, что Мукаррам-апа говорила правильно. Она сказала нам, что надо сделать, чтобы помочь Красной Армии. Сейчас русский красный командир сам говорил с нами. Он говорил правильно. За ним выступил узбекский красный командир. И он тоже говорил правильно. Почему два красных командира, двое уважаемых мужчин, говорят с нами с уважением и как с равными? Потому, что через них с нами говорила Советская власть. Я так думаю, сестры. Закон запрещает нам открывать лицо перед посторонними мужчинами. Это плохой закон, но он пока еще жив. Но к нам обратилась Советская власть, и я думаю, что, когда мы откроем свои лица перед русским красным командиром, это значит, что мы их откроем перед Советской властью и перед Красной Армией. А об этом в старом законе ничего не сказано. Я так думаю, сестры. Пусть сейчас все мужчины выйдут из чайханы. Пусть останется один красный командир. Мы все отойдем вон туда, в дальний конец чайханы, а русский командир пусть станет у дверей. Мы по одной будем выходить из чайханы и против русского командира поднимем чачван. Так все женщины уйдут, и в чайхане останется один Кара-Сакал, потому что ему перед Советской властью нельзя открыть лица. Я сказала все. Сделаем так, сестры!

Женщины, среди которых находилась Саодат-ханум, снова закричали, пытаясь осмеять предложение Розии-биби, по, увидев, что их никто не поддерживает, растерянно умолкли. А все остальные почти одновременно поднялись с мест и стали сходиться в самый отдаленный от входа конец чайханы.

Так молча, но согласно и энергично женщины своими действиями проголосовали за предложение Розии-биби.

Командиры и Саттар направились к дверям. Но у выхода Кадыров вдруг забеспокоился.

— Как же ты один останешься здесь? — негромко сказал он Кольчугину. В глазах этого всегда спокойного и хладнокровного человека отразилась такая тревога, что Кольчугину захотелось обнять своего молчаливого помощника. А Кадыров продолжал взволнованно шептать на ухо:

— Лучше ты иди, а я останусь. Ведь когда Кара-Сакал почувствует, что действительно попал в ловушку, он драться будет. А ты командир полка, тебе нельзя рисковать.

— Ничего, ничего, Нияз, — успокоил друга Кольчугин. — Остаться должен я. Так захотели женщины. А ты иди, предупреди бойцов, чтобы в случае чего… Ну, да ты сам знаешь. В общем, иди, все будет хорошо.

Остальное произошло почти с молниеносной быстротой. Едва лишь Кадыров и Саттар вышли из чайханы, как Розия-биби, все еще стоявшая на помосте, соскочила на пол, подошла к сгрудившимся в углу женщинам, пошепталась о чем-то с двумя-тремя из них, а затем, обращаясь ко всем, крикнула:

— Ну, сестры! Я пойду первая, а вы за мною. Не будет Кара-Сакал смеяться над женщинами Ширин-Таша, и не будут жены и дети бедняков гибнуть под ножами его басмачей. Я пошла! Делайте, как я! Смелее, сестры!

Круто повернувшись, Розия-биби пересекла помещение чайханы по направлению к двери, у которой стоял Кольчугин. Поравнявшись с командиром, она резким движением откинула с лица чачван. На Кольчугина строго и в то же время ласково взглянули глаза пожилой женщины, прожившей нелегкую жизнь.

В тот же момент по чайхане гулко раскатился выстрел. Розия-биби, без крика, схватившись за грудь, повалилась на пол. Кольчугин едва успел подхватить ее.

«Из-под паранджи, сволочь, стреляет, — пронеслось в голове комполка. — Вон из-под той зеленой, обшитой тесьмой! Но почему не по мне? Женщин терроризировать думает».

Многоголосым воплем ответили женщины на неожиданный выстрел. Через раскрытые окна вскочили в чайхану красноармейцы с карабинами наперевес, но, остановленные окриком Кольчугина: «Назад!», замерли у стен. К лежавшей на полу Розии-биби подбежал Саттар, не говоря ни слова, поднял ее на руки и вынес из чайханы. По худому лицу старого кузнеца катились крупные слезы.

«Нельзя сейчас брать. Отстреливаться будет. Женщин переранит, — быстро пронеслось в голове Кольчугина. — Пусть все по очереди выходят, не поднимая чачванов. Я с ним здесь у дверей схвачусь!»

Кольчугин окинул взглядом заметавшихся в ужасе женщин. «Перехитрил нас, гадина! — подумал он. — Какую женщину успел застрелить».

— Сестры! — заговорил он и вдруг почувствовал, что и у него на глаза навернулись слезы. — Вы видите, что змея перед самой смертью становится особенно злой, Розия-биби кровью, а может быть, и жизнью заплатила за свой благородный поступок. — Кольчугин широко распахнул дверь чайханы. — Идите, сестры! Ваши жизни дороже, чем жизнь бандита Кара-Сакала! Поэтому идите спокойно по домам. Пусть вместе с вами уйдет и Кара-Сакал. Он далеко не убежит. Не сегодня, так завтра его найдет наша пуля. Идите, сестры, по домам, не открывая лиц. Сегодня Кара-Сакал последний раз уйдет не пойманным.

Но женщины не тронулись с места. Сотни глаз из-под сетки чачванов смотрели на красное пятно крови, оставшееся на том месте, где упала Розия-биби.

Вдруг в напряженной тишине раздался высокий, звенящий от слез голос Мукаррам-апы.

— Что же это такое, сестры? Этот шакал хочет нас напугать! Хочет оторвать нас от Советской власти! Не выйдет! Снимайте, сестры, паранджи! Все снимайте! Всех нас не перестреляет! Красная Армия здесь, она за нас заступится. Снимайте, сестры! Хватит быть рабынями!

Одно мгновение толпа колебалась. Затем в воздухе замелькали срываемые паранджи. Казалось, стая птиц, готовясь взлететь, замахала крыльями.

Послышались вопли нескольких несогласных и яростная брань Кара-Сакала, а от окон к небольшой группе не снявших паранджи женщин уже бежали красноармейцы. Тогда и последние женщины открыли лица, подняв чачваны. Лишь одна закутанная в паранджу фигура метнулась очертя голову к окну, но на нее сразу же навалились красноармейцы. Из-под сорванного в борьбе чачвана выглянула черная борода, бледное лицо и горящие от злобы рысьи глаза Кара-Сакала.

— Тургунбай!! — раздалось из окон сразу несколько голосов. Крестьяне Ширин-Таша, испуганно толпившиеся возле окон чайханы, узнали в пойманном бандите своего односельчанина.

— Тургунбай!! Зять Абдусалямбека!! А говорили, что он в Афганистан ушел.

Увидев, что он опознан своими бывшими соседями и знакомыми, Кара-Сакал перестал сопротивляться. Он покорно позволил красноармейцам связать себе руки и был удовлетворен тем, что для его охраны и конвоирования Кольчугин сразу же назначил пятерых конников. Скрученный крепкими волосяными веревками, Кара-Сакал стоял посередине чайханы, глядя на всех злыми глазами попавшего в западню зверя. Мимо него тихо прошелестела паранджами небольшая группа женщин. Впереди торопливо убегала Саодат-ханум, закутанная в роскошную бархатную паранджу, а за нею семенили две ее подружки. Только они не решились в этот день открыть свои лица перед народом.

Женщины Ширин-Таша выходили из чайханы с открытыми, хотя еще испуганными, но уже улыбающимися лицами. На полу в чайхане валялась целая груда тряпья. Женщины не захотели взять с собой только что сброшенные паранджи.

Наиболее решительные из женщин разрывали свои паранджи и, проходя мимо Кара-Сакала, кидали клочья их в лицо бандиту.

— На, подавись нашей тюрьмой!! Возьми с собой в могилу остатки нашего позора, убийца женщин!! — звучали гневные голоса.

Чайхана опустела. Только зобатый чайханщик, кряхтя и шепча молитвы, собирал с пола клочья рваного тряпья и сносил их к очагу.

Первым, кого увидел Кольчугин, выйдя вслед за женщинами из чайханы, был Саттар. Старый кузнец стоял с еще красными от слез глазами, но лицо его было спокойно. На вопрос Кольчугина о Розии-биби он радостно ответил:

— Сто лет жить вашему доктору, товарищ командир. Он говорит, что моя старушка скоро поправится. Пуля совсем неглубоко попала. Только поверху прошла. Спасибо доктору. Очень хороший советский доктор. И, помолчав немного, просительным тоном продолжал: — Товарищ командир! Народ просит вас отдохнуть в Ширин-Таше. Уже на весь ваш полк плов варить начали. — Понизив голос, кузнец добавил: — И кто бы мог подумать, что курбаши Кара-Сакал — это наш Тургунбай, зять Абдусалямбека. Он ведь уже больше четырех лет, как из Ширин-Таша убежал. Говорили, что в Афганистан ушел. Самый богатый, самый правоверный мусульманин был. Дочь родную в могилу загнал: женой ишана не соглашалась быть. Когда он на дочери Абдусалямбека женился, со всей Ферганской долины богатеи на свадьбу приезжали. Он и сейчас с женами Абдусалямбека в чайхану пришел.

Кузнец помолчал, словно боясь договорить что-то, затем, решившись, скороговоркой закончил: — Абдусалямбека мы тоже связали. Вы его, пожалуйста, с собой заберите. Пусть его советский суд вместе с Кара-Сакалом судит. Ладно?

— Ладно! Возьмем, — пообещал Кольчугин. — Все?

— Нет, еще не все! Еще одно дело есть, — уже громко заговорил Саттар. — Дехкане хотят новый Совет сами выбрать. Вечером собрание будет. Народ просит вас доклад сделать. — И вопросительно взглянул на комполка.

Кольчугин рассмеялся.

— Ну, дипломат! Вначале про плов, затем про Абдусалямбека, а потом уже про собрание. Ладно. Проведем дневку в Ширин-Таше. Собирай вечером народ, доклад сделаю. И женщин зови. Пусть без паранджи приходят. Ладно?

— Конечно, без паранджи, — торопливо согласился Саттар, но, подумав, добавил: — не все, конечно… Саодат-ханум, например… А наши женщины паранджу больше никогда не наденут!

— Вставай, Ардо! Пора! Ребята, наверное, перемерзли. Вставай!

— М-м-м! Рано! Еще немного поспим и пойдем.

— Вставай, вставай, нечего тут… Ребятам тоже поспать надо! Сейчас половина второго. Как раз время. Вставай.

— Ладно, встаю, — недовольно проворчал Ардо Мальян, черноволосый курчавый юноша, протирая глаза. Из-под одеяла он, однако, не вылез. В сарае, приспособленном под жилье для студентов, приехавших на стройку канала, было холодно, почти так же, как и на улице. А на дворе стоял февраль.

Убедившись, что Ардо проснулся, будивший его студент, забрав из-под своей подушки полотенце и мыльницу, вышел из сарая. Стояла темная холодная ночь. На черном бархате неба горели яркие крупные звезды. Хотя в Ферганской долине зима мягкая и почти бесснежная, все же февральские ночи даже здесь остаются холодными.

Юноша, выйдя из сарая, подошел к звеневшему в темноте арыку, оббил каблуком сапога ледяную кромку около берега и, наклонившись, начал умываться.

Студеная вода обжигала кожу, но он старательно вымыл лицо и шею, крепко вытер их жестким холщовым полотенцем и почувствовал, что последние остатки сна бесследно улетучились. Ночь не казалась уже такой холодной, да и темнота была не очень густой. Студент отчетливо различал контуры строений селения, расположенного в полукилометре от сарая, темные купы деревьев, беловатую полосу песчаной дороги, ведущей к трассе канала. По этой дороге сейчас они с Ардо пойдут на смену товарищам.

Вспомнив про Ардо, юноша недовольно поморщился. «Не выходит умываться. Видимо, опять заснул», — подумал он.

— Вот соня. Ну, я тебе сейчас устрою… — проворчал он и, зачерпнув в крышку целлулоидной мыльницы немного воды из арыка, быстро вошел в сарай.

Ардо и в самом деле не думал вставать. Закутавшись с головой в одеяло, он сладко похрапывал, не чувствуя надвигающейся грозы.

Вошедший с улицы быстро шагнул к спящему товарищу, сдернул с него одеяло и безжалостно вылил за ворот другу ледяную воду.

Ардо вскочил, как ужаленный.

— Ой, черт Алешка! Самый настоящий черт!

— Ладно, ладно! Одевайся! Потом доругаешься, — добродушно посмеивался Алексей.

— Нет, это настоящее свинство, — ругался Мальян, поспешно одеваясь. — С такими, как ты, у нас на Кавказе знаешь, что делают?

— Что? — заинтересовался Алексей.

— Рэжут! — свирепо буркнул Ардо и, натянув сапоги, отправился умываться.

Через четверть часа оба студента уже шли по песчаной, крепко укатанной дороге. Коренастый, широкоплечий Мальян был, как всегда, весел и, засунув руки в карманы, шагал, что-то насвистывая. Большой поклонник музыки, он был совершенно лишен музыкального слуха. Это, однако, не мешало ему постоянно что-нибудь напевать или насвистывать, доводя до отчаяния всех, кто имел несчастье слушать его вокальные упражнения.

Высокий и худощавый Алексей Смирнов шел рядом с другом неторопливой, но спорой походкой человека, привыкшего много ходить.

Они были ровесники и пришли в университет не со школьной скамьи. Ардо Мальян — с одной из восточных железных дорог, где он считался неплохим машинистом, а Смирнов — из Красной Армии.

Друзья уже прошли с километр.

Дорога, до сих пор пролегавшая через пустые, по-зимнему неуютные поля, дошла до места работ и здесь, упершись в новую, высотой метров в двенадцать, дамбу, сразу разбежалась десятком слабо укатанных дорожек-времянок. Каждая такая времянка вела на участок какого-либо из работавших здесь колхозов.

К ночной свежести воздуха примешивался острый сыроватый запах свежевырытой земли.

Друзья поднялись на дамбу и пошли по ней вдоль русла будущего канала.

Из-за горизонта выкатилась огромная и красная, как бухарский медный таз, луна. Медленно всползая по небосводу, она через четверть часа залила всю округу ярким светом.

При свете луны намечавшееся ложе канала казалось совсем не похожим на то, которое студенты привыкли видеть днем во время работы.

Русло канала было выбрано уже почти на проектную глубину. Только кое-где на дне уступами чернели еще не раскопанные слои земли. Словно остатки древних колонн, возвышались «попы» — столбы почвы, оставленные для замера. Алексею отсюда, с дамбы, казалось, что он видит не результат недавней работы огромного коллектива людей, частичкой которого был он сам, а руины какого-то древнего сказочного города. Резкая светотень от луны еще более усиливала это впечатление нереальности.

Студенты шли по участку Северного Ферганского канала, на котором земляные работы начались раньше, чем в других местах трассы.

Однако с каждым десятком метров дамба делалась все ниже и вскоре почти совсем исчезла. В этом месте канал, проходя через возвышенность, врезался в землю. Здесь уже не лопата, а кирка, лом и аммонал прокладывали дорогу каналу, так как под тонким слоем почвы строители наткнулись на сплошной массив гранита.

Еще несколько шагов — и последние кучи раскопанной земли остались позади. Мальян и Смирнов оказались у подножия довольно высокого отлогого холма. Чуть справа от намеченного пути канала, на самой макушке холма, чернело какое-то приземистое массивное строение. Друзья остановились и с минуту вглядывались в раскинувшийся перед ними каменистый пустырь.

— Где вы, братцы-кролики? Не слопал ли вас дядюшка-волк? — негромко, но нарочито встревоженным голосом спросил Мальян.

— Здесь. Идите сюда, — так же негромко отозвались сзади.

Пришедшие оглянулись на зов. Около последнего замерного столбика на куске старой кошмы лежали то двое, на смену которым пришли Мальян и Смирнов. Место было выбрано очень удачно. Самый зоркий человек мог бы десятки раз пройти мимо невысокого земляного столбика и не заметить, что около него несут вахту часовые трассы.

Чернышев и Мухамедов не встали с кошмы, а подождали, когда Мальян и Смирнов подошли к ним.

— Что нового? — спросил Мальян, усаживаясь на кошму около Чернышева. Он сразу же подвинул к себе тульскую двустволку, лежавшую под рукой у товарища.

— Все спокойно, — негромко ответил Чернышев. Худощавый, с виду почти мальчик, он очень серьезно относился к обязанностям часового и старался отвечать по-военному коротко. Ночное дежурство на трассе казалось ему романтичным приключением.

— Замерзли? — спросил Алексей, присев на замерный столбик.

— Ну, с чего нам мерзнуть, — ответил Чернышев. — У меня меховая куртка, а у Саида фуфайка на вате. Да ты что уселся на столбик? — забеспокоился он. — Садись на кошму. Демаскируешь.

Смирнов послушно пересел.

Чернышев не мог лежать молча. Его распирало or мальчишеского желания рассказать все, что случилось в часы дежурства.

— Понимаете, товарищи? — горячо заговорил он. — Мы все время следили. Ни минутки не спали. На трассу никто не выходил. Только в мечети кто-то плакал. Я хотел сходить посмотреть, но Саид не пустил.

— Что такое, Саид? — сразу насторожился Алексей. — Кто плакал?

Молчавший до сих пор Мухамедов ответил не сразу, и Алексей почувствовал, что тот чем-то встревожен. Некоторое время Саид вглядывался в черневшую на холме мечеть, словно ожидая чего-то, и затем уже заговорил:

— В мечети не плакали. В мечети стонали и, по-моему, ругались, нет, не ругались… грозили, нет и не грозили, а как это… — Саид замялся, подыскивая подходящее по смыслу русское слово.

— Ну, ну, — торопил Мальян. — Угрожали? Запрещали?.. — подсказал он товарищу.

— Нет, не то, — отмахнулся Саид. — Вот-вот, вспомнил… Проклинали.

— Кого? — в один голос спросили все трое.

— Плохо разобрал, — сконфуженно признался Саид. — Далеко, да и кричали-то не сюда, а в ту сторону. — Он махнул рукой в направлении селения, расположенного за холмом.

— Ты считаешь, что это тоже провокация? — спросил Мальян.

— Да, — без раздумья ответил Саид. — Вчера колышки вытащили, сегодня кричали. Это все одна работа.

— А что ты мне сразу не сказал? — обиженно заговорил Чернышев. — Я предлагал: «Пойдем!», а ты ответил, что это просто так и уходить с трассы нам нельзя.

— Не сердись, Ваня, — обнял товарища за плечи Саид, — Ходить туда было не надо. Мы бы спугнули тех, кто там кричал. Их по-другому ловить нужно.

Но в разговор горячо вмешался Мальян.

— Сейчас надо сходить в это гнездо и посмотреть, что там за крикуны развелись. Ждать нечего. Двое могут остаться на трассе, а двое пойдут…

— Не горячитесь, Ардо. Сегодня, по-моему, ничего делать не следует, — перебил друга Алексей. — Кругом местность открытая, к мечети незаметно не подойдешь — увидят. Да и те, что там голосили, наверное, уже убрались восвояси. Давно они кричали? — спросил Алексей Саида.

— Часа два тому назад, — подумав, ответил Саид.

— Ну вот видишь, — продолжал Алексей. — Завтра мы узнаем, о чем кричал новоявленный «диктор» из мечети, и решим, что делать. Пусть Саид и Ваня идут спать, а днем мы обо всем сговоримся. Согласны?

Студенты-историки привыкли считаться с мнением Алексея. Каждый чувствовал в характере Алексея Смирнова что-то такое, что заставляло подчиняться этому всегда спокойному юноше. Недаром до университета Алексей прослужил несколько лет в армии, в пограничных частях. С первых дней поступления в университет к этому высокому светловолосому не по годам серьезному юноше хорошо подошло неизвестно кем придуманное прозвище «Чекист». Прозвище прижилось. На смежных факультетах мало кто знал Алексея Смирнова, но всем студентам хорошо был известен Алеша-чекист — парторг истфака. С первых же дней учебы в университете Алексей стал бессменным парторгом факультета.

И сейчас все трое согласились с его мнением. Мухамедов и Чернышев ушли, а Мальян и Смирнов остались охранять трассу.

Ночное дежурство на трассе никогда и никем не предусматривалось. Строительство мощных оросительных каналов в Узбекистане было окружено такой любовью всего народа, что только самый отчаянный негодяй из затаившихся еще кое-где вражеских последышей осмелился бы нанести вред народной стройке.

Северный Ферганский канал, начатый в феврале 1940 года, был одной из народных строек. Сто тысяч колхозников вышло на трассу, чтобы за тридцать штурмовых дней прорыть многоводный канал длиною в сто сорок четыре километра. Низший и средний технический персонал народной стройки целиком состоял из студентов различных вузов республики. Десятниками на смежных участках работали и четверо знакомых друзей.

До вчерашнего дня работа шла нормально. Но вчера утром Алексей обнаружил, что ночью на трассе орудовали враги.

Глубоко вбитые в землю колышки, которыми размечалась на местности трасса будущего канала, были кем-то вытащены и вбиты в другие места.

Вредительство провел умный и опытный враг. Первые колышки были смещены всего на несколько сантиметров, но если бы это смещение оказалось не замеченным, то через полкилометра линия канала отошла бы от правильного пути на десятки метров.

Расчет врагов был прост. В народной стройке принимают участие сотни колхозов. Не все они начали работу в один и тот же день. Если на участках передовиков работа уже давно развернулась, то бригады замешкавшихся колхозов только начали выброску первых кубометров грунта, и у них трасса канала была обозначена лишь мало заметными колышками. Удайся врагу подлый замысел, и вместо стройной линии канала по Ферганской долине протянулась бы рваная цепь глубоких рвов с расходящимися в разные стороны концами.

Алексей сразу же заметил неточность. Чутье подсказало, что это не случайная ошибка, допущенная при разметке трассы канала. Без лишнего шума были вызваны возглавляющие стройку инженеры, трассу выровняли, и затея врага сорвалась. Колхозники, работавшие на стройке, даже не заметили нависшей было над каналом опасности.

Но студенты-десятники по инициативе Алексея решили взять неразработанные участки трассы под строгий надзор.

Лежа на кошме рядом с Мальяном, Алексей смотрел на залитый белым лунным светом каменистый отлогий склон холма и на черневшую вдали мечеть. Через несколько дней этот холм будет прорезан глубоким руслом капала. Сейчас трасса пролегла почти через вершину холма, всего на два десятка метров левее мечети. Но так ли пройдет канал? Алексей знал, что, возможно, будет принят другой вариант.

Мечеть не представляла собой никакой исторической ценности. Вокруг нее по всей обширной вершине холма раскинулось старое, давно заброшенное кладбище. Правительство республики предложило жителям селения Бустон, лежащего по ту сторону холма, перенести кладбище на другое место и брало на себя все расходы. Бустонцы согласились, но перед самым началом работы неожиданно обратились к правительству с просьбой не трогать кладбище, а канал провести у подножия холма.

Алексей знал, что через два дня в Бустон приедет один из руководителей республики и здесь, на месте, разрешит возникший конфликт. Алексея возмущала мысль о том, что из-за старого кладбища безукоризненно прямая линия канала, быть может, будет здесь изогнута в отлогую дугу, и левую дамбу придется делать целиком насыпной. А насыпная дамба, и как раз левая дамба, на которую в изгибе дуги напор воды будет особенно силен, всегда таит в себе опасность прорыва. «Не пролезли ли в Бустон враги? Не они ли используют отсталые настроения отдельных людей? Что-то очень уж подозрительна любовь колхозников к старому, заброшенному кладбищу», — подытожил свои размышления Алексей.

— А все же я никак понять не могу, зачем понадобилось какому-то негодяю переставлять колья на трассе, — прервал молчание Ардо. — Прежде всего, с какой целью? Ведь все равно канала они бы не загубили. Пусть бы даже мы и не сразу заметили вредительство.

— Вот чудак, — усмехнулся Алексей. — Ты что же, маленький? Приема буржуазных националистов разгадать не можешь?! Недосмотри мы — они бы хотя и шепотком, а пустили слух, что, мол, русские инженеры плохо работали. Для буржуазных националистов дружба узбеков с русскими хуже смерти. Удайся им замысел на канале — уж они бы постарались очернить русскую науку. И не только здесь, а и за рубежом.

— Ты думаешь, что они еще попытаются чем-нибудь вредить? — спросил Мальян.

— Кто их знает, — уклончиво ответил Алексей. — Во всяком случае, хозяевам наших соседей за Пянджем строительство социализма в советской Средней Азии явно не по душе. Значит, мы всегда должны быть бдительными.

— Может быть, и… тс-с-с! Смотри.

Мальян вскинул на руку двустволку, но сверху на ствол легла рука Алексея, и Ардо опустил оружие.

Справа, вдоль подножия холма, в полусотне метров от студентов, пробирался человек. Откуда и куда он шел? Алексей внутренне был убежден, что ночной путник имеет прямое отношение и к перестановке кольев на трассе и к воплям в мечети. Но чем это докажешь? Вот если он и сейчас начнет орудовать на трассе и попадется с поличным, тогда другое дело.

Некоторое время человек внимательно оглядывал землю у себя под ногами, как будто разыскивая что-то. Затем он сделал несколько шагов вдоль трассы, волоча ноги по земле.

— Колышки ищет, — прошептал Алексей.

— Сослепу-то рассмотреть не может. Ногами щупает, — так же тихо сообщил другу Мальян.

Человек на трассе, вдруг споткнувшись о что-то, остановился.

— Нашел! — весь рванулся вперед Мальян. — Сейчас вытаскивать будет.

Но любитель ночных путешествий стоял неподвижно, видимо, прислушиваясь. Вдруг он испуганно оглянулся, и, втянув голову в плечи, торопливо зашагал с трассы в обход холма по направлению к Бустону.

— Ах, гад! — выдохнул сквозь зубы Мальян. — Ушел.

— Не уйдет! — уверенно ответил другу Алексей.

Едва лишь утренняя синева начала примешиваться к блеску стоявшей в зените луны, как на трассе канала загомонил народ. Из селений, лежащих вблизи строительства, из палаток и шалашей, расположенных в еще по-зимнему безмолвных садах, одна за другой потянулись колхозные бригады на рабочие участки.

Шли землекопы, вскинув на плечи свои до блеска отполированные землей кетмени, шагали земленосы с носилками и мешками, грохотали брички и арбы, и среди толп народа сердито гудели и фыркали мощные тракторы ЧТЗ, словно недовольные тем, что неугомонные люди заставили их проснуться слишком рано.

К восходу солнца никто уже не работал в халате или куртке, а у большинства белые бязевые рубахи с широкими вырезами на груди потемнели от пота.

Запевалами в этом стотысячном трудовом хоре были кетменщики. Выстроившись цепью, они высоко взмахивали тускло поблескивавшими кетменями и, с силой опуская их вниз, вырубали из дна канала пласты твердого, как камень, веками никем не тревожимого грунта. Вырытая почва насыпалась в конные арбы и брички, а более всего на носилки и в мешки земленосов, и поднималась из русла на дамбу.

На дамбе десятки колхозников, вооружившись тяжелыми «шибба» — деревянными колотушками, трамбовали поднесенный носильщиками грунт. Дамба должна быть очень плотной, чтобы ни одна струнка воды не могла найти в ней лазейку. Поэтому каждые десять-пятнадцать сантиметров насыпанного на дамбу свежего грунта тщательно утрамбовывались. То и дело слышались окрики бригадиров и звеньевых:

— Эй, шиббачи! Трамбуй плотнее! Крепче бей!

На самых ответственных участках дамбы, лязгая гусеницами, ползали взад и вперед грузные ЧТЗ, заменяя десятки трамбовщиков.

Обязанности десятников на строительстве канала были несложны. Убедившись, что все бригады закрепленного за ним участка вышли на работы, что трамбовщики добросовестно орудуют на дамбе и дело везде идет полным ходом, Алексей решил отойти к вершине холма и еще раз проверить, все ли колья, размечавшие трассу, стоят на месте. Поднявшись почти до половины склона и убедившись, что ни один из кольев не потревожен, Алексей остановился и, повернувшись лицом к участку, на котором шла работа, застыл на месте.

Горячее горделивое чувство волной колыхнулось в его груди, когда он окинул взглядом картину, развернувшуюся у его ног.

Только каменистый участок у холма оставался еще не тронутым. А дальше, в ста метрах от того места, где стоял Алексей, уже начиналась выемка грунта. Хотя работы шли всего лишь восьмой день, но сделано было очень много. Далеко-далеко, насколько хватал глаз, протянулась лента будущего канала. Прямая, как стрела, она сливалась с далекой линией горизонта. И на всем ее протяжении дно и берега канала были усыпаны десятками тысяч строителей. Белые рубахи мужчин и пестрые платья женщин казались яркими цветами на фоне коричневой земли. Весело и задорно вспыхивали солнечные зайчики на стали кетменей. Даже в самой далекой дали, там, где трасса сливалась с горизонтом и невозможно было различить фигуры людей, беспрерывно и радостно блистала под солнцем высветленная трудом сталь.

— Любуетесь? — раздалось за спиной Алексея. — И в самом деле, очень красиво.

Алексей оглянулся. Перед ним стоял, видимо, только что спустившийся с холма человек в сером прорезиненном макинтоше и кожаной фуражке. Коренастый и плотный, с молодым лицом и внимательными серыми глазами, незнакомец пристально взглянул на Алексея, добродушно улыбнулся, снял фуражку и вытер пот с высокого лба. Алексей отметил про себя, что, несмотря на моложавость незнакомца, в его черных прямых волосах серебрилась седина.

— Жарко, — сказал незнакомец и снова улыбнулся. — А вы, наверное, Алексей Смирнов?

— Да, я Смирнов, — удивленный осведомленностью незнакомца, подтвердил Алексей.

— Очень удачно получилось, что вы подошли сюда. Очень удачно. Давайте познакомимся. Моя фамилия Саттаров, лейтенант Саттаров. — И, помолчав, добавил: — А зовут Тимур. Одним словом, Тимур Саттаров.

Саттаров очень чисто, без всякого акцента говорил по-русски.

— Зачем я вам понадобился, товарищ Саттаров? — спросил Алексей.

— Знаете что, товарищ Смирнов, давайте отойдем подальше и потолкуем, — предложил Саттаров. — Да вон пойдемте хоть к мечети. Там тень, а днем в мечети никого нет. Вы можете на полчаса уйти с участка?

— Конечно, могу. Пойдемте, — согласился Алексей. Саттаров заинтересовал его. Алексею показалось, что его собеседник не случайно обронил слова о том, что днем в мечети никого не бывает. Он пристально оглядел Саттарова, пытаясь во внешнем виде незнакомца найти подтверждение уже возникшей в мозгу догадке.

— Вы с этим зданием уже ознакомились? Внутри побывали? — спросил Саттаров Алексея, когда они, подойдя к мечети, уселись на камень в тени ее облупленной стены.

— Два раза заглядывал. Она ведь давно заброшена. Понемногу начинает разрушаться.

— Ну, еще постоит не один десяток лет. Кирпич-то в ней хороший. Надумают вот бустонцы электростанцию строить и разберут ее, чтобы материал даром не пропадал.

Закурили.

— Расскажите-ка мне, Алексей Степанович, что у вас произошло на трассе за последние дни, — попросил Саттаров после первой затяжки.

«Вот дотошный какой, даже отчество знает», — подумал Алексей, забывая, что сам в своей прошлой чекистской практике знание всего, что относилось к интересующим его людям, считал самым необходимым.

Немного подумав и собравшись с мыслями, он подробно рассказал о вражеской попытке затормозить строительство канала и о вчерашних стонах и проклятиях, раздававшихся в мечети. Саттаров выслушал рассказ Алексея с глубоким вниманием, ни разу не прервав его. Только в тот момент, когда Алексей заговорил о решении молодежи нести охрану трассы, он пристально посмотрел на студента и одобрительно кивнул головой.

— Как вы думаете, кто мог переместить отметки на трассе? У вас ни на кого нет подозрения? — спросил он, когда Алексей замолк.

— Нет. Я ведь знаю только колхозников из закрепленных за мною бригад. И хотя я их впервые увидел всего семь-восемь дней назад, но уверен, что никто из них на такое дело не пойдет.

— А не бывает на трассе посторонних? Тех, что ни в одной бригаде не работают, а вертятся кругом да около.

— Посторонних? — переспросил Алексей. — Нет. На трассе бывают только строители. Правда, сейчас уже начинают приезжать к ним гости из родных колхозов. Приезжают жены или колхозное начальство. Но это не то.

— Конечно, речь идет не о них, — согласился Саттаров. — И все же отметки переставил человек, знакомый с ходом работ на канале.

— Только не из тех, кто сам роет канал. Не из строителей, — упорно отстаивал свое мнение Алексей.

— Да-а! — протянул в раздумье Саттаров. — Жаль, что я здесь еще никого не знаю. Я ведь сюда на время приехал, специально на эту часть канала, где работают колхозники моего района. Многое мне непонятно. Ну, что ж, разберемся, где тут собака зарыта.

Помолчали, думая каждый о своем и не спеша докуривая папиросы.

— А почему бы вам не выяснить, кто тут по ночам занимается стенаниями и проклятиями, — снова заговорил Саттаров. — Только не в одиночку, а вместе с колхозниками. А как вы думаете? Насколько мне известно, опыт в таких делах у вас есть, и немалый. — Саттаров вдруг лукаво подмигнул и широко, по-мальчишески весело улыбнулся.

— Сделаем, товарищ Саттаров, — обещал Алексей, — сегодня же сделаем.

— Конечно, сегодня. Чего же тянуть, — согласился Саттаров, поднимаясь с места и протягивая Алексею руку.

Уже прощаясь, он с улыбкой взглянул в глаза студенту и спросил:

— А что же вы не полюбопытствуете, кто я такой, почему всем этим интересуюсь и даже вроде как бы задание вам даю?

Алексей рассмеялся.

— А что же любопытствовать? И так ясно. Не беспокойтесь. Все будет сделано. Задание выполним.

Простившись с Алексеем, Саттаров пересек кладбище и, спустившись с холма, направился в сторону селения Бустон.

Алексей проводил взглядом нового знакомого, закурил и снова уселся на камень, чтобы подумать над тем, как быть дальше. Конечно, попытка вредительства на трассе и ночные стоны в мечети — дело одних и тех же людей.

Достаточно зацепить только за одну какую-нибудь ниточку, чтобы размотать весь клубок.

Алексей стал припоминать людей, которые, сами не работая на строительстве, почему-либо бывают на его участке. Это, прежде всего, старик, продающий местный табак насвай, который кладут под язык, затем продавец сельпо, часто проезжавший по трассе на бричке, переполненной ходовыми товарами, потом артисты областного театра, уже дважды выступавшие на его участке, и… мысли Алексея снова вернулись к старику, торгующему табаком. Да, он последнее время чаще всего бывал на трассе, и Алексей даже не знал — приехал ли старик с какой-либо из бригад или является местным жителем.

Алексей постарался припомнить все, что ему было известно об этом человеке.

На строительстве старик появился с самых первых дней работы. Он по нескольку раз вдень проходил по всему участку, сгорбленный, в сильно изношенном халате, когда-то синей, теперь почти добела выгоревшей на солнце чалме и опорках на босу ногу. Ворча что-то себе под нос, он медленно пробирался среди работающих с зеленоватой полулитровой бутылкой в руках. В бутылку была насыпана пригоршня табаку.

Встречаясь со стариком, Алексей всегда испытывал чувство жалости к нему. Весь «товар» старика не стоил и пяти рублей, но и эту жалкую сумму он никак не мог выручить. Алексей редко видел, чтобы кто-нибудь из колхозников покупал у старика одну-две щепотки его товара. Когда незадачливый торговец под вечер уходил с трассы, темно-зеленого порошка в бутылке оставалось почти столько же, сколько его было утром. Не раз Алексей хотел подать ему несколько рублей, да все не решался, боясь обидеть старика милостыней.

Но сейчас вопрос Саттарова заставил студента посмотреть на старого торговца по-другому. Алексей вспомнил, что продавец табака только ходил и ворчал, держа в старческих костлявых руках бутылку с насом, но, казалось, не особенно интересовался продажей своего товара. Вспомнилось Алексею и то, что старик иногда подходил к работающим колхозникам, что-то негромко, но сердито говорил им и сразу отправлялся дальше. Но всегда после этих нескольких слов колхозники смотрели на старика удивленными и даже, как теперь показалось Алексею, испуганными глазами. Затем большая часть колхозников, махнув рукой на старикашку, с прежним азартом принималась за работу, а некоторые даже кричали ему вслед ругательства. Но теперь Алексей припомнил, что находились и такие, которые, проводив испуганным взглядом ворчуна, задумывались и работали с неохотой, с прохладцей, а иногда даже и уходили, не выполнив дневного задания.

Алексею припомнился властный профиль старика с резко очерченным носом и подбородком. Припомнился взгляд из-под нависших бровей, который старик кидал на работающих колхозников, проходя по трассе.

До сих пор Алексей не связывал все эти факты воедино. Только вопрос Саттарова заставил его насторожиться. Бывшему чекисту казалось, что в этом вопросе он что-то «прошляпил», был недостаточно бдителен.

«Да-а! — подытожил он свои размышления. — Подозрительно. Надо будет присмотреться… Как это я раньше ничего не замечал? Прежде всего надо еще раз осмотреть мечеть», — решил он и по старым полусгнившим ступеням поднялся на террасу, с трех сторон окружавшую заброшенное, но еще крепкое здание.

Высокие резные двери мечети не запирались. Одна створка была приоткрыта как раз настолько, чтобы человек боком мог проскользнуть внутрь помещения. Алексей так и сделал, стараясь ничем не нарушать обычный для этого места распорядок.

Большая с виду мечеть внутри была совсем невелика. Не больше чем по пятнадцать шагов в длину и в ширину. Алексей сразу же отметил про себя огромную толщину стен. «Да, кирпича для строительства отсюда можно взять немало», — подумал он, вспомнив слова Саттарова.

В стене, выходящей на восток, были прорезаны два высоких узких окна. В окна вставлены покрытые ржавчиной железные решетки.

Между окнами темнела ниша. На задней стене ниши, закрашенной в синий цвет, выделялись написанные белыми арабскими буквами слова молитвы.

Пол мечети, выложенный квадратными кирпичами, был густо покрыт птичьим пометом. Высоко в полутьме, под самым куполом, слышался шелест птичьих крыльев.

«Голуби!» — подумал Алексей, осторожно шагая по перепачканному полу к одному из окон.

Здесь, в мечети, было темно и холодно, а там, за окном, сиял солнечный, совсем не февральский, жаркий день.

Прямо перед окном лежало кладбище, затем — отлогий спуск с холма, а еще дальше — долина селения Бустон. «А от мечети до Бустона совсем близко, — подумал Алексей. — Если по прямой — метров сто пятьдесят, не больше. А по тропинке через поле — чуть не километр».

Трассу канала из окна не было видно. Ее закрывали боковые стены мечети, и трудно было представить себе, что рядом с этим сонным пейзажем кипит напряженная работа огромного человеческого коллектива. Не верилось, что в сотне метров от холма десятки тысяч людей прокладывают дорогу воде, создают огромный канал.

Над головой Алексея осторожно шуршали крыльями голуби. Алексей в детстве был страстным голубятником. Любил, послав в воздух своих пернатых друзей, часами следить за их то плавным, то стремительным полетом.

И сейчас ему захотелось нарушить могильную тишину мечети живым шелестом распахнутых в полете крыльев. Засунув в рот два пальца, он засвистел резким и заливистым мальчишеским посвистом.

Под куполом поднялся птичий переполох. Но Алексей уже не обратил на него внимания. Другое поразило его. Ехавший верхом на осле по тропинке вдоль подножия холма узбек-крестьянин замолотил толстой палкой по крупу животного. Но осел, видимо, не разделяя испуга хозяина, заупрямился и совсем остановился посреди тропинки, высоко взлягивая задними ногами после каждого удара палкой. Единоборство упрямого животного со своим хозяином было настолько комично, что Алексей громко захохотал.

Седобородый крестьянин, как ужаленный, скатился с осла, и, толкая его сзади, нещадно лупя палкой по бокам, заставил, наконец, упрямца пуститься рысью. Так они и удалились по тропинке в Бустон: впереди, недовольно потряхивая ушами, трусил осел, за ним, все время со страхом оглядываясь на мечеть, спешил хозяин.

«Чего он так испугался?» — все еще смеясь, подумал Алексей и вдруг сразу посерьезнел от поразившей его мысли. — «Значит, народ Бустона и в самом деле напуган ночными воплями из мечети. Этот бедняга мой свист и хохот тоже принял за загробные голоса», — догадался Алексей. Веселость его как рукой сняло.

Видимо, пустая мечеть служила хорошим резонатором, и голос человека, кричавшего в окно, мог быть слышен далеко, а главное, звучал необычно, не по-человечески.

Хмурый, сразу посуровевший, вышел Алексей из мечети, пересек кладбище, спустился с холма и кружной тропинкой, с которой только что убежал перепуганный крестьянин, вернулся к себе на участок.

Работы шли, как обычно. Но Алексею сейчас казалось все не таким, как вчера. Ему казалось, что колхозники работают без огонька, что у людей какой-то смущенный вид, что меньше, чем обыкновенно, смеха и шуток, что кое-кто перешептывается между собой, стараясь это сделать так, чтобы он, десятник, уже успевший подружиться со всеми колхозниками своего участка, ничего не заметил.

Во всем этом Алексей винил прежде всего самого себя. «Прошляпил, — огорченно думал он. — Не сумел вовремя разобраться… Чутье потерял. Решил, что все хорошо и бдительность по боку. Шляпа!»

Спустившись в ложе будущего канала, он шел хмурый, недовольный самим собою.

— Эй, товарищ десятник! Зачем печальный ходишь? От своей девушки писем не получаешь? Иди сюда, говорить будем, веселее будет! — раздался позади Алексея дружеский голос.

Алексей оглянулся. Алим Мусатов, веселый двадцатилетний крепыш, комсорг из колхоза имени Кирова, встав на одно колено, прилаживал к своему кетменю новую рукоятку.

Кировцы приехали на стройку из района, лежащего в противоположном конце Ферганской долины, как, впрочем, и все другие колхозники, работавшие на участке Алексея. Эти колхозы не получали для себя никакой непосредственной пользы от строительства. До их полей не дойдет вода нового канала, да они и не нуждались в этой воде. Земли колхоза кировцев и всех соседних с ним колхозов лежали в полосе давно орошенной земли. Колхозы там были богаче — редкий не миллионер. Но на борьбу за обводнение засушливых районов поднялся весь народ республики, прислали своих людей и колхозы, никогда не страдавшие от безводья. Их бригады были снаряжены лучше других, более организованны, чем бригады маломощных колхозов, страдавших от недостатка воды. Алексею особенно нравилась дружная, крепко сколоченная бригада кировцев. Увидев Алима, он широко улыбнулся и подошел к нему.

— Что сидишь? Устал? — осведомился он, нарочно делая вид, что не замечает, чем занят Мусатов.

— Зачем устал? — обиженно заговорил Алим. — Разве не видишь, кетмень сломался. Тут такая земля… второй раз кетмень ломается. Совсем как камень, земля…

Взглянув в лицо Алексею, Алим догадался, что десятник шутит, и снова весело заговорил:

— А я думал, ты серьезно говоришь, что Алим устал. Обидно очень стало. Подожди пять минут — увидишь, как я устал. Сам увидишь, — и Алим снова склонился над кетменем.

Алексей сел на землю рядом с кетменщиком.

— Послушай, Алим, — заговорил он, понизив голос, хотя их никто не подслушивал, — все кругом были заняты своим делом. — Ты видел старика, который ходит и табак продает? Оборванный такой старик и всегда ворчит.

Алим поднял голову и внимательно посмотрел на Алексея.

— Старик? Видел! Это плохой старик, сумасшедший.

— Почему сумасшедший? — удивился Алексей. — Он, по-моему, нормальный. Только старый и, кажется, бедный. А чем он плохой?

— Ругается все. Канал не любит. Пугает, — отрывисто проговорил Алим. — Сумасшедший потому, что вперед ничего не видит. Все назад смотрит.

— Почему же ты, Алим, ничего мне не сказал про этого старика? Про то, что он пугает, — недовольным тоном попенял Алиму Алексей.

— Не сердись, пожалуйста, — примирительно ответил Алим. — Зачем тебе говорить? У тебя другие дела есть. Мы тоже не дураки. Сами сказали, что надо.

— А что вы ему сказали?

— Мы ему сказали… вон дядюшка Аширмат сказал, — поправился Алим, кивнув в сторону бригадира, — что если старый шакал опять придет, мы его в землю закопаем. В дамбу закопаем. Он сильно рассердился, плеваться стал, — рассмеялся, припомнив этот разговор, Алим. — Однако испугался. Больше не придет.

— Не придет? — переспросил Алексей.

— Не придет, — уверенно подтвердил Алим.

— А ты его откуда знаешь? — полюбопытствовал Алексей.

— Я? — удивился Алим. — Совсем не знаю. Дядюшка Аширмат говорил, что раньше старик большим человеком был, святым считался. Потом в тюрьме сидел долго. Теперь так живет, не работает.

— У кого же он живет? У родных?

— Нет, родных, наверное, нет. Он не здешний. Наверное, его еще святым считают… кто-нибудь. Они и кормят.

Помолчали.

— Алим, ты в Бустоне бывал? — спросил Алексей, еще более понизив голос.

— Нет, ни разу не был. В Бустоне живут бригады из колхозов «Красный Октябрь», имени Ворошилова, тоже из нашего района. А нам места не хватило. Бустон — совсем небольшое селение. Мы себе землянки вырыли.

— Ты слышал ночью крики из мечети на кладбище? — в упор задал Алексей вопрос.

Алим весело рассмеялся.

— Слышал, конечно, слышал. Ты не думай, Алексей Степанович, что кировцы каждому ослиному крику поверят.

— А бустонцы?

— Там сейчас народу мало. Одни женщины да старики, — уклончиво ответил Алим. — Бригада бустонского колхоза далеко отсюда работает. Где-то за Наманганом.

— Ну, вот. Старики да женщины, наверное, поверили. Как ты думаешь, Алим?

— Наверное, поверили, — согласился комсомолец.

— Плохо это.

— Конечно, плохо.

— Знаешь что, Алим? Нам это дело так оставить нельзя. Ты приходи сегодня после ужина сюда, сходим в мечеть, посмотрим, кто там таким делом занимается, ну и… понимаешь?..

— Понимаю, — ответил Алим, откладывая исправленный кетмень и поднимаясь с колен. — Мы двое придем. Я и дядя Аширмат. Только после ужина поздно будет. Как стемнеет, мы и придем. Ты правильно сказал, Алексей Степанович. Это дело кончать скорей надо.

Дойдя до конца своего участка, Алексей окликнул Мальяна и попросил его проследить за подозрительным стариком, если он появится на его участке.

— Ты по-узбекски хорошо понимаешь. Надо узнать, что этот святоша проповедует.

Ардо горячо пообещал:

— Хорошо, пусть только появится. Знаешь, что я с ним сделаю?

— Знаю, — рассмеялся Алексей.

— Как знаешь? Чего знаешь? Ну, как по-твоему, что?

— Зарэжешь, так, как у вас на Кавказе рэжут, — трагическим тоном сообщил другу Алексей.

— Иди ты… знаешь куда… — отмахнулся Ардо.

Алексей уже направился к себе, когда Ардо окликнул его.

— Погоди, Алеша! Совсем забыл! Саид приходил. Велел передать тебе, что в обеденный перерыв он обязательно придет на твой участок. Ты его подожди. Ладно?

— Ладно. Только ты смотри, не забудь передать и ему мою просьбу насчет старика, а он пусть передаст Чернышеву. Смотри, Ардо, не забудь!

Чтобы не тратить время и силы на хождение с места работы в табор, каждая бригада готовила себе обед около трассы. Уже с раннего утра вдоль всей дамбы горели костры. Колхозные повара кипятили чай. Густо заваренный и терпкий зеленый чай в остуженном виде прекрасно утоляет жажду. К полудню над строительством начинали носиться ароматы острой восточной кухни. Повара готовили обед для строителей.

Ровно в час дня (часы у всех десятников сверялись на вечерних летучках) каждый десятник на своем участке кричал:

— Перерыв! Кончай работу!

— Перерыв! — радостно подхватывали колхозники и, вытирая пот с лица, направлялись к котлам своей бригады. Около каждого котла было создано подобие летнего полевого стана. В большинстве случаев это были просто четыре крепко вбитые в землю кола, покрытые легкой камышовой крышей, прекрасно защищавшей от солнечных лучей.

Обычно каждая бригада звала Алексея обедать. Так было и сегодня. Но Алексей, отклонив все приглашения, остался ждать Саида.

Саид не заставил долго дожидаться. Едва лишь колхозники ушли обедать, как появился и он. Не поднимаясь на дамбу, он прошел прямо по руслу, то вспрыгивая на уступы, то спускаясь в глубокие котловины неравномерно выбранного дна канала.

Подойдя к высокому земляному столбу, в тени которого устроился Алексей, он сел рядом с ним, вынул из кармана лачку папирос «Пушки», угостил Алексея и закурил сам.

По молчанию Саида, по тому, как он, прикурив, глубоко затянулся и затем тщательно засыпал песком догоревшую почти до конца спичку, Алексей видел, что Саид встревожен еще сильнее, чем во время ночного разговора. Но Алексей молчал, предоставляя товарищу собраться с мыслями и самому начать разговор.

— Знаешь, Алеша, — наконец заговорил Саид. — В Бустоне нехорошее дело получается. У меня работают ворошиловцы. Они как раз в Бустоне квартируют. Там знаешь, что получается? Почти все мужчины колхоза уехали на канал. Коммунисты, комсомольцы — все уехали. Сейчас в Бустоне вся власть — полевод колхоза. Старый и, кажется, совсем дурак. Остальные все старики да женщины. А старики в Бустоне знаешь, какие? Ой, ой, очень нехорошие старики. Хороших стариков дома мало осталось, тоже на канал уехали. Не хотят дома сидеть, когда сыновья канал роют. А женщины в Бустоне совсем отсталые. Многие еще в парандже ходят. Мулла есть. Мечеть есть. Мулла говорит, что сюда ишан, очень святой ишан приехал и запрещает кладбище трогать. Всех совсем запугал. Потому и заявление написали, чтобы канал через кладбище не проводить. Я знаешь, что думаю, Алеша, — Саид в волнении положил руку на колено Алексею. — Я думаю, что здесь очень плохое дело могут сделать. Если мы обведем канал вокруг холма, то ведь левая дамба вся будет насыпная. Это ничего. Дамбу мы сделаем такую, что ее никакая вода не прорвет. Только уж если воде люди помогут. А такие найдутся. Вроде этого ишана. Тогда знаешь, что будет? Вода в канале ведь на восемь-десять метров поднимется, а поля с левой стороны все ниже лежат. Понимаешь, тут какой-нибудь мерзавец такого наделать может, что…

— А где бустонцы сейчас работают? На каком участке канала? — прервал товарища Алексей.

— Далеко, — махнул рукой Саид. — Где-то за Наманганом. Километров тридцать будет.

— А все же их надо известить.

— Уже известили. Сегодня утром туда ушел человек.

— А полевод — коммунист?

— Нет. Какой там коммунист! Совсем отсталый человек. Говорят, правление его убирать хочет. Весной заменят.

— А что говорят насчет стонов из мечети?

— В Бустоне все напуганы. Многие верят, что это стонут души тех людей, которые на холме похоронены.

— А ворошиловцы и краснооктябрьцы верят?

— Понимаешь, Алеша… Они бы, конечно, не поверили, если бы и услышали, но дело в том, что они ничего не слыхали.

— Как не слыхали?!

— Совсем не слыхали. Спали. Они ведь спят по бригадам. Одна бригада — в старой байской усадьбе, а другая — в двух домах, отведенных сельсоветом.

— Ну, и что же?

— Так они спали и ничего не слыхали. Их никто не разбудил.

— А других разве будили?

— Выходит, что разбудили. Постучали в калитки и покричали, что всех вызывают в правление колхоза. Очень многим стучали. Весь Бустон проснулся. А через пять минут в мечети на кладбище стоны начались.

— Да-а-а!! — протянул задумчиво Алексей. — Картина получается интересная. Очень интересная.

— Ну, чего делать будем? — горячо, в спешке начиная говорить ломаным русским языком, спросил Саид. — Совсем плохо дело получается. Завтра приедет депутат Верховного Совета, член правительства, спросит, почему у нас тут покойники стонут, живым жить мешают? Позор. На строительстве сотни коммунистов, а какие-то мерзавцы отсталых колхозников мертвецами пугают. Ворошиловцы сказали, что сегодня в Бустоне никто спать не будет, слушать будут. Говори, что надо делать?

— Кто там у них верховодит?

— Трудно понять. Говорят, что в Бустоне живет одни бывший мулла, да теперешний мулла, да совсем старый отец нынешнего полевода. Да еще один старик недавно из тюрьмы вернулся. С тридцать второго года сидел. Букет получается.

Алексей встал и несколько раз прошелся поперек раскопанного русла. Думая над чем-нибудь, он привык ходить и был искренне убежден, что это помогает правильно решить любую задачу. Саид внимательно следил за товарищем. Несколько минут прошло в молчании.

— Сделаем так, — заговорил Алексей, снова садясь рядом с Мухамедовым. — Ты пойдешь в Бустон, а я в мечеть. Ты будешь говорить с народом, а я возьму несколько человек колхозников и посмотрю, кто это с того света агитацию ведет.

— Ты с кем пойдешь?

— У меня в бригаде есть хорошие ребята. Я уже говорил с одним из них. Как ты думаешь?

— Ладно. Так и сделаем.

— А про старика тебе Ардо говорил?

— Говорил. Старика у меня ни вчера, ни сегодня не было.

Стемнело. Вечер выдался пасмурный. После полудня с гор понеслись быстрые облачка, а за ними, как армия за передовыми дозорами, потянулись тяжелые сизые тучи, и к закату на небе не осталось ни одного голубого просвета. Без сумерек, сразу, опустилась ночь. Черно стало на небе, темно, хоть глаз коли, на земле.

Сидя на том же месте, где в прошлую ночь студенты сторожили трассу, Алексей поджидал Алима и Аширмата. Рядом прикорнул Ардо. Неунывающий студент чувствовал себя не в своей тарелке. Несколько раз он с трудом подавлял в себе желание замурлыкать песенку или засвистеть, но вовремя спохватывался. Ни свистеть, ни петь было нельзя. Очень хотелось курить, но курить тоже не разрешалось. Ардо недовольно хмурился. Хоть бы скорей пришли Алим и Аширмат. Интересно, что Аширмат, пожилой и, кажется, нелюдимый, дружит с Алимом.

Мальяну живо представился бригадир кировцев. Аширмату давно уже перевалило за сорок. Высокий и широкоплечий с длинными узловатыми руками, он обладал почти нечеловеческой силой. Как все очень сильные люди, он был молчалив и, по мнению Ардо, добродушен.

Ему вспомнилось, как в день приезда кировцев на канал арба, тяжело нагруженная имуществом бригады, засела в дорожной выбоине. Лошадь, которой помогала вся бригада, выбилась из сил, пытаясь вывезти арбу на торную дорогу. Но все старания оказались напрасными. Арба засела прочно. Аширмат, ушедший вперед, чтобы выбрать место для стана, увидел заминку и поспешил на помощь.

Положив на плечи сложенный в несколько раз стеганый халат, он полез под арбу, упираясь руками в колени, поднял ее на плечи и, тяжело шагнув вправо, поставил на ровную дорогу.

Присутствовавший при этом Мальян только присвистнул от удивления и сразу же сделал вывод: «Да-а! У такого бригадира лодырей не будет! Его рассердить опасно!»

И в самом деле, в бригаде кировцев люди были как на подбор, коллектив дружен, и авторитет бригадира необычайно высок. Но лишь позднее Мальян понял, что дело тут совсем не в физической силе.

Дня три тому назад Алим в присутствии Мальяна рассказывал Алексею об Аширмате.

Оказалось, до революции Аширмат работал издольщиком у сельского богатея. Была у Аширмата смирная, работящая жена и пятилетний карапуз, сынишка Алим. Аширмат любил свою тихую жену, обожал маленького Алима и всей душой был предан своему богатею, искренне считая его отцом и благодетелем.

Осенью восемнадцатого года он, не раздумывая, по приказу хозяина взял английскую десятизарядную винтовку, сел на коня и стал воином ислама — так называли себя басмачи.

Год пробыл Аширмат в басмачах, и этот год научил его многому. Бедняк-издольщик понял, что дерется не в том лагере. А однажды до Аширмата дошла черная весть, что и в его селении побывали воины ислама, только из другой шайки. Пока курбаши пьянствовал в доме приветливо встретившего его хозяина Аширмата, басмачи накинулись на беззащитных женщин. Земляки передавали Аширмату, что у него больше нет ни жены, ни сына. Алима застрелили басмачи, когда шестилетний мальчик кинулся на защиту матери, а жена повесилась, не найдя сил пережить смерть сына и собственный позор.

Что перечувствовал Аширмат, получив эту весть, неизвестно. Курбаши, заметив перемену, происшедшую с одним из его басмачей, приказал отобрать у него оружие и коня, но опоздал.

Осенним днем девятнадцатого года в расположение эскадрона, расквартированного в одном из кишлаков Ферганы, приехал вооруженный до зубов человек в старом халате, но верхом на ахалтекинце чистых кровей. Это был Аширмат. Он потребовал, чтобы его провели к командиру. Комэск, услышав про необычайного посетителя, сам вышел к нему навстречу.

Убедившись, что перед ним красный командир, Аширмат молча снял с плеча английскую десятизарядку и положил ее к ногам комэска. Рядом с винтовкой одно за другим были положены маузер и оправленная в золото сабля курбаши. Затем Аширмат снял с седла переметную суму и молча выкатил из нее к ногам комэска две человеческих головы: курбаши и своего хозяина-богача. По дороге из шайки Аширмат завернул на одну ночь в родной кишлак.

Времена были суровые, Аширмата посадили под замок, и два красноармейца с досланными патронами в винтовках встали на пост, чтобы пристрелить сдавшегося басмача при первой же попытке к бегству.

Вечером комэск сам допросил Аширмата, а затем долго разговаривал по телефону с командиром полка. Утром из полка специально за сдавшимся басмачом приехал чуть не целый взвод. Аширмату вернули клинок и винтовку, правда, пока еще без патронов.

А вскоре басмачи почувствовали, что отрядам Красной Армии стали известны и доступны самые тайные, самые надежные их берлоги. Новый проводник всегда безошибочно приводил красноармейцев туда, куда нужно. И когда красные конники кидались в сабельную атаку, одним из первых мчался, высоко вскинув клинок, человек в поношенном халате, сидевший верхом на чистокровном ахалтекинце.

В Красной Армии Аширмат вступил в партию.

Сейчас бывший проводник красных отрядов и бесстрашный боец мирно жил в родном кишлаке, был женат, но детей не имел. Одним из первых вступил в колхоз. Односельчане не раз хотели избрать Аширмата председателем колхоза, но он всегда отказывался, уверяя колхозников, что для него наиболее подходящими являются обязанности колхозного бригадира. Зато бригадиром он был отличным. Уже несколько лет по урожаю хлопка его бригада занимала первое место в районе. В праздничные дни на груди Аширмата рядом с боевым орденом Красного Знамени, полученным за борьбу с басмачами, сияло несколько трудовых орденов и медалей.

— Идут, — прервал размышления Мальяна шепот Алексея.

В самом деле, с дамбы послышались звуки осторожных шагов, затем шорох осыпающейся по откосу земли, и вот из темноты выплыли фигуры Алима и Аширмата.

— Сюда, — шепотом позвал Алексей.

Пришедшие уселись на землю рядом с Алексеем. Весь дальнейший разговор велся вполголоса.

— Не опоздали? — спросил Алим.

— Нет. Вовремя, как раз. Сейчас еще и десяти нет, — ответил Алексей. — Меня беспокоит, не будет ли дождя или снега?

Аширмат поднял голову, внимательно поглядел на небо, глубоко потянул носом ночной воздух и, хотя на черном небе не было ни одного просвета, а в воздухе ни малейшего дуновения, уверенно ответил:

— Нет. Дождя не будет, — и потом, помолчав, добавил: — снега тоже не будет. Так пройдет.

— Друзья! Я думаю, что нам надо разделиться на две группы, — начал Алексей. — Одна заляжет прямо против дверей мечети, а вторая — среди могил на кладбище, недалеко от тропинки. В мечеть будем пропускать всех. Наша первая задача — установить, не оставят ли бандиты на холме или у входа в мечеть своих часовых. Затем, как только в мечети начнутся стоны и крики, мы снимаем, если будут, часовых, входим в мечеть и забираем всех участников концерта. Ясно?

— Ясно, — ответил Алим.

— Оружие? — спросил Алексей.

— У нас таловые палки. Сырые, крепкие… И ножи.

— Палки, очень хорошо, — одобрил Алексей. Он знал, что крепкая палка в умелых руках бывает опасным оружием. — А вот ножей не надо. У нас с Ардо ружья. Но стрелять будем только в крайнем случае, если бандиты поднимут стрельбу. У меня и Ардо электрофонарики.

Алим указал на сверток, который он, садясь, отложил в сторону.

— Тряпки мазутные. У трактористов с ЧТЗ выпросил. Факелы сделаем.

— Порядок, — одобрил Алексей. — Я думаю, мы разделимся так: я и Аширмат пойдем к дверям мечети, а ты, Алим и Ардо — к тропе на кладбище. Вы присоединитесь к нам, как только в мечети застонут. Мы вас будем ожидать у самых дверей. Ясно?

— Ясно.

— Пошли, — скомандовал Алексей и вдруг повернулся на раздавшийся позади шорох. — Стой! Кто это?

— Это я, Алеша, — раздался из темноты несмелый голос Чернышева. — Я давно здесь. Еще раньше вас пришел.

— Но ведь мы договорились, что ты останешься дома… — сердитым шепотом начал Ардо.

— Это вы между собой договорились, — так же сердито зашептал Чернышев. — Договорились и решили большинством. А я все равно не согласен. Я тоже с вами пойду.

— Ну, знаешь, за это…

— Ладно, ладно, — потушил разгоравшуюся ссору Алексей. — Не оставлять же его здесь. Значит, Алим и ты, Ардо, — на тропу, на кладбище, а я, Аширмат и Ваня — к мечети. Пошли!

Пять темных фигур подошли к подножию холма и расстались. Двое пошли налево, к могилам, трое — направо, к мечети. Рядом с Алексеем шагал торжествующий Чернышев, сжимая в руке увесистую ручку от кетменя.

Когда Саид Мухамедов вошел в Бустон, было уже более десяти часов вечера. Студент, не торопясь, прошел по улицам притихшего, затаившегося, но не спящего селения, вышел на центральную площадь перед правлением колхоза и повернул направо, к чайхане.

Необычен был вид чайханы в этот вечер. Не слышно было веселого смеха, не звенел дутар, не звучали песни, не стучали косточки домино, никто не склонялся над шахматной доской. В небольшом помещении чайханы, переполненном народом, стояла тишина. Лица людей были сумрачны. Необычным было и то, что, несмотря на холодную ночь, одно из окон в стене, выходившей в сторону кладбища, было широко открыто.

Мухамедов окинул взглядом помещение.

В самой дальней от выхода части чайханы сидели на высоком помосте, застланном ковром, ворошиловцы и краснооктябрьцы — строители канала.

Как раз около ворошиловцев помещалось открытое окно, а за ним невидимый в темноте холм с кладбищем и мечетью. Мухамедов сразу же отметил, что только приезжие строители канала сидели на этом помосте. Местные жители, в основном старики и женщины, старались держаться подальше от окна. Они заполнили все остальные помосты.

Левую половину чайханы целиком заняли женщины. Мухамедов заметил, что все они были в паранджах. Правда, у большинства волосяные сетки были закинуты на голову.

«И то хорошо, что хоть в чайхану пришли, а не в мечеть со страху побежали», — усмехнулся про себя Саид, но тут же сообразил, что, собственно, радоваться-то нечему. Старики и женщины, наверное, первым делом кинулись бы в мечеть, но она была расположена в середине селения, окружена густыми зарослями карагача и до нее крики с кладбища не донеслись бы.

«Значит, кто-то посоветовал людям собраться именно здесь», — подумал Мухамедов и внимательно присмотрелся к группе стариков, сидевших на самом удобном месте в центре помоста, расположенного около правой стены чайханы. Рядом с одним из них лежала большая книга в темном кожаном переплете. «Мулла кишлачный, наверное, — подумал Саид. — Коран притащил с собой. Читать хочет. Ну, это мы еще посмотрим».

— Пожалуйста, пожалуйста, товарищ десятник! — окликнули Мухамедова с помоста, где сидели ворошиловцы. — Проходите сюда!

— К нам, товарищ Мухамедов!

— Подсаживайтесь, товарищ десятник!

— Братец Саид! — громче всех кричал кетменщик Мирсаид из ворошиловской бригады. — Сюда прошу. Чай хороший, горячий, заварен крепко, густой, как шурпа, сладкий, как халва! Садитесь!

Мухамедов уселся рядом с Мирсаидом, пожимая десятки протянутых ему рук. А Мирсаид уже подавал пиалу, налитую до половины терпким и горячим зеленым чаем.

Взяв пиалу, Саид, не торопясь, отхлебнул из нее два глотка и, поставив на ковер около себя, весело и громко спросил, обращаясь к ворошиловцам.

— Ну, что, товарищи, сидите, словно на похоронах? Почему нет ни песен, ни шуток? Что случилось?

— У нас ничего не случилось, — ответил так же громко Мирсаид. — Мы целый день честно трудились на канале, выполнили дневную норму, вы это сами видели и назвали нас ударниками. А к ударникам никакая беда подступиться не смеет. Сейчас сидим, отдыхаем, потом послушаем могильное радио и спать пойдем.

— Не богохульствуй, сумасшедший! — донесся из кучки стариков сердитый возглас. — Не богохульствуй.

Мухамедов был уверен, что это крикнул старик, который пришел в чайхану с кораном. Однако студент сделал вид, что ничего не слышит и, обращаясь к Мирсаиду, с улыбкой отвечал:

— Ну, пожалуй, с могил мы не дождемся умной радиопередачи. Лучше послушаем передачу из Москвы или, в крайнем случае, из Ташкента.

Поднявшись, Саид, осторожно ступая между сидящими на помосте колхозниками, прошел в угол, где на небольшом столе весело поблескивал полированным корпусом новый приемник.

Включив работавший от сухих батарей приемник, Саид осторожно повернул регулятор настройки. В репродукторе раздался сухой треск, затем звонко запела морзянка, но была заглушена целой серией глухих раскатов. Саид езде немного повернул регулятор, и глуховатый голос диктора объявил, продолжая, видимо, давно начатую передачу:

— Песня из кинофильма «Веселые ребята».

Через мгновение сильный женский голос заполнил чайхану. И сразу же лица людей посветлели. Многие с теплой улыбкой смотрели на Саида, который так же осторожно пробирался на свое место.

— Молодец! Хорошо сделал, — прошептал Мухамедову Мирсаид. — Мы тоже хотели включить, да побоялись. Стариков побоялись.

А из радиоприемника свободно лился чистый и звонкий, как струя горного потока, голос:

В чайхане послышался разговор, и еще несмело, но уже весело прозвучал женский смех.

Вдруг высокий сухощавый старик резко поднялся с места, быстро подошел к радиоприемнику и выключил его. Песня оборвалась на полуслове.

— Не время сейчас музыку слушать, — яростно завопил старик. — Страшное знамение дано нам вчера. Скорбью и ужасом должны быть наполнены наши души, и словам священной книги должны внимать мы, а не греховным напевам чужой песни.

Некоторые из находящихся в чайхане седобородых жителей Бустона вскочили на ноги, словно готовясь прийти на помощь разъяренному старику, но на него никто не думал нападать. Выкрикнув свою тираду, он умолк, и тогда в напряженной тишине раздался насмешливый голос Саида:

— За что это вы так обозлены на русскую музыку и русские песни, отец? Мне лично, да и всем, кого я считаю честными советскими людьми, все русское очень нравится. От русских к нам, узбекам, идет и культура и братская помощь. А ненавидят их только враги узбекского народа — буржуазные националисты. Это они говорят, что русские люди и их музыка и песни — чужие нам. Не так ли, отец?

Спокойно-насмешливый голос студента обезоружил воинственного старика. Он растерялся. А Мухамедов не дал ему собраться с мыслями. Все тем же спокойным, но нестерпимо насмешливым тоном, он спросил старика:

— Что же вы, уважаемый отец, можете предложить нам более интересное, чем передача по радио? Просветите нас.

— Души праведников стенают и обращаются к нам, — уже более спокойным тоном заговорил старик. — Их праху грозит позор и поношение. Не песни, а святые книги надо слушать нам, недостойным слугам всевышнего. Надо просить нашего достопочтенного муллу Муслима-Ходжу почитать нам великие слова пророка.

Никто из присутствующих не успел даже сообразить, о каких словах пророка ведет речь старик, как из кучки седобородых раздался гнусавый голос чтеца:

— Во имя бога милостивого, милосердного! Хвала богу, создателю земли и неба, делателю света и тьмы. Свидетельствую, что нет бога, кроме бога. Он един…

— Послушайте, — невежливо прервал чтеца Саид. — Вы, кажется, начали читать коран? Так ведь?

Чтец замолк, но на вопрос Саида никто не ответил. Да он и не ждал ответа. Повернувшись лицом к одобрительно смотревшим на него ворошиловцам, юноша продолжал, словно обращаясь только к ним, но настолько громко, что голос его раздавался по всей чайхане.

— А я и не знал, что в Бустоне старики не хотят исполнять законы Советской власти.

В кучке стариков послышались злые, но растерянные выкрики.

— Что болтает этот безусый?

— О каких законах он говорит?

— Разве Советская власть запрещает молиться?

— Нет! — ответил громко Саид. — Советская власть не запрещает молиться. Но это нужно делать или дома или в мечети. Заниматься же религиозной пропагандой в общественных местах запрещено. А ведь здесь не мечеть. Здесь чайхана. Так зачем же достопочтенный домулла путает? Коран надо читать в мечети, а здесь лучше всего пить чай, есть плов, петь песни и веселиться.

Почувствовав, что в стане противников царит замешательство, Саид перешел в открытое наступление. Его часы показывали уже половину двенадцатого.

Вскочив на ноги, он посмотрел в глубь чайханы и, чувствуя, как ворошиловцы и краснооктябрьцы сразу же подвинулись ближе к нему, заговорил:

— Товарищи! Вы стали жертвой самой подлой провокации. Видимо, кому-то не нравится строительство канала, кому-то не нравится, что вместе с каналом на ваши поля придет вода и изобилие, а в ваши дома электричество. Те, кому это не нравится, — наши враги. Враги всего узбекского народа.

Саид говорил горячо и видел, что его внимательно слушают и женщины и большая часть стариков, находящихся в чайхане. Сам не зная почему, Саид почувствовал себя увереннее от того, что на помосте около самой двери сидел человек, до сих пор им не замеченный. Незнакомец был одет в прорезиненный макинтош и черную кожаную фуражку. Он, как показалось Саиду, внимательно и с одобрением слушал его слова.

— Эти мерзавцы пробовали помешать строительству канала и начали путать отметки на трассе. Не вышло. Теперь они устраивают балаган в пустой мечети на кладбище. Какой-то негодяй беснуется в старой мечети, а вы думаете, что там и в самом деле души ваших умерших предков мучаются. Преступники будут пойманы и не уйдут от суда, но как вы могли поверить этой глупой сказке, этой… — Саид замялся, подбирая слова. В чайхане стояла полная тишина. Даже агрессивно настроенная кучка стариков молчала, напуганная упоминанием о нарушении советских законов.

И в этой тишине особенно неожиданно и страшно прозвучал мучительный, полный тоски, и безысходности стон. Хотя от чайханы до мечети на кладбище было не менее ста пятидесяти метров, стон был слышен отчетливо, будто он раздался недалеко от распахнутого окна чайханы.

Люди оцепенели от страха. Даже на лицах ворошиловцев отразилось замешательство, а кое у кого и откровенный страх.

Саид растерялся. А с кладбища снова послышался стон. Зародившись, как и первый, низким, словно сквозь стиснутые зубы издаваемым, звуком, он поднимался все выше и выше, пока не закончился диким, полным мучительной боли воплем.

Стенания и крики послышались и в чайхане. Люди не разбежались только потому, что были скованы ужасом. Сидевший у дверей человек в кожаной фуражке встал и спокойно направился к раскрытому окну, около которого уже стоял растерявшийся Саид.

А стоны и вопли, доносившиеся из мечети, прорезал звонкий от ярости голос, изрыгавший проклятия.

— О нечестивцы, осмелившиеся поднять руку на могилы своих предков!.. О внуки Иблиса!.. Пусть вам не будет отрады в обоих мирах. Да будете вы, проклятые, без конца наполнять свое чрево кипящей вонючей водой, как верблюды, одолеваемые жаждой. Да послужит пищей вам пропахший горьким дымом горящий кизяк…

В чайхане никто не решался шелохнуться. Люди, закрыв лица руками, лежали ниц, пораженные ужасом. Незнакомец, подойдя к помосту, на котором стоял у раскрытого окна Саид, остановился и с нетерпением уставился в ночную тьму.

Из темноты продолжало греметь:

— Да прорастут через тела тех, кто осмелился осквернить наши могилы, колючие шипы ядовитого дерева Заккум. Да распухнут от гниющих заноз их языки и да покроются смрадным гноем губы их… — Яростное проклятие неожиданно закончилось обычным криком перепуганного человека: — Ой-бой! Вай-до-о-о-д!

Несколько мгновений в чайхане царила тишина. Кое-кто из бустонцев поднял голову. Затем, ободренные примером первых смельчаков, поднялись и остальные.

А с кладбища вдруг донеслось:

— Алешка! Я на этом артисте крепко сижу, а ты двинь вон того, пузатого. Он удрать собирается!

Мечеть на кладбище ярко осветилась изнутри. Видимо, там зажгли факелы.

— Товарищи, жители Бустона! — снова зазвучало из мечети. — Святоши, проклинавшие вас, пойманы. Конечно, среди них нет ни одного покойника, а тем более вашего предка. Мы уверены, что ваши отцы и деды не захотели бы быть в компании тех подлецов, которых мы сейчас приведем к вам в Бустон.

Люди в чайхане перевели дыхание. Вначале лица их отразили полное недоумение, затем на бледных губах появились робкие улыбки.

Воспользовавшись всеобщим замешательством, первым поднялся чтец корана и засеменил к выходу. За ним заторопились еще три-четыре человека и в числе их старик, призывавший к покаянию. Они уже вышли за двери, но были остановлены окриком:

— Граждане! Подождите минуточку!

Уходившие остановились. К ним подошел человек, только что стоявший рядом с Мухамедовым у окна в чайхане.

— Мне надо поговорить с вами. Я вас прошу немного задержаться. Петров!

Из темноты ночи вынырнул человек в военной форме.

— Слушаю вас, товарищ Саттаров!

— Проводите граждан пока в правление колхоза. Я скоро приду.

— Слушаюсь. А ну, пошли, граждане.

В чайхане старики и женщины понемногу освобождались от пережитого страха. Они уже с интересом следили через окно чайханы за тем, как два ярко пылающих факела освещают спускающуюся с холма группу людей.

— Что ж мы сидим здесь, граждане? — ободряюще заговорил Мухамедов. — Пойдемте навстречу вашим «покойным предкам».

Он первым вышел из чайханы. За ним дружной гурьбой шли ворошиловцы и краснооктябрьцы, а следом потянулись и бустонцы. Выйдя на площадь, толпа остановилась, ожидая пойманных провокаторов.

И вот, освещенные светом факелов, «покойники» под конвоем Смирнова и Мальяна вступили на площадь. Их было четверо.

Впереди, свесив голову, шагал пожилой толстый человек, за ним — старик, продававший табак строителям канала. Шествие замыкали двое здоровенных верзил.

— Наш полевод! Святой ишан! Сыновья Ашурбая! — зашелестело в толпе.

Только сейчас колхозники рассмотрели, что руки всех четырех были связаны. Вместо веревок были использованы чалмы задержанных.

— Товарищ Саттаров! Ваше задание выполнено, — доложил Смирнов подошедшему к нему Саттарову.

— Вижу. Справились отлично. Благодарю, — пожал руку Смирнову и его товарищам Саттаров и вдруг, приглядевшись к старому продавцу табака, удивленно заговорил:

— А-а! Старый знакомый! Исмаил Сеидхан… Хранитель могилы Али Шахимардана. Значит, первые «десять лет» ничему вас не научили. Вы снова показали свои ядовитые зубы. Ну, это уже в последний раз. — И, повернувшись к крыльцу здания правления колхоза, крикнул:

— Товарищ Петров! Примите и этих четверых.

С утра на трассе все разговоры только и вертелись вокруг ночного происшествия на кладбище и предстоящего приезда в Бустон члена правительства.

Героями дня была пятерка смельчаков. Каждому хотелось поговорить с ними, узнать подробности поимки «покойников».

Алексей на все вопросы отвечал, улыбаясь:

— Ничего особенного. Пошли, выследили и взяли. Обычное дело.

Алим вначале рассказывал подробно, отвечая и за себя и за молчаливого Аширмата, но потом, видя, что поток любопытных не сбывает и вопросам не видно конца, а на помощь Аширмата рассчитывать не приходится, начал с таким проворством орудовать кетменем, что посетителям стало неловко отрывать его от дела.

Мальян, втайне очень довольный всеобщим вниманием и одобрением, с виду не придавал никакого значения случившемуся.

— Ерунда! — отмахивался он от желавших узнать подробности. — У нас на Кавказе не то бывало!.. — И замолкал, давая этим понять, что ловля «покойников» на Кавказе — обычное дело.

Зато Ваня Чернышев был на верху блаженства. Захлебываясь, он рассказывал всем желающим, как они сумели незаметно войти в мечеть, как Аширмат сразу же подмял под себя полевода, готовившегося «выступить» вслед за ишаном, как Мальян прыгнул на ишана, изрыгавшего проклятия, как Алим и Алексей схватились с двумя здоровенными парнями, являвшимися, видимо, охраной ишана и полевода.

К чести Вани надо сказать, он откровенно признавал, что его участие в происшествии выразилось только в том, что он двумя переданными ему электрофонариками освещал поле боя и переживал за товарищей.

Строители канала от души радовались, что «загробный конфликт» был ликвидирован до приезда в Бустон члена правительства.

На ближайших к Бустону участках трассы царили оживление и трудовой подъем. Каждому колхознику хотелось послушать, что скажет бустонцам депутат Верховного Совета, бывший кузнец из селения Ширин-Таш. Саттар Мирсаидов.

Собрание в Бустоне было назначено на вечер, но еще задолго до заката солнца строители выполнили и перевыполнили свое дневное задание.

Перед сумерками в Бустон потянулись одна за другой группы строителей канала. Они уже успели умыться, поужинать и приодеться для встречи со своим депутатом. Улички небольшого селения переполнились народом.

Собрание намечали провести в чайхане, но сразу же стало ясно, что небольшое помещение не вместит и десятой доли пришедших. Поэтому собрание, несмотря на ночной холод, было решено перенести на центральную площадь селения. Стол президиума, застланный кумачом, поставили на летний помост перед чайханой.

Уже в густых сумерках, разрезая темноту лучами яркого света, на переполненную народом площадь мягко вкатилась легковая автомашина и остановилась около чайханы. Из машины вылез очень высокий, могучего сложения человек.

Здороваясь с окружившими его бустонцами и приезжими, строителями канала, депутат, лукаво прищуриваясь, проговорил:

— Никогда не думал, что в маленьком Бустоне живет столько народа. Ведь у вас тут целая армия.

Седобородый, почтенного вида бустонец, здороваясь с депутатом, дипломатично поддержал:

— Да, дорогой братец Саттар, народа в Бустоне много… Время настало такое… Народа много.

— И вся эта армия испугалась крика четырех ослов, забравшихся в старую мечеть. Не верится даже. Неужели и в самом деле испугались?

Почтенного вида бустонец смущенно потоптался на месте и, не ответив, замешался в толпе. Зато строители отвечали депутату весело и дружно:

— Испуга не было, товарищ Мирсаидов!

— Мы их уже прихлопнули, этих ослов-то!

— Сами справились!

— Напрасно только вас от дел оторвали, товарищ депутат!

Секретарь райкома, приехавший вместе с депутатом, открыл собрание. Огласили заявление бустонцев, в котором они просили не трогать кладбище. Председатель собрания предложил колхозникам, подписавшим заявление, выступить и рассказать, почему они возражают против переноса кладбища. Но тут произошла неожиданная заминка. Никто из людей, поставивших свою подпись под заявлением, не захотел говорить. Красные от смущения, сидели они среди своих односельчан, не смея поднять потупленные глаза.

— Так что же получается, товарищи, — недовольно заговорил председатель собрания. — Заявление подписали, шум вокруг этого заявления подняли, а теперь в кусты?

— Дай мне слово, сынок! — раздался голос из отдаленных рядов.

— Пожалуйста, отец! — разрешил председатель, пытаясь рассмотреть в темноте, кто просил слово. — Да вы выходите сюда, на свет.

К столу подходил невысокий худощавый старик, одетый в поношенный ватный халат, низко подпоясанный серым вылинявшим платком. На голове старика, несмотря на холодную погоду, была только тюбетейка.

Он легко взошел на помост, встал у левого конца стола, оперся на него одной рукой и долго рассматривал бустонцев, сидевших ближе всех, в полосе света, падавшей от стола президиума. Теперь стало видно, что он очень стар годами, но крепок и силен и обещает прожить еще не один десяток лет.

— Дядюшка Мамарасул! — зашептали между собой бустонцы. — С канала приехал! Наверное, председатель и парторг прислали!

А старик несколько минут внимательно всматривался в темноту, узнавая, кто где сидит из знакомых, и никакого внимания не обращал на нетерпеливые взгляды председателя собрания, удивленного его молчанием.

— Товарищи односельчане! Меня прислали наши колхозники, работающие на канале, — наконец заговорил он звучным, еще молодо звучащим голосом. — Ваши братья и сыновья велели передать вам такие слова: «Нам стыдно за вас, седобородые, почтенные отцы, живущие на покое, всем обеспеченные за счет колхоза и, видимо, от безделья вспомнившие старые сказки про мертвецов, про чудеса и про разные другие глупые вещи, в которые никто, кроме вас, давно уже не верит. Нам стыдно за всех тех, кто остался в колхозе и дал себя обмануть, как грудных младенцев. Нам стыдно за вас потому, что вы своим необдуманным заявлением нашему правительству о сохранении старого кладбища высказали не желание народа, а пошли, как верблюды, на поводу у наших недобитых врагов — врагов Советской власти, врагов народного счастья. Этим вы опозорили всех нас. Весь наш колхоз. Чтобы смыть с колхоза грязное пятно позора, нанесенное вами, мы обязались выполнить на канале две нормы работы в такой срок, в который должны были бы сделать одну норму. К вам мы посылаем старого дядюшку Мамарасула, чтобы он передал вам эти наши слова». Я сейчас сказал то, что велели передать вам ваши сыновья и дочери, ваши сестры и братья, смотрящие прямо вперед, а не назад, как вы, почтенные односельчане. Поняли ли вы эти слова?

Старик замолчал, ожидая ответа.

— Поняли… — мрачно ответил кто-то из бустонцев.

— «Поняли…» — передразнил старик ответившего и вдруг словно взорвался. — Ничего вы не поняли, уважаемый дед Хаким. И никогда ничего не понимали. Я ведь помню. Еще мальчишкой вы были согласны за кусок лепешки облизать богача Ашурбая с головы до пят. Вам бы только сидеть да слушать, как какой-нибудь святоша коран читает. И вы ничего не поняли, достопочтенный братец Карим. Ведь и для вас этот проходимец из Шахимардана, старый пес Исмаил Сеидхан — самый почтенный, самый святой человек. А то, что этот святоша все время пытается гадить Советской власти, той самой Советской власти, которая сделала вас, уважаемый и белобородый братец Карим, богатым и счастливым, — этого вы никак не видите… не хотите видеть.

— Вот это отчитывает… почище проклятий Исмаила Сеидхана! — прозвенел в наступившей тишине чей-то восторженный молодой голос.

А старик, распаляясь, продолжал:

— «Просим не тревожить прах наших предков, похороненных на кладбище на холме», — процитировал он слова из только что прочитанного заявления. — А чьи это там предки похоронены? Может быть, ваши, достопочтенный дед Хаким? Так ведь я помню, что ваш отец переселился сюда из Джизака и умер от голода в худой год в Намангане. Там его и зарыли, неизвестно где. И ваша мамаша померла одновременно с ним. Может быть, ваш отец или дед там похоронены, дорогой братец Карим? Нет, не там они похоронены. Отец вашего отца Тохтасын утонул, когда вода прорвала дамбы Иски-арыка, лет пятьдесят тому назад, а отец погиб на тыловых работах в большую войну. Может быть, ваши, Караматой? Так ведь вы приехали в Бустон из селения Ширин-Таш. Чьи же там предки похоронены?

Старик на мгновение замолк, словно припоминая всех, кто умер в кишлаке на его памяти. А затем с новой силой продолжал:

— Наших предков там нет. Их даже после смерти не пускали на почетные места около мечети. Все места там уже давно захватили наши бустонские богачи. А уже лет двадцать на этом кладбище вообще никого не хоронят. На кладбище у мечети лежат предки Курбан Пансата — басмача, изрубленного красноармейцами под Шахимарданом. Там похоронены все предки Шарифа-ходжи, расстрелянного Советской властью в 1921 году за контрреволюцию; там лежат предки Султанбая, Ашурбая и Имамназара, высланных по нашему же постановлению в 1931 году. А какое нам дело до предков этих шакалов? Почему из-за них наш канал, наше счастье должно сворачивать в сторону? Кто вам позволил своим глупым заявлением беспокоить правительство, отнимать у него время, нужное для важных дел? Товарищ Мирсаидов! — повернулся старик к депутату. — Весь бустонский колхоз сейчас на канале. Там большинство нашего народа, и мы решили единогласно: канал просим вести прямо через холм. И еще колхозники велели мне передать вам просьбу: не рыть холм вручную, а разрешить взорвать его, чтобы разметать шакалье логово, которое завелось на холме, и открыть каналу широкую дорогу. Я кончил.

Депутат пожал руку старика и усадил его рядом с собою. Площадь гудела от аплодисментов и возгласов. А под этот шум к столу пробирался еще один старик. Он то нерешительно останавливался, то вдруг, набравшись смелости, делал несколько быстрых шагов и снова останавливался.

Депутат, увидев колебания старика, пригласил его:

— Смелее, отец! Поднимайтесь сюда и говорите, что вы хотели сказать.

Старик взобрался на помост и, подметая доски полами незапахнутого халата, прошлепал надетыми на босу ногу калошами по краю помоста и остановился. Площадь выжидательно примолкла.

Покачивая совершенно белой, торчащей клинышком бородой, старик заговорил негромко и медленно, с трудом выбирая слова. Его чалма развязалась и длинной белой полосой упала на плечо, но он не замечал этого.

— Сейчас говорил мой сосед и ровесник, братец Мамарасул, — начал старик. — Очень правильные, хотя и горькие, как полынь, слова сказал нам Мамарасул. Как верблюжья колючка, били его слова по нашим сердцам. Мы ошиблись, и он правильно нас ругал. Я, Карим Ходжаев, я тоже подписал эту бумагу, а сейчас прошу нашего депутата Саттара Мирсаидова, пусть он ее порвет и скажет в Ташкенте другим депутатам, что старики Бустона просят извинить их. Эту нашу ошибку можно исправить. Я скажу о другом. Я всю жизнь верил в бога. Я всю жизнь верил, что Исмаил Сеидхан — святой человек. Когда его первый раз посадили на десять лет, я думал, что он пострадал за веру и считал его очень святым человеком. Только теперь я понял, что Исмаил Сеидхан всегда был обманщиком. Жуликом был. Он еще вчера говорил нам, что мертвецы на холме встают из могил и стонут в ужасе перед осквернением их праха. Теперь мы знаем, что это был обман! А ведь Исмаил Сеидхан клялся именем аллаха, что в старой мечети происходит чудо. Он всегда клялся именем аллаха и каждый раз обманывал нас. Я всю свою жизнь, все свои семьдесят лег прожил обманутым. Бог, в которого я верил всю жизнь, был нужен Исмаилу Сеидхану только для того, чтобы обманывать меня. Вот эту ошибку исправить невозможно. Мне теперь очень горько и очень больно. Гораздо больнее, чем от справедливых упреков Мамарасула.

Сорвав с головы полуразмотавшуюся чалму, старик закрыл ею облитое слезами лицо и медленно пошел обратно, покачивая головой, как от приступа острой боли.

Площадь сочувственно молчала. Впервые молодежь посмотрела на стариков, обманутых святым пройдохой, не насмешливо, а с сожалением.

— Да, отец, — заговорил депутат после нескольких минут тишины, последовавших за выступлением Карима. — Вы правы. Наша беда в том, что еще многие советские люди верят в религиозные сказки и доверяют разным святошам. А эти чалмоносные проходимцы используют вашу веру в своих грязных целях. Так и получилось у вас в Бустоне.

Я очень сожалею вместе с дядюшкой Каримом, что ему нельзя заново прожить те семьдесят лет, которые у него отравили ядом религии разные святые жулики, вроде Исмаила Сеидхана.

— Но ведь я-то, друзья, приехал сюда, главным образом, не из-за кладбища, которое мешало каналу. С этим вы тут еще до моего приезда разобрались и разобрались правильно. Я приехал, чтобы поздравить вас и обсудить с вами другой, действительно важный вопрос. В вашем районе решено построить мощную гидростанцию. Вот об этом…

Но слова депутата потонули в грохоте оваций. Вся площадь шумно ликовала.

Алексей, стоявший в первом ряду строителей, пришедших на собрание, почувствовал, как на его плечо легла чья-то рука. Юноша оглянулся. Это был Тимур Саттаров. Он посмотрел на Алексея сияющими глазами и, стесняясь сам своей взволнованности, сказал:

— А что, хорош мой старик? Из сельских кузнецов — в члены правительства. И, честное слово, член правительства — хоть куда. Вот оно как бывает.

Пан ксендз Поплавский был серьезно обеспокоен. К местечку, где он жил уже более тридцати лет, подходили немцы. Главное, они приближались так быстро, что подумать, прикинуть, рассчитать, наконец, съездить в Варшаву и посоветоваться с ясновельможным паном Хилькевичем, тем самым Хилькевичем, который всегда был в курсе всех событий и считался своим человеком одинаково и в английском и в немецком посольстве, у пана ксендза Поплавского не было никакой возможности.

Правда, пан ксендз и сам был не дурак и умудрен опытом своей более чем пятидесятилетней безгрешной жизни. Три эластичных, чисто выбритых складки, всегда благоухающих не очень резким, в самую меру пахнущим одеколоном, три очень приятных складки под подбородком и такое же число их на затылке очень убедительно говорили о философически безмятежном характере почтенного священнослужителя.

Пан ксендз не опасался за свою персону. О нет, со всякой властью, ниспосланной богом, он поладит. Вот и в ту войну, немецкая армия проходила через местечко, а отдельные немецкие части даже подолгу стояли постоем. Пан ксендз не может пожаловаться. Правда, ему пришлось потесниться и вместо пяти комнат жить только в двух. Ну, что же, война есть война. В остальных трех комнатах его дома тогда жили немецкие офицеры. Пан ксендз не может сказать ничего плохого. Это были культурные, благовоспитанные люди. Они охотно беседовали с паном ксендзом о настроении его паствы. Они даже благосклонно уделяли внимание молодым его прихожанкам. Некоторые белокурые, голубоглазые верующие паненки пользовались особенным расположением господ немецких офицеров. Вспоминая об этих эпизодах, пан ксендз всегда складывал свои руки на не очень большом, но приятно округленном брюшке, и его тонкие, немного синеватые губы начинали легонько вздрагивать от еле заметной улыбки. Но пан ксендз очень редко и только в полном одиночестве предавался этим, хотя и приятным, но все же греховным воспоминаниям. Ведь о доброжелательном отношении господ офицеров немецкой армии к пану ксендзу сейчас никто в местечке уже не помнил.

Ну, одним словом, пан ксендз за себя лично ни капельки не боялся. Недаром святой отец из Рима через своего нунция в Варшаве дал очень точные инструкции всему польскому духовенству. Папа Пий XII — тонкий и очень ловкий политик. Еще в 1933 году он поддержал Гитлера, только что захватившего власть в Германии, и за это фюрер подписал очень выгодный для Ватикана конкордат. В конкордате были точно оговорены все права католического духовенства в тех странах, которые Гитлер уже завоевал или собирался завоевать. Правда, фюрер не привык стеснять себя соблюдением им же подписанных договоров, но с самим папой римским, особенно таким, как Пий XII, Гитлер все же ссориться не захочет. К тому же интересы святой католической церкви в основном совпадают с интересами фашистов. А отдельные не столь уж существенные детали всегда могут быть согласованы и урегулированы. Например, Гитлер люто ненавидит и хочет раздавить Советскую Россию, видя в ней своего непримиримого врага. А это как раз то самое, чего желает Ватикан, и поэтому папа Римский с воодушевлением благословляет фюрера на крестовый поход против безбожной страны социализма. Но для того, чтобы начать воевать с большевиками, немцам надо прочно укрепиться в Польше и уже отсюда начинать действовать. Пан ксендз понимал, для чего немцам нужна Польша. И даже больше того, пан ксендз из неофициальных, но, безусловно, достоверных источников получил сведения, что святой отец в Риме знал о намерении немцев вторгнуться в Польшу за несколько дней до вторжения. Знал и поручил своим представителям в Польше, достопочтенным кардиналам Хленде и Адаму Сапеге, соответствующим образом подготовить подведомственное им духовенство. Пан ксендз не был удивлен таким оборотом дел. Что ж, немцы — это все же Европа, культура и какая культура! Если уж богу и святому отцу угодно покарать Польшу, то пусть лучше будут немецкие фашисты, чем эти безбожники — русские. Да сейчас и в Польше-то развелось немало людей, недовольных порядками, установленными самим господом богом. Эти нечестивцы больше уповают на большевистскую помощь, чем на могущество бога и его наместника на земле. Немцы, конечно, не потерпят этой заразы и выжгут ее огнем и мечом. А поэтому почтенный священнослужитель без колебаний просто вызубрил текст послания папы Пия XII к народам завоеванных Гитлером стран и без устали твердил в своих проповедях, что «враг народа — это ненависть… Следует ненавидеть не грешника, а грех… Любовь к врагу — высший героизм». Так что указания святого отца из Ватикана пан ксендз выполнял добросовестно, и перед немецкими фашистами его совесть была чиста.

Правда, пан ксендз мог бы с уверенностью сказать, что, несмотря на его проповеди, очень многие из его паствы придерживаются как раз противоположных взглядов. Большинство прихожан пана ксендза предпочли бы приход Красной Армии, но нет, пан бог, безусловно, не допустит исполнения желания этих заблудших.

Не боялся пан ксендз и за ценности костела. Во-первых, не такие уж большие там сохранялись ценности. Пан ксендз мог бы, конечно, подробнее объяснить, как вместо тяжелой старинной золотой священной утвари в костеле появилась позолоченная. Правда, позолоченная утварь, как две капли воды, походила на старую золотую, так что подделка была совершенно незаметна. Да и кто решится спрашивать пана ксендза. Благодарение богу, в демократической Польше никто из прихожан не посмеет усомниться в честности священнослужителя.

Нет, пан ксендз не боялся, что фашисты заберут священную утварь. А если даже и заберут — что же, на все воля божья. Может быть, так даже и лучше. Спокойнее. Ведь заберут-то всего лишь позолоченный свинец, а народ будет считать, что немцы забрали золото.

Но было одно, о чем сокрушалось сердце пана ксендза. В самом сокровенном углу его обширного хозяйства хранились слитки, в которые были превращены старинные святыни костела, и несколько ведер хорошего виноградного вина, настоящего Асти. Упоминание о вине может вызвать у читателя превратное представление о личности и достоинствах пана ксендза. И совершенно напрасно. Пан ксендз не был пьяницей. О нет. Но еще в Кане Галилейском, если верить сообщению евангелиста, спаситель, превратив воду в вино, указал этим самым на полезность виноградных вин для умеренных возлияний.

А вино, хранившееся у пана ксендза, было, если и не совсем такое, какое Христос сотворил в Кане Галилейском, то, во всяком случае, не ниже того по качеству. Целебное вино. Очень полезное для излечения плоти и для поддержки духа, оскудевшего в борьбе с соблазнами грешного мира. Пан ксендз на себе испытывал благотворное влияние замечательного Асти.

Пути, которыми проник в кладовые пана ксендза этот несравненный напиток, были не совсем обычными. Если для приобретения золота пану ксендзу пришлось немало потрудиться, поволноваться и даже поделиться с кем следует, то в том, как пан ксендз стал владельцем замечательного вина, прямо чувствовался указующий перст всевышнего.

Давно уже, несколько лет тому назад, местечковый доктор Тадеуш Нехода, старый, но еще по-молодому энергичный человек, пошел наперекор пану ксендзу. Он незадолго до этого перебрался в местечко из Варшавы. Хороший был доктор, мастер своего дела, но, кроме того, что нужно знать доктору, знал многое такое, что доктору знать совсем не положено. Самое же плохое заключалось в том, что эти свои знания старый доктор не держал под спудом, а успешно вкладывал их в головы большей части жителей местечка. Причем, старый доктор, хотя и происходил из почтенного шляхетского рода, но ни капельки не ценил этого и к величайшему негодованию самого пана ксендза и лучших людей местечка свел дружбу не только с самыми неблагонадежными из поляков-католиков, но, что еще хуже, с украинской беднотой, населявшей окраины местечка.

Пан ксендз считал, что деление общества на богатых и бедных установлено самим богом, существовало от века и будет существовать всегда. Конечно, две трети прихожан пана ксендза жили очень бедно, но ведь никто не запрещает им разбогатеть, а если богатство не дается в руки, то, значит, такова воля всевышнего. Бедность же некатолической украинской части населения пан ксендз считал естественным и единственно правильным условием существования для еретиков и был бы крайне недоволен, если бы бог по ошибке дал богатство кому-либо из них. И совсем не дело доктора вмешиваться в дела всевышнего и разъяснять голытьбе причины их бедности. Недаром с самого своего приезда Тадеуш Нехода не понравился пану ксендзу. И сын его Ян, студент, учившийся в Варшаве и только на каникулы приезжавший к отцу, тоже весь в отца. Пан ксендз долго терпел старого доктора, хотя и чувствовал, что не такими покорными год от года становились прихожане, и все ниже падал авторитет святого костела и самого ксендза. Терпел и даже не роптал вслух, но и не оставался безучастным, особенно после того как убедился, что доктору Тадеушу Неходе стало что-то известно о комбинациях с золотой костельной утварью. Незадолго до войны жандармы увезли старого доктора. Искали и сына, но не нашли. А вскоре дошли до местечка слухи, что умер старый доктор Тадеуш Нехода в варшавской тюрьме. Правда, гораздо раньше в местечке заговорили, что основные материалы, разоблачающие противоправительственную деятельность старого доктора, жандармы получили от пана ксендза. Говорили, что причиной всему — нарушенная паном ксендзом тайна святой исповеди, но кто из уважаемых людей станет обращать внимание на разные вздорные слухи, тем более на слухи, позорящие служителя церкви.

Правда и то, что одна из самых глубоковерующих прихожанок костела, старая Казимириха — жена сапожника Юзефа, арестованного одновременно с доктором, — простоволосая, с растрепанными космами седых волос, плача и причитая, прибежала к пану ксендзу. Она долго билась о землю на его дворе, перемежая горькие безнадежные рыдания с озлобленными криками и нечестивыми проклятьями по адресу пана ксендза и даже святой католической церкви, а будучи с позором изгнана из ксендзовского дома, повесилась в ту же ночь на старой ветле, стоявшей у самых окон костела. Все это на несколько дней взволновало тихую заводь местечка, послужило причиной разных злокозненных слухов, даже вывело пана ксендза из душевного равновесия, но в конце концов все кончилось именно так, как было угодно всевышнему.

Пан ксендз был твердо убежден в том, что его действия абсолютно совпадают с волей творца и, что не менее важно, с указаниями его наместника на земле, святого отца из Рима.

Даже оставаясь наедине с самим собой, пан ксендз не видел в своих действиях ничего такого, что противоречило бы святым догмам религии. Разве Христос не учил подчиняться властям и разве святая римская церковь не вела из века в век жестокую борьбу с бунтовщиками и крамольниками, со всеми, кто считает, что счастливую и радостную жизнь можно установить здесь на земле силами самих людей, а не за гробом, не в райской обители. По указанию властей и с помощью жандармов всякие нежелательные разговоры в местечке были быстро прекращены, а сам пан ксендз, кроме всего положенного за такую важную для власти услугу, получил в свое распоряжение вино, обнаруженное в кладовых старого доктора.

Говорят, что вино доктор выдавал неимущим больным для поддержания сил, но пан ксендз никогда этому особенно не верил. Уж в чем, в чем, а в глупости ксендз обвинить старого доктора не мог и не допускал мысли, чтобы прекрасное душистое Асти доктор выдавал местечковой голытьбе. Просто, по мнению пана ксендза, старый доктор понимал вкус в вине, и, наверное, тоже был не дурак выпить.

Таким образом, пан ксендз более всего был озабочен тем, как сохранить в целости свое золото и вино, хотя считалось, что пан ксендз небогат и что золота у него вообще не водится. О вине, конечно, все уже забыли, но если немцы, разместившись в доме пана ксендза, пронюхают о золотых и винных запасах, хранящихся в погребе, то… Нет, почтенный священнослужитель совсем не хотел, чтобы немцы узнали, что он, ксендз, совсем не так уж беден. Вместительность немецких карманов и желудков пан ксендз помнил еще с прошлой войны. Нет, вино, собственное вино, тем более настоящее Асти — это вам не позолоченный свинец из костельной ризницы. А слитки золота, в которые пан ксендз в свое время превратил священные сосуды костела, эти тяжелые, но совсем не громоздкие слитки были, по мнению пана ксендза, укрыты совсем ненадежно. Одним словом, пан ксендз пришел к убеждению, что дома золото и вино прятать невозможно. Хотя, конечно, немцы высококультурны и европейцы в полном смысле этого слова, но в завоеванной стране… в общем, пан ксендз решил, что такими ценностями рисковать нельзя. Их надо спрятать и надежно спрятать.

Поэтому нет ничего удивительного в том, что в темную сентябрьскую ночь, когда все местечко спало, пан ксендз вышел из калитки своего дома, и в руках его был не привычный увесистый посох с серебряным набалдашником, а просто железная лопатка-заступ.

Хотя ночь была тиха и безмятежна, но линия темного горизонта во многих местах была выщерблена заревом далеких пожаров. Это надвигались фашисты.

В глухом, заросшем кустами углу местечкового выгона пан ксендз сразу нашел то, что ему было надо. Недаром в последние дни святой отец уделял все послеобеденные часы благочестивым размышлениям в наиболее укромных уголках выгона. В одном из них, среди сплошных зарослей терновника, пан ксендз облюбовал замечательное местечко. Ни у кого никогда не могло появиться желание пробираться сквозь терновые кусты, сплошь усаженные такими длинными и острыми колючками. Сам пан ксендз никогда бы сюда не пробрался, если б случайно не нашел старую тропинку, уже основательно заросшую вереском и шиповником. Тропинка, которой много лет никто не пользовался, привела пана ксендза на вершину холма, замыкавшего выгон. С другой стороны холма заросли терновника сливались с опушкой леса. В самой середине зарослей был маленький пятачок свободной земли. На нем-то пан ксендз и решил создать укрытие для своего сокровища. Более всего пану ксендзу нравилось то, что этот свободный от зарослей пятачок находился на самой макушке холма, видимой из окон его дома. Все-таки и приглядывать можно, и если что подозрительное… Но о такой возможности пан ксендз старался не думать. Ведь без воли всевышнего ни единого волоска не упадет даже с головы грешника. А пан ксендз не был грешником. Со всевышним он находился в приятельских отношениях и вполне мог рассчитывать на его поддержку.

Ночь была темна, но в меру, и очень прохладна. Работа спорилась. Через несколько часов основательная яма, из которой едва высовывалась макушка ксендза с круглой, как блюдечко, тонзурой, была готова. Прихожане никогда не поверили бы, что их обремененный преклонным возрастом и болезнями духовный наставник способен один выворотить такую кучу земли, хотя ведь прихожанам совсем не обязательно знать всю правду про своих пастырей. Достаточно и того, что пастыри знают всю подноготную своих пасомых.

На следующую ночь из ворот ксендзовского двора выехала тяжело нагруженная повозка. На это никто не обратил внимания. Такие же повозки выезжали из многих дворов. Фашистская армия была уже близко, и селяне торопились подальше запрятать нажитое многими годами труда имущество.

На повозке пана ксендза стояли четыре тумбообразных тюка, обшитых брезентом. Пани Ангелина, дальняя родственница, управляющая всем хозяйством ксендза, женщина благочестивая, ровного характера и приятного телосложения, целый день трудилась вкупе с паном ксендзом, переливая вино в четыре двухведерные толстостенные бутыли. Бутыли были очень старинные, из толстого зеленого стекла и для сохранности вставлялись в тяжелые свинцовые чехлы. До этого они добрых два столетия валялись в кладовых костела. Для чего они употреблялись раньше, никто уже не помнил. Но в том, что они все же сохранились, Пан ксендз определенно усматривал божественное предопределение. Теперь эти бутыли, наполненные вином, вставленные в свои надежны чехлы и доверху обшитые брезентом, солидно чернели на повозке. Рядом с ними лежал скромный тючок, тоже обшитый брезентом. Пан ксендз очень поднатужился, когда выносил его во двор и взваливал на телегу, а пан ксендз, несмотря на возраст, был еще, как говорится, мужчина в соку. Ох и тяжело снимать весь этот груз с повозки и спускать в яму. Пан ксендз и пани Ангелина совсем измучились, пока сделали все, как надо.

Предварительно пан ксендз, опустившись в тайник, закопал в самое дно ямы небольшой тючок, а затем уже сверху были поставлены и закрыты сосуды с вином, и земля добросовестно утрамбована. Затем, уничтожая следы своей работы, пан ксендз проявил замечательные знания и способности в маскировке. Он и пани Ангелина трудились столь вдохновенно, что совсем не замечали пота, градом лившегося с их лиц. Пан ксендз даже ни разу не вспомнил про боли в пояснице, на которые он жаловался прихожанам последние двадцать лет. Но зато, когда все было закончено, самый опытный глаз не разобрался бы, где, в каком месте маленькой полянки, среди терновника на вершине холма, скрыты главные сокровища пана ксендза. Закончив работу, пан ксендз и пани Ангелина даже обменялись чистым радостным поцелуем. Поцелуем безгреховным, не могущим кинуть никакой тени на высоконравственную особу пана ксендза.

Усталые, но довольные, они отправились домой, а к вечеру следующего дня в местечко вошли фашисты.

Прошло более четырех лет. Август сорок четвертого года ворвался в это богатое польское местечко с грохотом военной грозы. Линия фронта проходила в каких-нибудь девяти-десяти километрах. Перекресток многих дорог, сходившихся в этом месте, в свое время дал местечку возможность разбогатеть. Теперь же этот перекресток проклинали все жители местечка. Немцы во что бы то ни стало старались удержать этот важный узел коммуникаций. Но наступавшие с еще большим упорством стремились овладеть им. Поэтому несколько раз за день в местечке налет советской авиации сменялся артналетом из тяжелых пушек, а затем начиналась новая бомбежка. Жители местечка, забрав с собой все самое ценное имущество, дневали и ночевали в «схронах»[1].

В самом надежнейшем во всем местечке схроне сидел пан ксендз. Завывание приближающихся тяжелых снарядов заставляли пана ксендза молниеносно удирать в самый дальний угол убежища и для большей безопасности закутываться в толстое ватное одеяло, на которое пани Ангелина сверху накладывала еще мягкий пуховик. Под такой защитой пан ксендз, скорчившись и крепко зажмурившись, чувствовал себя в относительной безопасности.

В момент редких затиший пан ксендз, как и все жители местечка, вылезал подышать свежим воздухом и посмотреть, что делается на белом свете. Впрочем, каждый смотрел по-разному. Большая часть жителей затаенно, но со страстной надеждой ждала прихода русских, а кое-кто, и пан ксендз больше чем кто-либо, откровенно ожидали изменения ситуации в пользу фашистов и, вылезая, первым долгом осведомлялись — не отбросили ли большевиков? Не прибыли ли какие-либо сверхмощные танки? Не подошли ли к немцам подкрепления?

Но очередной артналет или бомбежка, вселяя надежду в большинство и лишая всякой надежды меньшинство, заставляли и тех и других нырять в схроны, щели и прочие убежища.

Спокойнее всего чувствовали себя восемь ведер вина и золото, закопанные паном ксендзом на холме, в зарослях терновника.

В точно такую же темную ночь, в какую четыре года тому назад пан ксендз закапывал свое сокровище, десяток советских разведчиков, перешедших фронт со специальным заданием, с трудом пробравшись сквозь заросли терновника, расположились на заветной для пана ксендза полянке. Лейтенант Чернов шепотом, но достаточно убедительно приказал:

— Чтобы через два часа ни один поверх земли не торчал. Окопаться и замаскироваться.

Вот тут-то и произошло самое удивительное происшествие в жизни самого отважного разведчика, одного из гвардейских соединений на первом Белорусском фронте. Разведчик Белов, здоровенный тридцатипятилетний сибиряк, копая для себя окоп, вдруг наткнулся на какие-то странные предметы.

— Гвардии лейтенант, а, гвардии лейтенант! Тут какая-то хреновина из земли лезет, — шепотом доложил он лейтенанту.

— Что там у тебя из земли лезет? — лейтенант спустился в наполовину открытый окоп и в темноте ощупал откопанные Беловым предметы.

— Вот тебе на, до войны три года занимался археологией, а такие экземпляры первый раз встречаю. Копай дальше, да осторожно. Повредить можешь.

Через час все четыре отшельника были извлечены на свет божий. Впрочем, свету было не более, чем в наглухо закрытом сундуке. Ночь была удивительно темной.

Потребовался всего десяток минут для того, чтобы установить, как открываются сосуды, извлеченные из земли, что в них налито и даже качество содержимого. Качество всем понравилось, и разведчик Белов выразил всеобщее мнение, заявив, что с таким «боекомплектом» здесь можно занимать круговую оборону и держаться до полного израсходования этого самого «боекомплекта».

Видя такое единодушие в своих подчиненных, лейтенант Чернов приказал расширить свой окоп и спустить туда все четыре посудины, заявив при этом, что до подхода полка каждый разведчик будет получать только по сто граммов «наркомовской» нормы и ни грамма больше.

— Вот подойдет полк, так видно будет, — обнадеживающе закончил лейтенант Чернов и приказал продолжать окапываться.

Но в эту ночь Белову определенно везло по части археологии. Через несколько минут снова послышался его шепот:

— Гвардии лейтенант! Тут я, кажись, до закуски докопался.

Негромко прошуршал вспарываемый острым ножом брезент, чуть треснула отдираемая крышка ящика, топкий луч фонарика на мгновение осветил ящик и дно прикрытого плащ-палаткой окопа, и даже привыкший ничему не удивляться лейтенант Чернов изумленно присвистнул.

— Да, это тебе не вино. Сколько тут этого добра? — Белов приподнял обеими руками ящик, покачал его и авторитетным тоном заявил:

— Пуда полтора будет, не меньше, ежели с тарой вместе считать. Ну, на ящик более пятисот граммов скидывать — грех. Он же фанерный.

Чернов с минуту подумал и приказал Белову:

— Закопай этот клад поглубже, только в другое место. Всякое может случиться. Если придется прорываться, не тащить же с собой. Но и прежнему хозяину оставлять его нет расчета. Пройдет полк — доложим командиру. Найдут этому добру настоящего хозяина.

Срок подхода полка во многом зависел от самих разведчиков. Холм, заросший терновником, с востока был прикрыт лесом, немецким наблюдателям бесполезен и не привлекал внимания фашистских офицеров. Но с него прекрасно просматривалось все местечко и лучший пункт для корректировки огня тяжелой артиллерии трудно было придумать, А в группе Чернова, кроме разведчиков, находились два корректировщика и радист с рацией.

На следующий день немецкий гарнизон местечка убедился, что значит прицельный огонь тяжелой советской артиллерии. Танковая колонна и бензозаправщики, укрывавшиеся на день в кладбищенской роще, уже к восьми часам утра превратились в груду пылающего железного лома: штаб какого-то соединения, расположившийся в школе, был накрыт артиллерийским залпом столь основательно, что явившиеся через полчаса санитары только грустно покрутили головами и отправились обратно. А еще через десять минут разведчик Нурбаев, наблюдавший за этим участком, доложил Чернову, что в развалинах школы ползает, видимо, немецкая похоронная команда, собирающая и складывающая в кучу все, что осталось от фашистских штабистов.

Движение по дорогам, проходившим через местечко было совершенно прекращено артиллерийскими шквалами, разметывающими вдребезги пехотные, а заодно и все прочие колонны, осмелившиеся двигаться по этим дорогам. Важнейший дорожный узел советскими гвардейцами был действительно завязан таким узлом, что стал совершенно бесполезен для фашистской армии.

Умелая работа разведчиков-наблюдателей и меткий огонь дальнобоек оказали свое влияние на ускорение наступления советских войск. Уже к вечеру первого дня в местечко стали входить колонны отступавших фашистских полков. Правда, из местечка они не выходили, а удирали врассыпную, потеряв большую часть своего состава. А вслед им гремели разрывы тяжелых снарядов советской артиллерии.

К утру второго дня по местечку била прямой наводкой полковая артиллерия, а в полдень лейтенант Чернов рапортовал командиру полка о выполнении взводом разведки порученного задания.

Командир полка, подполковник Шатов, плотный сорокалетний крепыш из потомственных кировских лесорубов, слушая рапорт лейтенанта Чернова, медленно ходил по просторной горнице в доме, занятом под командный пункт полка.

У ног Чернова стоял ящик с золотом. Когда Чернов, кончая рапортовать, доложил про выкопанные трофеи, Шатов резко остановился и спросил:

— Где золото?

Лейтенант, подняв тяжелый ящик с пола, поставил его на стол в переднем углу комнаты. Когда брезент и крышка ящика были сняты, подполковник, положив на широкую твердую ладонь три желтых тускло блестевших слитка, недоверчиво принялся рассматривать их. Вдруг он сбросил слитки с ладони в ящик и, слушая чистый приятный звон благородного металла, взглянул на лейтенанта непривычно растерянным взглядом.

— Ишь, ты! А ведь и в самом деле золото. Какая же это гадина такое богатство в землю закопала? Сколько его тут?

— Сто двадцать семь слитков. Вес их примерно одинаков. Думаю, что килограммов двадцать пять будет, — ответил Чернов.

Подполковник с минуту помолчал, задумчиво вороша рукою слитки. Негромкий, приятный перезвон наполнил горницу.

— Сейчас доложу комдиву. Он укажет, куда это добро направить. Напиши письменный рапорт.

Подполковник вышел в соседнюю комнату к аппарату. Через полминуты послышался его низкий густой голос и смех. Чернов, присев к столу, торопливо писал рапорт о находке, и хотя, прежде чем идти к командиру полка, лейтенант сам в присутствии всего взвода трижды пересчитал слитки, но сейчас он недоверчиво косился на ящик.

«Не ошибся ли, когда считал? Черт его знает, не мешало бы пересчитать еще раз. Ведь это не что-нибудь, а золото». Но вошел командир полка и уже от двери: заговорил:

— Комдив благодарит и велел представить к награде всех, кто участвовал в операции. Сейчас комиссию пришлет. Золото будет передано польскому демократическому правительству.

На прощанье подполковник спросил Чернова:

— А вина, говоришь, четыре бутылки было? А теперь сколько осталось? — подполковник хорошо знал возможности своих разведчиков.

— Все четыре бутылки почти полные, — не моргнув глазом, ответил лейтенант Чернов.

— А вино хорошее?

— Очень хорошее. Самого высшего сорта, — с глубоким убеждением подтвердил лейтенант.

Подполковник иронически покосился на своего любимца.

— Так хорошее, говоришь, вино высшего сорта? Ну что же, мы его на хорошее дело и употребим. Сдай его на склад ПФС, да скажи там, что я приказал немедленно, слышишь, немедленно все вино отправить в медсанбат. Для раненых. Понял? Все!

Чернов повернул к выходу.

— Да стой-ка! — окликнул его вновь подполковник, — мы здесь три дня простоим, пополнение получать будем. Всех своих в бане помыть и все прочее привести в порядок. А вино не забудь сейчас же отправить. Действуй…

Еще не затихли за дальней окраиной глухие раскаты рвущихся снарядов, а в улицы местечка уже стали втягиваться обозы и колонны войск второго эшелона Красной Армии. Пан ксендз тоже вылез из своего убежища. Пани Ангелина уже с полчаса шмыгала в домике, обливаясь потом и слезами. Нелегко было добродетельной пани убедиться в том, что недавние постояльцы, такие грозные фашистские офицеры оказались просто воришками и, уходя, прихватили с собой на память три чайных и две столовых серебряных, но позолоченных ложки, купленные еще до войны панн Ангелиной поштучно на местечковом рынке. Хорошо еще, что пан ксендз в свое время закопал в подвале все столовое и чайное серебро.

К тому же, очень трудно было пани Ангелине одной, без помощи пана ксендза, припрятывать основательный ворох добра, который не успели забрать постояльцы при поспешном отступлении.

А прятать нужно было понадежнее. Ведь все эти шубы, шали, отрезы, ткани, белье, обувь немцы реквизировали у соседей, жителей этого же местечка. Упаси бог, если кто-либо из прихожан увидит сейчас свое добро в доме пана ксендза. Разве мало завистников? Забыли люди бога и потеряли уважение к его служителям.

Поэтому, во избежание всяческих бед, пани Ангелина уже с полчаса усердно трудилась над укладыванием всего брошенного немцами добра в разные укромные уголки, с нетерпением ожидая, когда же пан ксендз решится покинуть свою нору и прийти ей на помощь.

Выбравшись из схрона и убедившись, что колесница войны уже прокатила через местечко и громыхает далеко на западе, пан ксендз вознес господу богу горячую благодарственную молитву и направился в дом.

Вскоре он торопливой походкой семенил через выгон к холму. Светлы и праведны были мысли ксендза.

«Благодарение богу, золото удалось сохранить от бездонных немецких карманов, вино от ненасытных немецких желудков. Можно спокойно перевезти свои сокровища обратно в подвал. Русских в этом отношении опасаться не приходится. Ведь в мародерстве даже он, пан ксендз, не мог упрекнуть русские войска. Кроме того, хорошо известно, что, изгоняя немцев, советские войска не препятствуют созданию польских органов власти».

А пан ксендз был уверен в том, что новая власть в Польше будет именно такой властью, которая все свои силы направит на то, чтобы сделать Польшу такой же, какой она была до войны. Над этим святым делом немало потрудились умные головы и в Ватикане, и в Лондоне. Да и сам пан ксендз, выполняя волю Рима, а заодно и Лондона, тоже приложил свою руку к святому делу. Даже военная рать для новой власти уже подготовлена. «Армия краева» и «Народовы силы збройны» — это же сила. Недаром в них собрался весь свет старой доброй Польши. Правда, темный народ относится к этим организациям без должного почтения и зовет их просто бандами, но что может понимать простой народ в высокой политике. Пану ксендзу хорошо известно, кто дает средства на содержание армии, кто находится в ее рядах и какие цели она ставит перед собой. Одним словом, власть в послевоенной Польше будет иметь под собой прочную военную базу и, конечно, это будет такая власть, какой именно такая база и нужна. Конечно, возглавлять местную власть в местечке будет или пан Паторжинский — владелец вальцевой мельницы, или пан Юзеф Крушевицкий — заводчик, кожевенный завод которого работал и при немцах. Пан Юзеф — очень деловой человек. Голова. Или уж, на худой конец, управлять местечком будет Станислав Семерка — местечковый адвокат, краснобай и любимец богатых паненок.

Пан ксендз поморщился. Не любит он этого Семерку. Болтун и выскочка, щелкопер к тому же. И все же Семерка, хотя и не очень богат, но из настоящей шляхетской семьи всегда был на виду, всем умел угодить. Конечно, Семерка — это не Паторжинский, но и не какой-нибудь Ян Нехода, сын старого доктора, бунтовщик и безбожник. При воспоминании о Неходе пан ксендз передернул плечами, как от озноба. Еще мальчишкой, в благословенные времена ясновельможного маршала Пилсудского, этот самый Нехода или сидел в тюрьме, или разыскивался полицией на предмет безотлагательной посадки. Отпетая голова, по отцовской дороге пошел. Недаром немцы обещали за голову Яна двадцать тысяч марок и не каких-нибудь оккупационных марок, а настоящих, в золотой валюте.

Хотя панский нунций, посланец святейшего римского папы в Варшаве, неоднократно настаивал на том, чтобы католическое духовенство помогало немецкому командованию вылавливать партизан, но что мог сделать пан ксендз, когда религиозные чувства в народе все больше и больше оскудевают. Даже глубоковерующие католики, открывая свою душу на исповеди, не бывают чистосердечными до конца. Пан ксендз чувствовал это и приходил в ярость, видя свое бессилие. В самом деле, ведь он всего лишь скромный служитель церкви, а не жандармский офицер. Да и весь народ в гестапо не отправить. Пожалуй, совсем без прихожан останешься. И так их с каждым днем становится все меньше и меньше.

Пан ксендз очень сожалеет, что никак не мог дознаться, где укрывался этот отчаянный Нехода.

«Подумать только, двадцать тысяч марок да еще золотом, — сокрушался в душе пан ксендз, подходя к заветному холму, — капитал. Благодарение богу, о Неходе уже месяца три ничего не было слышно. Напоролась, видимо, его отчаянная головушка на случайную немецкую пулю. Может, так неопознанного и зарыли его в наспех вырытую яму. А то просто валяется где-нибудь в глухом углу леса тело страшного для немцев партизанского командира не отпетое, не зарытое на радость воронам. Только даром двадцать тысяч пропало. Никому из хороших людей не пришлось воспользоваться.

Однако даже потеря двадцати тысяч марок золотом не нарушила благостного настроения пана ксендза. Он был человек не мелочный. Тем более, что с каждым шагом пан ксендз приближался к месту, где лежали его сокровища. Идти оставалось совсем немного. Еще метров триста широкой лощиной выгона, затем узкая лента мелкой поросли орешника и дальше начинается тот благословенный терновник, которым зарос весь холм, лежавший в самом конце выгона у опушки леса. На сердце пана ксендза стало легко, и он с благосклонной улыбкой смотрел на окружающий мир. Солнце стояло еще довольно высоко. Пан ксендз взглянул на светило и с удовольствием подумал о том, что до заката еще не меньше трех-четырех часов и, значит, он успеет не только проверить место, где зарыты его сокровища, но и засветло побывать кое у кого из нужных людей. Сейчас настало время действовать. Русская армия пришла и уйдет дальше, а Польша останется, и в ней надо налаживать старую благочестивую жизнь.

При своей ненависти к русским большевикам пан ксендз прекрасно понимал, что сила на их стороне, что фашистов вышибли навсегда, что они больше никогда не вернутся. Пришло время, о котором более полугода назад был предупрежден пан ксендз, когда еще ранней весной ездил в Варшаву и был принят самим нунцием — посланцем святейшего папы.

Мысли ксендза опять вернулись к тому пункту, от которого были отвлечены воспоминаниями о нечестивце Яне Неходе. Конечно, к власти в отвоеванной от фашистов части Польши должны придти наиболее уважаемые люди. Об этом уж позаботятся здесь, в Польше, все те, кто по своему священному сану призван господом влиять на сознание народа, просвещать и воспитывать его, — словом, все служители римско-католической церкви. Но помогут и друзья, находящиеся за пределами Польши. Благодарствие богу, который даже в самую тяжелую минуту не оставил Польшу во власти анархии. Творец всего существующего, даже отдав всю Польшу во власть фашистов-завоевателей, сохранил для нее ее правительство. Конечно, из Лондона оно должно вскоре приехать в Польшу, ибо страну, столько лет бывшую под игом завоевателей, нельзя надолго оставлять без центрального правительства. Ну, об этом, конечно, своевременно позаботятся союзники. Возможно, что пан Миколайчик со своими министрами уже приближается к границам Польши. Пан ксендз попытался представить себе, откуда пан Миколайчик может приехать в Польшу. Неужели через эту, богом проклятую большевистскую Россию? Пан ксендз даже с отвращением сплюнул в сторону. Нет, не может быть. Союзники найдут возможность перебросить польское правительство из Лондона в Польшу по воздуху. Конечно, жаль, что вошли в Польшу и гонят немецких фашистов не американцы, не англичане, а русские, большевики. Если бы судьбами мира управлял пан ксендз, то он обязательно устроил бы так, что в Польшу пришли американцы или, на худой конец, англичане. Даже если бы и на год-два позже, не беда. Ведь терпела же Польша фашистское владычество более пяти лет, могла бы потерпеть еще немного…

По тут плавное течение мысли почтенного священнослужителя было нарушено. Нужно было взобраться на холм.

Разыскав еле заметную тропинку, бочком пробравшись сквозь колючие кусты, пан ксендз с трудом достиг макушки холма и замер в горестном недоумении.

Вся вершина холма была перекопана узкими, глубокими окопами. Окопы сверху были покрыты ветками еще не успевшего повянуть шиповника. Тайник был разрыт. Сокровища бесследно исчезли.

Прошло немало времени, пока пан ксендз, полностью осмыслив происшедшее, разразился проклятиями и такими изречениями, которым в силу их чрезвычайной эмоциональности абсолютно нет места в печати.

В воздухе на большой высоте гудели бомбардировщики. Десятки тяжелых советских машин шли на запад вслед за отступающими фашистами. Летчикам с их орлиной высоты был совсем не виден жирный обрюзглый человек, изрыгавший яростную хулу на все небесное и земное и бесновавшийся на маленькой полянке среди густых кустов терновника.

Полк отдыхал. После трех недель наступления командир дивизии приказал отвести гвардейцев во второй эшелон для передышки. Батальоны расположились в густом сосняке. Цепь отлогих холмов отделяла полк от передовых частей.

За лесом до самого горизонта тянулись поля дозревающих хлебов. Благодатный зной щедрого августовского солнца покрывал золотом зрелости тугие усатые колосья.

В этой золотой бескрайней шири тонули зеленые шапки садов, окруживших приземистые строения хуторов. От каждого хутора тянулись серые ниточки полевых дорог, постепенно сбегавшиеся вдали в одну широкую тесемку грунтовой дороги, где-то за линией горизонта выходившей на асфальт Варшавского шоссе.

Здесь было царство откормленного тупого благополучия. Из-под нахлобученных шапок садов хутора недоверчиво смотрели в окружающий их измученный войной, голодающий мир.

В одном из этих хуторов расположились штаб и командный пункт отдыхавшего полка. Здесь все кругом говорило о незаурядном богатстве хозяина-осадника. Два больших жилых дома стояли по краям усадьбы, а между ними в два ряда тянулись амбары, конюшни и хлева. Крепкие запахи конюшни и хлева владычествовали здесь, изгнав аромат окружавших хутор полей. Хозяин хутора, невысокий кряжистый поляк с насупленными седыми бровями, одетый в порыжелую, на локтях вытертую до красноты черную тужурку, с вежливым неудовольствием приказал сыновьям освободить один из домов для «пана полковника и его офицеров».

Через полчаса после вселения хутор был обжит.

Насупившийся, молчаливый хозяин и два его сына только горестно вздыхали, видя, как на лугу, окружая хутор со всех сторон, появились стрелковые окопчики, отрытые автоматной ротой и взводом разведки, полка. Значительный кусок приусадебного луга был надолго испорчен.

Но передний край был всего в пяти километрах. Учитывая случайности войны, штаб и на отдыхе должен был всегда быть готовым к круговой обороне.

Вскоре на хуторе вновь воцарилась тишина. Хозяин с сыновьями, повздыхав, убрался на свою половину, а солдаты и офицеры занялись каждый своим делом. Кто писал письмо, кто принялся за несложный «текущий ремонт» пообтрепавшегося в боях обмундирования, большинство крепко и сладко спало, наполняя тишину жаркого полдня заливистым храпом.

Спал и сам командир полка подполковник Шатов, раскинувшись всем своим могучим телом охотника и лесоруба на охапке свежего душистого сена, брошенного прямо на пол в одной из комнатушек занимаемого штабом дома.

Рядом с ним, на такой же охапке сена, забористо всхрапывал начальник штаба, успевший перед сном только ослабить ремни и снять сапог с левой ноги. Крепкий, здоровый сон свалил усталого начштаба, и правый сапог так и остался на ноге.

Под окном комнаты подполковника Шатова, в тени густой яблони, спал командир разведки лейтенант Чернов, окруженный своими верными разведчиками, уснувшими в самых живописных позах рядом со своим командиром.

Спали солдаты и офицеры. Спали много потрудившиеся, тяжело уставшие богатыри. Спали, совершенно не беспокоясь о том, что всего в пяти километрах проходит линия фронта, зная, что зорки глаза часовых-автоматчиков и безотказны их меткие автоматы.

Фашистская артиллерия вела методический огонь, постоянно меняя прицел. Каждые две минуты в воздухе слышалось приближающееся гудение тяжелого снаряда, а затем раздавался взрыв.

Иногда снаряд поднимал целый фонтан земли в нескольких сотнях метров от хутора, занятого штабом полка, иногда же взрыв слышался далеко за хуторами, маячившими на горизонте. Противник бил по «площади», не рассчитывая на точное попадание в какую-либо конкретную цель, а стараясь своим неприцельным, но методичным огнем дезорганизовать наши тылы, помешать подходу подкреплений, затруднить доставку боеприпасов. После полудня разрывы стали затихать, уходя все дальше и дальше за желтый пшеничный горизонт.

Когда солнце начало медленно клониться к западу, во дворе снова появился хозяин хутора. Он вышел за ворота, несколько минут простоял там, вслушиваясь в предательскую прифронтовую тишину, но гудение и разрывы снарядов окончательно стихли.

Хозяин расчетливым глазом посмотрел на обширную лужайку, раскинувшуюся перед хутором, еще не изрытую окопами, должно быть, что-то прикидывая в уме. После сенокоса на лужайке уже успела вырасти густая высокая трава.

Хозяин вернулся опять во двор и, переходя от одной двери хлева к другой, широко распахивая их, ворчал:

— Второй день скот без выпаса! Второй день сено травится. Сейчас сожрут, а зимой что? Покупать?

Скоро обширный хозяйский двор был до отказа наполнен скотиной.

— Казя! Янек! — неожиданно сильным и властным голосом закричал хозяин своим сыновьям. — Гоните скот до лужка, второй день скотина на сене стоит. Не напасешься. Кончили немцы стрелять. Перед домом пасите да смотрите, чтобы скотина в пшеницу не забралась. Ну, с богом.

Казя и Янек, такие же хмурые и сутулые, как отец, погнали скот в раскрытые настежь ворота.

Только что проснувшийся разведчик Нурбаев опытным взглядом хозяйственного колхозника посмотрел на выходившее со двора стадо.

«Ого! — мелькнуло у него в голове. — Не бедный хозяин, совсем не бедный. Даже бай настоящий. Одних лошадок восемнадцать голов, коров около тридцати, да овец не меньше сотни, а в хлевах еще и свиньи хрюкают».

В это время во двор вошел худой высокий человек. Увидев хозяина, он сдернул с головы кепку и низко поклонился. Одежда его, кепка, которую он мял в руках, и даже брови и волосы на висках — все было запорошено мукой.

Искоса взглянув на бойцов, хозяин отвел пришедшего в дальний угол двора и о чем-то негромко с ним заговорил. Вслушиваясь в звуки чужой речи, Нурбаев лишь по тону голоса мог догадаться, что хозяин ругался, а пришедший в чем-то оправдывался.

Нурбаев поднялся, пересек двор и вышел за ворота. Стадо паслось уже на лужайке. Сыновья хозяина лежали на траве. Скручивая папироску, Нурбаев с удовольствием смотрел на развернувшуюся перед ним картину. Пасущееся стадо, золотые переливы созревшего пшеничного массива напоминали ему о родных полях, которых он не видел вот уже третий год.

Сзади стукнула калитка, и мимо Нурбаева прошел человек, только что разговаривавший с хозяином. Он шел, все еще держа в руках помятую белую от муки кепку, не решаясь надеть ее на голову. Пройдя на противоположный конец лужайки, он что-то крикнул сыновьям хозяина. Тяжело поднявшись с травы, молодые хозяйчики ушли в дом, а работник, проводив их взглядом, надел кепку и, выбрав место, где трава была пореже и пожестче, уселся на землю. Нурбаев подошел к заинтересовавшему его человеку.

— Здравствуй, товарищ! Как дела? — сказал он, опускаясь рядом с ним на траву.

Но человек вскочил и опять поспешно сдернул с головы кепку.

— Садись, садись! Зачем стоишь? Садись, курить будем. Ты по-русски понимаешь?

— Разумею, пан. Немного разумею. Что угодно знать пану?

— Какой я тебе пан? Это здесь у вас, куда ни плюнь, везде на пана попадешь. Я — товарищ. Да садись ты! — Нурбаев потянул человека за руку, усадил его рядом с собой и спросил:

— Тебя как зовут?

— Юзеф! Юзефом кличут, пан… Не разумею, в каком вы чине?

Познания Юзефа в русском языке были очень ограничены. Однако Нурбаев все-таки понял, что Юзеф — батрак, работает на водяной мельнице, принадлежащей хозяину хутора. Часа два тому назад в плотину мельницы ударил немецкий снаряд. Об этом-то и пришел доложить хозяину Юзеф. А хозяин винит в этом только Юзефа. Сейчас на мельнице остались жена Юзефа с сыном и дочкой. В такое время опасно оставлять женщину одну на мельнице, да хозяин не велел идти обратно, приказал караулить стадо.

Глядя на рваную, пропыленную мукой одежду Юзефа, на его узловатые натруженные руки, Нурбаев вдруг почувствовал к нему жалость.

— А что тебе тут сидеть? Сказал о плотине и иди, пожалуйста, домой. Здесь и так трое мужчин. Без тебя стадо укараулят.

— Что вы, пан, как можно? Хозяин сказал, его воля.

— А почему хозяин своего сына не послал на мельницу? Их ведь у него двое.

— Молодые паничи недавно приехали, пан Казимир — чиновник, в городе служил, большой чин имел, а пан Янек офицером раньше был, воевал за кого-то, а сейчас при отце живет. Любит его пан хозяин. Наследником сделает. Земля ему пойдет, все хозяйство…

Долго беседовал Нурбаев с Юзефом. Батрак, вначале боязливо, с робкой угодливостью ловивший каждое слово разведчика, постепенно осмелел и заговорил с ним просто, от души. Перед советским солдатом раскрылась вся жизнь этого батрака.

— Вот как нехорошо сделано у вас, а еще говорят в Европе народ умный. Совсем по-другому делать надо.

— А вы, пан, русский? Большевик? — спросил Юзеф.

— Я узбек. Наш народ далеко отсюда живет. На востоке. Реку Сыр-Дарью знаешь? Не слыхал? Там мой народ живет. Очень хорошее место. Лучше не надо. Самое красивое, самое богатое. А в партию большевиков меня приняли давно, когда еще на Украине воевали.

— И колхозы у вас тоже есть или они только у русских?

— Есть и колхозы.

— Ксендз наш в костеле говорил про русских, что…

Но что говорил ксендз про русских, Нурбаеву так и не пришлось услышать. В воздухе раздалось знакомое гудение снаряда, и метрах в ста от новых друзей поднялся столб черной земли. Осколки заныли в воздухе. Вслед за этим послышалось новое гудение тяжелого снаряда, а затем еще и еще. Начинался артналет. Нурбаев прижался к стонущей земле. Разрыв грянул чуть дальше предыдущего. Когда разведчик поднялся с земли, он увидел, как Юзеф бегал по пшеничному полю, выгоняя на лужайку далеко разбежавшееся стадо. Со двора спешил сам хозяин с сыновьями. Общими усилиями они собрали скот опять на лужайку и стали загонять его во двор. Но, видимо, немецкие артиллеристы решили наверстать упущенное время, и снаряды пошли часто, один за другим. Вокруг хутора забушевал ураган огня и рвущегося металла.

Скатившись в канаву, Нурбаев крепко прижался к земле, жалея только о том, что так тщательно отрытый им окопчик находился на противоположной стороне хутора. Сквозь грохот разрывов до него доносился рев обезумевшего скота и крики перепуганных хуторян. Воспользовавшись секундой тишины, Нурбаев приподнялся и увидел, что хозяин все еще пытался загнать скот во двор.

— Ложись! Сейчас опять разрывы начнутся! Слышите, снаряды гудят! Пусть бегут коровы, потом соберете! Разбегутся, целее будут. Ложись! — закричал Нурбаев и снова прижался к земле.

Обстрел продолжался. Последние два снаряда легли в самой середине стада. Рядом с Нурбаевым тяжело плюхнулось что-то большое и мягкое. Грохот близких разрывов, словно тяжелый мешок с песком, придавил голову. Артиллерийский налет прекратился так же неожиданно, как и начался. Снова наступила тишина. Поднимаясь с земли, Нурбаев увидел, что-то тяжелое, что упало возле него несколько минут тому назад, было частью могучего быка.

Пошатываясь, еще оглушенный, Нурбаев шел по лужайке, разыскивая среди разбросанных конских и коровьих туш человеческие тела. Перемахнув через палисадник, на помощь Нурбаеву бежали разведчики. Весь луг был покрыт окровавленными тушами убитых и раненых животных. Из обитателей хутора уцелели только Юзеф и младший сын хозяина — Янек.

Молодой хуторянин растерянно возился около выхоленного породистого вороного жеребца. Прекрасное животное беспомощно сидело, опираясь передними ногами в залитую кровью землю. Умные, недоумевающие, испуганные глаза коня были переполнены слезами. Пытаясь подняться на ноги, вороной красавец судорожно, рывками стремился оторвать свое тело от земли, но безуспешно. Янек, ухватив правой рукой челку, левой похлопывал коня по гриве и подбадривающе чмокал губами. Хуторянину не было видно, что левый бок коня, развороченный осколками снаряда, представляет собой сплошную рану и что судорожные попытки коня подняться являются, по существу, его агонией.

К новому хозяину хутора, занятому возней с жеребцом, ползла по земле седая, измазанная кровавой грязью женщина — его мать.

С трудом переставляя худые старческие руки, хрипло дыша, она тяжело волокла по земле свое изуродованное тело. Осколком снаряда старухе перебило позвоночник. Она умирала. Но силы еще не совсем покинули ее, и старуха ползла к единственному уцелевшему сыну, чтобы убедиться, что он действительно цел, что осколки вражеских снарядов не причинили ему вреда. Но, занятый околевавшей лошадью, сын не обращал на старуху никакого внимания. Она, рискуя попасть под удары копыт все еще пытавшегося подняться на ноги жеребца, старалась слабым голосом что-то объяснить сыну, но, не добившись ни слова в ответ, медленно поползла во двор умирать. Хуторянин, даже не заметив старухи, перебежал к левому боку агонизирующего коня и тут только увидел, почему его холеный красавец не мог встать но ноги.

Схватившись руками за голову и покачивая ею, как от нестерпимой боли, он закричал пронзительно, протяжно:

— А-а-а-а! — и смолк.

Юзеф подбежал к молодому паничу и, оправдываясь, заговорил:

— Пан Янек, я все время был при стаде, я не отходил никуда, пан Янек!

Но молодой хозяин, казалось, не слушал. Он стоял, весь измазанный землей и кровью, и смотрел на разорванный конский бок. К месту происшествия спешили полковые санитары.

Из ворот хутора вышел подполковник Шатов. Он остановился, увидев медленно ползущую к воротам старую хозяйку хутора.

— Куда вы ползете? Стойте. Сейчас вас перевяжут санитары.

Но старуха, видимо, уже ничего не понимая, продолжала ползти. Указав вышедшему из ворот санинструктору на старуху, подполковник подошел к молодому хозяину хутора.

— Пан Янек, вы же сами видели, что я был все время при стаде. Пан Янек! Это совсем не моя вина, что все получилось так плохо, — умоляющим голосом причитал Юзеф.

Но Янек, видимо, еще не понимая, что здесь, на лужайке, между убитых быков и лошадей, валяются тела его отца и брата, не отрываясь, смотрел на издыхающую рядом лошадь.

— Пан Янек, что же вы молчите, пан Янек? — уже почти кричал Юзеф.

И пан Янек вдруг повернулся к нему. Тяжелый взгляд его остановился на перепуганном, дрожащем лице батрака.

— Ты! Ты! — визгливым голосом завопил Янек. — Куда смотрел? Почему раньше не загнал стадо?! — ударом кулака в лицо он опрокинул Юзефа на землю. — Ты! Ты! — голосил он, яростно пиная сапогом скорчившееся тело батрака. — Ты! Ты! Сволочь! Опять заснул!

Закрыв лицо и голову руками, Юзеф молча, покорно принимал побои.

Нурбаев первый кинулся на выручку батрака. Он уже размахнулся и… валяться бы хозяину рядом со своим батраком от справедливой солдатской затрещины, но разведчик встретился, взглядом с подполковником. Вместо удара, Нурбаев крепко ухватил взбесившегося хуторянина за шиворот и круто повернул его лицом к командиру полка.

— Что вы! Как вам не стыдно? Чем виноват этот человек? — строго заговорил Шатов. — Вы бы лучше вот так гитлеровцев били, чем своего же брата-поляка. Стыдно.

Хуторянин взглянул на Шатова. Видно было, что он напуган вмешательством русского подполковника и не прочь был бы убежать, но рука Нурбаева продолжала крепко держать его за воротник.

— Отпустите его, Нурбаев! — приказал Шатов и, обращаясь к Янеку, спросил: — Вы понимаете по-русски? — Тот отрицательно мотнул головой. «Врет», — подумал Нурбаев. Да и подполковник, видимо, уверенный, что хуторянин лжет, добавил:

— На территории, отвоеванной Советской армией у гитлеровцев, восстанавливать фашистские порядки мы никому не позволим. Запомните это. Панской Польши больше не будет.

Янек молча смотрел, как санитары положили на носилки его отца и брата, увидел поредевшее стадо, которое разведчики старались согнать в кучу, увидел туши убитых коров, и подбородок его задрожал. По пыльным щекам, оставляя грязные дорожки, покатились слезы, и ярость его сменилась отчаянием. Схватившись за голову руками, Янек плашмя грохнулся на землю и истерически закричал. Он бился головой о землю, скреб ее руками, набирая полные горсти разрыхленного взрывами чернозема, и продолжал громко причитать.

Молча и хмуро смотрели на него солдаты.

— Смотри, как убивается, бедняга, — соболезнующим голосом тихо проговорил пожилой автоматчик и медленным движением стащил со своей головы пилотку. — Горе-то какое. И отца и брата сразу. Почитай, всю семью! Не знаете ли, есть мать-то у него аль нет?

Ему никто не ответил.

Командир санитарного взвода подошел к подполковнику:

— Товарищ гвардии подполковник! Убитых отнесли в дом. Скота побито около тридцати голов, придется срочно закопать. Жара. Кроме того, ранено шесть коров и двенадцать овец. Как с ними быть?

— Дело хозяина. Хотя раненый скот мы могли бы купить, если он хорошо упитан.

Командир санвзвода подтвердил, что упитанность скота очень высокой нормы. И в борщ и с кашей хорошо пойдет.

— Лейтенант Чернов! — приказал Шатов командиру разведчиков. — Пошлите бойца за помпохозом. Пусть купит у хозяина подбитых коров.

Командир санвзвода наклонился над голосившим хуторянином, предлагая ему выпить что-то успокаивающее, но тот, отмахнувшись руками, продолжал биться головой об землю.

— Что он кричит, друг? — спросил Нурбаев Юзефа, стоявшего рядом с ним и концом грязного рукава вытиравшего разбитые губы.

— Он очень страдает, пан! — ответил Юзеф. — Эти несчастные снаряды разорили молодого хозяина. Убито тридцать коров и лошадей. И какие лошади! И какие коровы! Большой урон пану хозяину сделан, большой урон. Горе большое для пана.

— Постой, постой, товарищ, — взволновался Нурбаев. — Ты, наверное, не так говоришь. Скот побили — ерунда; скот нажить можно. Вот отца, брата нажить нельзя. Это совсем плохо. Об этом плачет твой хозяин.

Юзеф иронически скривил свой распухший рот и, понизив голос, ответил:

— Об этом он завтра горевать будет, когда ксендз и соседи на похороны придут. А сейчас пану Янеку горевать нечего. Один хозяин остался, делиться не с кем. Земля — его, скот — его, имущество и деньги — тоже его. — И Юзеф подмигнул Нурбаеву подбитым глазом.

Лейтенант Чернов, молча слушавший этот разговор, усмехнулся и подошел к подполковнику. Переданные подполковнику слова батрака о том, из-за чего сейчас убивается молодой хуторянин, показались Шатову невероятными.

— Да что он, зверь, что ли? Этот самый пан. Может, врет Юзеф?

— Не похоже на это, товарищ подполковник. Я ведь по-польски тоже кое-что уже понимаю и, мне кажется, Юзеф правильно говорит. Янек горюет не об отце с братом, а о своем погубленном скоте.

Вопли Янека стали затихать.

— Прислушивается! — усмехнулся Чернов.

Подполковник круто повернулся и пошел к хутору. Из ворот навстречу командиру полка спешил майор — его помощник по хозяйственной части. Вместе с ним Шатов направился в дом. У самого крыльца Шатова окликнули:

— Пан подполковник! Можно вас на одну только секундочку! — Торопливо подбежавший Янек заговорил на чистом русском языке. — Очень прошу, пане подполковник. Может, явите милость, замените мне подбитый скот на коров из полкового стада. Хоть бы коровок десяток дали… Ведь вам все равно солдат кормить надо, а я бы уж не стал дорожиться. Мои-то ведь коровы породистые да в теле.

— Нет, менять не будем, — резко сказал Шатов. — Купить можем. По государственной цене. Вот, поговорите с майором, — и, указав на своего помощника, подполковник вошел в дом.

Стадо было собрано. Молодой хозяин, уже успев договориться с майором о продаже подбитого скота и немного утешенный хотя бы частичным возмещением потери, стоял у ворот хутора и внимательно осматривал каждую корову, лошадь, овцу, которые входили во двор. Приученные животные сами направлялись в хлев, каждое к своей кормушке.

Только одна старая темно-бурая корова, с тугим, переполненным молоком выменем, не хотела заходить во двор. С протяжным мычанием она бегала по лужайке, то и дело шарахаясь в сторону от развороченных взрывом туш.

— Юзеф, загони ее во двор! — крикнул Янек батраку, присевшему рядом с разведчиками у палисадника. — И что с ней такое, сдурела, что ли, с перепугу?

— Нет, хозяин, не сдурела. Она хоть и скотина, а ведь тоже сердце имеет. Теленка-то у нее забило. Вот она и тоскует, мечется по полянке, — спокойно сказал Юзеф, не трогаясь, однако, с места.

Янек, резко повернувшись к Юзефу, зло посмотрел на него, но, встретив неожиданно дерзкий и спокойный взгляд батрака, вдруг замялся и, отвернувшись, сам направился к лужайке.

Сидевший рядом с Юзефом Нурбаев долго смотрел хуторянину вслед, затем вдруг плюнул в сторону и громко выругался.

— Ты что, Нурбаев? Контузия отходит? — удивился стоящий неподалеку лейтенант Чернов.

— Да как же, товарищ лейтенант? Зло берет меня вот на этого бая. Совсем такого человека понять не могу. Или он немного ишак, или он совсем сукин сын.

Все расхохотались. Даже на опухших губах Юзефа промелькнуло подобие улыбки.

— Что же, он и есть бай. И даже не просто бай, а особо зловредная разновидность бая, выведенного в Польше Пилсудским. Осадник, по-здешнему. Таких здесь много. Они и у нас были, теперь вывелись.

Нурбаев невольно окинул взглядом равнину с тянувшимися до самого горизонта хуторами.

— А ведь сколько их тут! Осадников-то! — сказал он протяжно. — И все такие, как этот.

Чья-то рука легла на плечо разведчика. Нурбаев оглянулся. Видимо, угадав его мысли, Юзеф с улыбкой посмотрел на разведчика и, кивнув головой на дальние хутора, сказал:

— Ничего, пан товарищ! Выведем!

Черные тяжелые тучи медленно ползли над самой землей. Выше туч, надсадно завывая, шли с запада на восток и с востока на запад косяки бомбардировщиков. Ниже туч, на земле, притихшей, ощетинившейся стволами зениток и счетверенных пулеметов, все было залито густой темнотой.

Дождь, начавшийся еще с полудня, к ночи перешел в бесконечный косой от ветра ливень. Ветер бесновался, сердито гудел в тугих телефонных проводах, сгибал почти до земли придорожные кусты, кидал в лица шагавших по шоссе солдат пригоршни холодной дождевой воды.

Было темно и не по-весеннему холодно. Ни одного приветливого огонька не светилось в этой холодной темноте. Казалось, на тысячи верст вокруг нет теплого человеческого жилья. С трудом можно было поверить, что совсем недалеко деловито гудят сотни военных заводов, сосредоточенно готовит победу затемненная, по-фронтовому суровая Москва.

Линия фронта далеко откатилась от столицы, но на каждом шагу все еще попадались, напоминали о недавних боях страшные следы вражеского нашествия. Вдоль шоссе, на месте недавно шумных, залитых ярким светом городков и поселков, тянулись развалины. Скорбно смотрели пустыми глазами оконных проемов обгорелые коробки каменных домов. Поля были изрубцованы десятками километров траншей, эскарпов и контр-эскарпов. Частые ряды надолб из отрезков рельс уходили бесконечными лентами в темноту пустых, незасеянных полей.

По шоссе проносились вереницы тяжело нагруженных машин, тянулись бесконечные колонны пехоты. И машины, и люди упрямо двигались в одном направлении — на запад, в погоню за отступающим врагом.

Темнота скрывала от глаз людей все, что лежало в десятке шагов от дороги. Самый зоркий человек не смог бы рассмотреть, что всего в полуверсте от магистрального шоссе раскинулась обширная дубрава. К ней вела неширокая, но хорошо замощенная дорога. Отделившись от шоссе, дорога скрывалась среди стволов могучих берез и, пробежав с километр по дубраве, заканчивалась у высокой каменной ограды. Крепкие тесовые ворота, окованные для прочности железными полосами, в любое время суток охранялись двумя автоматчиками.

Внутри ограды шумел все тот же густой вековой лес. Белоствольные в два обхвата березы закрывали своими ветвями одноэтажный дом, раскинувшийся в виде огромной буквы «П».

Снаружи дом кажется пустым, необитаемым. Но это впечатление обманчиво. Никогда не замолкают в доме звуки человеческих голосов, шелест военных карт, звонки телефонов. Здесь всегда много людей. Большинство одето в форму офицеров Красной Армии. Большинство, но не все. Нередко здесь можно встретить людей в потрепанных полушубках, армяках и куртках самых различных фасонов. Их одежда почти всегда попахивает хвоей или сеном, с чуть приметной, но стойкой примесью дымки от лесных костров.

Иногда в коридорах или в какой-нибудь из комнат встречаются давно не видевшиеся друзья.

— Жив?

— Как видишь!

— Оттуда?

— Да!

— Ну, что там?

— Звереют… А ты?

— Скоро снова туда…

— Может, вместе удастся…

— Про это, брат, начальство знает. Как прикажут.

Лаконические фразы произносятся обыденным, деловитым тоном, и только потеплевшие глаза да затянувшееся рукопожатие говорят о том, как рады эти двое выпавшему на их долю счастью встретиться живыми и здоровыми на коротком перепутье тайных военных дорог.

Но говор и шум, переполняющие старинное здание, стихают перед большой обитой войлоком и клеенкой дверью. Около нее день и ночь сидит дежурный офицер. За дверью тишина.

…Мотоцикл с коляской, свернув с магистрального шоссе, помчался по дороге, пересекающей дубраву, и круто затормозил у окованных железом ворот.

Навстречу прибывшим стрельнул зеленый луч карманного фонарика. Вспыхнул и сразу же погас.

— Кто идет? — негромко спросили из темноты, ставшей еще чернее.

— Гвардии майор Лосев. Прибыл по приказанию…

— Проезжайте! Ожидают.

Ворота раскрылись. Подъехав к зданию, мотоцикл остановился. Пассажир вылез из коляски и взбежал на крыльцо, а водитель увел машину куда-то в темноту за здание.

Дежурный лейтенант у обитой клеенкой двери встретил прибывшего как старого знакомого.

— А, товарищ гвардии майор! Сейчас доложу. Генерал уже два раза спрашивал.

— Подожди, не спеши. Что у вас тут, пожар, что ли? Ведь я до десятого — свободный человек. Сам хозяин разрешил. А сегодня…

— А сегодня еще только третье на исходе, — соболезнующе подтвердил дежурный. — Генерал в шестнадцать ноль-ноль неожиданно приказал разыскать вас во что бы то ни стало. Где вас нашли?

Лосев рассмеялся.

— В театре, черти. Между вторым и третьим актом сцапали. Ну, ладно. Жми… Докладывай.

Дежурный скрылся за дверью кабинета. Лосев привычным движением провел рукой по борту кителя, проверяя, не расстегнулась ли пуговица, поправил волосы.

Высокий, худощавый, хотя и с широкой грудью, майор Лосев на первый взгляд не производил впечатления очень сильного человека. Лишь приглядевшись, можно было заметить, как натягивались рукава его широкого кителя, охватывая желваки мускулов, когда Лосев сгибал руку. Ему еще не было и тридцати лет. Волосы почти совершенно белого, льняного цвета вились и никак не хотели покорно лежать на голове майора. Очень голубые глаза, белая кожа, яркий румянец «во всю щеку» и широкие ладони с короткими пальцами — все это выдавало в майоре уроженца русского севера, знакомого со стужей, с тяжелым трудом на морозе.

— Войдите! — пригласил лейтенант, появляясь на пороге кабинета.

В большой полутемной комнате за столом, освещенным настольной лампой под низким плотным абажуром, сидел немолодой грузный человек в свободном, немного мешковатом кителе с погонами генерал-майора.

Лицо генерала, затененное абажуром, было почти невидимо. Тускло поблескивало золото погон.

Откинувшись на спинку стула и положив на стол большие тяжелые кулаки, генерал вглядывался в подходившего майора.

— Товарищ генерал! По вашему приказанию…

— Садитесь! — перебил генерал. — Знаю, что по моему приказанию.

Генерал говорил низким, немного хрипловатым голосом.

Майор сел в мягкое кресло перед столом.

— Я вызвал вас, майор Лосев, для того, чтобы поручить вам одно дело. Дело это сложное и… не совсем обычное. Генерал замолчал, как бы собираясь с мыслями. — Лосев, удобно устроившись в кресле, внимательно слушал, не отводя глаз от лица генерала. В глубокой тишине стало слышно тикание лежащих на столе карманных часов.

— Каждую ночь, — снова заговорил генерал, — неизвестная, расположенная во вражеском тылу радиостанция передает в эфир шифровку. Шифр — наш, но снят с употребления уж месяцев восемь. Вот, ознакомьтесь…

И генерал через стол протянул майору лист бумаги, на котором четким почерком было написано:

Возвращая прочитанную шифровку, майор удивленно посмотрел на генерала. Тот усмехнулся:

— Удивлены? Думаете, причем тут разведчики, коль можно послать тяжелые бомбардировщики, и они за полчаса от этого Грюнманбурга только дырку оставят. Так ведь?

Майор пожал плечами и ничего не ответил, но по лицу было видно, что он думает именно так.

Генерал подошел к занавеси, закрывавшей всю стену, и отдернул ее. Перед майором открылась карта Германии.

— На этой карте, — негромко заговорил генерал, — составленной для фашистского генштаба на основании самых последних данных, населенного пункта Грюнманбург нет. А на ней обозначено все, вплоть до путевых будок и отдельно стоящих деревьев.

Майор нахмурился:

— Разрешите спросить, товарищ генерал. Местонахождение передающей станции установлено?

— Очень относительно, — ответил генерал. — Наши пеленгаторы определили, что радиостанция где-то в этом районе. На северо-западе Германии.

Генерал очертил рукой значительный кусок в левом верхнем углу карты.

— Но ведь тут нет ни дорог, ни крупных промышленных городов… — начал майор.

— Дорога, во всяком случае, уже появилась, — прервал Лосева генерал. — Здесь сейчас новая автострада проложена. С побережья к восточным границам. Вон она нанесена на карту карандашом, от руки. А вот в этом лесном массиве немцы для чего-то построили мощную теплоэлектроцентраль. Строительство велось спешно, в условиях полной секретности. Куда идет электроэнергия с этой новостройки, неясно. Во всяком случае, не в центр страны.

Оба замолчали, вглядываясь в интересовавший их участок карты.

— Грюнманбург где-то здесь, — продолжал генерал. — В треугольнике, нижней стороной которого является автострада до ее поворота на юго-восток, а вершиной — вон тот мысок на побережье. Железная дорога пересекает треугольник с севера на юг.

— Но ведь в каждой стороне треугольника будет чуть не сотня километров, — на глаз прикинул Лосев.

— Сто двадцать, — поправил генерал. — Уже измерили.

— Да-а, — протянул майор Лосев. — Есть где погулять, пока разыщешь этот самый Грюнманбург.

И снова установилось молчание. Лосев изучал указанный генералом треугольник карты уже как место своих будущих действий. В натренированной памяти разведчика запечатлелись названия населенных пунктов, извилистые дороги местного значения, голубые линии речек и речушек.

— Вот откуда-то из этого места Германии каждую ночь несется к нам голос друга, — нарушил молчание генерал, задергивая карту, и Лосев услышал в его голосе непривычное волнение. — Неизвестного друга… Каждую ночь, чаще всего между двадцатью четырьмя и часом.

— Странное название у этого населенного пункта, — вслух размышлял Лосев. — Грюнманбург — Город зеленых людей. Оно или очень старинное, или придумано каким-нибудь мистиком. И почему ориентиром для бомбежки избран дубовый лес? В городе — и дубовый лес… Странно.

— Странного во всей этой истории немало, а бесспорно только одно: шифровку передает наш человек. Дезинформация исключается по целому ряду причин. Я лично думаю, что автор шифровки — наш советский летчик или радист, захваченный в плен фашистами. Держат сокола за решеткой, а он и оттуда пытается Родину об опасности предупредить. Передачи начинаются в самые различные часы ночи и обрываются всегда неожиданно, иногда на середине слова. Полного текста шифровки принять ни разу не удалось. А координаты Грюнманбурга, видимо, в самом конце текста. Видимо, радисту что-то мешает, — продолжал генерал, усевшись на свое место. — Ясно, что фашисты замышляют какую-то пакость. И, конечно, в первую очередь эта пакость угрожает нам. Хотя что-то уже пронюхали и наши союзники. Они серьезно обеспокоены. Вот, познакомьтесь.

И генерал, достав из папки, лежавшей на столе, документ, протянул его майору.

Пока Лосев внимательно читал поданную ему бумагу, генерал позвонил. Дежурный офицер вошел в кабинет.

— Материалы, которые я приказал подобрать, готовы?

— Так точно!

— Давайте.

Дежурный скрылся и через минуту вернулся с объемистой папкой. Подав ее генералу, он снова вышел, плотно притворив за собою дверь.

— Безусловно, союзники тревожатся о том же, о чем идет речь в шифровке, — задумчиво проговорил майор, возвращая документ генералу. — Только, что это с ними? Ведь они прямо в панику ударились.

— Ну, у нас нервы покрепче, как-нибудь выдержим, не испугаемся. Но шифровка — сигнал серьезный. К сожалению, координаты Грюнманбурга нам неизвестны. Установить же их необходимо, и в самый короткий срок. — Генерал пристально взглянул на майора, быстро поднявшегося с места. — Установить местонахождение пункта Грюнманбург и разведать, что там фашисты готовят на нашу голову, поручается вашей группе, майор Лосев. Сегодня ночуете здесь. Комната вам приготовлена. Ознакомьтесь с материалами. — Генерал подал майору папку, принесенную дежурным. — Организация переброски вашей группы в тыл противника, связи с вами и прочего поручена, как всегда, подполковнику Черкасову. На всю подготовку даю трое суток — семьдесят два часа. Понятно?

— Вполне, товарищ генерал.

— Забросим вас в район автострады, так сказать, в середину основания треугольника. Здесь сплошные леса, правда, молодые, но в первые дни они вам будут надежным укрытием. Для того, чтобы выполнить задание, кому-нибудь из вас, а может быть, и всей группе придется легализоваться. Познакомьтесь с материалами, уточните детали с Черкасовым, подготовьте группу, а за сутки до переброски доложите мне свои соображения Вопросы есть?

— Все понятно, товарищ генерал, вопросов не имею, — негромко ответил Лосев.

Генерал подошел к Лосеву, и, дружески положив руки ему на плечи, слегка потряс майора.

— Загонял я тебя, Николай Михайлович. Сам дал тебе десять дней отпуска, да, видишь, ничего не вышло. Не обижайся. Некого послать. Лучше тебя с этим делом никто не справится.

— Что вы, товарищ генерал, — растроганно ответил Лосев. — Какая обида! Отдых нам сейчас и не положен. На то и война. Отдыхать после войны будем.

— Ой ли! — лукаво улыбнулся генерал, все еще держа майора за плечи. — Боюсь, что и после войны у нас дел будет не меньше. Кое-кому очень не понравится, что мы бьем, а не нас бьют. Так что после войны… Ну, да это еще когда будет!.. Ты вот сейчас смотри. Береги себя и людей. Ну, пока, действуй. — И генерал с грубоватой нежностью похлопал майора по плечу. — Иди!

Забрав папку и попрощавшись, Лосев, направился к двери. Уже на пороге он услышал окрик генерала.

— Николай Михайлович!

— Я слушаю вас, товарищ генерал, — повернулся майор.

— Позывные для радиосвязи я тебе дам сейчас. Твоими позывными будет слово, — генерал на мгновенье замолк и затем, понизив голос, торжественно произнес: — «Россия». Понял?

— Понял. Мои позывные — «Россия», — почти шепотом ответил генералу майор Лосев.

Расположившись в отведенной ему комнате, майор Лосев решил перед сном познакомиться с материалами, полученными от генерала.

Папка была объемистой. В ней было много вырезок из иностранных, в том числе и немецких газет, записей перехваченных радиосообщений, копий, донесений, несколько брошюр. И все это относилось к району будущей деятельности группы разведчиков майора Лосева.

Увлекшись, Лосев не замечал, как проходила ночь. Уже под утро, взглянув на часы, он с сожалением оторвался от папки и стал раздеваться. Но в этот момент в дверь постучали.

— Войдите, — разрешил Лосев, натягивая на себя только что снятый китель.

В дверях стоял незнакомый лейтенант.

— Вы гвардии майор Лосев? — спросил он.

— Да.

— Только что звонил подполковник Черкасов. Он просит приехать в госпиталь номер два. Приказал передать, что в госпиталь доставлен раненый, с которым вам необходимо поговорить.

— А где этот госпиталь номер два? — недоумевая, о каком раненом идет речь, спросил лейтенанта Лосев. — И как я туда доберусь?

— Машин, к сожалению, сейчас нет. Вам придется ехать на мотоцикле. Водитель знает дорогу. Да это совсем недалеко. Километров четырнадцать-пятнадцать. Что прикажете ответить подполковнику Черкасову?

— Доложите, что я выехал, — ответил Лосев.

«Что это за раненый? — размышлял майор, сидя в коляске мотоцикла, мчавшегося сквозь ночь и непогоду. — Может быть, найден кто-либо, бывший в тех местах до войны? А может быть, радист? Да нет, невозможно. Ведь шифровку передавали еще вчера. Кто же?..»

Не найдя подходящего ответа, майор поплотнее надвинул капюшон плащ-накидки, стараясь уберечься от хлеставшего прямо в лицо дождя.

Подполковник Черкасов встретил Лосева в вестибюле госпиталя, разместившегося в двухэтажном здании школы-десятилетки.

Щуплый с виду, подвижной человек лет сорока, всегда занятый десятками неотложных дел, подполковник Черкасов был кадровым офицером. Лучшей из всех существующих на земле профессий он считал профессию разведчика. Источником постоянной и тайной скорби подполковника было то, что рост его, даже при двойной подошве сапог, не превышал ста пятидесяти сантиметров. Это делало фигуру Черкасова слишком необычной, привлекавшей внимание. А ведь разведчик ничем не должен выделяться, даже малым ростом. Короче говоря, уже более десятка лет подполковник Черкасов не был за рубежом, хотя ни одно ответственное разведывательное мероприятие не обходилось без его незаметного, но совершенно необходимого участия. Затаив в глубине души горечь, подполковник весь свой талант и опыт разведчика отдавал на то, чтобы помогать своим друзьям по оружию, облегчать им путь к успехам.

Схватив Лосева за руку, подполковник потащил его на второй этаж. Там начальником госпиталя Черкасову была отведена на сегодняшнюю ночь маленькая изолированная комната.

— Понимаешь, Коля, — зашептал он, плотно закрыв дверь комнаты. — Тебе здорово повезло. Партизаны под Винницей захватили немецкую машину. А в ней, оказывается, ехал-какой-то Отто фон Бломберг. — Так его со всеми чемоданами и портфелями сюда доставили. И, понимаешь, как получилось. Уже на нашей территории этот самый Бломберг под бомбежку попал. Ну, и… в общем, кажется, не выживет. Он бредит. Про Грюнманбург несколько раз упоминал. Понимаешь? Я поэтому и вызвал тебя.

— Где он сейчас, этот Бломберг?

— В отдельной палате, конечно. Там двое наших. С тех пор, как он в госпитале, каждое его слово стенографируют.

Накинув белоснежные халаты, оба офицера вышли в коридор и направились в противоположный конец здания.

Шагая впереди и поминутно оглядываясь на идущего следом майора, подполковник Черкасов с довольным видом говорил:

— Если даже и не удастся привести этого Бломберга в сознание, мы все же многое узнаем из его бумаг. У него в чемодане — целая связка писем и альбом фотографий.

— Это хорошо. Но лучше, если бы он сам заговорил…

Коридор был пуст. Из-за плотно закрытых дверей палат не доносилось ни звука. Только в самом конце коридора около крайней двери неслышно шагал взад и вперед пожилой автоматчик.

Офицеры вошли в палату.

В небольшой комнате с широким многостворчатым окном помещалась одна койка. На ней неподвижно вытянулся человек, укрытый белой простыней. Только длинные тонкие руки багровели поверх простыни. Одна рука была вытянута вдоль тела, другая, согнутая в локте, опущена на грудь. Ее пальцы беспрерывно двигались, как бы подбирая что-то, лежащее на груди, и брезгливо отбрасывая в сторону.

Лосев обратил внимание на холеные ногти фашиста. На безымянном пальце сверкал старинный перстень с печаткой.

«Из крупных, — пронеслось в голове майора. — Аристократ».

Лицо фашиста было пунцово-красным, глаза широко открытые, но мутные, без всякого проблеска мысли. Запекшиеся губы беспрерывно произносили то бессвязные слова, то целые фразы, обращенные к кому-то отсутствующему. Бред иногда понижался до шепота, то вдруг поднимался до крика. Но глаза по-прежнему были бессмысленными, лицо неподвижно и только пальцы конвульсивными движениями все сбрасывали и сбрасывали что-то с груди.

У изголовья раненого на раскладном стуле сидела девушка и, вслушиваясь в бессвязный бред фашиста, заносила на разлинованный лист блокнота размашистые стенографические знаки. Ее напарница отдыхала, сидя на таком же стуле с противоположной стороны кровати.

Рядом с небольшим столиком, поблескивавшим склянками с лекарствами и шприцами, оперлась спиной о стену молоденькая медицинская сестра. Тут же сидел на табуретке врач. Оба с таким напряженным вниманием вглядывались в лицо раненого, что це заметили вошедших в палату офицеров.

— Ну, что? — нетерпеливо спросил Черкасов.

— Все так же, — подняв голову, ответил врач. — Агония. Минут через двадцать наступит конец.

Майор Лосев подошел к изголовью фашиста. Одна из стенографисток поднялась со стула, уступая майору свое место. Бломберг что-то шептал. Чтобы не упустить ни слова, Лосев склонился над раненым. Тот уставился на него мутными бессмысленными глазами и заорал по-немецки:

— Фран! Осел! Давай назад! Партизаны!

Лосев даже вздрогнул от неожиданности, но раненый, уже успокоившись, заговорил ласковым, немного снисходительным тоном:

— Лотта, девочка, это мой последний выезд на Восток. Мне обещал Гиммлер… Генералу Лютце давно пора в архив… Через две недели мы встретимся в Грюнманбурге… Сейчас я должен ехать… Опасности никакой. Ведь в Виннице ставка фюрера… фюрера… русские… Я тебе привезу… — и вдруг, без всякого перехода, умирающий замурлыкал джазовую нескромную песенку:

Лосев поднялся со стула и подошел к врачу.

— Скажите, товарищ, есть ли какая-либо возможность хотя бы на минуту вернуть раненому сознание?

— Никакой! — развел руками врач. — Слепое ранение черепа, проникающее в мозг. Кроме того, уже наступила агония. Если бы его доставили к нам хотя бы на час-два раньше…

Переглянувшись, Лосев и Черкасов попрощались и вышли из палаты. По коридору несколько минут шли молча.

— Кто он такой? — заговорил Лосев, когда друзья вошли в комнату подполковника.

— Полностью, понимаешь, еще не установили, — пожал плечами Черкасов. — Звание у него немалое: что-то вреде генерала и к тому же эсэсовского, но из новоиспеченных. И притом какой-то странный этот самый без пяти минут генерал. Он, по-моему, химик или физик.

— Да-а? — вопросительно протянул Лосев.

— Да, да! — подтвердил Черкасов. — У меня есть подозрение, не родственник ли он маршалу фон Бломбергу. Хотя… Бломбергов в Германии — как у нас Петровых. К утру установим все данные полностью.

— А что за альбом обнаружен в его чемодане? — спросил Лосев, усаживаясь на табуретку.

— Альбом интересный. Этому Бломбергу, видимо, здорово доверяют заправилы Германии. В альбоме есть фотографии, на которых Бломберг снят и с Гитлером и с Гиммлером.

— Это, пожалуй, интересно, хотя и не самое главное, — словно размышляя вслух, заговорил Лосев. — А пейзажные снимки в альбоме есть?

— Специально пейзажных мало. Фотографий женщин, снятых на фоне природы, много.

— Очень хорошо, — довольно потер руки Лосев. — Знаешь что, Сеня? Можно будет к утру приготовить мне запись бреда, письма и альбом?

Черкасов рассмеялся:

— К утру? Да ты, дружище, спятил. — Подполковник подошел к окну и отвернул светомаскировочный занавес. На улице было светло, солнечный диск поднимался над омытой ливнем землей. — К утру, понимавши, никак не могу. Разве к завтрашнему…

— Что ты! — даже привскочил на табуретке Лосев. — К завтрашнему нельзя. Ведь генерал дал на подготовку только семьдесят два часа.

Подполковник подошел и сел рядом с Лосевым.

— Вот что, товарищ гвардии майор, — заговорил он строго, в то время, как глаза его смеялись. — Как старший по званию и ответственный за организацию твоей экскурсии приказываю поехать и немедленно лечь спать. Спать до… — Черкасов взглянул на ручные часы, — до восемнадцати ноль-ноль. Без разговоров, — погрозил он кулаком, видя, что Лосев хочет протестовать. — Когда материалы будут готовы, сам разбужу.

Видя, что возражать бесполезно, Лосев поднялся и стал надевать шинель. Черкасов, не двигаясь с места, смотрел на него ласково, по-отечески. Когда Лосев, уже затянув ремень, надел фуражку, Черкасов вдруг соскочил с табуретки, побежал к майору, обнял за талию и, заглядывая снизу вверх ему в глаза, таинственно зашептал:

— Эх, Колька, какую я тебе переброску к фашистам в тыл придумал! И генерал утвердил. Слова не сказал. Пальчики оближешь. — Отступив на шаг, он вдруг строго спросил: — Ты самолетом-то управлять не разучился?

— Думаю, нет. А что? — удивился Лосев.

— А если придется вести тяжелый? Двухмоторный?

— И двухмоторный поведу. А что?

— Ничего. Приказываю ехать и спать до моего прихода. Выполняйте приказание, гвардии майор Лосев.

— Есть выполнять приказание! — с подчеркнутой четкостью откозырял Лосев. — Поеду спать, но после сна я злой бываю. Не будут готовы материалы — съем тебя без остатка, с петлицами и даже с сапогами, — свирепо прорычал Лосев, — не посмотрю, что ты подполковник. Учти это, Сеня. Пожалей свою молодость.

К станции Зегер подходил товарный эшелон. Двери вагонов были задвинуты, и запоры закручены толстой проволокой. Каждый третий вагон был тормозной. На тормозных площадках стояли пулеметы, и дежурили эсэсовцы. Груз, запертый в вагонах, охранялся бдительно — можно было подумать, что в этом эшелоне перевозится весь золотой запас Германии.

Однако в вагонах перевозилось не золото и не товары. Когда поезд останавливался на станциях, сквозь стенки вагонов можно было расслышать приглушенные стоны и слабые крики. Иногда на остановках запертые в вагонах люди начинали стучать в двери. Тогда ближайший эсэсовец расстегивал черную лакированную кобуру, вытаскивал тяжелый вороненый пистолет, не целясь, стрелял в вагон и даже не интересовался результатами выстрела.

В эшелоне уже третий день без пищи и воды изнывали люди. Набитые, в полном смысле слова, как сельди в бочке, они не могли ни лечь, ни даже сесть. Они могли только стоять, стоять в ужасном строю, где живой был прижат к уже умершему и не имел возможности освободиться от близости мертвеца.

В самом дальнем углу одной из этих тюремных камер на колесах томилось несколько девушек. Притиснутые к жесткой стенке вагона, измученные жаждой и голодом, девушки все же находились в несколько лучшем положении, чем остальные их товарищи. Металлический лист верхнего люка над головами девушек был сильно погнут и неплотно прилегал в пазах. Оставалась щель всего в два пальца, но и это было уже облегчением. При движении эшелона в щель врывались струйки свежего воздуха, особенно когда, идя под уклон, паровоз набирал скорость. Кроме того, сквозь узкую щель можно было увидеть кусочек неба, пусть даже серого, пасмурного неба.

Привлекал этот угол еще и тем, что здесь, в стенке вагона, на уровне глаза человека, из доски выпал сучок. Через это крошечное отверстие узники могли выглянуть в мир людей, не запертых в вагоны для скота.

Девушки по очереди дежурили у отверстия, с трудом меняясь местами. Все они говорили по-французски и по-немецки. Белокурые или русые, они почти все с самого рождения были бельгийскими подданными. Были. Сейчас они на территории фашистской Германии и называются одним коротким словом «юде» — еврей.

— Что там видно, Марта? — обратилась одна из девушек к подруге, занимавшей место у отверстия.

— Подъезжаем к станции, — отозвалась Марта. — Виден какой-то городок.

Замолчали. В товарном вагоне, переполненном измученными до последней степени людьми, было относительно тихо. Заключенные знали, что они обречены, что избавления ждать неоткуда, просить или умолять о помощи некого. Лязг буферных тарелок, перестук вагонных колес, скрип разболтанных стоек заглушали бред умирающих, негромкие стоны измученных людей.

— Ты ведь здешняя, Грета! — снова заговорила девушка. — Куда мы сейчас приехали?

— По-моему, это Зегер, — отозвалась Грета, высокая, стройная блондинка.

Густые, редкого серебристого отлива волосы Греты были заплетены в две толстые косы и обвиты вокруг головы. Все невзгоды и лишения не смогли уничтожить или хотя бы обесцветить красоту девушки. Грета даже сейчас была исключительно красива — с гордо поднятой головой, и тонкими чертами лица и четко очерченным волевым ртом. Большие синие глаза с золотистыми искорками смотрели внимательно и строго. Поддерживая ослабевшую подругу, Грета повторила:

— По-моему, это Зегер. Здесь военные заводы. Они раньше…

Но что было раньше с этими заводами, подругам узнать не удалось. Вагон вдруг сильно рвануло. Паровоз неожиданно прибавил скорость, видимо, торопясь уйти от какой-то опасности. Одновременно яростно затявкали десятки зениток.

Зегер никогда не был узловой или особенно крупной станцией. Своим существованием он обязан двум небольшим заводам сельскохозяйственных машин, расположенным друг против друга неподалеку от станции. После захвата власти фашистами заводики быстро превратились в мощные предприятия. «Великой Германии» нужны были танки. Много танков. Оба завода, раньше едва работавшие в две неполные смены, сейчас грохотали круглые сутки. Сотни бронированных черепах одна за другой, лязгая гусеницами, выползали на погрузочные площадки. Поселки заводов слились со станцией Зегер и превратились в один промышленный городок.

Хотя обычно станцию Зегер поезда дальнего следования проходили, не останавливаясь, сегодня все ее пути были забиты до отказа. Тут находились составы, груженные продукцией обоих танковых заводов, и пришедшие издалека эшелоны с боеприпасами. На главном пути стоял небольшой правительственный поезд, солидно поблескивавший голубыми вагонами. Почти вплотную к нему приткнулся длинный воинский эшелон, битком набитый солдатами.

Такое скопление поездов на небольшой станции произошло не случайно. Дело в том, что прошлой ночью английские летчики вдребезги разнесли ближайшую к Зегеру станцию Род, и путь был на несколько часов закрыт.

Летчики старались изо всех сил и бомбили очень точно. Небольшая станция Род была полностью разрушена. Сгорели и поселок, и госпиталь, и мукомольная мельница — единственное промышленное предприятие на станции. Британские летчики добросовестно выполняли приказ. Они думали, что их бомбы ложатся на военные объекты фашистов.

Железнодорожное начальство было не особенно обеспокоено тем, что пути станции Зегер забиты составами. Ведь день еще только начался, а днем английские летчики не любят выходить на бомбежку. Кроме того, погода установилась совершенно нелетная. С утра небо затянуло тучами, и на весь день зарядил дождь. К вечеру же линию наладят, эшелоны пойдут своим путем, и пробка будет ликвидирована.

И в самом деле. Мелкий и нудный дождь с утра моросил над северо-западом Германии. А тучи, стоявшие над Зегером, были особенно беспросветны и, по-видимому, совсем не собирались уходить.

Они словно подрядились вылить весь свой запас воды на облезлый, пропахший дымом и ржавым железом городок. Печально и тускло поблескивали красные черепицы высоких остроконечных крыш. Голые ветви зябко дрожали и роняли на землю тяжелые капли дождевой воды. Казалось, деревья плакали о чем-то, столпившись в палисадниках около мрачных, сложенных из коричневого кирпича домов. Дым из заводских и паровозных труб широкими траурными полосами стлался над самыми крышами. Чуть выше этих траурных лент висели серые мокрые тучи. Все было серо, скучно, обыденно, и ни у кого не возникало мысли о возможности нападения.

Поэтому, когда пятерка тяжелых бомбардировщиков с красными звездами на плоскостях вырвалась из-за туч, ни одна сирена не подняла тревоги. Выстрелы из зениток прозвучали в одно время со взрывами бомб в цехах заводов. Но за первой пятеркой бомбардировщиков появилась вторая и третья, а затем поднялась такая карусель, что все живое попряталось в бомбоубежища и щели, не помышляя о сопротивлении.

Эшелон с заключенными не успел втянуться на станцию. Застигнутый бомбежкой в сотне метров от входных стрелок, огромный состав был брошен на произвол судьбы. Охрана и поездная бригада сбежали и попрятались, куда смогли, в самом начале налета.

В первые минуты бомбежки заключенные, оцепенев от ужаса, прислушивались к грохоту взрывов и воплям разбегавшихся со станции солдат. Но вот взрывная волна опрокинула и разбила несколько вагонов эшелона смертников. С трудом выбравшись из-под обломков, многие из тех, кому удалось уцелеть, ударились в бегство. Но нашлись и такие, которые даже в эту страшную минуту не забыли своих товарищей. Измученные, истощенные, но сильные духом люди кинулись на помощь друзьям. Окровавленными руками раскручивали ржавую проволоку запоров, раскрывали двери, разбивали стенки вагонов. Им никто не мешал. На станции царила паника. Каждый эсэсовец думал только о собственном спасении, послав к черту присягу на верность фюреру.

Улицы сотрясаемого взрывами городка были пустынны, словно вымерли. Все, кто успел, попрятались в бомбоубежища, щели и просто ямы, лежали вниз лицом взывая к божьему милосердию. Грохот взрывов и рушащихся зданий, треск пожираемых пламенем сооружений сменили недавнюю тишину. Даже дождь утих, как будто испугался бури, свирепствовавшей на земле. Черный удушливый дым застилал городок и огромным столбом поднимался к низко нависшим тучам.

Только вырвавшиеся из эшелона смертников люди, стараясь как можно дальше убежать от своих тюремщиков, мелькали там и тут в дыму и пыли развороченных взрывами улиц.

Выбравшись из разбитого руками друзей вагона, Грета одна пробиралась среди развалин, падая и прижимаясь к земле, когда над головой раздавался свист летящей бомбы. Лицо девушки покрывала пепельная бледность, платье было изорвано, руки — в ссадинах и крови. Две тяжелые серебристые косы расплелись и длинные космы волос падали на плечи, нависали на глаза.

В голове девушки с бешеной быстротой проносились обрывки мыслей: «Надо успеть, пока бомбежка… Нас будут ловить… Спрятаться у сестры няни…»

Вдруг всполошный гудок машины заставил Грету прижаться к стене дома. Беспрерывно гудя, по улице мчался легковой открытый автомобиль, переполненный людьми в черных мундирах.

«За мной! Пропала! — пронеслось в голове беглянки. — Не пойду! Пусть здесь расстреливают!»

Грета широко раскрытыми от страха глазами смотрела на приближавшуюся машину. Но вдруг ужас на ее лице сменился радостным изумлением.

В машине рядом с шофером сидела девушка в ненавистном черном мундире со свастикой. Но из-под пилотки ей на плечи опускались такие же, как и у беглянки, серебристого отлива чудесные косы.

Понимая, что этого делать нельзя, что это почти немедленная смерть, но подчиняясь, может быть, голосу крови и воспоминаниям детства, Грета кинулась к подходившей машине с криком:

— Лотта! Сестра! Спаси! Это я, Грета!

Но машина круто вильнула в сторону, объезжая бросившуюся к ней девушку. На лице фашистки промелькнуло одновременно удивление и растерянность. Она не сделала ни одного движения, не оглянулась, и машина помчалась дальше, чтобы через сотню метров угодить под разрыв фугасной пятисотки…

Когда Грета, тоже опрокинутая взрывом фугаски, опомнилась и поднялась на ноги, бомбежка все еще продолжалась. Оглушенная, почти ничего не соображая, девушка медленно пошла вперед по пылавшей улице.

Исковерканный взрывом кузов только что обогнавшей ее машины и раскиданные вокруг тела заставили Грету остановиться. Прямо перед ней, скорчившись, словно все еще ожидая удара, лежала девушка в черном мундире со свастикой. Испачканная в крови, серебристая коса змеилась на земле.

Грета опустилась на колени и повернула лежащую вверх лицом.

— Лотта! Это ты? Как же ты так!.. — еще не совсем понимая, что произошло, проговорила Грета.

Рев прошедшего над самой землей бомбардировщика напомнил Грете, кто она и где находится.

Небольшой красного сафьяна портфель лежал недалеко от трупа Лотты. Грета открыла портфель и быстро просмотрела бумаги. Документ об образовании, об ученой степени, нацистское удостоверение, какой-то пропуск и затем еще один документ, отпечатанный на листе толстой лоснящейся бумаги. Девушка развернула его. В глаза кинулось напечатанное крупным шрифтом имя убитой:

«Лотта ехала в Грюнманбург? — удивилась девушка. — Зачем? Ведь там негде даже жить. Почему не прямо в имение родителей? Может быть, она ехала на охоту? — Несмотря на необычность обстановки, Грета слабо улыбнулась. — Для того, чтобы поехать на охоту, не нужно удостоверение за подписью рейхсминистра Гиммлера. Ведь в документе прямо сказано, что фрейлин Шуппе направляется, чтобы принять какую-то лабораторию «А». — Внезапно в голове девушки мелькнула мысль, что перед нею лежит дорога к спасению. — Ведь мы с Лоттой похожи, как близнецы… даже специальность одинакова. Только в Борнбурге меня многие знают. Но я там не была уже семь… нет, девять лет… Да и до Борнбурга далеко. Пока доеду, многое может случиться. Может быть, встречу друзей, установлю связи, смогу уйти в подполье».

Девушка подобрала пилотку, упавшую с головы Лотты, надела ее себе на голову. Оглянувшись вокруг, она оттащила тело Лотты за стену разрушенного взрывом здания и стала снимать с убитой мундир со свастикой.

Улицы были безлюдны — бомбежка продолжалась с неослабевающей силой. Единственным человеком, осмелившимся встать на ноги, была девушка в черном мундире и пилотке, еле державшейся на чудесных серебристых волосах. Она вышла из развалин, внимательно огляделась и легла на землю рядом с красным сафьяновым портфелем. Впрочем, она скорее упала, чем легла. Видимо, все пережитое окончательно сломило силы девушки.

Подполковник Черкасов недаром слыл очень аккуратным офицером. До восемнадцати часов еще не хватало минуты, когда он вошел в комнату майора Лосева.

Майор сидел у стола и перечитывал материалы из папки, переданной ему генералом. Ведь разведчик ничего не может записать. Записная книжка — это роскошь, совершенно недоступная разведчику, уходящему в тыл врага. Он должен рассчитывать только на собственную память.

Поэтому Лосев тщательно штудировал все, что могло ему пригодиться при выполнении задания, отчеркивал карандашом места, которые должны были особенно тщательно изучить его спутники — капитан Сенявин и старшие лейтенанты Глушков и Колесов.

— Не спишь? — удивился подполковник Черкасов, входя в комнату. — А ведь я сказал, чтобы ты спал до восемнадцати ноль-ноль.

— Я только что встал. Выспался очень хорошо, — успокоил друга Лосев.

— Ну, то-то, смотри. Скоро спать будет некогда, — Черкасов достал из чемоданчика объемистую папку. Затем оттуда же появился портативный альбом и, наконец, пачка писем, аккуратно завернутых в станиоль и перевязанных голубой ленточкой.

— Все, — облегченно вздохнул подполковник, — знакомься. Точных указаний, где находится интересующее нас место, нет ни в письмах, ни в альбоме, ни в записях бреда Бломберга, но посмотри, что ты скажешь вот об этом?

И подполковник раскрыл перед майором Лосевым альбом на заранее заложенном месте.

На снимке, выполненном любителем, но с достаточным умением, была сфотографирована молодая девушка в охотничьем костюме с ружьем, небрежно вскинутым под левую руку. У ног охотницы лежали два застреленных оленя.

За спиною девушки, слева, тянулась опушка, видимо, большого и старого дубового леса, справа — пустынная, заболоченная равнина с редкими зарослями камыша и какого-то кустарника. Почти на горизонте, за границами равнины, была видна цепь отлогих, поросших лесом холмов.

Девушка на фотографии была очень красива. Правда, ее сильно портило выражение злой заносчивости, с которой она смотрела на окружающий мир, поставив ногу на голову убитого оленя.

— Кто это? — спросил Лосев.

— Лотта Шуппе, невеста Бломберга, — ответил Черкасов, роясь в письмах.

Наконец он нашел то, что искал.

— Прочти вот это. Тут подчеркнуто.

Взяв письмо, написанное по-немецки твердым, с ровным нажимом почерком, Лосев бегло просмотрел всю страницу и, дойдя до подчеркнутого места, задержался.

Лосев взглянул на дату. Письмо было отправлено из Берлина всего полмесяца тому назад.

— Да-а, — задумчиво протянул Лосев. — Это уже кое-что. Выходит, что Грюнманбург находится в имении Бломберга. А где находится это самое имение?

— Вот тут-то, Коля, и загвоздка, — с некоторым смущением заговорил Черкасов. — Понимаешь, оказывается, этот Бломберг — очень богатый человек. У него шесть огромных имений, и три из них расположены в тех местах, откуда идут ночные передачи. Вот я их нанес на карту. Расстояние между имениями — от шестидесяти пяти до восьмидесяти километров.

Помолчали.

— Да-а, — снова протянул Лосев. — И все же, это хотя и тоненькая, но ниточка. За нее мы, для начала, и будем держаться.

— Ну, я пойду, — поднялся Черкасов. — Вздремну минут двести. Вечером генералу буду докладывать. — Он шагнул к двери, остановился и с минуту молча смотрел на углубившегося в бумаги Лосева. — Понимаешь, Коля, я просил генерала не отзывать тебя с отдыха, а послать меня на задание…

— Ну, и что он тебе ответил? — заинтересовался Лосев. — Обещал?

— Обещал, — махнул рукой Черкасов. — Десять суток ареста.

— За что? — расхохотался Лосев.

— Я тоже спросил, «за что?» Ну, а он обещал уточнить в приказе.

— И правильно, — согласился майор, с улыбкой глядя на огорченного друга. — Только десять суток для того, чтобы охладить тебя, мало. Поскупился генерал.

— И ты, Брут! — приглушенно взвыл Черкасов. — Сколько же мне сиднем сидеть?!

— Сиди, Сеня, — назидательным тоном заговорил Лосев — Сиди на месте и не рыпайся. То, что ты делаешь, лучше тебя никто не сделает. Я, например, всегда спокойно иду на задание, когда знаю, что ты обеспечиваешь мой переход и возвращение. Ты и сейчас что-то особенное придумал. Расскажи, что?

— Скоро узнаешь. Сейчас еще рано говорить. Не все детали ясны, — уклонился польщенный похвалой друга подполковник. — Ну, ладно, я пошел. Посплю немного. Да вон и твои ребята прибыли…

Выходя, подполковник столкнулся с «ребятами» майора Лосева.

В комнату один за другим вошли три офицера. Старшим и по званию и по возрасту был капитан Сенявин, рыжеватый невзрачный человек лет тридцати-тридцати двух. По гражданской специальности капитан был довольно известным инженером-машиностроителем. Более восьми лет ему пришлось провести в Германии. Встречи с немецкими фабрикантами, выполнявшими советские заказы, оказались для инженера Сенявина хорошей школой. Отстаивая интересы Родины, Сенявин вынужден был становиться то дипломатически тонким в своих отношениях с «акулами», как он звал фабрикантов, то беспощадно резким и требовательным. Глядя на мешковатую фигуру капитана Сенявина, трудно было предположить, что под этой самой что ни на есть невоенной внешностью таится хладнокровный и дерзкий разведчик, способный использовать любую оплошность врага для того, чтобы незаметно проскользнуть в самое логово фашистов.

Следом за капитаном вошли два молодых офицера: уроженец Прибалтики старший лейтенант Глушков, в прошлом батрак прибалтийских немецких помещиков, а впоследствии комсомольский работник, и старший лейтенант Колесов, радист с эсминца, погибшего еще в первых морских боях около Таллина.

По тому как Лосев встретил своих офицеров, по крепким рукопожатиям и радостным улыбкам было видно, что группу разведчиков связывает не только воинская дисциплина, но и большая человеческая дружба. Это был крепко спаянный коллектив людей, посвятивших себя работе, полной постоянного риска и смертельной опасности.

— Новости есть, Николай Михайлович? — спросил капитан Сенявин после того, как офицеры, поздоровавшись, кое-как разместились во временном обиталище Лосева.

— Новости есть. И очень интересные новости, Валерий Георгиевич, — ответил Лосев. — Поедем в гости хоть и не к самому Гитлеру, но, как мне кажется, к одному из его ближайших подручных.

— Ф-ю-ю-ть! — меланхолично присвистнул старший лейтенант Глушков. — Степочкину свадьбу придется отложить. А жаль, откровенно говоря. Птенчик скучать будет.

Старший лейтенант Колесов, здоровенный детина игравший двухпудовой гирей, словно мячиком, залился румянцем. Посмотрев зверскими глазами на Глушкова, он из-за спины капитана Сенявина погрозил старшему лейтенанту кулаком размером с телячью голову.

— Ничего, — поддержал шутку Глушкова майор Лосев. — Я думаю, что к тому времени, когда зацветут подмосковные сады, Степан Дмитриевич сможет пригласить нас на свадебный пир.

— Ну, если так, то еще ничего, — не унимался Глушков. — Вытерпит.

— Итак, товарищи, — уже тоном старшего командира заговорил Лосев. — Родина доверяет нам важное государственное дело. Давайте подумаем, как лучше нам его выполнить. Суть дела в следующем…

Самолет шел на высоте полутора тысяч метров. С такой высоты горизонт летчика охватывает огромное пространство. И все же пилоты, ведущие самолет, не видели ни одной светящейся точки в черной бездне, проплывавшей под крыльями машины.

— Слушай, Франц! — нетерпеливо окликнул штурмана командир корабля. — Быть может, мы сбились с курса?

— Все в порядке, Генрих, — отозвался штурман. — Мы в нужном квадрате. Это должно быть где-то здесь.

— Надо спуститься ниже. Быть может, внизу облака, — предложил второй пилот.

— В этой дьявольской России даже темнота не похожа на обычную, — проворчал командир. — Попробуй тут…

— Зачем понадобилось посылать тяжелую машину на посадку в русском тылу? — заражаясь настроением командира, заговорил штурман. — Садиться без аэродрома… Ночью…

— Значит, так надо, — раздраженно отрезал командир корабля. Затем, помолчав, более спокойным тоном добавил: — Наше с вами дело не обсуждать приказы, а выполнять.

— Впереди и вправо костры! — радостно закричал второй летчик.

— Я говорил, что мы идем верно. Я никогда не собьюсь с курса, — самодовольно усмехнулся штурман.

Самолет круто пошел на посадку.

Когда тяжелая машина остановилась среди огромной поляны, костры уже догорали. Из темноты к остановившемуся самолету бежала группа людей. Но в кузове корабля бесшумно открылась дверь, и навстречу бегущим вытянулось рыльце пулемета. Хрипловатый голос негромко спросил по-немецки:

— В каком направлении?

Подбегавшие остановились. Вперед вышел человек и также по-немецки ответил:

— Из Кельна на Мадрид.

Опустилась откидная лесенка, командир корабля медленно сошел на землю. Подойдя к человеку, сказавшему пароль, он протянул ему руку и отрекомендовался:

— Обер-лейтенант Генрих Клемм.

— Майор Отто Бровер.

— Ваши все?

— Все.

— Трофеев не вижу, — пошутил Клемм.

— Трофеи богатые, но места занимают мало, всего два чемодана и вещевые мешки, — так же шутливо ответил Бровер. — Погрузку не затянем.

— Прошу в машину, — распорядился командир корабля.

Приняв пассажиров, самолет снова взвыл моторами и, тяжело оторвавшись от земли, унесся в густую темноту ночного неба.

Воздушный корабль и в обратный путь шел на той же высоте. Через полчаса после отлета обер-лейтенант Клемм вышел из кабины управления. Он осмотрел своих пассажиров и, как от озноба, передернул плечами.

— Никак не привыкну спокойно смотреть на русскую форму, — признался он, обращаясь к Броверу. — Как это вы можете носить ее?

— А как же иначе, — рассмеялся Бровер. — В форме, присвоенной войскам фюрера, среди русских не проживешь. Откровенно говоря, она у них почетом не пользуется.

— Да, конечно, понимаю. Но все-таки…

— И по-моему, очень хорошая форма, — снова рассмеялся Бровер. — Она мне нравится, я ее ни на какую другую не променяю.

Клемм с удивлением взглянул на собеседника. Ему показался необычным тон, которым майор произнес эти слова. Но Бровер с холодным спокойствием внимательно смотрел на обер-лейтенанта. Командир фашистского воздушного корабля почувствовал себя очень неуютно. Пристальный взгляд этого человека, одетого в форму майора Красной Армии, определенно не нравился обер-лейтенанту Генриху Клемму.

Чтобы избавиться от неприятного ощущения, он взглянул на часы.

— Через десять минут мы пересекаем линию фронта. Полюбуйтесь. С такой высоты она очень эффектна.

Произнеся эти слова, Клемм заметил, что собеседник, взглянув куда-то мимо его плеча, вдруг утвердительно кивнул головой.

Фашист хотел оглянуться, чтобы увидеть, кому кивает Бровер, но пошатнулся от сильного удара в спину. Одновременно чья-то рука крепко зажала ему рот. Он хотел обрушиться с руганью на Бровера: «Что за глупые шутки?», но в потухающем сознании сверкнуло: «Ведь это меня убили!». Огненные зигзаги блеснули перед глазами обер-лейтенанта, а затем все залила густая черная тишина.

Самолет проходил линию фронта. Кое-где загорелись ослепительно яркие глаза прожекторов. Несколько огромных световых столбов широкими размахами перекрестили небо и, не найдя гудящий в высоте самолет, улеглись.

Внимание второго летчика было целиком приковано к этим столбам, когда дверь в кабину управления отворилась и вошел только что взятый на борт человек в форме майора Красной Армии. Летчик даже не оглянулся.

— Идем по автопилоту? — спросил вошедший.

— Да! По автопилоту, — ответил штурман, оторвавшись на минуту от своих расчетов. Он хотел взглянуть на майора, но в тесной кабине с неожиданной силой грохнул пистолетный выстрел. Штурман, не успев повернуть голову, уронил ее на свой столик.

Пилот от неожиданности подскочил на месте, оглянулся, увидев направленный на него ствол пистолета, проворно поднял руки.

— Руки на штурвал! — приказал ему человек, называвший себя майором Отто Бровером.

Через минуту второй пилот был обезоружен, труп штурмана вынесен и его место занял невысокий рыжеватый спутник майора. Сам майор, усевшись на место командира и надев его шлем, приказал второму пилоту:

— Поведете самолет курсом, который вам укажет мой штурман. Будете уклоняться от нашего курса, отправитесь вслед за своими товарищами. Самолет доведем и без вас. Не будете глупить — останетесь живы. Прежде всего, не бойтесь.

Только через минуту ошеломленный пилот, лязгая зубами и запинаясь, смог выговорить:

— А я и не б-б-боюсь. Д-д-давайте к-к-курс.

Самолет изменил курс и понесся на северо-запад.

Очень долго в кабине самолета царило молчание. Летчик прилежно следил за приборами, чтобы, упаси бог, даже на секунду не сбиться с заданного курса.

Вдруг он беспокойно заерзал на месте, опасливо поглядывая на майора.

— В чем дело? — спросил майор.

— Бензину осталось не больше чем на час полета, — виновато ответил летчик. — Мы не рассчитывали…

— Еще бы рассчитывать… — усмехнулся майор. — Бензина хватит. Вы после нашей высадки можете садиться, где угодно.

Обернувшись, он вопросительно посмотрел на рыжеватого штурмана.

— Подходим, — не дожидаясь вопроса, откликнулся тот. — Минут через пять откроется.

— Очень хорошо, — удовлетворенно улыбнулся майор и обратился к фашистскому летчику: — Слушайте. Сейчас мы покинем ваш самолет. Приказываю немедленно подниматься и вести машину на любой из своих аэродромов. Повторяю, немедленно, иначе и вы, и ваш самолет будете уничтожены на месте нашей высадки. Ясно?

— Ясно, — ожил летчик. — Я обещаю…

— Можете не обещать. Делайте, что хотите. Можете везти сюда целый десант. Это ваше дело. Но если вы нарушите мой приказ — будете уничтожены немедленно.

— Подошли, — доложил штурман.

Майор сам повел машину на посадку.

Фашист расширенными от ужаса глазами смотрел вниз, на уже различимую ленту автострады. Но не она испугала немца. Страшно было то, что творилось на автостраде. Столбы взрывов вспыхивали там и тут, создавая впечатление, будто автострада отстреливается от пикирующего на нее самолета.

— Бомбят! Автостраду бомбят! — испуганно вскрикнул фашист. — На нее садиться нельзя.

Ему никто не ответил. Штурман подошел и встал за креслом управляющего самолетом майора.

— Не промахнись, Коля, — негромко сказал он. — Четыреста метров от леса.

Через минуту самолет катился по плитам автострады. Рыжеватый штурман несколькими ударами рукоятки пистолета вывел из строя радиоаппаратуру самолета и вслед за майором вышел из кабины.

Летчик сидел, вцепившись руками в штурвал, не веря, что остался жив. Густая, как мастика, темнота заглядывала в кабину снаружи. Вдруг позади снова открылась дверь. Фашист втянул голову в плечи и побелел, ожидая выстрела в затылок. Но вместо выстрела прозвучал спокойный, немного насмешливый голос майора:

— Ровно через минуту поднимайтесь. Самолетов, обрабатывающих шоссе, не бойтесь. В воздухе они вас не тронут. Но если через минуту вы еще будете здесь, тогда другое дело. Ну… Прощайте.

Захлопнув дверь кабины, майор неторопливо выскочил из самолета и сразу же исчез в ночной темноте.

Через минуту самолет после короткой пробежки поднялся в воздух и круто повернул в сторону от автострады, над которой все еще гудели советские бомбардировщики. В то же мгновение в сотне метров от автострады негромко хлопнул выстрел из ракетницы. В небо круто взвилась красная ракета и на большой высоте рассыпалась сотнями рубиновых звездочек. Сразу же на место недавней посадки самолета обрушилось несколько серий фугасных бомб. От гладкой асфальтовой ленты автострады не осталось и помина.

Невысокие отлогие холмы, покрытые молодым сосняком, лужайки, зеленевшие между холмами, — все вокруг, омытое обильной росой, в это чудесное весеннее утро было особенно свежо и прекрасно. Хотя солнце только чуть поднялось над горизонтом, даже в лощинах уже не осталось и дымки ночного тумана, застилавшего окрестность всего лишь полчаса тому назад. Еще не испарившаяся роса, осев на траву и невысокие деревья бесчисленными капельками, переливалась под лучами солнца всеми цветами радуги. Мирная сельская тишина обитала в этом благословенном уголке. Ни одного человеческого голоса не раздавалось среди изумрудной зелени холмов и лужаек. Здесь царили мир и покой, которых давно уже не знали даже самые глухие уголки Германии. Ни шум моторов самолета, ни лязг танковых гусениц, ни даже тарахтение военной повозки — ничто не нарушало безмятежной тишины весеннего утра, ничто не напоминало о войне.

Неширокая извилистая полоса асфальтированного шоссе, пробегавшая среди холмов, была пустынна. Ни пешехода, ни велосипедиста. Даже обычные для немецких дорог столбики с длинными стрелами указателей не стояли вдоль этой бесконечной полосы асфальта. Да их и незачем было ставить. Ни одна дорожка не сворачивала с шоссе в сторону и ни одного имения или виллы не было видно поблизости.

Безлюдье и тишина. Беспечное щебетание соек и звон жаворонков не нарушали тишины, а делали ее еще более глубокой и мирной.

Солнце уже поднялось довольно высоко, когда на шоссе появилась первая автомашина. Комфортабельный мощный «Хорьх», блестя черным лаком корпуса, почти бесшумно летел по асфальту. Только негромкий шелест шин и шорох рассекаемого корпусом воздуха свидетельствовали о бешеной скорости, с какой машина мчалась по пустынному шоссе.

Пассажиры — их было трое, кроме шофера — молчали. Видимо, и на них действовал успокаивающе мирный ландшафт, расстилавшийся вдоль дороги. Девушка, сидевшая рядом с шофером, была погружена в глубокую задумчивость. Хотя глаза пассажирки, не отрываясь, следили за дорогой, мысли ее находились где-то далеко. Левая рука девушки была забинтована и висела на широкой ленте, пропущенной под воротник черного мундира. Правой рукой она облокотилась на край дверцы с опущенным стеклом.

Вдруг «Хорьх», резко затормозив, остановился. Здесь шоссе перерезали высокие ворота. Две огромные рамы, сваренные из толстых железных полос, были густо переплетены колючей проволокой.

Вправо и влево от ворот отходило заграждение в шесть рядов кольев, высотою в два человеческих роста. Колючая проволока настолько часто оплетала все шесть рядов, что, казалось, полевая мышь и та не смогла бы проскочить сквозь это заграждение.

Ворота находились у самой подошвы высокого холма, и с шоссе рассмотреть, что находится в огражденном колючей проволокой пространстве, было невозможно. Миновав ворота, шоссе круто сворачивало влево, огибая подошву холма, и скрывалось за ним в полусотне метров от поворота.

По ту сторону ворот методично, как маятник, расхаживал взад и вперед часовой-автоматчик в серо-зеленом куцем мундире.

Увидев подъехавшую машину, часовой подошел к воротам и нажал кнопку сигнализации. Тотчас же около часового, в полном смысле слова из-под земли, появились офицер и еще два автоматчика.

Офицер, выйдя в чуть приоткрытые ворота, подошел к машине, внимательно проверил документы прибывших и махнул рукой часовому. Огромные железные рамы тяжело раздвинулись.

В этот момент навстречу машине из-за холма вышла группа людей. Увидев их, часовой остановился в раскрытых воротах и безмолвно проводил глазами выходящих.

Впереди шел офицер, за ним — три человека, одетые в такие же, как и на часовом, мундиры. Когда «Хорьх» поравнялся с ними, девушка мельком отметила, что один из трех, идущих за офицером, был без оружия, без поясного ремня и босой.

Выйдя за ворота, офицер прошагал с десяток метров по шоссе и повернул направо. По узенькой тропинке все четверо углубились в молодой соснячок, густо разросшийся на отлогих склонах ближайшего холма.

Солдаты молча перестроились в затылок один другому. Обезоруженный очутился в середине, между двумя автоматчиками. Замыкающий настороженно уставился в затылок шагавшего впереди. Его автомат почти упирался в спину босого.

Перевалив через холм, они очутились на небольшой живописной полянке, покрытой сплошным ковром ярких весенних цветов. Сотни пчел с деловитым жужжанием перелетали с одного цветка на другой. Весело и звонко трещали невидимые в густой траве кузнечики.

Посередине этой мирной лужайки горбились два холма свежевырытой земли, и чернела глубокая четырехугольная яма.

Неподалеку от ямы офицер остановился. Остановились и солдаты. Понуро шагавший между конвоирами босой человек поднял голову, увидел могилу и побледнел. Это был мужчина лет тридцати, невысокий, впалощекий, глубоко ввалившимися внимательными глазами. Он беспомощно оглянулся кругом, словно удивляясь, почему же никто не приходит к нему на помощь. Губы дрогнули в растерянной, жалкой улыбке. Шалый, опьяненный весенним теплом кузнечик вдруг задорно затрещал, и, выпрыгнув из травы, опустился на босую стопу приговоренного, но в ту же минуту, как ужаленный, метнулся в сторону и снова исчез в траве. Все с той же растерянной улыбкой приговоренный взглянул на офицера.

Офицер отвел глаза и торопливо махнул рукой в сторону могилы.

Этот страшный жест, казалось, вернул силы приговоренному. С каждым мгновением все более бледнея, он прикусил нижнюю губу и решительным, даже торопливым шагом направился к яме.

На самом краю могилы он повернулся и, не взглянув ни на офицера, ни на солдат, уставился пустыми побелевшими глазами в голубое, пронизанное лучами солнца радостное небо.

— Макс Бехер, — заговорил офицер, обращаясь к приговоренному. — Мне поручено предложить тебе в последний раз назвать людей, составивших текст шифровки. Если ты назовешь этих мерзавцев, то, учитывая твои прошлые боевые подвиги, расстрел тебе заменится штрафным батальоном на Восточном фронте.

Несколько секунд царило молчание. Даже на тупых лицах солдат, стоявших с наведенными на приговоренного автоматами, появилась заинтересованность.

— Ты всегда был олухом царя небесного, лейтенант Фриц Гольд, — ответил негромко Бехер. Голос его, вначале еле слышный, окреп, наливаясь яростью. — Если я и назову фамилии, меня все равно расстреляют. Не все же такие ослы, как ты. Твои начальники понимают, что надежнее меня закопать здесь, чем отправлять на фронт, откуда я могу удрать к русским…

Голос приговоренного зазвенел, как туго натянутая струна. Казалось, он забыл о том, что стоит на краю могилы, и торопился высказать все, что рвалось из его сердца.

— Ничего я вам не скажу. У меня много товарищей. Они рядом с вами ходят. Придет время, и они возьмут вас за горло. И с тобою, Фриц Гольд, они рассчитаются за меня. Тебе осталось мало жить… Вот увидишь!.. А в шифровке вам не разобраться… Кишка тонка… Мозги у вас не так поставлены. Впрочем… — лицо приговоренного неожиданно вспыхнуло ядовитой насмешкой. — Я бы, пожалуй, рассказал все… Да боюсь, что за такую цену…

— Говори, Макс! — заторопил Бехера офицер. — Если расскажешь…

— Подожди, не тараторь, — отмахнулся от него смертник. — Слушайте и вы, свиньи, — обратился он к солдатам. — Слушайте и расскажите другим остолопам, за какую цену я согласен рассказать все.

Солдаты насторожились.

— Пусть наш обожаемый фюрер, — звонким от ярости голосом кричал смертник, — пусть наш любимый Адольф Гитлер подойдет ко мне церемониальным шагом и под звуки государственного гимна поцелует меня в голый…

— Стреляйте! — диким голосом заорал офицер. От кощунственных слов приговоренного у него вылетели из головы все слова уставных команд.

Сбивчиво прострекотали очереди двух автоматов. Приговоренный замолк на середине фразы. Он качнулся, схватившись руками за грудь, сделал несколько неуверенных шагов по краю ямы и вдруг, сорвавшись, свалился в могилу.

С минуту и офицер и солдаты стояли на месте, оцепеневшие.

Первым пришел в себя офицер. Нерешительным шагом он направился к могиле, но в трех-четырех шагах от нее вдруг остановился.

Из ямы показалась окровавленная рука. Судорожным движением она вцепилась в край ямы. Затем рядом с ней появилась вторая. Руки напрягались в страшном усилия, и вот медленно-медленно из могилы поднялось белое, как мел, лицо Макса Бехера.

— Сволочи! — прохрипел он. — Всех вас собачий конец ждет! Запомните, сволочи… в петле… подохнете.

Когда самолет оторвался от бетонной ленты автострады и стал набирать высоту, взяв курс на юго-запад, Адольф Эрве окончательно поверил в то, что остался жив. Чудесное избавление от неминуемой смерти вызвало в нем необычайный прилив сил. Эрве хотелось смеяться, прыгать, побежать куда-нибудь, пройтись колесом, запеть. Не в силах совладать с нахлынувшим чувством, требовавшим разрядки, Эрве сделал единственное, что мог сделать в создавшемся положении, — он запел.

Рев мотора почти заглушал слова песни, да и певец-то Адольф Эрве был никудышный. Даже его собутыльники из пилотов, ничего не смыслившие в музыке, и те болезненно морщились, когда подвыпивший Эрве начинал петь. Но сейчас, откинувшись на спинку сиденья, он, не смущаясь отсутствием слушателей, во всю глотку орал первые пришедшие на ум песни. Несколько раз в бурном приливе радости Эрве принимался хохотать, постукивая себя кулаком по коленке. Он был весь, до краев, переполнен шумной радостью — радостью трусливого человека случайно избежавшего неминуемой смерти.

— Эх! Набить бы кому-нибудь морду сейчас, чтоб знали! — вскричал он, неожиданно оборвав песню на середине куплета.

Вдруг Эрве заметил, что справа и слева одним с ним курсом идут тяжелые советские машины. Его как кипятком ошпарило.

— Так вот оно что, — угрюмо проговорил он. — Отведут подальше и собьют, чтобы следа не осталось. Потому и не пристрелили. Ловко.

Он с минуту сидел, как пришибленный, а затем, мрачно пощупав лямки парашюта, неуклюже стал слезать с места. Самолет, покорный автопилоту, мчался вперед по заданному курсу. Сейчас летчика заботило только одно: заметят ли с советских машин его бросок с парашютом, не расстреляют ли в то время, когда он беспомощно будет болтаться в воздухе. Бросив взгляд на правый конвоирующий самолет, Эрве вдруг замер в изумлении: советская машина начала набирать высоту и вскоре исчезла в ночном небе. Взглянув в левую сторону, летчик убедился что там тоже никого не осталось. Его самолет в полном одиночестве мчался среди темного холодного пространства.

— Странно, — проговорил Эрве, плюхаясь обратно на свое место. — Что же они задумали?

Веселое настроение безвозвратно исчезло. Летчик попытался разобраться в создавшемся положении. «Почему русские отпустили меня живым?» — задавал он себе вопрос. И сам же ответил на него: «Им нужно было убрать машину с места высадки». «А почему советские самолеты сейчас не сбили меня? Ведь, прилетев, я все расскажу». На этот вопрос Эрве не находил ответа. И вдруг яркая, как молния, догадка вспыхнула в голове пилота. «А ведь я не знаю, где высадил русских разведчиков». Эрве попытался припомнить место высадки, но ничего не получилось. «Высадил на автостраду, но где? — размышлял он. — Автострада тянется на сотни километров и все прямо, как по линейке. Ориентиров ночью не видно. В конце полета русский минут двадцать сам вел самолет, а я, дурак, перетрусил и не заметил курса. За двадцать минут мы неизвестно куда могли залететь. Не могу, даже примерно, указать, на каком участке автострады приземлялись».

Вдруг глаза Эрве загорелись надеждой: «А бомбежка?! — возликовал он. — Там, где разбомбили автостраду, там и высадились». Но, пораздумав, летчик безнадежно махнул рукой: «Эти русские — не дураки. Бомбежка прикрывала высадку. Чтобы сбить нас со следу, они расковыряли автостраду, наверно, местах в десяти. Попробуй угадать, где я приземлился. А должно быть, на важное задание шли эти русские, раз их такие силы поддерживали».

От этой мысли у Эрве засосало под ложечкой. Что он доложит командованию? Что своими руками на доверенной ему машине доставил в глубокий тыл группу русских разведчиков. Нарушил присягу фюреру… А за это трибунал… расстрел…

При мысли о трибунале Эрве похолодел. Трус по натуре, он с азартом бомбил мирные города России, с наслаждением расстреливал женщин и детей на бесконечных дорогах Украины и Белоруссии. Но попадать под огонь русских зениток Эрве боялся. Каждая трассирующая очередь, каждый снаряд казался Эрве летящим прямо в него. После таких полетов он чувствовал резь в животе и сосущую пустоту в груди. Но сейчас Эрве готов был пожалеть, что до сих пор благополучно уходил от огня русских. Ведь летчики не обязательно гибнут вместе с самолетом. Можно спуститься на парашюте. Пусть берут в плен. Это даже лучше. По крайней мере, жив останешься. Разговоры о том, что русские расстреливают пленных, — чепуха.

Даже смерть в бою — молниеносная, неожиданная — показалась Эрве не такой уж страшной.

Теперь его ждала длинная и мучительная судебная процедура, потом приговор и в конце всего самое страшное… минуты, когда его, без пояса, босого выведут куда-нибудь на задворки, и конвойный солдат, сопя и потея от страха, прицелится ему в затылок, в его, Эрве, затылок…

— Не хочу! — дико взвизгнул Эрве.

Далеко, на самом краю темного неба, вспыхнул бледный столбик света.

«Аэродром Ромитэн, — механически отметил в уме летчик. — Минут через десять посадка». В то же время ему неожиданно припомнился насмешливый голос русского майора, пожелавшего ему на прощанье «доброго пути».

«Все-таки почему же русские не сбили меня в воздухе? — подумал он. — Не дураки же они, чтобы отпустить меня просто так. Ведь я мог запомнить курс. Может быть, они оставили в кузове мину замедленного действия? — Эрве, забыв свои страхи перед трибуналом, пулей вылетел из кабины управления. Лихорадочно обыскал весь самолет, но ничего не обнаружил. — Снаружи на плоскости мину подвесили или магнитную…» — осенило фашиста.

Круг его размышлений замкнулся. Выхода не было.

Этот вывод подействовал на Эрве, как удар обуха на быка. Безвольный и понурый, он уселся на место. На мгновение мелькнула мысль выброситься с парашютом и бежать. Но куда? Без документов, без штатского платья, в комбинезоне. Эрве безнадежно покачал головой. Через пять-шесть часов поймают и тогда уже, безусловно, расстреляют как изменника присяге и дезертира. А так, может, еще и помилуют. Ведь на его счету много боевых вылетов, он десятки раз бомбил русские города. Зачтут его прежнюю беспорочную службу.

Как всякая неуравновешенная натура, Эрве быстро переходил от отчаяния к надежде: «В самом деле, почему он решил, что русские обязательно заминировали самолет! Чепуха, русским было не до этого».

Эрве почти успокоился и, обдумывая, как он доложит командованию о происшествии, вглядывался в ночную темноту. Аэродром должен был открыться каждую секунду.

«В конце концов машиной командовал Клемм и влип, как дурак, — думал Эрве. — А я, что я? Рядовой летчик и к тому же остался один, а русских четверо. И они все летчики. Без меня пропала бы машина. А так я ее все-таки сохранил».

Прожекторы, поймав своими лучами самолет, несколько мгновений держали его ярко освещенным. Эрве механически дал условную серию ракет. Луч прожектора круто нырнул вниз, улегся на землю и потух.

«Прилетел! — пронеслось в мозгу Эрве. — Что же все-таки делать?»

Освещая ему посадку, на мгновение вспыхнул новый прожектор, вырвал из темноты посадочную площадку. В его свете Эрве успел рассмотреть ряд тяжелых машин, стоявших на поле в одну линию.

«Приготовились к большому вылету, — подумал Эрве. — Машины готовы, летчики у командира. Минут через пять вылетят «нах Москау!» — сам не зная почему, закончил он вслух свою мысль. — Что же мне-то делать?»

Сейчас, за несколько минут до посадки, летчик вдруг со всей очевидностью понял, что самолет обязательно должен взорваться. Эрве побелел при мысли о близкой смерти. Корчась от страха, он пожалел, что не вел самолет до последней капли бензина и не выкинулся с парашютом вблизи от фронта. «Можно было бы что-нибудь придумать», — корил он себя. Но сейчас раздумывать было поздно. От аэродрома не уйдешь. Командование заподозрит неладное, пошлет истребителей, а с теми шутки плохи.

Снова на мгновение вспыхнул прожектор, и Эрве опять увидел готовые к вылету машины.

«Если я взорвусь, может, и у них сдетонировать боезапас, — подумал он. — Надо сесть подальше. — Но тут же какой-то мстительный голос прошептал в ухо фашисту: а тебе-то что за дело? Ты-то все равно сдохнешь?»

Злоба к своим товарищам поднялась в груди Эрве. Сейчас они получают задание или уже рассаживаются по машинам. К утру вернутся, а затем целый день будут валяться, ничего не делать, жить. Да и не один день. Многие из них будут жить еще долго, очень долго, целую жизнь. А он, такой молодой, такой удачливый всю войну, должен сейчас умереть. Чем они лучше его? Ничем, многие даже хуже. Чувствуя несущуюся под шасси самолета землю, замирая от страха, Эрве все же злобно ухмыльнулся: «Адольф Эрве — не дурак! Если уж кувыркаться, то всем вместе…» И, нарушая все правила, он посадил свой самолет не на посадочную дорожку, а вплотную около боевых, нагруженных тоннами взрывчатки машин. Раздался глухой взрыв, почти одновременно громыхнул удар огромной силы, и целый столб пламени взвился над аэродромом. Это сдетонировали бомбы, подвешенные к крыльям тяжелых бомбардировщиков. Но второго взрыва Адольф Эрве уже не слышал.

«Хорьх», миновав ворота, повернул влево и помчался по шоссе, огибая подошву холма. Густой, как щетка, молодой ельник покрывал холм от шоссе до самой макушки. Мимо машины весело побежали низенькие, все одинакового роста елочки.

Девушка с перевязанной рукой, сидевшая в машине рядом с шофером, мельком взглянула на лесок и, подумав: «Посадка-то как разрослась! Прореживать пора. Густа очень», — отвернулась. Ни яркое солнце, ни молодая зелень холмов не радовали девушку. Ей казалось, что удача вот-вот изменит. Каждую минуту она ожидала, что кто-нибудь пристально вглядится в ее лицо и скажет: «Почему она здесь? Ведь это не Лотта Шуппе. Это красная! Подпольщица! Задержите ее!»

События последней недели ошеломили Грету. Совершенно неожиданно ее вывели из камеры, в которой она просидела более восьми месяцев. Затем короткий переезд в тюремной машине и погрузка в битком набитый вагон. Куда ее везут, Грета не знала, но на хорошее рассчитывать не приходилось. В вагоне были только евреи. Потом кто-то сказал, что их везут в какой-то лагерь, откуда еще никто не возвращался. И вдруг, когда, казалось, не было уже никакого выхода, пришла неожиданная свобода.

Грета плохо помнила все, что с нею произошло после бегства из разбитого вагона. Только увидев тело своей двоюродной сестры около исковерканной взрывом машины, девушка стала действовать сознательно. Она решила использовать то внешнее сходство, благодаря которому ее и Лотту в детстве часто путали даже близкие родственники.

Сходство и в самом деле было разительное. Отца Греты, дамского угодника и весельчака, талантливого дельца Эриха Верка, в свое время даже забавляла эта игра природы. Даря что-либо своей дочурке, он всегда делал такой же подарок и ее подруге. Девочки часто щеголяли в шляпах одного фасона и в платьях из одинакового материла. Друг и компаньон Эриха Герман Шуппе, замечая, как с годами сходство девочек не исчезает, а становится все более полным, хмурился и мрачнел.

Увидев документы убитой, Грета решилась. Кроме сходства, у нее с Лоттой было одинаковое образование. Она хорошо знала все, что касалось прошлого Лотты…

Конечно, полной уверенности, что обман не раскроется, у девушки не было. В Борнбурге жило еще немало людей, которые знали и ее, и Лотту с детства. Лотта в последние годы, очевидно, не раз бывала в имении родителей. За десять лет, что пролетели с тех пор, как оборвалась их дружба, характер Лотты, наверное, сильно изменился. Ведь она стала нацисткой — видным фашистским ученым… И все-таки девушка решила воспользоваться документами и именем погибшей — это была единственная возможность избежать возвращения в эшелон смертников. Если не удастся сбежать еще по дороге, решила Грета, то и в Борнбурге она сможет какое-то время продержаться, найти какой-нибудь выход.

Исчезнуть из госпиталя и после него по пути в Грюнманбург не удалось. Слишком уж большое значение придавали работе, порученной фюрером физику Лотте Шуппе. Девушку всегда сопровождал кто-нибудь из офицеров СС, заботился об ее удобствах, устранял препятствия, тормозившие проезд Греты в Грюнманбург. Сейчас девушка перебирала в памяти всех, кто мог ее встретить и узнать в Борнбурге. Результаты получились неутешительные. Хотя отец Лотты Герман Шуппе и ее брат летчик были один в Берлине, а другой на фронте, но и в Борнбурге оставалось еще немало людей, которые могли раскрыть ее обман. Особенно заботили Грету двоюродные братья и старуха-нянька Лотты, жившие то ли в Зегере, то ли в Борнбурге.

«Нигде не буду появляться, — решила Грета. — У себя принимать тоже не стану. Сошлюсь на контузию, плохое состояние здоровья. Ведь я же только что из госпиталя».

Несколько дней тому назад, провожая ее, начальник госпиталя сказал, расплывшись в вежливой улыбке:

— Фрейлин Шуппе, вам очень повезло. Вы отделались милость судьбы. За вас, видимо, кто-то горячо молится. Могло быть значительно хуже. Ведь вы уцелели только одна, а остальные…» — и, блестя золотыми зубами, старый и очень известный врач игриво помахал руками, как крылышками, изображая полет к престолу всевышнего.

Первые часы после выхода из госпиталя были самыми трудными. Грета в каждом случайно взглянувшем на нее человеке видела напавшего да ее след агента гестапо. Но постепенно девушке удалось взять себя в руки. Она быстро сообразила, что недавняя контузия — самое надежное объяснение ее невольных промахов.. Незнание некоторых мелочей в обращении с начальствующими лицами, нечеткость приветствий и многое другое относилось офицерами за счет недавней травмы, перенесенной девушкой.

Обаяние редкой красоты этой одетой в черный мундир блондинки делало самых зачерствелых начальников мягкими, как воск, и услужливыми, как юноши. Немалую роль играло и то, что эта блондинка была награждена самим фюрером за открытие в какой-то очень секретной области науки.

— Это здесь, фрейлин Шуппе. Мы уже приехали! — раздался за спиной девушки голос одного из ее спутников.

Девушка молча кивнула головой. «Но здесь же ничего нет, — подумала она про себя. — Где же лаборатория? Впереди ни одного дома!»

Между тем машина, обогнув первый холм, мчалась вдоль полосы таких же холмов, заросших молодым леском. Кое-где над кружевом елочек поднимались вершины вековых дубов. Грета вспомнила, что с юга к холмам примыкает старинный дубовый лес — фамильная гордость семейства Бломбергов. Слева от шоссе развернулась широкая долина, кое-где поросшая тростником, невысокой травой и кустарником. Изредка на этой унылой равнине поднимались небольшие группы чахлых, искривленных деревьев.

Дальше долина была, видимо, сильно заболочена. Горизонт за болотом замыкался новой цепью холмов, казавшихся отсюда, с шоссе, синеватыми, как бы подернутыми дымкой.

Насколько по ту сторону ворот все дышало миром и весельем, настолько здесь все было мрачно и уныло.

«Что же изменилось на брюнманбургском болоте? Вес осталось по-старому. Здесь нет никакого городка», — недоумевала девушка, вглядываясь в пробегавшую перед ее глазами картину.

Словно отвечая на ее безмолвный вопрос, машина вдруг резко свернула вправо, к ближайшему холму. Сразу резко потемнело. Выглянув в окно, Грета увидела, что над головой растянута маскировочная сеть.

Через полминуты «Хорьх» остановился в узком туннеле перед огромными воротами, ведущими в глубь холма. Спутники девушки первыми выскочили из машины и любезно распахнули перед ней дверцу.

— Приехали, фрейлин! Не обращайте внимания на то, что снаружи это несколько мрачновато. Внутри, клянусь богом, все выглядит иначе. Прошу! — щелкнул каблуками один из приехавших с девушкой эсэсовцев.

Процедура проверки пропусков не заняла слишком много времени, и вскоре тяжелые ворота бесшумно закрылись за спиной Греты Верк.

Всемогущее время теряло свою власть у порога пивной «Золотой бык». На свете и даже в самой Германии могло твориться все, что угодно: политики могли свергать правительства, великие люди могли умирать или произносить высокие слова, полководцы огнем орудий могли стирать с лица земли целые области — все это не оказывало никакого влияния на обычаи, установленные в «Золотом быке». Вот уже полтора столетия ровно в восемь часов утра в «Золотом быке» открывались ставни, отпирались двери, и ровно в двенадцать часов ночи все снова затихало до следующего дня.

Полтора столетия незначительно отразились на внешнем облике заведения. Только дубовые балки потолка с течением времени изменили свой природный цвет, стали темно-коричневыми от дыма сотен тысяч трубок, выкуренных посетителями «Золотого быка». Мощная стойка, сделанная из толстых дубовых плах, непоколебимо простояла полтора столетия, и лишь перед самой войной, делая уступку духу времени, хозяин покрыл ее сверху блестящим листом дюралюминия.

Нынешний хозяин пивной, дядюшка Клотце, был правнуком того самого Ганса Альберта Клотце, который сто пятьдесят лет назад первым встал за эту стойку в день открытия «Золотого быка». Правнук представлял собою живую копию прадеда, настоящего немца, имевшего сто двадцать килограммов чистого веса. Об этом убедительно говорил старинный, писанный маслом портрет основателя «Золотого быка», висевший на стене за стойкой, как раз над головой нынешнего дядюшки Клотце.

Заведение «Золотой бык» было самым солидным в Борнбурге, с прочной репутацией и обширным кругом постоянной клиентуры.

Многие из посетителей заведения дядюшки Клотце могли бы неопровержимо доказать, что когда сто пятьдесят лет назад «Золотой бык» впервые открыл свои гостеприимные двери, именно их прадеды были первыми, принявшими из рук основателя пивные кружки, наполненные чудесным темно-коричневого цвета пивом.

Постоянные посетители пивной и сейчас сидели на тех самых местах, на которых раньше сидели их отцы, деды и прадеды. Большинство посетителей имело в «Золотом быке» свои постоянные кружки. На широкой полке за стойкой эти кружки занимали каждая давно определенное место. Когда входил такой посетитель, дядюшка Клотце даже не поднимал глаз на полку с кружками. Он просто протягивал руку и, не глядя, безошибочно брал именно ту кружку, которая требовалась.

Но за последние годы этот обычай стал нарушаться. Все реже и реже коренные жители города входили в гостеприимные двери «Золотого быка». Многие кружки целыми годами стояли без употребления на полке, и рука дядюшки Клотце не протягивалась за ними. Иногда тучный хозяин «Золотого быка» снимал с полки какую-нибудь из давно не употреблявшихся кружек, рассматривал ее с мрачным сожалением и, тяжело вздохнув, прятал под стойку. Это означало, что еще одного из постоянных клиентов заведения нет в живых. Это означало, что еще одного любителя пива закопала похоронная команда войск фюрера в непокорную землю Украины или Белоруссии или в горячие африканские пески.

Однако зал «Золотого быка» не пустовал и в военное время. Хотя большинство мужчин маленького города ушло на фронт, столики в «Золотом быке» всегда были заняты. Две племянницы дядюшки Клотце, исполнявшие обязанности официанток, не сидели сложа руки. Офицеры — а их в городе почему-то особенно много появилось за последнее время — занимали места, на которых раньше сидели мирные горожане.

В этот уже по-летнему теплый вечер в «Золотом быке» не осталось ни одного свободного столика. Обе племянницы дядюшки Клотце сбились с ног. Ежеминутно то с того, то с другого конца зала раздавалось нетерпеливое:

— Фрейлин! Еще по кружке!

— Фрейлин! Повторите!

Больше всего пива требовалось на самый дальний столик в правом углу зала.

Здесь сидели два молодых офицера. Один из них — высокий эсэсовец с красивым туповатым лицом — почти безостановочно пил пиво кружку за кружкой. В перерывах между кружками он погружался в мрачную задумчивость. Опершись подбородком о ладонь, эсэсовец на минуту застывал неподвижно и вдруг, резко вскинув голову, оглядывал зал, словно хотел разыскать кого-либо из знакомых. Не найдя никого, он тянулся за очередной кружкой, залпом выпивал ее и снова задумывался.

Против него, оберегая правую, вытянутую под столом ногу, сидел широкоплечий светловолосый офицер в форме капитана танковых войск СС. Изредка танкист морщился от боли, осторожно передвигал вытянутую ногу и поглаживал ее выше колена. К столу была прислонена толстая палка-дубинка с массивным серебряным набалдашником, изображавшим добродушную физиономию носатого толстогубого турка в феске.

Пива танкист пил значительно меньше, зато в каждую кружку вливал солидную дозу коньяка из плоской карманной фляги. Но этот чудовищный коктейль не оказывал на капитана заметного действия. Влив в себя очередную порцию, танкист откидывался на спинку стула и старательно облизывал губы. Видно было, что он очень доволен и пивом, и коньяком, и окружающей обстановкой. Только приступы боли в раненой ноге время от времени нарушали благодушное настроение фашиста, заставляли его болезненно морщиться и сквозь зубы бормотать ругательства.

Уже больше получаса офицеры сидели за одним столом, но разговор не налаживался.

Получив свежую кружку пива, танкист отпил из нес несколько глотков, затем открыл фляжку и щедро восполнил убыль коньяком.

Эсэсовец уже помутившимся взглядом молча следил, как коричневая жидкость льется в кружку из узкого горлышка фляжки.

— Коньяк? Не крепко будет? — пьяно мотнув головой, спросил он.

— Пустяки, — снисходительным тоном ответил танкист. — Коньяк прекрасный. Освежает.

Эсэсовец удивленно вскинул глаза на собеседника.

— Освежает? Черта с два. От такого освежения ошалеть можно.

— Не хотите ли? Попробуйте! — протянул фляжку танкист.

Эсэсовец испуганно замотал головой.

— Нет, нет! Ну его к черту! Еще свалишься. И так голова кругом идет.

— С чего это? Если не угрожает Восточный фронт, то все остальное — пустяки. А вот ежели законопатят на Восточный, тогда другое дело. Тогда и голова может закружиться.

— Давно оттуда?

— С фронта четвертый месяц, а из госпиталя только вторую неделю.

— Надолго?

— На два месяца. Затем комиссия и, по всей вероятности… фюйть! — танкист большим пальцем правой руки изобразил это «фюйть» в виде какой-то волнистой кривой, воображаемое продолжение которой уходило в небо. Эсэсовец понимающе мотнул головой.

С минуту молчали.

— Погано там? — полушепотом спросил эсэсовец, наклоняясь к собеседнику через стол.

Танкист, посмотрев на него оценивающим взглядом, неторопливо ответил:

— Как сказать! Не везде. Вообще, можно устроиться, если наверху дружки найдутся. В самом пекле, конечно, отвратительно. Русские дерутся отчаянно. Сами не сдаются и нам пощады не дают. Мне не везет. Все время в первом эшелоне. Третье ранение за два года.

Эсэсовец завистливо уставился на два Железных креста и медаль за зиму 1941—1942 годов на Восточном фронте, украшавшие грудь танкиста.

— Зато, гляди… Две цацки навесили… Это, брат… — и вдруг с пьяной откровенностью, наклонившись еще ближе к собеседнику, зашептал: — А ты думаешь, здесь у нас весело? Только что штыковых не бывает, а так… — он махнул рукой. — Бомбить бомбят и стрельбы сколько угодно… Я вот сегодня днем своего школьного товарища расстрелял. До войны рядом жили.

Вытолкнув из себя это признание, эсэсовец уставился на собеседника мутными глазами, видимо, ожидая возгласа удивления.

Но танкист без особого любопытства взглянул на него и с удовольствием отхлебнул из кружки.

— Дезертировал, наверное? — спросил он равнодушно, облизывая пену с верхней губы.

— Красным оказался. Шпионом. А тоже Железный крест имел, — вызывающе ответил эсэсовец. — Железный крест имел, — повторил он. — Смелый был. Ничего не боялся.

— Ну, уж и шпионом, — недоверчиво усмехнулся танкист. — Да что у вас, фронт, что ли? Отсюда до фронта за две недели не доедешь.

— А он и не ездил никуда. Прямо отсюда, из самого… — начал с пьяным задором эсэсовец и вдруг осекся. Положив обе руки на стол, он исподлобья взглянул на собеседника. — Постой. А как тебя зовут? Мы ведь не знакомы.

— Ну, что же! Рад познакомиться, — без особого, впрочем, энтузиазма протянул руку танкист. — Капитан Зигфрид Бунке. Командир танковой роты дивизии СС «Мертвая голова».

— «Мертвая голова», — довольно осклабился эсэсовец. — Ого! Это здорово! «Мертвая голова». Это здорово. У вас там все такие черти…

— Да, ребята у нас стоящие. Воевать умеют. Но я еще не слышал вашего имени.

— Лейтенант Фриц Гольд! — эсэсовец привстал и вторично пожал руку танкиста. — Фриц Гольд! Оч-чень приятно! «Мертвая голова» — это здорово. Выпьем на ты, черт вас побери!

Девушка подала две наполненные кружки. Долив пиво коньяком, Бунке протянул фляжку Гольду. Тот одно мгновение колебался, но затем, схватив фляжку, с решительным видом долил коньяком и свою кружку.

— Выпьем на ты, — снова предложил он, все больше пьянея. Но вдруг, поставив пиво на стол, заорал во все горло: — Макс! Сюда! Иди сюда, говорят тебе! Садись с нами.

К столу, радостно улыбаясь, подходил здоровенный эсэсовец. Его широкое курносое лицо с тяжелым квадратным подбородком и небольшими усиками а-ля фюрер расплылось в довольной улыбке. Огненно-рыжие волосы спускались на лоб косой, тщательно приглаженной прядкой. Небольшие голубого цвета глаза поблескивали из-под широких, тоже рыжих бровей хитровато и насмешливо. Мундир сидел на нем хорошо, выгодно обрисовывая ладную фигуру спортсмена. Всем своим видом он производил впечатление довольного жизнью человека, к которому благосклонно начальство и уступчивы женщины.

— Садись к нам, Макс! — суетился Гольд. — И познакомься с моим другом, капитаном из дивизии «Мертвая голова» Зигфридом Бунке. Он…

— Ты опоздал, Фриц. Как всегда, ты все узнаешь самым последним. Я с капитаном Бунке познакомился еще позавчера. Ваше здоровье, капитан, — и он поднял только что поданную кружку пива.

— К дьяволу ваше здоровье, — бушевал Гольд. — Я предлагаю выпить на ты. Согласны? Выпьем на ты. Ты, Бунке, не против выпить на ты с Кольбе?

— Не возражаю, — пожал плечами танкист.

— Выпьем! — согласился вновь прибывший, бесцеремонно дополняя свою кружку капитанским коньяком.

Выпили.

— Ты все еще в гостинице? — обратился Макс Кольбе к танкисту.

— В гостинице, дьявол бы ее драл. Ничего подыскать не удалось.

— Зато я подыскал. Переезжай к моей тетке. Она раньше жила в Зегере, да проклятые русские недавно там все по камешку разнесли. Разбомбили. Вот она и переехала к нам в Борнбург. Еле пробралась. Русские так разукрасили автостраду, что ни одного мостика не осталось, а от полотна — одно воспоминание. Но тетка все же пробралась. Она у меня такая! У ней и здесь неплохой дом имеется. Комната будет со всеми удобствами. Я уже договорился. Сегодня и переезжай.

— Очень хорошо, — согласился Бунке, — Я в долгу перед тобой, Макс.

— Пустяки, — самодовольно кивнул рыжеголовый. — Там тебе спокойно будет. И девочек можешь приводить. Моя тетка — старушка бывалая.

— Как же так, — разочарованно протянул Гольд, с явным неудовольствием прислушивавшийся к разговору. — А я думал…

— Ты опять опоздал, Фриц, — расхохотался Кольбе. — Опять опоздал. Ну, что же, — повернулся он к Бунке. — Выпьем еще по одной и отправимся. Переехать надо сегодня, а то комендант может кого-нибудь своего всунуть к моей тетушке. Я, правда, ему говорил, но все же…

В зале не осталось ни одного свободного места. Среди густых клубов дыма по проходам медленно продвигались опоздавшие, тщетно пытаясь разыскать незанятый столик. К собеседникам подошел высокий худощавый офицер с круглым румяным лицом и очень черными, будто только что покрашенными волосами. Старательно выговаривая каждое слово, он произнес:

— Господа! Вы, кажется, решили уходить. Не позволите ли мне занять ваш столик?

— Пожалуйста! — любезно кивнул головой Бунке. — Мы сию минутку. Только рассчитаемся.

К столику порхнула одна из племянниц дядюшки Клотце.

— Можно получить с вас, господа офицеры?

Вытаскивая кошелек, капитан «Мертвой головы» выронил что-то из кармана. Оброненные вещи с приятным звоном упали на пол. Гольд поднял их.

— Браслет! — удивленно воскликнул он. Кинув на стол карманный, так называемый универсальный нож, выпавший из кармана Бунке вместе с драгоценностью, он занялся браслетом. — Какой тяжелый. Неужели золотой? И камни…

В это время подошедший к столу черноволосый эсэсовец заинтересовался ножом. Он открыл лезвие, взвесил нож на руке и шутя, но точным отработанным движением швырнул его в стол. Лезвие глубоко вошло в крышку стола. Впрочем на это обратил внимание только Бунке. Одобрительно улыбнувшись эсэсовцу, он вытащил нож и спрятал его в карман. Гольд и Кольбе были заняты браслетом.

— Золото и высокой пробы, — безошибочно определил Кольбе. — Камни — рубины, тоже немалых денег стоят.

— Где ты его достал, Зигфрид? — заинтересовался Гольд. — В России, конечно?

— Не помню точно. Где-то под Смоленском, — небрежно ответил Бунке. — Ну, мы можем идти, — заявил он, пряча в карман бумажник вместе с браслетом.

Приятели вышли из «Золотого быка». Теплая темнота весенней ночи обняла их. Городок был затемнен, и офицеры постояли несколько минут, ожидая, когда глаза привыкнут к густой темноте.

— Странное произношение у этого офицера, который занял наш столик, — вспомнил Гольд, — какое-то не немецкое.

— А он и не немец, — безапелляционно заявил Бунке. — Он или русский или украинец. Хотя, может быть, и англичанин. Только не немец.

— И не француз, — подтвердил Кольбе. — Француза я с первого слова узнаю. Даже если он и родился на Рейне.

— Странно, — задумчиво произнес Гольд. — Если он не немец, то почему на нем наш мундир? Почему он эсэсовец?

Подвыпившие офицеры шумной ватагой ввалились в гостиницу. Гостиница была переполнена. Из-за плотно закрытых дверей в коридор доносились нетрезвые голоса мужчин и возбужденный хохоток женщин. Всякий, кто хоть на один день сумел очутиться в безопасном тыловом городке, торопился насладиться жизнью, старался алкоголем приглушить страх перед недалекой отправкой на фронт.

Глубоко втягивая ноздрями пахнущий вином, пудрой и еще чем-то неуловимым душный воздух коридора, Фриц Гольд завистливо посмеивался, прислушиваясь к женским повизгиваниям за дверями номеров.

— Вот где раздолье-то! Конюшня, честное слово, тракененская конюшня, — возбужденно заговорил он.

— Завидно? — насмешливо спросил Кольбе.

Гольд не успел ответить. Бунке, дружески взяв его за локоть, негромко произнес:

— А тебе что мешает? Ведь в любое время…

— В любое время… — перебил танкиста Кольбе. — В любое время мы можем понадобиться. Дьявол побрал бы генерала фон Лютце. Ни одного вечера целиком свободного. Каждую ночь…

Эсэсовец, не кончив фразу, замолк. Оттянув рукав мундира, он взглянул на часы. То же самое сделал и Гольд.

— Еще два часа в нашем распоряжении! Если на часок… — он вопросительно взглянул на Кольбе. Но тот решительно качнул головой.

— Нет. Сегодня мы определим на квартиру капитана Бунке. А тогда уж заставим его хорошо угостить нас.

— И девочками, — уточнил Гольд.

— Все будет, — заверил приятелей Бунке. — Все, что положено. Только насчет девочек я еще не в курсе. Девочек доставайте вы. Ну, вот и мой блиндаж.

Свет в номере был выключен. В глубине комнаты послышалась возня. Кто-то встал с дивана и щелкнул выключателем. Слабо, не в полный накал, загорелась лампочка.

Денщик капитана, мешковатый увалень в заношенной, не по росту форме, отошел к двери.

— Франц! Чемоданы! — коротко приказал Бунке.

Денщик послушно вытащил из-под койки два объемистых, тяжелых чемодана. Он с унылым видом взял их за ручки, и офицеры в сопровождении тяжело сопящего денщика покинули гостиницу.

Ночь по-прежнему была темна. Плотно задрапированные окна домов не пропускали ни одного лучика света. На темном небе смутно вырисовывались острые крыши построек и бесформенные шапки молчаливых лип.

Однако и в темноте город жил. Слышались звуки шагов, обрывки разговоров, иногда раздавался женский смех. Откуда-то издалека доносились заглушенные расстоянием звуки аккордеона.

По черному небу безмолвно, один за другим, пробегали бледные столбы света. Казалось, где-то далеко, за горизонтом, крутится ступица огромного огневого колеса, и только его спицы бесшумно проносятся здесь, над городом. Несколько минут офицеры шли молча, следя за лучами прожекторов. Первым нарушил молчание Бунке.

— Бомбят?

— Наш город только один раз, а соседним достается. — ответил Кольбе. — А несколько дней назад и нашу автостраду разворочали…

Завернув за угол, приятели столкнулись с двумя солдатами, нерешительно топтавшимися на тротуаре. Рассмотрев офицеров, солдаты метнулись было в сторону, но властный окрик Кольбе заставил их вернуться.

— Кто такие? Почему шляетесь? Увольнительную! — приказал он оробевшим солдатам.

— Сержант Гуго Гиберт и рядовой Брунер, — доложил один из задержанных. — Мы не по увольнительной, господин капитан. Мы следуем по предписанию.

— Куда?

— В распоряжение генерала фон Лютце.

— Какого же дьявола вы шляетесь по улицам, а не идете туда, куда направлены? — вмешался Гольд.

— Темно, дороги не знаем. Идем на пересыльный пункт, — оправдывался сержант.

В глубине улицы послышались шаги. Кольбе молчал, словно раздумывая, что ему делать с задержанными. Шаги все приближались, и к офицерам подошли еще два солдата. Один из них сильно прихрамывал, рука второго, насколько позволяла рассмотреть темнота, висела на перевязке.

— А вы откуда? — рявкнул Кольбе.

— Только что с поезда, — бодро доложил прихрамывающий солдат. — Следуем к коменданту для направления в команду выздоравливающих. Докладывает старший сержант Рихтер.

— А кто второй?

— Рядовой Ганс Гунке, — доложил солдат с перевязанной рукой.

— Документы! — потребовал Гольд.

Здоровенный денщик капитана-танкиста, поставив чемоданы около офицеров, встал за спиной Кольбе.

Хромой сержант полез в карман за документами, но в этот момент в разговор вмешался Бунке.

— Хватит! — энергично запротестовал он. — Время идет, а мы тут будем еще возиться целый час! — И, беря инициативу в свои руки, спросил сержанта: — Адрес комендатуры знаете?

— Так точно, — ответил сержант. — Геринг-штрассе, 17. На вокзале дежурный комендант указал.

— Пусть вместе со старшим сержантом Рихтером и эти двое направляются к коменданту. А утром они явятся к вашему генералу… как его… фон Лютце, что ли? Ты согласен, Кольбе?

Тот помедлил с ответом. Видимо, в нем боролись два каких-то противоположных желания.

— Специальность? — бросил он первым двум солдатам.

— Радисты.

— Оба?

— Так точно!

— Мы могли бы взять их с собою… — начал Гольд.

— Чтобы доставить удовольствие этому сухопарому мерину Фишеру? — заартачился Кольбе. — Ему уже сегодня досталось от генерала. Пусть и впредь достается. Я не обязан приводить ему пополнение…

Чувствовалось, что этот «сухопарый мерин» Фишер — личность, немало насолившая Кольбе.

— Старший сержант! — обратился он к человеку, назвавшему себя Рихтером. — Прихватите с собою и этих двух оболтусов. Помогите им добраться до коменданта. А то эти сосунки забредут, куда не надо.

— Ну, долго мы будем тут торчать? — нетерпеливо крикнул Бунке. — Кольбе, далеко еще до твоей старушки?

— Совсем недалеко. Вон в ту калитку. Ты только самой тетушке не скажи, что она старушка. Съест, — рассмеялся Кольбе.

Через полминуты негромко стукнула калитка маленького, окруженного деревьями и густыми кустами домика, и на улице остались только четверо все еще стоящих на вытяжку солдат.

— Ну, что же! Пошли! — первым нарушил молчание Рихтер.

Впереди шагали сержанты, за ними молча печатали шаг рядовые. Разговор завязался только тогда, когда все четверо оказались за квартал от домика, в котором скрылись офицеры.

— С какого фронта? — спросил Гиберт шедшего рядом с ним Рихтера.

— С Восточного.

— Давно ранены?

— Еще осенью. А вы в маршевую направлены?

— Нет, — важно ответил Гиберт. — Таких, как я и мой напарник Петер Брунер, в маршевую не посылают. На фронте воевать любой дурак может, были бы руки да ноги. Офицеру, тому, конечно, и голова нужна… Нас на фронт не пошлют. Нам доверяют… — Сержант замолчал, всем своим видом показывая, что он мог бы рассказать много любопытного, если бы его попросили. Но Рихтер не проявлял никакого интереса к рассказу собеседника, и это задело Гиберта. Ему показалось, что старший сержант смотрит на него, Гиберта, свысока и в глубине души презирает его, как окопавшегося в тылу шкурника. Он надулся и несколько минут шагал молча, независимо сплевывая через зубы. Но долго выдержать сержант не смог. Искоса поглядывая на старшего сержанта, Гиберт с независимым видом повторил:

— Нам доверяли, доверяют и будут доверять. Такие, как мы, нужны именно здесь.

— То-то тебя капитан сейчас чуть раком не поставил. Доверие оказывал, — насмешливо фыркнул Рихтер. — «Такие, как мы…» Сами дорогу не могли найти, няньки понадобились.

Гиберт вскипел:

— Не нуждаемся мы в няньках. И к коменданту нам незачем. Здесь всего двенадцать километров по новому шоссе. Нам объясняли в штабе. Петер! — повелительно обратился он к шагавшему следом солдату. — К коменданту заходить не будем. На восточной окраине спросим новое шоссе.

— Пошли, — апатично согласился Петер. — Ведь нам говорили, что отсюда до Грюнманбурга рукой подать.

— Замолчи, дурак! — остановившись, заорал на него Гиберт.

— Разболтался, как баба.

— Я не нарочно, — сконфуженно забормотал Брунер. — Да и чего особенного? Ведь здесь все свои.

— Правильно, — поддержал его Рихтер. — И посему требуется… — и старший сержант выразительно пощелкал себя пальцами по горлу.

— Никаких выпивок, — запротестовал Гиберт. — Нам надо явиться по предписанию.

— Послушай-ка, сержант, чего ты кипятишься? Я ведь совсем не хотел тебя обидеть, — примирительно заговорил Рихтер. — Уж очень ты торопишься явиться в часть.. Что, у тебя там друзей много?

— Это не часть… Это такое… — медленно заговорил Петер Брунер.

— Никого мы там не знаем и нас не знают, — все еще сердясь, прервал спутника Гиберт. — Но порядок есть порядок. У нас не на фронте. Дисциплина — ого!

— Дисциплина дисциплиной, а часок-другой и для себя урвать не вредно, — совсем дружелюбно ответил Рихтер. — У меня ведь тут совсем рядом сестра замужем. У ее мужа усадьба здесь. От города всего с километр. И новое шоссе от них рукой подать.

Рихтер умолк, ожидая, как на эти слова будут реагировать спутники. Но Гиберт все еще дулся и выжидательно молчал. Молчал и Брунер, не решаясь высказывать свое мнение раньше старшего товарища.

— Чего раздумывать, ребята, — прервал затянувшуюся паузу Рихтер. — Я вам предлагаю отправиться вместе к моей сестренке. У нее, конечно, найдется для наших желудков кое-что получше солдатского пайка. Вы нам порасскажете, как и что. А то мы, кроме передовой да госпиталей, четвертый год ничего не видим. У сестренки за бутылкой шнапса ночку проведем не скучно.

— А нас не попрут? — осторожно осведомился Брунер.

— Где у нее муж? — буркнул Гиберт.

— Не попрут, — заверил Рихтер. — Муж на фронте. Обер-лейтенант. Рубаха-парень. А какую сестра настойку готовит… Я ведь ей писал, что приеду. Пошли.

Настойка оказалась решающим аргументом.

— Если не попрут, то почему не пойти, — нерешительно протянул Брунер.

— Ладно, идем, — кивнул головой Гиберт. — Усадьба, говоришь, рядом с новым шоссе — это очень хорошо.

— А главное — дом в молодом сосняке стоит. Запах там… — мечтательно заговорил Рихтер. — Хорошо ночью гулять по лесу, и чтобы сосновой смолой пахло.

Ровно в половине двенадцатого ночи дядюшка Клотце выходил из-за стойки, неторопливо шел к двери и отодвигал стопор замка. Негромко клацал запор, и запоздалый посетитель не мог уже зайти в залу «Золотого быка». Зато покидающие пивную гости могли в любую минуту открыть дверь изнутри, нажав широкую бронзовую ручку. Это негромкое клацанье деликатно напоминало посетителям, что пора расплачиваться и отправляться по домам.

Исконные жители городка, покидая пивную, подходили к прилавку, чтобы на прощанье пожать руку дядюшке Клотце и пожелать ему доброй ночи. Офицеры расположенных в городке запасных частей не удостаивали Клотце рукопожатием, но каждый, выходя из пивной, прикладывал к козырьку фуражки два пальца. Большинству офицеров было невыгодно портить отношения со старым трактирщиком. Тем, кто поддерживал с ним хорошие отношения, дядюшка Клотце открывал неограниченный кредит пивом.

Из-за своей стойки хозяин пивной видел всех, кто входил под гостеприимную сень «Золотого быка».

Много посетителей повидал дядюшка Клотце с тех пор, как встал за стойку своего заведения. В старое доброе время борнбургские социал-демократы провели не один десяток собраний в просторном зале этой пивной. Здесь же за кружками с пивом, в клубах трубочного дыма разгорались ожесточенные схватки между благонамеренными, благодушными социалистами и непримиримыми, звавшими к немедленным классовым боям коммунистами.

В Борнбурге, где до самого последнего времени почти не было промышленных рабочих, социал-демократы сохранили господствующее положение в общественной жизни городка. Только среди железнодорожников коммунисты создали прочную организацию, и все попытки социал-демократов изгнать оттуда крамольников-коммунистов не увенчались успехом.

Нужно откровенно сказать, что в те годы дядюшка Клотце не отдавал особого предпочтения ни той, ни другой стороне. И социал-демократы, и коммунисты с одинаковым одобрением относились к пиву, которым дядюшка Клотце наполнял их кружки. И монеты, которыми они расплачивались за пиво, были тоже совершенно одинаковыми. Дядюшка Клотце добродушно и с уважением выслушивал доводы тех и других, не вмешивался в споры и, казалось, с вежливым безразличием относился и к социал-демократам, и к коммунистам.

И абсолютно никто, даже из близко знавших Клотце людей, не подозревал, что младший брат хозяина пивной, еще зеленым юношей ушедший искать счастья на стороне, в далеком Гамбурге, стал не только коммунистом, но одним из вожаков гамбургских докеров.

Иногда дядюшка Клотце неторопливой походкой отправлялся на почту и посылал в Гамбург довольно крупную сумму денег. Никто не связывал эти денежные переводы с газетными вестями о том, что гамбургские докеры бастуют или что хозяева доков объявили локаут, и семьи докеров голодают уже вторую неделю. Досужие кумушки утверждали, что у старого вдовца дядюшки Клотце на стороне завелась сударка. Поэтому он раз-два в год выезжает куда-то из Борнбурга, а в остальное время возмещает свое отсутствие денежными переводами.

Со дня фашистского переворота дядюшка Клотце перестал переводить деньги по почте. Вскоре он выехал на несколько дней из Борнбурга и вернулся с двумя заплаканными голенастыми девочками-подростками, своими племянницами. Через год-полтора племянницы Эльза и Марта стали помогать дядюшке Клотце, и с тех пор вся работа в пивной «Золотой бык» выполнялась членами одной семьи.

Но, видимо, дядюшка Клотце привез из Гамбурга не только своих племянниц. То ли гибель младшего брата от рук гитлеровцев, то ли еще что заставило старого хозяина пивной взглянуть на жизнь других глазами и принять важные, далеко идущие решения.

Много раз за годы фашистского режима, обычно по утрам, когда в пивной не бывает посетителей, к дядюшке Клотце приходили люди, не принадлежавшие к завсегдатаям «Золотого быка». Одни из них, переговорив с хозяином пивной, а иногда получив небольшую сумму денег и документы, тотчас исчезали. Другие, наоборот, заходили за стойку и спускались в люк подвала. Через несколько дней и эти посетители исчезали так же тихо и незаметно, как и появлялись.

Пустовал подвал под пивным залом «Золотого быка» или в нем таился очередной постоялец, лицо дядюшки Клотце оставалось одинаково невозмутимым и доброжелательным. Его лоснящаяся физиономия была безмятежна, но узкие, как щелки, глаза замечали всякого нового посетителя, а уши улавливали каждое громко прозвучавшее слово.

В этот вечер внимание дядюшки Клотце привлек столик, за которым сидели капитан-танкист из дивизии «Мертвая голова» и лейтенант-эсэсовец. Эсэсовца Клотце знал давно, но капитана-танкиста видел впервые.

Незаметным для посторонних жестом хозяин «Золотого быка» указал одной из своих племянниц — хохотушке Эльзе — этот столик. Эльза — понятливая девушка. Она сразу догадалась, что у дядюшки Клотце нашлись особые причины заинтересоваться раненым капитаном-танкистом. Однако за весь вечер Эльзе удалось узнать только о том, что капитан служит в танковой дивизии «Мертвая голова», долго воевал в России и сейчас отдыхает после тяжелого ранения. Когда лейтенант Гольд заговорил о чьем-то расстреле, Эльзе показалось, что сейчас начнется самое важное. Но танкист не заинтересовался расстрелом, и разговор сам собою перешел на другое. А затем к столику подсел Кольбе и вскоре увел собутыльников с собой.

Едва лишь эти клиенты рассчитались, как столик у стены занял высокий черноволосый офицер, очень странно произносивший самые обычные слова. Он уселся и сразу же прислонил свободные стулья спинками к столику, в знак того, что они заняты. На вопрос Эльзы: «Что угодно господину офицеру», он любезно ответил: «Пока кружку пива, а дальше, как придется».

Подав кружку пива, Эльза махнула рукой на странного посетителя, но повелительный взгляд дядюшки Клотце показал, что и этот клиент заслуживает самого пристального внимания. Однако эсэсовец посидел в одиночестве над единственной кружкой пива весь остаток вечера. Время от времени он нетерпеливо поглядывал на дверь, видимо, кого-то ожидал. За несколько минут до закрытия пивной эсэсовец поднялся и, расплатившись за пиво, ушел, раздраженный бесплодным ожиданием.

Аккуратно в двенадцать часов ночи пивная закрылась. Свет в зале был потушен и старинные железные шторы опущены. Усталые девушки снимали скатерти и укладывали стулья на столики. Рабочий день дядюшки Клотце и его резвых племянниц закончился. Однако они не торопились расходиться на покой.

В задней комнате, примыкавшей к пивному залу и служившей квартирой хозяину пивной, их ожидали два человека. Хотя эти люди не принадлежали к семье дядюшки Клотце и не были ему даже дальними родственниками, оба держали себя, как дома. Придя задолго до закрытия пивной, один из них, одетый в поношенный пиджак и брюки с обвисшими коленями и бахромой внизу, бесцеремонно зажег лампу, вытащил из-под матраца какую-то книгу, сел к столу и углубился в чтение. Через полчаса пришел второй, молча улегся на кровать и преспокойно заснул.

Марта — вторая племянница дядюшки Клотце — часов в десять вечера заглянула в комнату и удивленно воскликнула:

— А Карла все еще нет?

— Нет, Марта. Еще не приходил, — ответил читавший книгу и, помолчав, добавил, кивнув головой на спящего. — Вон Ганс сказал, что видел днем, но переговорить не удалось.

Девушка убежала. Еще несколько раз она заглядывала в дверь и, молча окинув взглядом комнату, с недовольной гримасой скрывалась.

Уже самый запоздалый посетитель «Золотого быка» досматривал в своей постели десятый сон, а в комнате дядюшки Клотце все еще горел свет.

Марта и Эльза, обнявшись на кровати, перешептывались о чем-то своем, очень тайном, очень важном и очень интересовавшем их обеих. Дядюшка Клотце и двое пришедших сидели за столом и негромко разговаривали. Говорил, собственно, только Ганс, а остальные внимательно слушали.

— Туда мы быстро проникнуть не сумеем, — говорил Ганс. — Ясно, что на место Макса они подберут какого-нибудь отъявленного нациста. А передачу надо вести. Значит, остается только одно: отдать шифровку. Ее пустят в эфир в другом месте.

— Подожди, Ганс, — перебил говорившего товарищ. — Может быть, советское командование уже получило наши сигналы. Сколько передач сделал Бехер?

— Бехер сделал восемнадцать передач, — ответил Ганс — Может быть, ты и прав, Генрих. Я тоже думаю, что советское командование уже получило нашу шифровку, но догадка — еще не уверенность. Я советовался с товарищами. Они считают, что передачи надо продолжать. А сейчас наша главная задача — вытащить Макса. С этим медлить нельзя.

— А как с листовками? — спросил Клотце.

— Товарищи говорят, что печатать листовки стало очень трудно. И перевозить опасно. Слежка усилилась.

— Еще реже присылать будут?

— Верно, реже. Значит, нам нужно быть оперативнее. Все, что мы получим, будет сразу же распределяться по группам. Наша доля должна быть расклеена в день получения. Вернее, в ночь получения.

— Я думаю, что мы все же начнем печатать листовки в моем подвале, — предложил Клотце. — У меня там, за старыми бочками, местечко очень удобное…

— Нет, — решительно отрезал Ганс. — Наши товарищи считают необходимым сохранить «Золотого быка» чистым от подозрений и слежки. — Видя, что старик расстроен отказом, Ганс положил свою сухую твердую ладонь на пухлую руку Клотце: — Не хмурься. Ты и так немало делаешь для нашей борьбы. Листовки будут печатать на старом месте.

— Сейчас с информацией станет труднее. Некому перехватывать новости по радио. Макса-то нет… — озабоченно проговорил Генрих. — Но ослаблять борьбу мы не имеем права.

— Как ты думаешь, Ганс, — негромко осведомился Клотце, — его будут судить?

Ганс досадливо махнул рукой.

— Какой там суд! Два-три офицера соберутся, напишут приговор военного суда, и все.

Генрих взглянул на часы.

— Странно, что Карл сегодня так запаздывает.

— Зато он узнает все о Максе Бехере, — по-прежнему тихо проговорил Клотце.

Шептание на кровати сразу прекратилось. Две сестренки, как по команде, настороженно подняли головы.

— С Максом дело обстоит плохо, — вздохнул Ганс. — Как только выясним, где он находится, надо срочно выручать его. Товарищи рекомендуют поручить это Карлу Зельцу. Ему в помощь дадут ребят с железной дороги.

— Тогда и Карлу нельзя будет оставаться здесь, — донесся с кровати встревоженный голос Эльзы.

— Это будет зависеть от обстоятельств, — ответил Ганс.

Негромкий стук в ставень заставил всех вздрогнуть.

— Это Карл! — радостно вскрикнула Эльза и, быстро спрыгнув с кровати, исчезла за дверью.

В самом деле, это был Карл. Высокий и широкоплечий, он, казалось, заполнил собой все свободное пространство небольшой комнаты. Карл медленно подошел к столу и, не здороваясь ни с кем, молча сел на свободный табурет.

— Что тебе удалось узнать, Карл? — нетерпеливо спросил Генрих.

Карл Зельц, словно собираясь с мыслями, молча осмотрел присутствующих. Но, прежде чем он успел ответить, в разговор вмешался Ганс.

— Послушай, Карл, — заговорил он, понизив голос — Посоветовавшись, мы решили освобождение Макса Бехера возложить на тебя. В помощь дадим тебе очень хороших ребят. Железнодорожников.

Карл перевел на него растерянный взгляд.

— Ребят не надо, Ганс. Поздно, — проговорил он сдавленным голосом.

— Как поздно? — схватил его за руку Клотце, приподнимаясь с места.

— Поздно. Макса расстреляли!

— А-а-а! — раздался в наступившей тишине вопль Марты.

— Когда? Где? — первым опомнился Ганс.

— Сегодня, около полудня. На Светлой полянке.

Несколько минут все молчали. Только рыдания Марты да шепот утешавшей сестру Эльзы нарушали тишину.

— А что в Грюнманбурге? — глухо проговорил Ганс.

— Все то же. Рация еще не работает. Сменщики Макса отправлены в концлагери. Едва ли их довезут: чуть живые после допроса. В лабораторию «А» приехала новая начальница, Лотта Шуппе. По отзывам, настоящая стерва. А в остальном все по-старому.

— Даже взрыв их не напугал, — сокрушенно проговорил дядюшка Клотце.

Зельц саркастически рассмеялся:

— Напугал!.. Да взрыв-то и показывает, что дело близится к концу, что у наших людоедов скоро будет оружие небывалой мощности. Все записи опытов сохранились. Этой самой Шуппе остаются только последние расчеты. А там…

— Неужели успеют? — воскликнул Генрих. — Да что же это будет? Где же русские?! Слышат ли они нас?

— Спокойнее, Генрих! Истерики никому не нужны, — твердо заговорил Ганс. — Русские не опоздают. Может быть, они уже здесь. Может быть, советские люди есть уже и в самом Грюнманбурге. Я знаю русских. Их ничем не остановишь.

— Ну, в Грюнманбург-то им пробраться трудно, но ведь это и необязательно. Лишь бы они узнали, — уже успокаиваясь, ответил Генрих.

— Сегодня в «Золотом быке» были двое новых, — словно отчитываясь, заговорил Клотце. — Один-то, сразу видно, — головорез. На Востоке не добили, лечиться приехал. А второй — подозрительный.

— Он по-немецки странно говорит, — отозвалась с кровати Эльза. — Он не немец, по-моему. Интересный мужчина, брюнет, а лицо белое, розовое.

— Но почему-то на нем был мундир эсэсовца… — задумчиво проговорил дядюшка Клотце.

У подполковника Черкасова, как он говорил, не было времени для «лирических переживаний». Занятый множеством чрезвычайно хлопотливых дел, требовавших большого напряжения сил, подполковник целыми сутками был в движении, на людях, приказывал, убеждал, спорил и организовывал. Предельная загруженность не давала ему возможности в течение дня вспомнить о майоре Лосеве и его группе. Лишь к ночи, когда самые срочные дела бывали закончены, подполковник Черкасов начинал озабоченно поглядывать на часы. Приближалось время радиосвязи с группой Лосева.

Когда до назначенного срока оставались считанные минуты, подполковник Черкасов торопливо направлялся в левое крыло здания. Здесь, в нескольких комнатах, отделенных от остальных помещений капитальной перегородкой, всегда стояла тишина. Люди, работавшие в этих комнатах, говорили шепотом или вполголоса, и тишина нарушалась только стуком телеграфных ключей да негромким гудением и попискиванием аппаратов.

Открыв дверь в одну из этих комнат, подполковник на цыпочках входил и молча садился рядом с дежурным радистом. Приближалась минута, когда должен был начать свою работу передатчик Лосева. Не глядя на часы, подполковник Черкасов догадывался, когда эта минута наступала: лицо радиста вдруг становилось тревожно сосредоточенным, брови сходились к переносице и во взгляде появлялся такой блеск, как будто радист не только слышал, но и видел отрывистые звуки, плывущие в ночном пространстве.

Иногда ожидание затягивалось. Среди сотен, тысяч звуков, наполнявших ночной эфир, радист не улавливал позывных группы майора Лосева. Тогда из огромного старинною здания в Подмосковье несся в темноту ночи немногословный встревоженный призыв:

— Россия!.. Россия!.. Мы вас слушаем, Россия!.. Россия!.. Россия!.. Ждем ваших позывных!..

Но вот наушники улавливали знакомые отрывистые звуки, зарождавшиеся неизвестно где, но очень далеко от Москвы. Радист, торопливо простучав короткий отзыв, схватывал карандаш и покрывал цифрами клочок бумаги. По окончании приема подполковник Черкасов забирал у радиста листок с записью и несся к шифровальщикам.

Однако уже много ночей подряд расшифрованные цифры превращались в короткую запись: «Россия-3». Это означало, что группа Лосева продолжает выполнять задание, что все идет благополучно, что потерь нет, но ничего нового сообщить пока не могут.

Прочитав скупое сообщение, Черкасов тяжело вздыхал и отправлялся к генералу. В эти минуты веселый, разговорчивый подполковник был мрачен, как осенняя ночь. Адъютант у дверей генеральского кабинета, увидев хмурую физиономию подполковника, тоже мрачнел и на вопросительный взгляд Черкасова сочувственно отвечал:

— Входите. Ждет.

Генерал и в самом деле ждал. Крупными, грузными шагами он расхаживал по кабинету, время от времени нетерпеливо поглядывая на часы. Подполковник входил, и генерал останавливался там, где заставал его приход Черкасова. Отмахнувшись от доклада, он нетерпеливо протягивал руку за радиограммой.

Прочитав коротенькое сообщение, генерал прикусывал нижнюю губу и переворачивал листок с записью, словно рассчитывая найти на обороте более подробное сообщение. Но на обороте ничего не было. Генерал возвращал листок Черкасову и молчаливым кивком отпускал его.

Подполковник Черкасов убеждал себя, что волноваться за майора Лосева и его группу нет никаких оснований, что идет всего лишь вторая неделя со дня переброски их за линию фронта и что Лосев хорошо делает, ограничиваясь скупыми передачами. Меньше будет возможности у фашистских пеленгаторов засечь рацию майора.

И все же беспокойные мысли одолевали Семена Пантелеевича. Он вынужден был признаться самому себе, что ни в одну из предыдущих перебросок Лосева в тыл врага он так не волновался, как сейчас. Пробуя разобраться в том, что его тревожит, подполковник находил только, две причины. Во-первых, почему замолчала неизвестная станция, требовавшая уничтожения Грюнманбурга? Последняя шифровка была передана на четвертую ночь после перелета майора Лосева и его группы через фронт. Правда, после небольшого перерыва передачи возобновились. Но сейчас их вела совсем другая станция, расположенная значительно южнее. Кроме того, принимавший шифровку сержант сразу же, «по почерку», определил, что на передающей станции работает не прежний, а какой-то другой радист. В чем тут дело? Нет ли здесь ловушки? Нет ли тут какой-либо связи с перелетом группы Лосева? И второе. Почему на аэродроме Ромитэн при посадке самолета, увезшего Лосева во вражеский тыл, взорвались восемь боевых фашистских машин? В сведениях, поступивших из вражеского тыла, о взрыве в Ромитэне сообщалось скупо, и подполковнику многое было непонятно. Уничтожение фашистского самолета при помощи магнитной мины намечалось и по плану переброски разведчиков Лосева в тыл врага. Самолет должен был взорваться при посадке на свой аэродром. Но ведь посадка возвращающейся из рейса машины около самолетов, готовых к вылету, тем более самолетов с бомбовым запасом, категорически запрещена. Зачем же немецкому летчику понадобилось взрывать машины своих товарищей по воздушному разбою? Да и вообще, фашистский ли летчик привел машину на аэродром Ромитэн после высадки группы Лосева?

Каждую ночь перед началом работы с группой «Россия» подполковник Черкасов с тревогой и надеждой входил а комнату радиста. Может быть, сегодняшняя радиограмма принесет новости, более подробно сообщит о положении разведчиков. Но дни шли за днями, а из эфира поступали только короткие, как пароль, сообщения «Россия-3».

Наступила пятнадцатая ночь после того, как фашистский самолет увез отважных разведчиков во вражеский тыл. До начала связи с группой «Россия» осталось еще около двух минут, когда за спиной Черкасова, сидевшего рядом с радистом, раскрылась дверь и послышались неторопливые, грузные шаги генерала. Подполковник и радист встали.

— Садитесь, — махнул рукой генерал. — Ну как, Семен Пантелеевич, нового еще ничего нет?

— Ждем, товарищ генерал. Пока ничего, — развел руками подполковник.

Генерал уселся рядом с Черкасовым. Потекли последние секунды ожидания. Радист, побледнев от волнения, проверял точность настройки аппарата. Впервые ему приходилось работать в присутствии самого генерала, и, хотя аппаратура была в блестящем состоянии, молодой сержант все же боялся какой-либо неожиданной, непредусмотренной помехи.

«Пи-пи… пи… пи-и… пи-и…» — тонко, по-комариному запело в наушниках, и радист склонился над столиком, записывая на лист бумаги ряды цифр. Настойчиво и требовательно попискивал аппарат. Радист, отложив первый листок, взялся за второй. Генерал и подполковник молча переглянулись. Передача шла уже вторую минуту.

Но вот радист записал последний ряд цифр, отстукал квитанцию, встал. Подполковник Черкасов взял листы с записями и, спросив у генерала разрешения, выскользнул из комнаты, торопясь в шифровальную группу.

— Благодарю за хорошую службу, товарищ сержант. Отлично на слух принимаете, — сказал генерал.

Радист вытянулся и, покраснев от радостного волнения, ответил:

— Служу Советскому Союзу.

— Как ваша фамилия?

— Гвардии сержант Тропинин!

— Службой довольны, товарищ гвардии сержант?

— Так точно доволен, — привычно ответил сержант, но после некоторого колебания смущенно добавил: — Очень доволен, только… разрешите обратиться, товарищ генерал?

— Обращайтесь.

— Прикажите отправить меня на задание. Из всего нашего выпуска я един в фашистском тылу не был. Обидно, товарищ генерал!

— Обидно, говорите? — потеплевшим голосом ответил генерал и вдруг, наклонившись к сержанту, почти шепотом сказал ему на ухо: — Ты только смотри, никому не говори, сержант, что я тебе сейчас скажу. Мне ведь тоже обидно. Я радист не хуже тебя, да вдобавок еще два языка знаю. На немецком и на английском, как на русском, разговариваю, а вот не пускают. Я тоже просился. Куда там! Сиди, говорят, на своем месте и делай, что поручено. Нужно будет, пошлем; а пока не суйся. Понимаешь, как обидно? Только начальство — оно с обидами не считается, а решает так, как для дела лучше. Понимаешь, сержант?

— Так точно, понимаю, товарищ генерал, — шепотом ответил оторопевший сержант.

— Ну, так вот, еще раз благодарю за службу, за четкий прием на слух. А в тылу врага вы побываете, — пообещал на прощанье генерал. — Обязательно в свое время побываете.

Генерал вышел из аппаратной и прошел к себе в кабинет. Через минут десять в кабинете появился сияющий Черкасов. С победным видом, как будто это был его собственный рапорт о выполнении опасного задания, он положил перед генералом расшифрованный текст радиограммы. Четким, как прописи, почерком, почерком шифровальщика на листе бумаги было написано:

Генерал внимательно прочел радиограмму, достал из сейфа пачку карт и выбрал нужный ему лист. Это была обычная военно-топографическая немецкая карта. В правом верхнем углу листа жирным красным карандашом была написана крупно цифра 3. От всех обычных карт эту карту отличало только то, что на ней простым черным карандашом, от руки, была нанесена пронумерованная сетка. Генерал расстелил лист на столе и, взяв в руки сообщение майора Лосева, повторил:

— Лист третий, координаты шестьдесят два дробь сто восемь. Посмотрим.

На пересечении шестьдесят второй и сто восьмой линий на карте был обозначен маленький городок и фигурным шрифтом, употребляемым на немецких картах для пунктов с населением не более двадцати пяти тысяч, напечатано: «Борнбург». Через город проходила линия железной дороги и автострада. Промышленного значения городок не имел.

Генерал и подполковник молча вглядывались в изображенные на карте окрестности Борнбурга. Густая зеленая краска, покрывавшая всю центральную часть листа, говорила, что вокруг Борнбурга много лесов. Бледные линии горизонталей рассказывали о том, что значительная часть борнбургских лесов раскинулась на холмах в двести-триста метров высотою. В десяти-пятнадцати километрах на север от Борнбурга расстилались обширные болотистые равнины, окруженные такими же, поросшими лесом, холмами.

— Нет тут никакого города Грюнманбурга, даже поселка такого нет, — унылым голосом проговорил Черкасов. От его радужного настроения не осталось и следа.

— На этой карте нет, — задумчиво произнес генерал. — Хотя вернее всего, Грюнманбурга нет ни на одной самой точной карте мира. Но майор Лосев прав. Грюнманбург где-то здесь. Не случайно год назад фашисты в этом районе построили мощную теплоэлектроцентраль. Как по-вашему, Семен Пантелеевич, для чего понадобилась нашим врагам электроэнергия именно здесь? Ведь крупных заводов, шахт или рудников поблизости нет. — Генерал взглянул на Черкасова и сам же ответил ему: — Для Грюнманбурга, только для Грюнманбурга. Больше ни для чего. Да, место для Города зеленых людей самое подходящее.

— Для какого Города зеленых людей, товарищ генерал? — удивился подполковник Черкасов.

— Грюнманбург — Город зеленых людей. Майор Лосев первый обратил внимание на странное название города.

— А-а-а… — протянул подполковник. — И в самом деле. Название странное и, наверно, очень старинное. Но на карте-то никаких следов!

— Поживем — услышим, — переиначил поговорку генерал. — Майор Лосев не случайно зацепился за этот самый Борнбург. Не иначе, что-то почуял. Да и наши отдаленные соседи, как сообщает Лосев, неспроста забеспокоились.

Генерал свернул карту и убрал ее обратно в сейф.

— Вот что, Семей Пантелеевич, — заговорил он снова, усаживаясь в кресло. — Когда свяжетесь с Лосевым в следующий раз, передайте, что на его волне сейчас постоянно будут дежурить радисты. Пусть выходит на связь в любое время, когда найдет удобным. Отдайте радистам такой приказ. Да, кстати, у вас там есть сержант Тропинин. Что, если мы пошлем его на задание со следующей группой?

— Что вы, товарищ генерал, — всплеснул руками экспансивный подполковник. — Лучшего нашего слухача! Мы без него будем, как без рук…

— Ну, уж и без рук, — усмехнулся генерал. — Люди у вас все хорошие. А мы сделаем так. Вернется Лосев, возьмем у него старшего лейтенанта Колесова. Он, кажется, жениться намерен? Так ведь?

— Да, — подтвердил подполковник. — Если бы не Грюнманбург, в прошлое воскресенье была бы свадьба.

— Ну, вот видите, — одобрительно улыбнулся генерал. — Вернется Лосев, отгуляет Колесов свадьбу, и мы его месяца на два оставим при управлении. Ему и капитану Сенявину давно пора свои группы иметь. Следующий раз они самостоятельные задания получат. А Лосеву радистом дадим Тропинина. Как у Тропинина с немецким языком?

— Прилично. Тропинин ведь уроженец Прибалтики, товарищ генерал.

— Майор Лосев нам из Тропинина прекрасного разведчика выкует. Вы, Семен Пантелеевич, подумайте, кем заменить Тропинина. Возьмите из нового пополнения. Люди там очень способные. Так и решим.

День у генерала фон Лютце складывался неудачно. С утра он получил сообщение, что прибытие очередной партии военнопленных откладывается на неопределенное время. Это сильно испортило настроение генерала-карлика. В Грюнманбурге не осталось ни одного военнопленного. Все они один за другим, после серии проделанных над ними опытов, были сожжены в подземных газовых печах. Задержка очередной партии путала все расчеты генерала: завершающий исследования опыт отодвигался. А высокое начальство требовало окончания работ над новым препаратом «Цеэм» и не хотело принимать во внимание никаких объективных причин.

Затем ему доложили, что в подземных казармах солдаты-эсэсовцы из охраны подрались и изрезали друг друга ножами. Один из них уже умер, второй, может быть, и выздоровеет, но останется калекой.

У генерала мелькнула мысль — не отдать ли приказ о проведении опыта с новым препаратом ЦМ на этом полуживом эсэсовце? Ведь докладывать о чрезвычайном происшествии все равно придется, а охранник, даже выздоровев, будет ни на что не годным инвалидом. Генерал нашел, что это очень хорошая мысль, и, установив, что драка уже закончена, осложнений не предвидится, сам лично поднялся в казарму охранников.

Внешне казарма подземного города ничем не отличалась от обычной казармы. Только низко нависшие потолки, мощные стальные двухтавровые балки вместо обычных да полное отсутствие окон говорило о том, что это подземная казарма. В огромном, более чем на сто человек, помещении было почти пусто. Только около самого входа, на полу, в луже крови лежал человек в мундире солдата СС. С первого взгляда было видно, что этот человек мертв. Неподалеку на кровати слабо стонал второй эсэсовец. Над ним уже склонился главный врач грюнманбургского госпиталя со своим помощником. Третий эсэсовец в наручниках стоял в глубине казармы под охраной двух таких же, как он, охранников. Взгляд, горевший мрачным огнем, тяжелое прерывистое дыхание и изорванный в клочья мундир свидетельствовали о том, что охранник только что выдержал схватку не на жизнь, а на смерть, дрался долго и яростно. Неподалеку от скованного эсэсовца на солдатской койке сидел хмурый, расстроенный офицер и молча наблюдал за врачом, бинтовавшим раненого. Появление генерала никто из находившихся в казарме не заметил.

— Что здесь происходит?! — взвизгнул фон Лютце, пораженный более невниманием к себе, чем открывшейся перед ним картиной.

Офицер вскочил с койки и подбежал к генералу. Это был лейтенант Фриц Гольд.

— Разрешите доложить, господин генерал… — начал он.

— Что вы мне будете докладывать? — грубо оборвал его фон Лютце. — И так ясно, без всяких докладов. Из-за чего подрались эти скоты?!

— Из-за девушки… вернее, из-за девки, господин генерал, — доложил лейтенант Гольд.

— Безобразие! — визжал генерал. — Вы… вы совсем распустили своих солдат! Дошло уже до поножовщины. Если вы немедленно не исправите положение, я буду вынужден заменить вас более опытным командиром. А вы поедете на фронт. Да, да, на фронт, не будь я фон Лютце. Что вы молчите, как истукан?!

— Разрешите доложить, господин генерал, — запинаясь, начал испуганный лейтенант. — Происшествие случилось…

— Я наведу здесь порядок, — перебил его фон Лютце. — Этого негодяя сегодня же на фронт. На Восточный фронт. Пусть режет русских, скотина этакая. Это будет на пользу Германии. А вы пойдете следом за ним! — выкрикнул он в лицо побледневшему лейтенанту и, повернувшись к нему спиной, приказал:

— Господин врач, прошу ко мне!

Врач, бросив бинтовать раненого, рысцой подбежал к генералу.

— Как он? — кивнул фон Лютце на раненого. — Выживет?

— Безусловно, выживет, но останется на всю жизнь калекой, инвалидом, — негромко доложил врач.

— Подопытных пленных еще не прислали?

— Никак нет. Испытания остановлены.

— Так, — раздумывая, протянул генерал и затем, понизив голос, приказал врачу: — В госпитале положите его в палату «Зет».

— Но, господин генерал… — в ужасе отшатнулся врач. — Ведь раненый — чистокровный немец. Для испытаний «Цеэма» приказано использовать только военнопленных, русских.

— В Германии уже достаточно калек, — прищурился генерал. — В формуляре запишите, что он скончался от ран.

— Слушаюсь, — растерянно пробормотал врач. — Но…

— Фюрер умеет награждать преданных ему людей, — благосклонно улыбнулся фон Лютце. — Я позабочусь об этом.

Обратно в свой кабинет фон Лютце вернулся еще более расстроенный. А в середине дня из имперской канцелярии запросили, почему так долго не начинает свою работу фабрика брикет. Фабрикой брикет условно называлась лаборатория «А». Генерал поморщился. Не понимают они там, что ли, что за две-три недели невозможно восстановить то, что строилось чуть не три года.

Восстановить! Генерал фыркнул. Хорошенькое восстановление! Все строится заново, километров за пять от разрушенной лаборатории. Даже место взрыва оказалось смертоносным для людей — специалисты, обследовавшие то, что осталось от взлетевшей на воздух лаборатории, сейчас в госпиталях. После взрыва возникли какие-то излучения, о которых раньше и не подозревали. Хорошо, что он сам не поехал осматривать развалины. Быть подопытным кроликом — перспектива не из приятных!

Однако надо поговорить с новой начальницей лаборатории «А», фрейлин Шуппе. Пусть доложит, как идет оборудование лаборатории и когда можно будет приступить к работе.

Генерал приказал вызвать к себе Лотту Шуппе.

Девушка доложила фон Лютце, что через несколько дней исследования можно будет продолжить.

— Господин Зельц работает целыми сутками, — сказала она, заканчивая свой доклад. — Он почти не выходит из лаборатории. Если добавить ему в помощь человек пять-шесть таких же, как он, специалистов…

— Об этом не должно быть и речи, — недовольно оборвал ее генерал. — Мы не можем поставить на эту работу никого из немцев, иначе тайна перестанет быть тайной. Если бы у нас были военнопленные специалисты, чтобы по окончании работ их можно было уничтожить, тогда другое дело.

— Но ведь господин Зельц — тоже немец, — удивилась Грета.

— Не такой, как все! — торжествующе пискнул фон Лютце. — Он маньяк! Он влюблен в свою работу и, кроме нее, ничего не хочет знать. Раньше он, кроме работы, был влюблен еще в свою жену и дочь. Но два года назад они погибли от русской бомбы. В одну ночь погибли, вместе с домиком Зельца. Следовательно, он ненавидит русских. Нет, Карл Зельц — совсем не обычный немец! — с пафосом закончил генерал.

— Значит, придется смириться и ждать, — пожала плечами девушка. — Господин Зельц работает безупречно.

— Он знает, что его ждут большая награда и большие деньги, — усмехнулся генерал. — Но к записям вы его все же не допускайте. — Фон Лютце милостиво кивнул головой, прощаясь с Гретой.

Сидя в уголке огромного кресла, он, поблескивая глазами, проводил взглядом выходящую из кабинета девушку. «А эта фрейлин Шуппе красива, божественно красива, — благосклонно подумал генерал. — В глазах какая-то напряженность и колючесть, но это от контузии, это пройдет, а так — огонь-женщина, настоящий чертенок».

При этой мысли фон Лютце поморщился. Он вспомнил, что среди подчиненных ему офицеров и даже в кругах, близких к фюреру, чертенком называют именно его, фон Лютце. Генерал прекрасно понимал, что чертенком его называют не за огневую натуру, а просто за физическое сходство с этим малопривлекательным продуктом народной фантазии. Ведь рядом с бароном фон Лютце даже Геббельс выглядел мужественным красавцем.

Барону было за пятьдесят, и почти пятьдесят лет он проклинал свой мизерный рост и отталкивающую наружность. Из-за этого физического несовершенства он застрял где-то на половине той служебной лестницы, которую поставил целью своей жизни. Так случилось уже не с первым представителем старинного аристократического пода баронов фон Лютце. Отец и дед генерала, несмотря на огромные богатства, не смогли занять при дворе императора положение, соответствующее знатности их рода. И все это из-за такой мелочи, как карликовый рост и непривлекательная наружность. А ведь фамилия фон Лютце — древняя и славная фамилия. Она занимает одно из первых мест в списках рыцарей Тевтонского ордена. Собственно говоря, именно таким вот, как фон Лютце, Тевтонский орден и был обязан своим могуществом. Старинные хроники говорят, что во всех походах и битвах ордена представители благородного рода Лютце находились и первых рядах.

Тогдашние бароны фон Лютце были крепкоголовые, рыжебородые парни с железными мускулами и волчьим аппетитом. В фамильном замке фон Лютце, в Восточной Пруссии, до сих пор хранятся огромные мечи этих парней. Любой из тогдашних баронов мог одним ударом своего меча разрубить не закованного в латы славянина от плеча до пояса. Садясь за стол после набегов и грабежей, такой Лютце съедал годовалого поросенка, заливая острое жаркое ведрами пива.

Нынешний барон фон Лютце и обеими руками не мог поднять того меча, которым воевал его предок, а пища… уже семь или восемь лет фон Лютце съедает в день пару яиц всмятку и немножечко творога. Что уж тут говорить о мощи и силе! Видимо, что-то испортилось в фамильном древе рода фон Лютце, может быть, по вине какой-нибудь легкомысленной и не слишком разборчивой баронессы Вот уже третье поколение эту старинную благородную фамилию представляют не жизнерадостные нахальные крепыши, а слабосильные заморыши-уродцы.

Генерал с привычной уже грустью думал о том, что на нем должна закончиться чуть ли не семивековая история рода баронов Лютце. «Если бы еще моя Эмилия была хоть чуть похожа на эту красавицу, — мелькнуло у него в голове, — тогда другое дело. Может быть, было бы и потомство».

Но при воспоминании о сухопарой, в два раза выше, чем он сам, жене — баронессе Эмилии-Луизе-Мари фон Лютце — барону стало совсем тошно. Поерзав на кресле, он дотянулся до кнопки звонка и нажал ее. Окинув недовольным взглядом высокую, статную фигуру адъютанта, вошедшего на звонок, фон Лютце приказал:

— Пусть войдут эти… из сектора «С».

Адъютант выскользнул в переднюю. В этот момент двери, ведущие в коридор, распахнулись и в приемную вошел высокий круглолицый офицер в чине штандартенфюрера СС. Раньше, чем вызванные адъютантом сотрудники поднялись с мест, он подошел к адъютанту и спросил:

— Генерал фон Лютце у себя?

— Так точно, — вытянулся в струнку адъютант. — Но он…

— Очень хорошо, — покровительственно кивнул вошедший. — Прошу в кабинет никого не пускать.

Оторопевший адъютант не успел промолвить ни слова, как неожиданный посетитель скрылся за дверью кабинета.

Генерал сидел, по-прежнему забившись в уголок кресла. Увидев, что вошел не тот, кого он вызвал, барон вглядываясь в посетителя, пробормотал сквозь зубы:

— Что за дьявольщина! Опять этот дурак-адъютант что-то напутал!

Но с каждым шагом подходившего к столу человека бусинки генеральских глаз меняли свое выражение: злость, затем удивление сменились неприкрытым страхом. Генерал вскочил с кресла и, упираясь костлявыми кулачками в край стола, смотрел на посетителя, как на привидение.

Между тем эсэсовец подошел к столу, бесцеремонно повернул абажур настольной лампы так, чтобы свет падал равномерно на обоих собеседников. Не ожидая приглашения, он уселся в покойное мягкое кресло. Устроившись, посетитель искоса взглянул на генерала и, довольный произведенным эффектом, сообщил самому себе:

— Генерал обалдел. Моего друга барона фон Лютце хватил столбняк.

Посетитель говорил на чистейшем «хох дойч» — прусском диалекте немецкого языка. Говорил правильно, даже слишком правильно. Так говорят люди, хорошо знающие язык, но обычно говорящие на другом языке.

— Вы? Вы здесь?.. Каким образом? — испуганно пискнул обретший наконец дар речи генерал.

— Он меня спрашивает, не с луны ли я свалился, — объяснил сам себе посетитель, — и как я очутился в Германии? А почему бы и нет? Разве Германия — не мой дорогой фатерлянд? — удивленно пожал он плечами. — Разве мы не родственники с этим генералом? Дорогой барон, — обратился он к фон Лютце, — чему вы удивляетесь? Ведь я с вами в нерасторжимом родстве и даже ваш возможный наследник.

Фон Лютце бессильно опустился в кресло.

— Как вы попали сюда? Как вас пропустили ко мне?! — простонал генерал. — Если узнают, кто вы такой…

— Те, кому надо об этом знать, знают, — оборвал генерала посетитель. — Кто осмелится задержать меня с таким документом?

Он не спеша достал из нагрудного кармана плотный лист бумаги, согнутый вчетверо, и протянул его генералу.

Фон Лютце дрожащими руками развернул документ, взглянул на бланк и подпись и зажмурил глаза. Под кратким, но дающим очень широкие полномочия документом стояла собственноручная подпись Гиммлера. Эсэсовец поднялся с кресла, спокойно взял документ из дрожащих рук фон Лютце и снова спрятал его в карман В то же время он с шутливой торжественностью отрекомендовался:

— Итак, разрешите представиться, дорогой кузен. Эрнст Брук, штандартенфюрер СС, прикомандирован для особых поручений к особе рейхсминистра господина Гиммлера.

— Но, дорогой Джоу…

— Эрнст Брук, — настойчиво поправил генерала собеседник.

— Ну, хорошо, хорошо. Эрнст, если хочешь. Но что будет, если все-таки не только рейхсминистру Гиммлеру станет известно, кто ты такой?

— У генерала мозги все еще не встали на место, — конфиденциально сообщил Брук массивному письменному прибору, стоявшему на столе.

— Но ведь тебе еще в конце тридцать девятого года…

— Ты хочешь сказать, что мне еще в тридцать девятом году должны были… Ну, как бы это выразиться… Скажем, за обычную, совершенно невинную любознательность отрубить голову. И ты был уверен, что ее тогда же и отрубили. А теперь ты разочарован. Не правда ли? Сочувствую тебе, но не очень. Мне моя голова самому нужна.

— Ты не можешь меня ни в чем упрекнуть, — раздражаясь, перебил Брука генерал. — Доходы с наших общих предприятий все время делились поровну, и тебе перечислялась твоя доля. Я думал, что ею пользуются твои наследники. Все делалось так, как мы договорились до твоего глупого провала и ареста.

— Мой родственник начинает заниматься воспоминаниями, — кивнул Брук письменному прибору. — Да, в самом деле, генерал, где мы виделись в последний раз? Кажется, в Швейцарии? Да, да, мы провели с тобой несколько дней именно в Берне, в тридцать девятом. Как быстро летит время! Не замечаешь, что…

Генерал испуганно замахал руками:

— Тише, ради бога, тише! Ведь никто не знает, что я тогда ездил в Берн!..

— Ты думаешь? — лукаво улыбнулся Брук и, не обращая внимания на перепуганного генерала, продолжал:

— Там мы урегулировали наши деловые отношения. Я и сейчас не в претензии. Все идет правильно, с чисто немецкой аккуратностью. Дело совсем не в этом. Ведь в Берне ты встречался не только со мною. Не вскакивай и не кипятись! Там один из наших общих друзей договорился с тобою еще кое о чем. До прошлого года мы не имели основания обижаться. Ты держал нас в курсе того, что знал сам. Но с того времени, как ты возглавил здешнее учреждение, мы перестали получать донесения. Ты замолчал. В чем дело?

— И я хочу знать, в чем дело? — взвизгнул фон Лютце. — Я ничего не понимаю. Это шантаж!

Человек, назвавшийся Эрнстом Бруком, иронически усмехнулся, неторопливо вынул из записной книжки розовый листок бумаги и старательно несколько раз перегнул его. Получилась узкая, продолговатая полоска бумаги. Этой полоской Брук многозначительно постучал но столу.

Глаза генерала широко раскрылись. Заячий подбородок отвис, лицо залила синеватая бледность. На узенькой полоске бумаги он прочел, сам не веря своим глазам:

— Боже мой! — прохрипел фон Лютце. — Откуда это тебе известно?!

— Вот так-то лучше, — снисходительно проговорил Эрнст Брук и посоветовал сам себе: — Пожалуй, надо полегче. Как бы генерал того… не спятил… Он нам еще пригодится.

Брук небрежно швырнул полоску бумаги через стол генералу. Фон Лютце схватил ее судорожным движением рук и торопливо развернул. Перед ним был обыкновенный рекламный листок, которыми ежедневно засыпают улицы американских городов.

Генерал внимательно, от первого до последнего слова прочел афишку, но из всего текста увидел только одно: «Осведомитель № 6976». Ему казалось, что это слово и номер не просто напечатаны на бумаге, что они кричат, и их крик может быть услышан людьми, сидящими в приемной. Генерал торопливо вытащил из кармана затейливую зажигалку, щелкнул ею и поднес бледный огонек к розовому листу бумаги. Афишка вспыхнула и сгорела. Фон Лютце исподлобья взглянул на Брука, но, встретив насмешливый взгляд неожиданного гостя, поспешно опустил глаза.

— Так вот, — спокойно, будто ничего не произошло, заговорил Брук. — Меня интересует работа лаборатории «А».

— Но ведь это особо важная государственная тайна! — дрожащим голосом проговорил Фон Лютне. — Мы не договаривались…

— А разве день нападения Германии на Россию не был особой государственной тайной? — негромко проговорил Брук.

Генерал задрожал от этого, заданного спокойным тоном вопроса. Однако Брук, не обращая внимания на состояние собеседника, так же спокойно и негромко продолжал:

— Ты все же сообщил нам об этом дне на две недели раньше, чем это нашел нужным сделать твой вождь. Работа лаборатории «А» — не просто особая государственная тайна «Фарбениндустри». А чьи капиталы вложены в «Фарбениндустри»? Да и не только «Фарбениндустри». Много ли ты найдешь во всей Германии крупных предприятий, в которые не были бы вложены американские деньги? Я приехал не убеждать тебя. Ты выполнишь мой приказ и приказ своего начальника. В сущности — это одно и то же. Дело в том, что вы здесь слишком долго возитесь. Пока вы добьетесь результатов, русские выбросят вас из фатерланда.

— Ну, ну, — запротестовал генерал, поднимаясь с места.

— Не крутись, — махнул рукой Брук. — Это вполне возможно. Русских ничем не осилишь, кроме той дьявольской штуки, над которой вы сейчас мудрите. Но вы ведете дело черепашьими темпами. Деловые круги, которые я представляю, хотят быть уверенными, что вы справитесь со своей задачей раньше, чем сюда придут русские. А то ведь русские могут войти во вкус и вышвырнуть вместе с вами и нас, и не только из Германии, а из всей Европы. Вообще-то мы здорово просчитались. Вы оказались не так сильны, а русские не так слабы, как мы ожидали, и этого сейчас не поправишь. Скоро в игру вступим мы.

— Откроете фронт против русских? — оживился генерал.

— Мы не сумасшедшие, — поморщился Брук. — Даже ваша бомба не заставит их повернуть обратно, но может на какое-то время приостановить их движение. И это уже будет хорошо. Следующий этап начнете снова вы, но уже под нашим руководством. Понял?

Генерал мрачно кивнул головою.

— Я должен знать все о работе лаборатории «А», — настойчиво проговорил Брук. — Все до деталей.

— Лаборатория «А» войдет в строй через несколько дней, — промямлил генерал. — Она не так давно взлетела на воздух.

— Знаю, — кивнул Брук. — Опыт был удачен. Вы на правильном пути. А кто сейчас продолжил работу?

— Фрейлин Лотта Шуппе.

— Шуппе, — задумчиво протянул Брук. — Слыхал, говорят, способный физик. А кстати, ты не знаешь, где сейчас Грета Верк?

— Кто она такая?

— Не знаешь, значит… жаль. Ну, вот что. Ты отмени сейчас прием и покажи мне свое «королевство». Охрана должна увидеть меня рядом с тобой. Пусть привыкают…

Резко зазвонил телефон. Генерал снял трубку.

— Слушаю! Да! Радисты? Откуда? А!.. Как их фамилии? Сержант Гиберт и рядовой Брунер? Проинструктируйте и давайте допуск. Не забудьте предупредить, герр Фишер, что мы расстреливаем без суда!

Генерал повесил трубку. С минуту он сидел, опершись о стол острыми локотками, и все еще со страхом смотрел на неожиданного гостя из-за океана. Затем, тяжело вздохнув, покорно проговорил:

— Сейчас мы пойдем по секторам «Б» и «С». В лабораторию «А» мы поедем дня через три-четыре. Там пока еще нечего смотреть.

Зигфрид Бунке проснулся раньше, чем затрещал будильник. Луч солнца, пробравшись сквозь маленькую дырочку в шторе, несколько минут просидел ослепительно белым зайчиком на стене около капитанского изголовья. Со стены он перепрыгнул на подушку, а уж с подушки осторожно перелез на плотно зажмуренные глаза капитана.

Зигфрид Бунке поморщился, сердито мотнул головой и открыл глаза. Назвав сквозь зубы назойливый солнечный зайчик грязной свиньей, он повернулся на спину, закинул руки за голову и потянулся.

«Однако моя раненая нога заживает удивительно быстро», — подумал, усмехаясь, капитан. Он почувствовал большое желание одним рывком вскочить, распахнуть широко окна, повозиться минут десять с большими чугунными гантелями, а затем подставить разбуженное тело под бодрящие струйки душа.

Но ничего этого капитан не сделал.

Напротив, поохивая и постанывая, он сел на постели, минут десять, скрипя зубами, массировал раненую ногу, затем, одевшись, проковылял к окну и поднял штору.

За окном сияло солнечное весеннее утро. На деревьях перед домом радостно гомонили птицы, перепархивая с ветки на ветку. С улицы доносились звонкие голоса ребятишек, о чем-то оживленно переговаривались женщины.

Капитан взял со стула, стоявшего рядом с кроватью, пачку сигарет и закурил.

Комната, в которой Кольбе поселил Зигфрида Бунке, была обставлена с обычной для жилищ мелких немецких буржуа добротной аккуратностью. Широкая кровать с двумя перинами, тяжелый, хотя и не очень большой, дубовый стол с массивными ножками и доской в три пальца толщины и под стать ему приземистые, тоже дубовые стулья. У противоположной от кровати стены стоял большой, обитый, с потрескавшейся кожей диван. В углу за занавеской стыдливо прятался умывальник. На стенах в изобилии развешаны пестрые олеографии, изображавшие толстых, краснощеких и голубоглазых фрау и фрейлин, то возлежащих в томной позе на цветах, то везомых лебедями в огромной раковине. В том и другом случае фрау и фрейлин окружала целая толпа упитанных, как поросята, ребятишек. Должно быть, для того, чтобы зрители не усмотрели в наличии такого количества детей намека на что-нибудь греховное, художник каждому ребенку приделал на спину по парочке миниатюрных крылышек. Над кроватью и диваном висели дешевые коврики машинной работы с буколическими рисунками ланей, пасущихся у лесного ручья.

Видимо, когда строился дом, эта комната предназначалась старшему, может быть, женатому сыну хозяина, так как она имела, кроме двери, ведущей в общую столовую, еще и отдельный ход во двор. Это более всего устраивало Зигфрида Бунке.

Едва лишь капитан закончил свой туалет, как за дверью, выходящей в столовую, послышалось осторожное покашливание.

— Прошу вас, фрау Нидермайер! — пригласил капитан.

В комнату вкатилась маленькая, круглая, как горошина, старушка.

— Доброе утро, господин капитан! Хорошо ли вы отдохнули? Нога не беспокоит? Вчера вы, кажется, возвратились поздненько? — затараторила она, присев в кокетливом реверансе.

— Доброе утро, фрау Нидермайер, — кивнул капитан. — Вчера я немного задержался со своими друзьями. Надеюсь, это вас не обеспокоило?

— Что вы, что вы! — всплеснула руками старушка. — Какое же беспокойство? У вас прекрасный денщик, господин капитан. Такой расторопный, такой услужливый. И как заботится о вас. Вчера вечером я ему говорю: «Ложитесь, Франц! Я сама открою дверь господину капитану». Но он ни за что не согласился. «Я, — говорит, — должен дождаться моего капитана. Вдруг я ему зачем-нибудь понадоблюсь». Так предан вам этот славный Франц.

Разговаривая, хлопотливая старушка в то же время успела застелить кровать постояльца, смахнуть со стола в пепельницу воображаемый мусор и широко распахнуть окно.

— Ну, Франц воюет вместе со мной уже четвертый год, — снисходительно кивнул Бунке. — Ничего, малый неплохой. Изучил мой характер.

— Вас ожидает кофе, господин капитан, — снова присела в реверансе хозяйка. — Прошу в столовую.

В столовой, прибранной с той же педантичностью, был сервирован завтрак на два прибора. Усадив капитана, фрау Нидермайер и сама присела к столу, сетуя на трудности военного времени, на невозможность достать многое из того, чем она хотела бы угостить своего жильца.

— Я тридцать лет прослужила у господ Шуппе, и они не могли нахвалиться на мою стряпню. Фрау Шуппе всегда говорила: «Я надеюсь на мою Клару, как на самое себя». А это много значит. Фрау Шуппе была замечательная хозяйка.

— Шуппе! Фрау Шуппе! — задумчиво проговорил капитан, отпивая кофе. — Где-то я слышал эту фамилию.

— Боже мой! — воскликнула старушка, всплеснув руками. — Как же вы могли ее не слышать! Господин Шуппе — очень богатый человек. Ему принадлежит прекрасное имение, почти такое же, как имение Бломбергов и даже рядом с ним, а кроме этого, еще два больших завода в Зегере… Вернее, принадлежали.

— Почему принадлежали? — удивился капитан.

Фрау Клара нагнулась почти к самому уху Бунке:

— Зегер разбомбили. Уже недели две, как разбомбили. Я еле живая оттуда выбралась.

— Значит, вы до последнего времени жили в Зегере?

— Да, там у меня был домик. Его подарили мне за многолетнюю службу господа Шуппе. А этот домик, где мы сейчас, достался мне по наследству от Луизы, моей сестры-покойницы. А Луизе его подарили господа Верки. Ну, покойница, как увидела, что у Верка все пропало, что хозяином заводов стал господин Шуппе, а господину Верку пришлось бежать за границу, так и свалилась: сердце разорвалось.

Бунке, с момента, как прозвучало имя Шуппе, с интересом слушавший болтовню старушки, подстегнул ее вопросом:

— А эта ваша сестра была совладелицей Верка? И много у нее пропало?

— Ну, и скажете же вы, господин капитан, — опять всплеснув руками, залилась смехом старушка. — Моя Луиза — заводчица! Да она в семье Верков няней служила. Дочку вырастила, Грету. У господина Шуппе было двое — сын и дочь. Сын господина Шуппе, его Генрихом зовут, сейчас летчиками командует. Сам господин Геринг его ценит. Дочка господина Шуппе, фрейлин Лотта, ученой стала, от самого фюрера награду получила. А у Верков только одна дочка Грета, такая же, как и фрейлин Лотта, красавица и такая же ученая.

Зигфрид Бунке слушал, не прерывая хозяйку, и фрау Нидермайер, польщенная вниманием капитана, тараторила:

— Господину Верк с дочерью, как еврею, бежать пришлось. Говорят, они сейчас в Америке. Ну, а господин Шуппе теперь в очень большом почете. На своих заводах танки делал. А дочка его, фрейлин Лотта, такая красавица, такая красавица… — фрау Нидермайер прищурила глаза, сделала губы бантиком и, прижав ладони к щекам, покачала головой, изображая, какая красавица Лотта Шуппе. — Ведь вы, господин капитан, холостой человек, герой, верный офицер нашего обожаемого фюрера, вот вам бы жениться на дочке господина Шуппе. Только жаль, у фрейлин Лотты есть уже жених. Фрейлин Лотта — невеста господина Отто фон Бломберга, очень богатого, очень знатного человека. Еще прошлой осенью они приезжали охотиться сюда. У господина фон Бломберга в Грюнманбурге свой заповедник был. Огромный заповедник, оленей и всяких диких зверей полно. Фрейлин Лотта, такая добрая, не забыла меня, старушку: после охоты прислала мне половину косули.

Капитан Бунке оказался заядлым охотником. Все, что касалось охоты, его очень интересовало. Он даже рассказал фрау Нидермайер, какие прекрасные леса в России и сколько в этих лесах всякой дичи.

Фрау Нидермайер охотно согласилась с капитаном, что завоевание таких богатых земель принесет Германии большую пользу, но очень расхваливала и заповедник господина фон Бломберга.

— Поверите ли, господин капитан, олени в этом заповеднике были совсем как ручные. Людей совершенно не боялись. Просто жаль было на них охотиться.

— А сейчас их, наверно, всех уже перестреляли? — осведомился капитан.

— Ну, что вы! Прошлую же осень господин фон Бломберг перевел оленей в другое имение, а в Грюнманбурге теперь какой-то лагерь. Туда новое шоссе провели и никого не пускают, — понизив голос, сообщила старушка и снова вернулась к восхвалению красоты и высоких душевных качеств Лотты Шуппе.

— А знаете, что я вам скажу, господин капитан? — но без игривости в голосе вдруг сказала фрау Нидермайер. — Ведь обе девчурки — и Грета и Лотта — сестры.

— Как сестры? — вежливо удивился Бунке.

— Да, да, сестры, об этом здесь все знают. И сам господин Шуппе об этом догадывался. Ведь обе девочки похожи друг на друга, как две капли воды. Не различишь, которая Лотта, а которая Грета. Но что он мог сделать? Господин Верк был его компаньон и хороший инженер. Без него заводы не могли бы работать. Он был и моложе, и красивее господина Шуппе и очень образованный человек. А господин Шуппе, тот все время занимался политикой, депутатом рейхстага был. Ему некогда было возиться с заводами. Господин Шуппе и господин Верк даже породнились. Вначале господин Шуппе, а затем и господин Верк женились на дочках имперского советники господина Гольда. Господин Гольд имел здесь огромное имение. Он его разделил пополам и дал в приданое своим дочерям. Госпожа Шуппе и госпожа Верк каждое лето приезжали в свои имения…

— Постойте, постойте, фрау Нидермайер, — перебил болтовню старушки капитан. — Выходит, Грета и Лотта — по отцу родные сестры. Значит, они обе еврейки!

Фрау Нидермайер, хихикнув, замахала руками.

— И ничего подобного. Мы-то, маленькие люди, все видим и многое знаем, но молчим. На еврейке был женат брат господина Верка, мы его звали старший Верк, так тот уже давно в Америку уехал, а молодой господин Верк — такой же еврей, как мы с вами. «Превращение в еврея» ему устроил господин Шуппе в отместку за жену, когда при нашем обожаемом фюрере в большие люди вышел.

— А-а-а! — расхохотался Бунке. — Ловко обстряпал дельце. Молодец! А как же заводы? Ведь Шуппе, вы говорите, ничего не понимает в технике.

— Заводы работали на нашу славную армию. Господин Шуппе нанял таких специалистов, которые понимают дело даже не хуже самого господина Верка. Но теперь оба завода прикончили. Камешка на камешке не оставили. Как есть все разбомбили.

— Здорово, — одобрил Бунке, и, заметив удивленный взгляд хозяйки, объяснил: — Компаньона по шапке, заводы себе и прибылью ни с кем не делись. Делец этот старый Шуппе!.. Благодарю вас, фрау Нидермайер, у вас чудесный кофе, и вы очень приятная собеседница.

— Ну, что вы, господин капитан, — расцвела от похвалы старушка, — ведь это не настоящий кофе, а суррогат. Мы давно уже не видели настоящего кофе, а все из-за этих проклятых англичан и янки.

— Нет, действительно, кофе чудесный. Вы великая мастерица готовить, фрау Нидермайер.

— Зовите меня просто тетушка Клара, — умилилась старушка. — Ведь вы сверстник моего племянника, этого негодного сорванца Макса. Я так довольна, что мой Макс подружился с вами, и я имею такого приятного квартиранта.

— И я очень благодарен Максу, — рассыпался в любезностях Бунке. — За те пять дней, которые я у вас прожил, я отдохнул лучше, чем в санатории. Благодарю вас, фрау Клара.

В дверь из комнаты капитана осторожно постучали.

— Сейчас, Франц, — отозвался Бунке. — Я сейчас приду.

Капитан встал из-за стола и, еще раз поблагодарив фрау Нидермайер за вкусный завтрак, вышел.

— Что тебе, Франц? — спросил Бунке денщика, входя в свою комнату.

— Ваш мундир готов, мой капитан, — ответил Франц.

— Хорошо, Франц! — одобрил Бунке. — Еще что?

— Господин капитан, вам пора делать массаж. Я приготовил горячую воду.

— Давай!

Капитан Бунке снял сапог с раненой ноги и опустил ее в таз с горячей водой, принесенной денщиком. Франц начал осторожно мять и растирать ногу офицера. Бунке кряхтел, стонал, иногда вскрикивал и выпаливал крепкие ругательства. А денщик шепотом сообщил капитану:

— В лесочке около шоссе, ведущего на восток, обнаружены два солдатских трупа. Вороны выдали, кружиться начали. Трупы были неглубоко закопаны.

— Ну, и что же? — шепотом спросил Бунке.

— По документам, это трупы старшего сержанта Рихтера и рядового Ганса Гунке.

Видимо, боль в ноге стала совсем нестерпимой, потому что Бунке застонал особенно сильно.

— Куда отвезли тела? — спросил он, справившись с острой болью.

— В мертвецкую госпиталя, — ответил денщик, усиленно массируя ногу. — Их уже сфотографировали и сняли оттиски с пальцев.

— Откуда узнал?

— Дружок у меня завелся в комендатуре, — усмехнулся Франц, — сержант Кибиц. Ждут какого-то майора Попеля из гестапо. Приедет сегодня вечером.

— Посмотреть тела сможешь? — спросил Бунке в коротком перерыве между стонами и чертыханием.

— Пробовал уже. Пока не вышло.

— Попытайся еще. Не настойчиво, но попытайся, — шепотом сказал Бунке, а затем громко, раздраженным голосом приказал: — Ну, хватит, Франц. Не могу больше терпеть. Дьявольская нога совсем измучила.

Презрительно пробегая мимо небольших станций и полустанков, раздраженно сипя перед семафорами крупных станций, скорый поезд мчался к Берлину.

Окна вагонов были наглухо затемнены, и лишь служебные огни на паровозе тускло просвечивали сквозь толстые темно-синие стекла.

Давным-давно отошла в область преданий хвастливая фраза рейхсминистра Геринга о том, что на Берлин не упадет ни одна вражеская бомба. Сейчас не только берлинцы, а и вообще все немцы могли вспоминать эту фразу лишь с горечью, но произносить вслух не решался никто. За такие крамольные воспоминания гестапо не миловало.

Где уж тут вспоминать, о чем спьяна хвастал Геринг два-три года назад, коль не только над Берлином, а и над всей Германией вражеские самолеты паслись целыми табунами.

Особенно страшна была советская авиация. Верноподданные бесноватого фюрера на собственном опыте убедились, что советских летчиков можно ждать в любое время суток, причем ночью они бомбят точно, как при дневном свете, а днем налетают дерзко и неожиданно, как под покровом ночной темноты.

Пассажиры скорого поезда спали — благодатный сон хоть на время избавлял от гнетущего страха смерти. Одни удобно расположились в мягких креслах, другие, те, кто ехал в переполненных жестких вагонах, прикорнули, кто как сумел. До рассвета было еще более часа, до Берлина значительно больше. Бодрствовали только проводники да расчеты зенитных пулеметов, сопровождавшие поезд.

В четвертом купе офицерского спального вагона было так же темно, как и во всех соседних. Однако если бы кто-нибудь мог заглянуть сквозь плотно задвинутую дверь внутрь, тот увидел бы, что пассажир этого купе не спит.

Закинув руки за голову, он лежал, укрытый по грудь одеялом, и сосредоточенно вглядывался в потолок купе, в голубоватую ночную лампочку, словно ждал от нее ответа на какой-то вопрос. В купе он был один — редкая привилегия в военное время, особенно для лица не высокопоставленного. А знаки различия, что белели на кителе, висящем у дверей, говорили, что пассажир купе был всего лишь майор, правда, майор гестапо.

Начальник отделения одного из самых грозных отделов гестапо майор Попель возвращался из командировки в Берлин, в главную квартиру. Майор Попель сделал все возможное, чтобы, как обычно, блестяще выполнить поставленную перед ним задачу. Фашистскому режиму майор Попель достался в наследство от бюрократического аппарата догитлеровской республиканской Германии. В той Германии Попель был ревностным служакой, верным членом католической партии и превосходным криминалистом. С приходом к власти Гитлера Попель после краткого раздумия вступил в национал-социалистическую партию. Новые хозяева Германии быстро поняли, что в лице этого молчаливого и суховатого полицейского чиновника они приобрели очень толкового слугу. И звезда Попеля засияла с новой силой. Его служебная карьера до сих пор была безупречна и блестяща. Сейчас он слыл одним из лучших специалистов гестапо. О его работе одобрительно отзывался сам Гиммлер. И все же сегодня, наедине с самим собой, майор Попель признавался, что ему страшно будет отвечать на те вопросы, которые поставит перед ним начальник отдела полковник фон Гейм.

Причины непонятного взрыва на аэродроме Ромитэн не стали яснее даже после долгих расследований. В представлении майора Попеля обстоятельства дела были таковы.

Один из самолетов 71-й эскадрильи бомбардировщиков дальнего действия вылетал в русский тыл, чтобы вывезти оттуда группу диверсантов, выполнявших задание главного командования. Первая половина рейса прошла благополучно: подобрав диверсантов, самолет пошел на аэродром в район Котбуса. Об этом радировал командир воздушного корабля обер-лейтенант Генрих Клемм. Но дальше началось непонятное. Самолет Клемма не пришел на аэродром под Котбусом. Уже перед рассветом он приземлился на аэродроме Ромитэн, лежавшем в другом конце Германии, очень далеко от Котбуса. При посадке произошел взрыв, от которого сдетонировал бомбовый запас готовых к вылету тяжелых бомбардировщиков, и погибло восемь боевых машин. Расследовавший это дело майор Попель убедился, что в момент взрыва в машине находился только экипаж самолета. А куда же делась вывезенная группа диверсантов?! Командир машины обер-лейтенант Генрих Клемм был убит, вероятно, еще до взрыва ударом ножа. Кто его убил? Свои? Это исключается. Экипаж был сформирован из самых надежных летчиков, проверенных на боевых делах. Кто же убил Клемма?

Самолет, очевидно, привел летчик Эрве. Но почему он сделал посадку не там, где положено? Сел впритирку около боевых, готовых к вылету машин. Что у него, головы не было, что ли? Можно подумать, будто Эрве знал, что его самолет минирован, и сознательно хотел вызвать детонацию бомбового запаса боевых машин. Но зачем это понадобилось Эрве? Это же прямая диверсия. Может быть, его подкупили? Чепуха!.. Ведь он и сам погиб при взрыве. Может быть, месть?.. Озлобление?.. Но тогда… Да уж Эрве ли привел эту сумасшедшую машину? Ведь от Эрве, по существу, ничего не осталось!

Чем больше майор Попель вдумывался, тем сильнее убеждался, что взрыв могли устроить только те, кого обер-лейтенант Клемм взял на борт своей машины в русском тылу. Ну, а куда они делись потом? Где самолет Клемма делал посадку, прежде чем приземлиться в Ромитэне?

Погода в ночь полета по всей Германии стояла ясная, и заблудиться, случайно сбившись с курса, было невозможно. И сам Клемм и его второй пилот Эрве были опытными летчиками, мастерами ночных полетов. Все наблюдатели в окружности Ромитэна говорят, что самолет шел уверенно по курсу, и так же уверенно он сделал посадку на аэродроме. Значит, летчик прекрасно ориентировался. Но почему же к аэродрому самолет подошел не с юго-востока, как ему полагалось, если он случайно миновал Котбус, а с северо-запада? Он прошел почти тем же курсом, каким через четверть часа прошли советские бомбардировщики, бомбившие автостраду. Нет ли тут какой-либо связи?

Майор Попель раздраженно поднялся, сел в постели и, взяв со столика массивный серебряный портсигар, закурил. Он уже не раз и не два продумывал все вероятные причины происшествия, имевшего своим конечным результатом исчезновение диверсионной группы, гибель самолета Клемма со всем экипажем и взрыв восьми тяжелых бомбардировщиков.

Майор был опытным работником гестапо, имевшим то, что одни называют интуицией сыщика, а другие — нюхом ищейки. Термины зависели от того, кто определял таланты майора: его сослуживцы или его жертвы. В глубине души майор чувствовал, что произошел провал. Он догадывался, что это дело навсегда останется для него уравнением со многими неизвестными, что более могучая и талантливая сила перепутала все расчеты немецкой военной разведки, уничтожила диверсионную группу и дерзко использовала немецкий военный самолет в своих собственных интересах.

Догадываясь об этом, майор Попель даже самому себе не хотел признаться в провале и тщетно ломал голову, перетасовывая факты в разных комбинациях, в тщетной попытке найти другое правдоподобное решение. Однако факты упрямо приводили майора к выводу, что самолет обер-лейтенанта Клемма привез из советского тыла не фашистских диверсантов, а русских разведчиков, и высадил их где-то в глубине Германии. Но где? Ответить на этот вопрос могли бы пилоты загадочного самолета, но и Клемм, и Эрве мертвы, а мертвые ничего не скажут даже на допросах в гестапо.

Раздраженно придавив в пепельнице недокуренную сигарету, майор оделся и вышел в коридор. В окна вагона заглядывало весеннее солнечное утро. Хмуро обозрев пробегавшие за окном пригороды Берлина, майор не спеша вышел на площадку вагона.

Ровно в одиннадцать часов утра майор Попель открыл дверь кабинета начальника отдела полковника фон Гейма. Полковник был расстроен. Буркнув что-то в ответ на приветствие майора, он кивнул головой на стоящее около стола кресло и углубился в чтение бумаги, которую держал в руках.

— Извольте видеть, — сердито рявкнул полковник, дочитав бумагу до конца. — Один из этих болванов убит еще под Мадридом, другого уже два года как зарезали в бухарестском кабаке, а четыре дня назад их еще раз ухитрились угробить в Борнбурге.

Майор, не зная, о ком идет речь, выжидательно молчал, всем своим видом выражая сочувствие начальству.

— Ну, что вы привезли нам, милейший Попель? — несколько спокойнее заговорил фон Гейм, обращаясь к майору. — Установили причину взрыва в Ромитэне?

— Самолет обер-лейтенанта Клемма взорвался от мин советского образца. Мины находились под обоими моторами.

Фон Гейм нахмурился.

— Советского образца, — повторил он. — Как же эта прелесть туда попала? Где вывезенные люди?

— В машине в момент приземления и взрыва находился только экипаж. Вернее, в живых был только один летчик. Командира корабля обер-лейтенанта Генриха Клемма еще в воздухе убили финским ножом, штурмана застрелили. Самолет мог привести только летчик Адольф Эрве, но и тот погиб при взрыве.

Полковник подскочил.

— Что же это получается? — закричал он. — Вы несете чушь, майор Попель! Я своими глазами читал радиограмму Клемма. Он сообщал, что благополучно подобрал наших людей. Куда же они девались? Докладывайте!

Майор Попель говорил, стараясь не смотреть в лицо разъяренного начальника. Свой доклад майор закончил выводом, к которому он пришел уже давно и который еще в вагоне пытался заменить чем-нибудь, более оптимистическим, хотя и менее достоверным.

Фон Гейм слушал доклад, глядя на майора злыми, остановившимися глазами. Он сидел, навалившись грудью на край стола, широко раздвинув локти, вертя в руках серебряный нож для разрезания бумаги. К концу доклада ножик был свернут в спираль. Отбросив в сторону испорченную безделушку, полковник хриплым от злости голосом прошептал:

— Значит, мы сами привезли в свой тыл русских разведчиков? — И вдруг, забыв, что в этом нет вины майора, заорал: — Проморгали, сопля вы на ножках! Не в гестапо вам работать, а прачкой в борделе! Как я доложу об этом деле министру? Как? Я вас спрашиваю, как?!

Майор молчал с убитым видом. Он давно убедился на опыте, что в минуты начальственной ярости надо быть ниже травы и тише воды.

— Где высадились советские разведчики? — несколько стихая, спросил фон Гейм.

— Неизвестно, господин полковник, — виновато ответил майор. — Все данные говорят, что их высадили где-то северо-восточнее Ромитэна.

— Но где именно? — снова заревел фон Гейм.

— Пока не установлено, господин полковник. Надо выждать какое-то время, собрать факты…

— Собрать факты! — грохотал фон Гейм. — Факты говорят о том, что русские сунули нам под хвост целую кучу горячих углей. Вот о чем говорят факты. А я об этих фактах должен докладывать господину Гиммлеру. Как я могу доложить ему, что сами перебрасываем русских в свой тыл?! — Горестно воздел он руки.

— Докладывать придется не вам, господин полковник, а полковнику Шлиппенбаху, — выразительно глядя на фон Гейма, подсказал Попель. — Разведка — это по его отделу.

Озаренный догадкой, фон Гейм, не опуская рук, радостно уставился на Попеля и вдруг, разразившись громким хохотом, звонко шлепнул себя ладонями по ляжкам.

— Ха-ха-ха!.. А ведь вы, ей богу, правы, Попель! — сквозь хохот выкрикнул он. — Взрыв в Ромитэне — это наше дело, а кого привез Клемм — дело Шлиппенбаха. Значит, пузатая тупица Шлиппенбах вместо разведки в русском тылу занялся перевозом русских разведчиков в наш тыл. Ха-ха-ха!..

— Совершенно верно! Вы правы, господин полковник, — довольный, что гроза миновала, вторил майор Попель восторженным выкрикам начальства.

— Вот что, милейший Попель, — кончив хохотать и понизив голос, заговорил фон Гейм. — Данные обследования аэродрома Ромитэн и ваши выводы сегодня донесите рапортом на мое имя. Фамилии Шлиппенбаха не называйте, а просто факты и выводы, факты и выводы. Ясно?

— Так точно. Абсолютно ясно. Будет исполнено, господин полковник, — угодливо осклабился майор Попель.

На несколько мгновений в кабинете установилась тишина. Тяжело отдуваясь, полковник достал из ящика стола карту и против надписи «Ромитэн» поставил дату, когда произошел взрыв.

Фон Гейм не подозревал, что всего два дня тому назад над такой же точно картой склонился генерал, руководящий советской разведкой. Но карту фон Гейма всю испестрили многочисленные отметки, сделанные цветными карандашами. Против надписи «Борнбург» стояло несколько таких отметок. Проходившую южнее Борнбурга автостраду перечеркивала длинная жирная черта, поверх которой стояла дата бомбежки.

Несколько минут фон Гейм сосредоточенно рассматривал карту.

— Похоже, что самолет Клемма летел курсом от Борнбурга на Ромитэн, — наконец, заговорил он почти спокойно. — Советскую разведку, видимо, начинает интересовать этот городишко.

— Прошу извинить, господин полковник, но я уже восемь суток не видел оперативных сводок. Не в курсе, так сказать.

— Вы уже знаете, что Макса Бехера эти идиоты в Борнбурге поторопились расстрелять. Выжать из него ничего не сумели. А сменщики Бехера — абсолютно благонамеренные ослы. Впрочем, их уже тоже нет. Содержание шифровки нам до сих пор неясно. Установлено только, что она адресована советскому командованию.

Майор, почтительно склонившись в кресле, внимательно слушал полковника. Фон Гейм, постучав тупым концом карандаша по карте против надписи «Борнбург», продолжал:

— В районе Борнбурга появилась неизвестная радиостанция. Работает на позывных «Россия». Было семь передач. Переданы короткие сообщения «Россия-3» и больше ничего. Прошлую ночь передали большое сообщение. Оно записано, но дешифровке не поддается. Черт знает, на какие хитрости пускаются наши противники. Английские и американские шифры очень хитроумны, но все же их можно распутать, а русские…

— Да, у русских какая-то особая и очень сложная система шифров, — согласился майор Попель.

Полковник искоса кинул на него недовольный взгляд, но, сдержав нарастающее раздражение, продолжал:

— Позавчера в лесу под Борнбургом обнаружены два трупа. Пролежали в земле дней пять-шесть. Один из них — сержант Рихтер, второй — рядовой Гунке. Но дело в том, — снова взрываясь, ударил кулаком по карте фон Гейм, — что оба эти мерзавца были убиты уже давно и даже не в Германии. За каким дьяволом их двойники появились в Борнбурге? Что их там интересовало?

— Их интересовал не Борнбург, господин полковник, — почтительно проговорил Попель. — Их интересовал Грюнманбург. Ведь он там совсем рядом.

— Вы думаете, что я совсем круглый идиот! — заорал фон Гейм. — Ясно, что не Борнбург — эта дыра с пивнушками — интересует наших противников!..

Тираду фон Гейма оборвал резкий телефонный звонок. Фон Гейм схватил трубку.

— Ну, что там еще? — крикнул он в телефон. — Новые данные? Так что ж вы мне их не доставили немедленно! Давайте быстрее!

Бросив трубку на рычажок аппарата, полковник сердито взглянул на Попеля:

— Работай вот с такими ослами. В одиннадцать часов прибыло сообщение из Борнбурга, а я его до сих пор не имею. Что я доложу по этому делу господину министру? Я вас спрашиваю, майор Попель! Что?

Майор не успел ответить на гневный вопрос своего начальника. В дверь кабинета постучали.

— Войдите! — крикнул фон Гейм.

У двери вытянулся в струнку перепуганный обер-лейтенант. В руках он держал небольшой сверток и лист бумаги.

— Прошу простить, господин полковник! Сообщение задержано потому, что вы беседовали с господином майором. Я не решался помешать.

— Что там? — свирепо глядя на обера, спросил фон Гейм.

— Борнбургское отделение гестапо сообщило, что в лесной посадке, в двухстах двадцати восьми метрах на север от автострады и в восьми километрах от Борнбурга, обнаружены следы сожженной какой-то химической жидкостью одежды. Что это за одежда, установить не удалось.

— И это все?

— Никак нет, — дрожащим голосом добавил обер-лейтенант. — В ста пятидесяти метрах от места, где была сожжена одежда, крестьянин Петер Шенк, распахивая пустошь, обнаружил вот это… — и он, развернув сверток, положил его на стол полковника.

Перед фон Геймом лежала кучка латунных, чуть потемневших пуговиц и эмалевая звездочка с серпом и молотом. Несколько минут стояло молчание.

— Офицерские, с шинели, — тоном знатока проговорил майор Попель, взяв одну из пуговиц.

— Были закопаны на глубине двадцати двух сантиметров, — несколько осмелев, добавил обер-лейтенант. — Начальник Борнбургского отделения господин Цехауер ходатайствует о награждении крестьянина Петера Шенка.

— Наградить, хорошо наградить, — одобрительно кивнул фон Гейм. — Пусть знают, что мы щедро награждаем тех, кто верно служит фюреру. Идите.

— Сколько их высадилось? — первым заговорил фон Гейм. — Не один же, во всяком случае.

— Может быть, вы найдете нужным, господин полковник, дать указание Цехауеру… — заискивающе начал Попель.

— Цехауер — дурак, — обрезал его фон Гейм. — Предан, исполнителен, но дурак. Он провалит все. Русские его кругом пальца обведут. Нет, рисковать нельзя. Дело слишком серьезное, и я могу его доверить только вам. Помните, рядом с Борнбургом находится Грюнманбург. А вы знаете, что это значит.

Майор встал. По выражению лица Попеля было незаметно, чтобы его обрадовало это высокое доверие начальства. Но фон Гейма не интересовало мнение подчиненного. Расхаживая по кабинету, он коротко проинструктировал майора и в заключение сказал:

— Учтите: вся ответственность за безопасность Грюнманбурга с сегодняшнего дня ложится на вас. Я так и доложу господину министру. Да, еще вот что. В Грюнманбурге сейчас находится штандартенфюрер, господин Эрнст Брук. Запомните это имя. Вы окажете господину Бруку всемерную поддержку во всем, чего бы он ни потребовал.

Чины охраны подземного города относились к Эрнсту Бруку с подобострастием, значительно большим, чем к самому генералу Лютце. При первом обходе подземных помещений Брук ознакомил всех командиров охраны с документом, подписанным Гиммлером. Этого оказалось достаточно: от штандартенфюрера СС, состоящего при особе страшного рейхсминистра, не могло быть никаких секретов в подземном городе.

Эрнст Брук проводил в Грюнманбурге целые дни. Он молчаливо присутствовал на ежедневных приемах генерала. С одинаковым вниманием Брук выслушивал доклады начальников секторов подземного города и распоряжения фон Лютце. Не было на территории подземного города уголка, в который не заглянул бы любопытный Брук один или в сопровождении генерала.

Как-то утром, через несколько дней после приезда Брука в Грюнманбург, фон Лютце встретил входящего в кабинет американца с необыкновенным оживлением.

— Сегодня ты увидишь поразительную вещь, — приветствовал он своего друга поневоле. — Это, конечно, не то, что делается в лаборатории «А», но тоже шикарная штука. Пойдем.

Генерал и штандартенфюрер спустились в один из нижних этажей подземного города, где был расположен госпиталь, и вошли в палату, носившую среди врачебного персонала условное обозначение «Зет». Собственно говоря, это была даже не палата, а обособленное, правда, небольшое отделение госпиталя. Высоких посетителей встретил сам главный врач госпиталя и провел в небольшую комнату, вход в которую разрешался очень немногим. Обстановка комнаты была очень простой: несколько табуретов, операционный стол, столик для медикаментов и несколько шкафов с медицинскими инструментами. Из медиков здесь, кроме врача, были два его ассистента, уже немолодые, молчаливые люди. Один из них сразу же вышел из комнаты.

— Все готово? Вы нас не задержите? — осведомился фон Лютце у врача.

— Никак нет. Все подготовлено, — склонился тот в любезном полупоклоне. — Сию минуту его приведут. Прошу надеть маски.

— Сейчас увидите, что такое препарат «Цеэм». Это наша гордость, — сообщил генерал Бруку, потирая ладоши.

Брук, ничего не ответив, начал завязывать на затылке поданную ему марлевую маску. Угодливо склоняясь, главврач надел такую же маску на генерала.

Через полминуты в комнату в сопровождении ходившего за ним ассистента, вошел эсэсовец, раненный в драке. Очень высокого роста, худой, с глубоко ввалившимися глазами, он шел, тяжело дыша и с трудом переставляя ноги. Увидев генерала и штандартенфюрера, эсэсовец попытался вытянуть и поднять для приветствия руку, но разрешающий кивок генерала остановил его, и он поплелся к столу.

— Как вы себя чувствуете, друг мой? — глухо из-под маски спросил врач.

— Неплохо. Ей богу, неплохо, — ответил раненый, с помощью ассистента ложась на стол. — Как по-вашему, доктор, скоро я буду готов на выписку?

— Скоро, очень скоро, — торопливо заверил его врач.

— Вы знаете, дружок, что вам нельзя больше служить в войсках фюрера? — спросил, подходя к столу, фон Лютце. — Вы теперь инвалид.

Раненый с трудом приподнялся на локте и с угрюмой настороженностью взглянул на генерала.

— Я с самого начала верно служил фюреру, — с обидой ответил он. — Воевал в Испании, Франции, Африке. Фюрер не может выбросить меня просто так.

— Конечно, конечно, — согласился фон Лютце. — Пенсия вам будет обеспечена. И хорошая пенсия.

— Так чего же мне горевать, — хмуро улыбнулся раненый. — Кость у меня крепкая. И инвалидом проживу сто лет.

— Да ложитесь вы! — нервно прикрикнул на него врач.

Когда бинты с раненого были сняты, один из ассистентов подал врачу плотно закрытую пробирку с бесцветной жидкостью. Открыв пробирку, врач обмакнул в жидкость вату, зажатую в пинцете и, многозначительно показав ее генералу, осторожно смазал края хорошо зарубцевавшейся, подживающей раны.

— Бинтуйте! — приказал врач одному из ассистентов, бросая вату и опустевшую пробирку в металлический бак. Второй ассистент сразу же закрыл бак плотной крышкой и вынес его из комнаты.

Слой за слоем ложились бинты на похудевшую, с выпирающими ребрами грудь раненого. В комнате стояла гнетущая тишина. Фон Лютце и Брук, забыв снять уже ненужные сейчас маски, с интересом смотрели на раненого. Врач, нервным движением сорвав маску с лица, отошел в сторону.

— Вы сможете сами дойти до койки? — спросил он, не глядя на раненого.

— Конечно, смогу, — ответил тот.

С помощью кончившего бинтовать ассистента он спустился со стола. Затем, отстранив ассистента, медленно направился к выходу.

— Конечно, смогу, — тяжело дыша, заговорил он на ходу. — Ведь мне пора на выписку. Скоро домой… Ой! Что это?..

Мучительная судорога свела все тело раненого. Он оглянулся и глазами, полными боли и ужаса, посмотрел на врача. Новый приступ судороги опрокинул его навзничь, и он, тяжело рухнув на пол, умолк.

— Вот и все! — весело пискнул генерал. — В этой концентрации «Цеэм» действует безотказно, не будь я фон Лютце. Пойдемте, дорогой Брук. Опыт удался.

Шагая вместе с Бруком по коридорам подземного города к своему кабинету, генерал сиял от удовольствия. Ему не терпелось поскорее рассказать Бруку, каких трудов стоил ему этот препарат, как благосклонно отнеслось к идее создания такого препарата высшее командование. Но, не желая, чтобы часовые у дверей слышали его слова, генерал сдерживался. Зато едва лишь за ними закрылась дверь кабинета, фон Лютце испытующе спросил Брука:

— Ну, как наш «Цеэм»? Интересная штучка?

— Блеф! — процедил сквозь зубы Брук.

— Ты просто завидуешь, — игриво хохотнул фон Лютце. — Мы нашим «Цеэмом» поставим русских на колени…

— Чепуха, — отрезал Брук. — Хорош только для индивидуального потребления. — Увидев изумленный взгляд генерала, Брук неожиданно рассердился и ядовитым тоном спросил: — Вы что же, дорогой кузен, хотите русских поодиночке ловить и смазывать их этим самым «Цеэмом»? Пока вы, высокочтимый барон, справитесь хотя бы с одним русским Иваном, он из вас мартышку сделает.

Генерала передернуло. Последние слова американского родича он воспринял как намек на свою наружность. Эрнст Брук и сам почувствовал, что перегнул, и заговорил примирительно:

— Надо продолжать изыскания, дорогой кузен. Надо сделать препарат устойчивым и добиться возможности использовать его в артиллерии. Надо научиться покрывать им поверхность снарядов, вводить его в состав, употребляемый при воронении. Добиться того, чтобы даже мельчайший осколок артиллерийского снаряда нес смерть.

Генерал угрюмо кивал головой. Про себя он поклялся, что никогда не простит обнаглевшему американцу эту «мартышку» и при первой возможности отплатит за нее сторицей. «Только представится ли когда-нибудь эта возможность?» — уныло спросил себя генерал.

— Когда же ты повезешь меня в лабораторию? — нарушил молчание Брук.

Генерал, не отвечая, снял трубку.

— Дайте четвертый, — сердито пискнул он. — Фрейлин Шуппе? Здравствуйте! Как обстоят у вас дела?

Несколько секунд карлик слушал ответ начальника лаборатории, недовольно морщась. И вдруг закричал высоким, срывающимся на писк голосом:

— Работу надо начинать не позднее, чем послезавтра. Послезавтра — последний срок. Через два часа я сам к вам приеду. Да, сам, сам! Сам все проверю! — раздраженно закончил он и бросил трубку на рычажки аппарата.

— За два часа я успею переговорить с Берлином, — делая вид, что не замечает раздражения генерала, поднялся с места Брук. — Я буду на радиостанции.

Фон Лютце кивнул головой и, закрыв с утомленным видом глаза, откинулся в уголок кресла.

Радиостанция подземного города находилась в самой вершине холма. Брук неторопливо прошел по коридорами лестницам, критическим взглядом оценивая прочность железобетонных перекрытий между этажами.

«Холм внутри совсем пустой, как ореховая скорлупа, — сделал он неутешительный вывод. — Если накрыть тяжелыми фугасными бомбами, расколется до самой преисподней». Преисподней практичный американец называл пустовавшие сейчас помещения для военнопленных. Остановившись перед дверью радиостанции, он неодобрительно подумал: «Дверь стальную, в двадцать сантиметров закатили, а над головой всего полтора метра железобетона да метра два-три земли. На маскировку надеются. Не просчитались бы».

Два радиста — немолодой рыжеватый сержант и здоровенный верзила-рядовой, вскочив, приветствовали штандартенфюрера громогласным «хайль Гитлер!» Сержант с лихостью старого служаки доложил:

— На радиостанции все благополучно, никаких происшествий нет. Производим смену дежурств. Докладывает сержант Гиберт.

— Кто сейчас на дежурстве? — довольный четким рапортом, спросил Брук.

— Принимает дежурство сержант Гиберт, — отчеканил рыжеватый.

— Так заканчивай прием, и пусть твой напарник отправляется на отдых, — потребовал Брук.

Через минуту в помещении радиостанции остались только сержант и штандартенфюрер.

— Вот тебе волна и позывные, — сказал Брук, кладя перед радистом листок бумаги. — Когда вызовешь, передавай текст и жди ответа. — Он положил второй листок рядом с первым.

Радист начал выстукивать позывные, Брук, глядя, как под светом электрической лампы золотится шевелюра сержанта-радиста, думал: «Почему это среди немцев так много рыжих? Ведь немцы должны быть белокурыми».

Запрашиваемая станция ответила сразу, словно ждала этого вызова. Сержант взял второй листок.

Закончив передачу, радист облокотился на стол перед аппаратом. Несколько минут в помещении стояла тишина. Брук нетерпеливо заерзал на своем стуле, но лицо радиста сохраняло выражение бесстрастного внимания. Вслушиваясь в гудение эфира, он даже прищурил глаза, чтобы не пропустить сигнала вызова.

— Сержант! — окликнул радиста Брук. Гиберт с быстротой хорошо выдрессированного служаки вскочил на ноги. — Сиди, сиди. Давно в армии?

— С тридцать второго, господин штандартенфюрер.

— Воевал?

— Так точно. В Испании и Польше.

— Награды имеешь?

— Имею. Крест и две медали.

— Если будешь молчать, получишь третью, — после короткой паузы пообещал Брук. — Мои радиограммы в журнал не заносить. Понял?

— Так точно, господин штандартенфюрер, понял. Только…

— В следующий раз для записи в журнал я принесу другой текст. Согласен?

— Так точно. Готов служить, господин штандартенфюрер.

— Молодец. Кроме медали, получишь еще кое-что.

Брук вынул из кармана сигарету и стал разминать ее, готовясь закурить. Но в этот момент запищал аппарат, и радист начал прием. Штандартенфюрер вскочил и, наклонясь над плечом записывающего радиста, стал читать ответ на свою радиограмму:

Брук вскипел. Немецкие, американские и даже итальянские ругательства посыпались с его языка. Весь этот букет крепких выражений адресовался «болванам», не способным разыскать «девчонку», которую сами же запрятали в один из своих «собачьих ящиков».

Сержант, вскочив с места, почтительно вытянулся и с сочувственным видом выслушивал длинный набор ругательств. Красноречие Брука было остановлено резким звонком телефона. Брук сам поднял трубку.

— Сейчас пятнадцать сорок. В шестнадцать часов я должен быть в лаборатории «А», — услышал он недовольный голос фон Лютце. — Намерены вы ехать со мной?

— Иду, — ответил в трубку штандартенфюрер. Взяв со стола радиста листки с записями радиограмм, он скомкал их, сунул в карман и, бросив на прощанье радисту «Не болтай!», торопливо вышел из комнаты.

Радист, проводив глазами разъяренного эсэсовца, усмехнулся, подошел к двери и запер ее. Затем, присев к столику, он торопливо взял чистый листок бумаги.

мелким бисерным почерком записывал сержант, восстанавливая по памяти только что переданную и полученную радиограммы.

Как только генерал Лютце скрылся за дверью, Брук потерял всякий интерес к оборудованию лаборатории. Подойдя к столу, он попросил Грету сесть. Девушка с легким вздохом опустилась в кресло.

— Фрейлин Шуппе! — любезно осклабился Брук, усевшись против Греты. — Мне нужна ваша помощь в одном небольшом деле. Могу ли я рассчитывать, что вы не откажете мне?

Грета молча кивнула головой.

— Прошу вас быть со мной вполне откровенной, — продолжал Брук. — Генерал Лютце уже отрекомендовал вам меня, но, чтобы у вас не осталось никаких сомнений, ознакомьтесь, пожалуйста, вот с этим документом.

Брук достал из кармана лист бумаги, который предъявлял при первой встрече генералу Лютце, и протянул его Грете.

— Как видите, он подписан самим рейхсминистром господином Гиммлером, — подчеркнул эсэсовец, когда девушка возвратила ему документ. — И все же я не приказываю, а прошу помочь мне.

— Если я чем-либо могу… — начала девушка.

— Можете, можете, — перебил ее эсэсовец. — Меня прежде всего интересует такой вопрос: где находится в настоящее время ваша подруга детства Грета Верк?

Грета чуть не вскрикнула от неожиданности. «Только бы он не заметил, что я испугалась, только бы не побледнеть», — в смятении думала она.

Наружно девушка казалась совершенно спокойной, лишь острый блеск глаз да нервное движение пальцев, теребивших бахрому скатерти, выдавали ее волнение.

«Выследили, — с тревогой думала Грета, — а теперь играют, как кошка с мышью. Зельц внизу, он ничего не услышит», — почему-то пожалела она.

А Брук, старательно укладывая документ в карман, даже не глядел в лицо Греты. Это помогло ей взять себя в руки.

— Грета Верк никогда не была моей близкой подругой, — стараясь придать голосу высокомерие, ответила девушка. — В последний раз я видела ее в тысяча девятьсот тридцать восьмом году. Она вместе со своим отцом собиралась куда-то уезжать. Кажется, в Америку. По-моему, она туда и уехала.

— К сожалению, милейшая фрейлин Шуппе, Грета Верк в Америку уехать не захотела. Мы уже выяснили: в Америку уехал только ее отец, Эрих Верк, а Грета приняла участие в деятельности подпольных коммунистических организаций. Она даже была связана с французским и бельгийским подпольным движением.

— Скажите пожалуйста! — вежливо удивилась Грета.

— Да, да. Около девяти месяцев назад ее арестовали, и представьте себе, просто как еврейку. Тогда о ее подпольной работе еще ничего не знали. Всего месяц, как ее направили в Польшу, в один из лагерей. Но эшелон попал под бомбежку на станции Зегер, и большинство арестованных разбежались. С тех пор Грета Верк бесследно исчезла. Скажите откровенно, в течение последнего месяца вы не получали от нее каких-либо вестей? Не знаете, где она сейчас? Считайте, пожалуйста, наш разговор дружеским и совершенно конфиденциальным.

— Если бы я узнала, где она находится, я немедленно сообщила бы, куда следует, — холодно ответила Грета, никак не реагируя на последнюю фразу собеседника.

— Не сомневаюсь, не сомневаюсь, — поспешно согласился Брук. — Но я как раз хотел бы другого. Если вам в будущем что-либо станет известно о Грете Верк, я прошу вас сообщить об этом мне и никому больше.

— Хорошо, — согласилась девушка. — Но если Грету Верк настигла бомбежка в Зегере, то она, наверное, погибла. Это был такой ужас! Я ведь в этот момент выезжала из Зегера… Мне показалось, что его стерли с лица земли.

— Сам поселок не особенно пострадал. А вот от заводов ничего не осталось.

— Бедный папа! — выдавила из себя Грета.

— Да, господину Шуппе эта бомбежка обошлась не дешево, — сочувственно покачал головой Брук. — Но скажите, уважаемая фрейлин Шуппе, Грета Верк занималась исследованиями в той же научной области, как и вы. Как, по-вашему, она была талантливым физиком?

Грета уже полностью овладела собой. Поняв, что высокопоставленный эсэсовец ничего не подозревает, она отвечала спокойно, обдумывая каждое слово.

— Я считаю, что Грета Верк была способным научным работником. Она, так же как и я, интересовалась физикой атомного ядра. Но исследования в этой области требуют громадных затрат. А Грета была очень ограничена в средствах. Откуда она могла их достать?

— Ну, средства на такие исследования достать нетрудно. Найдутся… — не удержался Брук. Заметив недоумевающий взгляд собеседницы, он изменил направление разговора. — Да, действительно, Грета Верк могла погибнуть при бомбежке Зегера. Это самое скверное, самое нежелательное. Но мы это установим. В Зегере обыщут все развалины.

— На что же она вам мертвая? — вырвалось у девушки.

— Мертвая она нам не нужна, конечно… Но действительно ли она погибла?..

Несколько секунд тянулось молчание. Грета сидела непринужденно, ожидая новых вопросов штандартенфюрера.

Эрнст Брук достал из бокового кармана плоский кожаный футляр и открыл его. Задумчиво повторив несколько раз: «Действительно ли она погибла?..» Брук разыскал в футляре какую-то фотокарточку.

Взглянув на снимок, он несколько секунд изумленно рассматривал Грету.

— Что за наваждение! — наконец обретши способность говорить, воскликнул Брук. — Я слыхал про сходство, но не до такой степени!

— Что такое? — встревожилась девушка.

— Слушайте, дорогая фрейлин Шуппе! А вы случайно не Грета Верк?

Грета почувствовала, что кровь отливает от ее лица.

— Вы очень неудачно шутите, господин штандартенфюрер, — возмущенно проговорила она, поднявшись с места.

— Нет, вы в самом деле Грета Верк, — с хохотом прервал ее Брук, забавляясь гневом девушки. — Я скажу генералу Лютце, что в самую секретную его лабораторию проникла еврейка, подпольщица, ха-ха-ха!

— Я Лотта Шуппе! — резко проговорила девушка. — Если у вас, господин Брук, есть какие-либо сомнения, вы можете побеседовать с рейхсминистром господином Гиммлером. Если вам и этого будет недостаточно, попытайтесь доложить обо мне нашему божественному фюреру.

Смех замер на губах Брука. «Так вот она какая, — подумал американец. — Колючая… Такая и пулю в лоб пустит, не задумается».

Штандартенфюрер примирительно заговорил:

— Зачем же так обижаться, прелестная фрейлин Шуппе. Я ведь пошутил… Садитесь, пожалуйста.

— Неуместные шутки, господин штандартенфюрер! Я знаю, что между мною и Гретой Верк существует большое сходство, но не люблю, когда об этом говорят, — сухо ответила девушка, опускаясь в кресло.

— Простите… но фотография… — Заметив недобрый огонек, снова вспыхнувший в глазах девушки, Брук заторопился: — Да вот, взгляните сами. Вы, как две капли воды, похожи на ту, которая изображена на этой фотографии, — и он протянул снимок собеседнице.

Грета взяла карточку. Видимо, это был снимок, сделанный каким-либо негласным агентом гестапо еще до ареста Греты Верк. Грета была сфотографирована сидящей на садовой скамье под кустом акации.

«В Брюсселе… Я пришла на явку, а явка оказалась проваленной, — лихорадочно думала девушка. — Но почему же они тогда меня не арестовали?..»

Она с равнодушным видом протянула карточку Бруку.

— Оставьте ее себе, — любезно улыбнулся штандартенфюрер. — У меня есть еще несколько штук. Значит, я могу рассчитывать, что, если вам станет что-либо известно о Грете Верк…

— Можете рассчитывать, — Грета улыбнулась облегченно.

— И только мне. Никому другому.

— Пожалуйста. Только вам.

— Надеюсь, вы понимаете, что этот разговор должен остаться между нами?

— Безусловно, понимаю. Можете не беспокоиться.

Замолчали. Грета ожидала, что штандартенфюрер сейчас откланяется и уйдет. Ведь разговор как будто закончен. Но Брук не торопился уходить. Напротив, он поудобнее устроился на стуле и, приветливо улыбаясь, думал, поглядывая на девушку:

«До чего же она похожа на Грету Верк! А не могла ли в самом деле… Хотя нет… При направлении в Грюнманбург идет жесткая проверка. Гестаповцы — в таких делах мастера, не прохлопают. А Грета, пожалуй, и в самом деле не выскочила из Зегера. Печально, но факт. Попытаться с фрейлин Шуппе?.. С ней, пожалуй, будет легче договориться. Не испорчена красной пропагандой…»

Молчание затягивалось. Грета с удивлением взглянула на Брука. Тот перехватил взгляд девушки, в уме обругал себя растяпой, круглым идиотом и вежливо спросил Грету:

— Фрейлин Шуппе, здесь, кроме нас, никого нет?

— В этом помещении мы одни, но если вам надо вызвать…

— Нет, нет, — прервал девушку Брук. — Вызывать никого не надо. Как раз наоборот. Скажите, вас устраивают условия работы в Грюнманбурге?

— Что может желать лучшего физик, работающий над проблемой атомного ядра? — удивилась Грета. — У меня целая лаборатория, неограниченные возможности.

— Неограниченные возможности делать все самой, — иронически подхватил Брук. — И даже несколько раз в день заниматься акробатикой, спускаясь в шахту и поднимаясь из шахты по пожарной лестнице.

Девушка, не отвечая, пожала плечами.

— Вам даже не смогли прилично оборудовать лабораторию. Что это? — Брук презрительно повел рукой вокруг. — Скаредность? Глупость? Почему лестницу в шахту не заменить лифтом? Почему вы не возглавляете самостоятельное исследовательское учреждение, а подчинены генералу Лютце, ничего не понимающему не только в физике атомного ядра, но и вообще в физике? И почему, наконец, у вас нет ассистентов?

— Мне странно слышать такие слова от штандартенфюрера СС, — удивленно протянула девушка. — Идет война… Государство не имеет возможности… И все же в ближайшее время люди будут. Как только лаборатория начнет исследования, мне дадут достаточное количество научных работников.

— Фрейлин Шуппе, — понизив голос, заговорил Брук. — Вы умная девушка. Подумайте над моими словами. Ваши исследования требуют огромных средств и могут быть успешными только при грандиозном развороте работ. Есть государство, где изыскания в области атомной физики поставлены не так, как здесь, а широко, по-американски. Но деловые люди в Америке понимают, что силами только своих ученых мы не скоро достигнем цели. Мы собираем талантливых ученых со всего мира. Мы даем им хорошие лаборатории, даем богатство, даем почет, а взамен требуем только одного — работайте. Создавайте для Соединенных Штатов, и создавайте, как можно скорее, атомное оружие. За это мы заплатим так щедро, как не сможет заплатить ни одна страна в мире. Фрейлин Шуппе, переезжайте в Америку.

Грета широко открытыми от изумления глазами смотрела на Брука, а тот, дружелюбно осклабившись, повторил:

— Переезжайте к нам, в Америку. Настоящей ученый может работать только в Америке.

— Господин штандартенфюрер, — медленно проговорила девушка, — а господин рейхсминистр знает о ваших планах?

— Господин рейхсминистр знает то, что ему положено знать, а мы с вами говорим конфиденциально. Так сказать, с глазу на глаз.

— Скажите, господин штандартенфюрер, — спросила Грета, глядя в упор на американца. — По чьему поручению вы меня провоцируете? Неужели…

— Дорогая фрейлин Шуппе, — вкрадчиво, но с оттенком угрозы перебил девушку Брук. — Мы здесь одни. Вы, конечно, понимаете, что последует, если хотя бы одно слово из нашего разговора станет известно кому-нибудь.

Брук поднял руку и ребром ладони, как топором, ударил по столу.

Но на Грету этот угрожающий жест не произвел впечатления — она досадливо повела плечом и отвернулась.

— Впрочем, нет, — забеспокоился американец, видя, что ему не удалось испугать девушку. — Я немного пересолил. Если вы проболтаетесь, мы упрячем вас в сумасшедший дом. А оттуда я вас все же увезу в Америку, будь я проклят.

Презрительная улыбка мелькнула на губах Греты.

— Но вы забываете, что я немка! Я не изменю Германии, немецкому народу… Своему обожаемому фюреру.

— Фрейлин Шуппе! Вы ученый, талантливый молодой ученый, но не политик. Родина, фюрер — все это хорошо, но даже на эти вещи надо смотреть трезво. Я тоже немец… по рождению. Но я отчетливо вижу, что всей этой карусели хватит еще на год, ну, от силы, на полтора. Русские нас разобьют, вернее, уже разбили. Окончательный крах — вопрос времени, но он неминуем. Причем, учтите, второго фронта еще нет. Значит, русские разбили нас один на один. Вот где основная опасность — русские. Борьба с ними не под силу одной стране. Борьба с ними не под силу и одной Европе. Только объединив силы всей Европы и Америки, можно справиться с русскими, можно хотя бы загнать их обратно в берлогу, в их коммунистические полярные снега и азиатские пустыни. Мы, деловые люди Америки, — горделиво выпятил Брук грудь, — первыми увидели эту опасность и сейчас собираем воедино все научные силы, чтобы скорее изобрести самое действенное, самое грозное оружие против русских. Это понимает и большинство нынешних государственных деятелей Германии. Ваш отъезд в Америку никто не назовет изменой. Работая в Америке, вы будете продолжать служение дорогому фатерлянду, нашей Германии. Только не той Германии, которую помогут слепить немецким коммунистам русские большевики, если мы не отбросим русских назад.

«Что же мне ему ответить? — с тревогой думала Грета, слушая американца. — В Америке гестапо меня не тронет. Это все-таки выход. А дальше что? Помогать американским фашистам готовить новую войну?.. — Грету при одной мысли об этом передернуло. — Отказаться?.. Этот мерзавец не отвяжется так просто. Надо тянуть… Ни да, ни нет. Пока что надо тянуть…»

— Вы будете бороться за настоящую Германию, за нашего фюрера, — патетически продолжал Брук, ободренный молчанием девушки. — Его гениальные замыслы разбились о тупое упорство русских, об их варварское нежелание признать за нами, немцами, право на всемирно-историческую роль. Германию можно спасти только с помощью Америки. Вы меня поняли, фрейлин Шуппе?

— Ваши доводы очень убедительны, господин штандартенфюрер, — после небольшой паузы заговорила Грета. — Но сейчас я ничего не смогу ответить вам.

— А я и не тороплю вас с ответом, — живо возразил Брук. — Сегодня восемнадцатое. Вы дадите окончательный ответ, скажем, двадцать девятого, ну, тридцатого.

«До тридцатого двенадцать дней, — с облегчением подумала девушка. — За двенадцать дней я сумею найти друзей, или, в крайнем случае, скроюсь».

— Тридцатого мы еще поговорим об этом, — вслух сказала Грета.

— Я понимаю. Вы не знаете, как отнесется к моему предложению ваш жених, господин Отто фон Бломберг, — заговорил Брук, разочарованный неопределенным ответом Греты. — На этот счет вы можете не сомневаться. Мне известен образ мыслей господина фон Бломберга. На днях он прибудет сюда, чтобы стать во главе всего Грюнманбурга. Но для этого пустячка хватит и генерала Лютце. Господина фон Бломберга в Америке ожидают более значительные дела.

Кровь бросилась в лицо Греты. О своем предстоящем браке она до этой минуты не подозревала.

— Согласие Отто будет, разумеется, и моим согласием, — не глядя на собеседника, ответила Грета. — Надеюсь, вы разрешите мне передать ему наш разговор?

— Конечно, конечно, — ухмыльнулся Брук. — Только вряд ли это будет нужно. Господин Бломберг сможет сообщить вам больше, чем вы ему.

Грета сделала удивленные глаза, а сама подумала: «Видимо, с фон Бломбергом будет договариваться прохвост покрупнее тебя».

Брук, взглянув на Грету, игриво рассмеялся:

— Господин Бломберг даже не подозревает о той опасности, которая угрожает ему в Америке.

— Опасность? — удивилась Грета. — Какая опасность?

— Опасность потерять свою очаровательную невесту…

— Фи! Какие пустяки вы говорите, — заставила себя кокетливо улыбнуться Грета. — У Отто не будет никаких оснований для беспокойства.

— Ну, не скажите, — не сдавался американец. — В Америке может случиться, что к вашим ножкам положат миллиардное состояние. Великие люди Америки умеют ценить женскую красоту.

— Если придется выбирать между Отто и миллионом, то я, конечно, выберу…

— Миллион! — подсказал Брук.

— Ошибаетесь, — блеснула улыбкой Грета. — Я выберу Отто.

— Возможно, — согласился Брук. — Но ведь я говорю о миллиардах, а это большая разница. Миллиард! — с невольным почтением в голосе произнес он. — О, миллиард — это сила! Она все сломит!

— Посмотрим! — входя в роль, задорно ответила Грета.

— Ну, вот. Это уже лучше, — расхохотался Брук. — А теперь, очаровательная фрейлин Шуппе, проводите меня из своей норы. Я не имею такого замечательного ключа к вашему убежищу, каким владеет мой друг генерал Лютце. — Поднявшись с места и откланявшись, Брук направился к двери.

— Это подземелье может стать ловушкой, настоящим гробом, если русские высадят здесь десант, — стращал девушку Брук, шагая рядом с нею по спирали коридора.

— Фи! Господин штандартенфюрер! — кокетничала Грета, окончательно войдя в роль и стремясь усыпить подозрения эсэсовца. — Вы такой видный мужчина, настоящий военный и так боитесь этих противных русских. Куда же, в таком случае, мне от них прятаться?

— За океан, только за океан, — убежденно ответил Брук, целуя руку Греты у выхода из подземелья. Слова о боязни русских он пропустил мимо ушей.

Всю первую половину дня Грета разбирала записи опытов, проведенных ее предшественниками. Чем больше она углублялась в работу, тем яснее видела ошибки, допущенные погибшими исследователями. С каждой минутой становилось все яснее и яснее, что, не будь этих ошибок, можно было избежать неожиданного взрыва.

Погруженная в расчеты, девушка не замечала, как проходили часы. Иногда она поднимала голову от бумаг, чтобы взглянуть на стрелки контрольных приборов, и снова склонялась над записями.

Тонко отточенным красным карандашом она делала на полях пометки, исправляла отмеченные ошибки.

Неожиданно зазвонил телефон. Грета с досадой оторвалась от работы и подняла трубку.

— Фрейлин Шуппе! — услышала она голос фон Лютце. — Прошу немедленно приехать ко мне. Машину не вызывайте, она вас ожидает.

Удивленная неожиданным вызовом, Грета заперла бумаги в сейф и по внутреннему телефону позвонила в нижнее помещение лаборатории.

— Карл! Я сейчас уезжаю.

— Куда? — встревожился Зельц — Надолго?

— Не знаю. Генерал вызвал.

Зельц несколько мгновений молчал, затем Грета услышала дружеский ответ:

— Желаю удачи! Я вас буду ждать.

— Благодарю.

— Быть может, мне подняться наверх? — предложил Карл. — Дадите какие-нибудь указания?

— Нет. Ничего не надо. Продолжайте проверку.

— Есть.

И снова оба замолчали, не вешая трубок. Грета торопливо соображала, сказать или не сказать Карлу о том, что в сейфе лежат исправленные ею записи опытов, что второй экземпляр записей, хранящийся у генерала, полон грубых ошибок. Так ни на что и не решившись, Грета тяжело вздохнула.

— Ну, ладно. Я поехала.

— Желаю удачи, фрейлин… — повторил Карл.

Грета была не на шутку встревожена: зачем она могла так срочно понадобиться генералу? Ведь, кажется, все ясно. Три дня тому назад она доложила фон Лютце о состоянии лаборатории, а всего лишь вчера генерал сам приезжал в лабораторию вместе со штандартенфюрером СС Бруком. О чем же генерал намерен разговаривать сегодня? Что ему стало известно? Или, быть может, приехал ее жених, Отто фон Бломберг?

Сердце девушки сжалось от предчувствия чего-то страшного, может, быть, близкой и мучительной смерти. Садясь в машину, она привычным движением ощупала нагрудный карман мундира. Пистолет был на месте. Но теперь Грета думала не о самоубийстве. «Только не горячиться, последний патрон для себя беречь», — твердила она, сидя в кузове комфортабельной машины. Девушка старалась подготовиться к тому, что через несколько минут может произойти в кабинете генерала Лютце. Если ее сейчас разоблачат, первую пулю должен получить плюгавый хозяин подземного города.

«Конечно, моя смерть и смерть генерала Лютце не остановят исследований, но затормозят их, — рассуждала Грета, — хотя бы на неделю-две, но затормозят. А в этом деле и несколько дней имеют огромное значение. Ах, если бы угадать тот момент, когда гестапо разберется, что я совсем не Лотта Шуппе, — терзалась Грета. — Если бы они целой оравой явились за мною в лабораторию. Тогда бы я повторила неудачу моих предшественников, только в расширенном варианте».

Машина, взлетев под крышу из маскировочных сетей, круто повернула к холму и остановилась у входа в подземную резиденцию фон Лютце.

Снова, уже в который раз, девушка вступила в застланные толстыми дорожками и освещенные молочными плафонами глухие коридоры подземелья. Хотя вся охрана уже знала начальника лаборатории «А» в лицо, Грете приходилось идти, держа в руках раскрытый пропуск. Эсэсовцы, дежурившие у стальных дверей, разделявших один коридор от другого, мельком взглядывали на пропуск, более внимательно в лицо девушки, нажимали кнопку, приводившую в движение механизм двери, и затем уже поднимали руку для приветствия. Впрочем, справедливость требует признать, что Грету они приветствовали более любезно, чем кого-либо другого.

Спустившись в средний горизонт подземного города. Грета повернула в правое крыло и увидела идущего к ней навстречу лейтенанта в эсэсовском мундире.

При первом взгляде в лицо лейтенанта девушка почувствовала, что гибнет. К ней навстречу шел Фриц Гольд, двоюродный брат ее и Лотты. А лейтенант уже спешил к ней, весело улыбаясь и широко раскрыв руки.

— Лотта! — воскликнул он, подбежав к девушке и обнимая ее. — Слышал, что ты у нас, да никак не мог увидать. Ты ведь сразу же закрылась в своей лаборатории. Очень рад?… — лейтенант вдруг замер на полуслове.

— Что такое?! Это ты?.. — испуганно отшатнулся он, глядя на Грету выкатившимися от удивления глазами.

Девушка не вскрикнула, не пошатнулась, хотя ей показалось, что пол коридора у нее под ногами вздрогнул и куда-то поплыл. Огромным усилием воли она подавила в себе желание вырваться из объятий эсэсовца и кинуться вдоль коридора, чтобы на ходу выхватить пистолет и пустить пулю себе в висок. «Нужно самой нанести удар… ошарашить его… — пронеслось в голове девушки. — Фриц всегда был трусом. Он и сейчас уже струсил». Грета с ненавистью взглянула на эсэсовца и угрожающе проговорила:

— Да, это я. Но я — Лотта Шуппе. Запомни это я молчи. Я ведь могу доказать, что ты помог мне пробраться сюда.

Лицо Гольда побелело. Он поднял обе руки и, как будто отталкиваясь от Греты, негромко повторял:

— Да что ты… Что ты?! Кто тебе поверит? Я сейчас…

— Молчать! — оборвала эсэсовца девушка. — Поверят. У меня есть твои письма.

— Но я ничего не писал!

— Врешь! Писал! В гестапо поверят, что писал именно ты. У меня есть такое донесение о работах, проводимых в Грюнманбурге, — вдохновенно фантазировала Грета. — У меня есть еще кое-что. Запомни, меня расстреляют на полчаса позже, чем тебя.

Холодный пот выступил на лбу Фрица Гольда. В словах Греты не было и крупинки правды, но он-то прекрасно понимал, что значит быть заподозренным в государственной измене. За такое дело в гестапо уцепятся обеими руками. Раздуют из мухи слона. Лейтенант знал, какими мерами гестаповцы заставляют людей, попавших в их лапы, сознаваться в чем угодно.

«У этой стервы заготовлены фальшивки, — думал Гольд. — И поверят ей, а не мне. На мое место найдется много охотников. Любой из гестаповских начальников свалит меня и посадит на мое место своего сынка или брата. Эта еврейская девка права. Меня расстреляют раньше, чем ее. И зачем только я попался ей на глаза?»

— Запомни мои слова и молчи, — снова услышал Гольд угрожающий шепот Греты. — Иначе гестапо получит донесение о всех лабораториях и секторах Грюнманбурга, подписанное тобой.

— Грета, дорогая… — начал Гольд замирающим от страха голосом. — Грета…

— Я Лотта Шуппе! — перебила его девушка. — Грета Верк погибла при бомбежке в Зегере. Ну, теперь беги докладывай обо мне, куда хочешь.

— Нет! Нет! Гре… Лотта, — испуганно зашептал лейтенант. — Я никому ничего не скажу. Но только и ты смотри не проговорись, что видела меня. Мы друг друга не встречали. Ни разу не встречали. Я уже два года не встречался с тобой. Я даже не слыхал, что ты здесь. Ладно?

— Ладно, — согласилась девушка. — Только запомни: я здесь не одна. Нас много. Теперь за каждым твоим шагом будут следить. — Грете припомнился вчерашний разговор с Бруком и его попытка запугать ее. Повторяя жест штандартенфюрера, девушка ударила ребром кисти правой руки по ладони левой, как будто отрубая что-то, и угрожающе закончила: — Проболтаешься — смерть. Мои друзья рассчитаются с тобою. Понял?

— Понял, Гре… понял, понял, Лоттхен, — закивал насмерть перепуганный Фриц Гольд. Обойдя Грету стороной, чтобы случайно не прикоснуться к ней, лейтенант чуть не бегом кинулся прочь.

«Хорошо, что никто не видел меня с ней, — думал он, торопясь к выходу. — Никто не видел, что я разговаривал с этой сумасшедшей. А ведь и в самом деле сумасшедшая! Раз удрала в Америку, так и сидела бы там, за океаном, так нет, принесло ее сюда, в самое пекло. Видно, у нее сильная поддержка… Кто-то из больших начальников помог ей пробраться к нам. Долго ли она здесь пробудет? Наверное, недолго. Побоится провала».

При мысли, что Грета может провалиться, и тогда обнаружатся документы, обличающие его, Фрица Гольда, лейтенант зашатался. Он только сейчас по-настоящему понял, над какой пропастью стоит.

Грета осталась в коридоре одна. Встреча с Гольдом оказалась последней каплей в переживаниях Греты. Силы совсем покинули девушку. Чтобы не упасть, она вынуждена была прислониться к стене. В таком положении ее и застал один из адъютантов генерала, спешивший куда-то с поручением.

— Фрейлин Шуппе! — подлетел он к девушке. — Что с вами? Вам дурно? Вы слишком рано выписались из госпиталя. Разрешите, я вас провожу до приемной. Генерал ждет.

В голосе адъютанта Грета услышала неподдельное участие.

— Голова закружилась, — слабым голосом ответила девушка. — Это, наверное, от контузии. Не беспокойтесь, я дойду сама.

Но адъютант настойчиво взял ее под руку и проводил до самых дверей генеральской приемной. Девушка поблагодарила его ласковым взглядом.

Дежурный адъютант немедленно пропустил начальника лаборатории «А» к генералу. Грета шла, как во сне. В голове билась мысль: «Выдаст или не выдаст Фриц?»

Идя с адъютантом по коридору, девушка чутко прислушивалась. Ей все казалось, что позади раздаются торопливые шаги охранников, которые спешат арестовать ее. Но вот двери генеральского кабинета закрылись за спиной Греты, и девушка с облегчением вздохнула: генерал был один.

Вопреки своему обыкновению, фон Лютце не сидел в кресле, а торопливо семенил от стола навстречу девушке. Такая предупредительность показалась Грете подозрительной. Она уже знала, что фон Лютце не любит стоять в присутствии своих подчиненных.

А генерал поздоровался с Гретой за руку и с ласковой внимательностью усадил ее. Взобравшись затем в свое кресло, он окинул девушку сочувственным взглядом и осведомился о ее здоровье.

— Все нормально, господин генерал, — ответила Грета. — Голова иногда кружится. Но с этим не приходится считаться. Сейчас каждый из нас должен напрячь все силы, чтобы приблизить победу.

— Совершенно верно, — закивал фон Лютце. — Мы переживаем дни, когда личное здоровье, счастье и даже сама жизнь — все, что мы имеем, все должно быть подчинено одному — выполнению предначертаний нашего великого фюрера. Я очень рад, что у вас истинно германская душа, фрейлин Шуппе. Я уверен, что вас не согнет ничто, никакая, даже самая ужасная весть.

Грета будто сквозь туман слушала разглагольствования генерала, чувствуя, как сердце все сильнее и сильнее теснит огромная тяжесть. Казалось, его сжимала чья-то холодная, твердая рука.

— Мы всегда должны быть готовы пожертвовать самым дорогим для нас, — продолжал генерал, — и остаться беззаветно преданными нашему великому фюреру.

— Я вас не понимаю, господин генерал, — заговорила Грета, чувствуя, что ее молчание становится невежливым. — Разве я…

— Уважаемая фрейлин Шуппе, — прервал ее генерал, — на меня легла тяжелая обязанность первым сообщить вам об ужасной потере. Безмерное горе не должно сломить вас. Вы сумеете пережить его и стать еще более закаленной, еще более преданной великой Германии и нашему божественному фюреру. Вы должны…

— Да что же, наконец, произошло, господин генерал? — теряясь в догадках, воскликнула Грета.

Фон Лютце спустился с кресла и, молитвенно стиснув синеватые ладошки с сухими остренькими пальчиками, торжественно-печальным тоном сообщил:

— Я вынужден огорчить вас, дорогая фрейлин Шуппе. Глубоко уважаемый мною ваш жених господин Отто фон Бломберг погиб в борьбе с врагами Германии, с врагами фюрера. Лично я, и не только я, вся Германия скорбит вместе с вами. Мужайтесь! Божественный фюрер вознаградит ваше беспримерное мужество.

И вот тут-то нервы Греты сдали. Уронив голову на стол, она громко разрыдалась. Генерал подбежал к ней и начал торопливо наливать в стакан воду. В кабинет вошел заранее предупрежденный врач. В дверях маячили сочувствующие лица адъютанта и вызванных на прием сотрудников. Все выражали свое соболезнование красивой девушке, неожиданно лишившейся жениха. А Грета плакала, не замечая поднявшейся вокруг нее суеты. Слезы текли по ее щекам, но это были слезы облегчения.

Неуверенной походкой тяжело больного человека Грета вышла из подземного города. Адъютант генерала, поддерживая Грету под руку, проводил ее до самой машины. Охранявшие коридоры эсэсовцы удивленно косились на изменившееся от пережитых волнений лицо девушки. Но адъютант кидал несколько негромких слов, и охранники, не требуя пропуска, провожали Грету сочувствующими взглядами.

Адъютант усадил Грету, и машина помчалась по мягкой травянистой дороге в лабораторию «А». Грета сидела, словно окаменелая. Глаза ее были еще красны от недавних слез, застывшее лицо казалось выточенным из белого мрамора. Шофер, слышавший краем уха о несчастье, постигшем начальницу лаборатории «А», поглядывал на нее сбоку, не решаясь заговорить. Да Грете было и не до разговоров. Слезы, хлынувшие из глаз девушки при известии о гибели Отто фон Бломберга, разрядили страшное напряжение, в котором она находилась последние дни. И хотя Грета понимала, что угроза разоблачения лишь отсрочена, она впервые почувствовала, что ей не страшно. Страх остался по ту сторону только что пережитого. Пусть Фриц Гольд доносит на нее. Пусть в любую минуту в лабораторию врываются гестаповцы. Пусть угрожают любыми муками… Живой она им не дастся…

В верхнем отделении лаборатории никого не было.

«Зельц все еще внизу», — с облегчением подумала Грета и, сев на свое рабочее место, опустила голову на столик пульта. Так она и сидела, равнодушная ко всему и только безмерно, нечеловечески усталая. Она не заметила, как из отверстия шахты показалась голова Зельца, как, сев на кольцо горловины, помощник долго смотрел на своего начальника внимательным, изучающим взглядом. Она не расслышала даже, когда Зельц подошел и встал за ее спиною.

— Что случилось, фрейлин? — негромко спросил Зельц.

Грета вздрогнула и подняла голову. Во взгляде Карла Зельца она прочла искреннее участие и готовность помочь. Девушке захотелось услышать дружеское слово, захотелось рассказать все своему немногословному помощнику. Чувствуя, как это желание все разрастается, Грета, стараясь побороть его, усталым голосом ответила:

— Обычное в наше время событие, господин Зельц. Меня известили, что мой жених погиб на Восточном фронте.

Зельц испытующе взглянул в глаза девушки. В ее взоре он не нашел той боли, которая, как бы ни владел собой человек, всегда будет красноречиво говорить о невозвратимой утрате. Заметив недоверие на лице своего помощника, Грета повторила:

— Господин генерал пригласил меня к себе и сообщил, что мой жених Отто фон Бломберг пал смертью храбрых.

Голос выдал девушку: он звучал равнодушно. Грета сама это почувствовала, но, не имея сил разыгрывать роль убитой горем невесты, желая переменить тему разговора, спросила первое, что пришло на ум:

— Скажите, Карл, что произошло на нашей радиостанции перед моим приездом?

Зельц насторожился.

— На радиостанции? Ничего особенного, — пристально взглянув на девушку, ответил он тоном полного безразличия. — А разве что-нибудь случилось?

— Когда я въезжала в Грюнманбург, мимо нашей машины провели под конвоем солдата. Позднее в приемной генерала Лютце я слышала разговор двух офицеров. Я поняла, что расстреляли радистов.

— Расстреляли одного, — с горечью вырвалось у Зельца. — Старшего радиста Макса Бехера.

— Бехера!.. — встрепенулась девушка — Подождите… Макс Бехер… он не работал в Зегере на заводе моего отца? На заводе сельскохозяйственных машин Эриха Верк… то есть, я хочу сказать, на заводах Верк и Шуппе. Их ведь так раньше называли.

— Кажется, работал…

— Ну да, конечно, работал. Рыжеватый такой, дерзкий. Он еще юнгштурмовским вожаком был. За что же его?

— Фрейлин, — вместо ответа спросил Зельц, — мы с вами ведем разговоры, за которые не похвалят в гестапо. Вас это не пугает?

— А за вчерашний разговор нас в гестапо похвалят? — невесело усмехнулась девушка. — Меня сейчас ничто испугать не может.

Зельц, насторожившись, пристально посмотрел на Грету.

— Если так, — после некоторого колебания заговорил он, — то я вам расскажу, что знаю. Я с Максом Бехером познакомился на фронте. Мы ведь оба были в Алжире, в армии Роммеля. Макс был старшим радистом, я механиком. Ранило нас одновременно, при бомбежке аэродрома. После выздоровления мы оба приехали сюда. Макс был назначен старшим радистом. А в то время среди военнопленных в подземельях генерала Лютце оказался стрелок-радист с советского самолета. Имя у него было очень странное. Звали его Тогда сын Ухапов. Я никогда не слыхал, чтобы у русских были такие имена.

— Тогда сын Ухапов, — повторила Грета. — Я ведь немного учила русский язык. Слова все русские, но это по-моему, не имя.

— Не знаю. Он назывался этим именем. Макс как-то сумел разговориться с ним, когда пленных вывели на работу. Даже подружился, табак ему приносил. Советский радист вскоре убежал, и с ним еще шестеро ушло. После этого весь Грюнманбург обнесли дополнительной оградой из колючей проволоки. Говорят, беглецы долго жили где-то неподалеку, в лесу. Здесь ведь давно лесопосадки не прореживались, и теперь вокруг нас такие заросли… Ну, в общем, они жили где-то на холмах, ходы там в чаще понаделали. А потом ушли. Позднее мы слышали, что их поймали уже где-то далеко отсюда. Но перед побегом русский зашифровал радиограмму и просил Макса Бехера передать ее советскому командованию. Вот за передачу этой шифровки Макса и расстреляли.

— А что было в радиограмме? — нетерпеливо спросила Грета.

— Никто не знает, что там было, — уклончиво ответил Зельц. — Дешифровщики давно ломают себе голову, стараясь разгадать ее.

— Но Макс-то знал?

— Наверное. Он ведь много раз беседовал с русским. Кажется, русский радист вызывал авиацию, чтобы Грюнманбург вверх дном поставить.

— Хорошо бы!.. — девушка осеклась, бросив тревожный взгляд на Зельца.

— Да, неплохо бы… — усмехнулся Зельц.

Несколько времени оба сидели молча.

— Карл, — совсем тихо спросила Грета. — Вы были другом Макса Бехера?

— Был, — помолчав, так же негромко ответил Зельц. — Мы были очень близкими друзьями. Я и Макс…

— Почему же вы не помогли ему? — шепотом задала вопрос Грета. — Не спасли?

— Не успели, — после долгого молчания мрачно ответил Зельц. — Макса расстреляли через семь часов после ареста. В нашем распоряжении не было и одной ночи.

— А иначе вы бы его спасли?

— Конечно! По крайней мере, сделали бы все для того, чтобы спасти.

— Карл, это правда, что ваша семья погибла от русских бомб?

Зельц вздрогнул. Лицо его потемнело. Вот уже полтора года прошло, а он не может спокойно ответить на такой обычный в условиях военного времени вопрос. Воспоминание о семье, как рана, кровоточит и не заживает.

— Да, — глухо проговорил он. — Жена и дочурка… Три годика было… Тоже Гретой звали.

— Бомбили русские?

— Наши газеты писали, что русские. Я не поверил. Советские летчики не бомбят мирные города. А от заводов до нашего города было более пяти километров. Когда это произошло, я поехал к своим. Домика не нашел. Зато нашел вот что.

Зельц непослушными пальцами расстегнул верхние пуговицы кителя, надетого под комбинезоном, и, достав из внутреннего кармана металлическую пластинку, положил ее перед девушкой. На темной, покрытой окалиной пластинке, неровно опиленной по краям напильником, четко выступали буквы: «Made in USA» — Сделано в США».

— Что это? — удивилась Грета.

— Пластинка от стабилизатора одной из бомб, уничтоживших наш городок.

— Ясно, — после долгого молчания произнесла Грета.

Зельц, взяв снова пластинку, старательно спрятал ее в карман кителя.

Грета видела, как тряслись пальцы Карла Зельца, застегивавшие пуговицы.

— Полтора года прошло, а мне все не верится… — голосом, в котором слышались задушенные, не выплаканные мужские слезы, проговорил он.

Горячая и горькая, как полынь, жалость хлынула в сердце Греты. На глазах девушки навернулись слезы. Ей захотелось сказать Карлу какие-то ласковые слова, чтобы хоть немного облегчить молчаливое страдание этого сильного человека.

«Он, должно быть, очень одинок, всегда наедине со своим горем, — подумала Грета, — поэтому всегда и хмурый».

Но Зельц справился с волнением и без участия Греты. Застегнув китель, он взглянул на девушку спокойным, хотя и грустным взглядом.

— Что у вас произошло, фрейлин Шуппе? — повторил он свой вопрос с ласковой настойчивостью. — Дело, видимо, не только в фон Бломберге. Вы его не особенно и ждали.

Девушка закрыла глаза и, покачав головой, тихо ответила:

— Ничего особенного, Карл. Я просто устала. Очень устала.

— Фрейлин! — понизив голос, заговорил Карл Зельц. — Мы вчера не закончили наш разговор. Фотокарточка, которую оставил вам Брук, только подтвердила то, что я подозревал уже давно. С первого дня вашего приезда в Грюнманбург было видно, что вы чего-то боитесь, желаете что-то скрыть, ожидаете какой-то беды. Судя по вашему состоянию, эта беда произошла. В чем дело?

— Вы все еще подозреваете, что я…

— Подозрения у меня были до вчерашнего дня, — прервал девушку Карл. — Со вчерашнего дня это уже твердая уверенность. Слушайте, фрейлин, вы думаете, я не вижу, что вы не торопитесь с пуском лаборатории? Все, что мы делаем, можно сделать в несколько раз быстрее. Будь вы настоящая Лотта Шуппе, вы бы меня заморили на работе, но давно доложили бы о готовности лаборатории. Разве я не знаю, что вы, проверяя записи прежних опытов, нашли уйму ошибок. Будь вы настоящая Лотта Шуппе, вы бы уже обо всем сообщили генералу Лютце. А вы? Почему вы молчите и не вносите исправления в записи, хранящиеся в сейфе генерала? Ведь в инструкции говорится, что через двадцать-двадцать пять минут изменения из рабочего экземпляра должны переноситься в контрольный. Давайте говорить начистоту, фрейлин Верк. Ведь одному всегда плохо. Лучше, когда рядом есть друзья. Вам повезло: друзья у вас есть. Если бы я не был вам другом, союзником, я бы мог давно сообщить генералу Лютце и о задержках в работе, и о нарушении инструкции, и о многом другом. Я еще раз предлагаю: говорите откровенно, в чем дело? Говорите сейчас, завтра может быть поздно.

— Да, завтра, может быть, будет поздно, — словно про себя, повторила девушка. С минуту она сидела молча, собираясь с мыслями, затем заговорила быстро и горячо, как бы торопясь скорее высказать все, что ее угнетало.

— Вы правы, Карл. Меня многое тревожит. Я очень многое скрываю. Мне действительно нельзя без друзей. Настоящих друзей. Без них я погибну. Скоро погибну. Может быть, сегодня. Может быть, через час.

— Так говорите же скорей. Мы вам поможем.

— Мы?! — удивилась Грета.

— Да, мы. Один я, Карл Зельц, немногого стою. Но я не один. У меня тоже есть друзья. Друзья Макса Бехера. Нас не тронула бы беда, случись она с Лоттой Шуппе, но Грету Верк мы в обиду не дадим. Говорите.

И Грета решилась. Она рассказала Зельцу все, от дня своего ареста до событий, происшедших сегодня утром. Карл слушал внимательно, не перебивая, не задав ни одного вопроса. Только глаза его с каждой минутой загорались все сильнее, и он с удивлением и гордостью смотрел на девушку. Но когда Грета упомянула об утренней встрече с Гольдом, Зельц сильно встревожился.

— Фрейлин Шуппе, — сказал он, когда девушка умолкла. — Я вас по-прежнему буду звать фрейлин Шуппе. Так лучше. Самое опасное — это Гольд. — Зельц встал и крупными шагами заходил по комнате. — Сегодня вы его напугали. Сегодня он, может быть, и промолчит, а завтра обязательно выдаст. Такие, как Гольд, не могут не выдать. Над всем остальным у нас еще есть время подумать, а с Гольдом надо спешить. Этот мерзавец побежит в гестапо, как только очухается от страха. Ведь это он расстрелял Макса Бехера.

— Как же заставить его молчать? — тревожно спросила Грета.

Зельц сел на горловину шахты и с минуту что-то сосредоточенно обдумывал. Затем он сказал медленно, взвешивая каждое слово.

— Пока что Гольд никому ничего не сказал, иначе мы бы с вами не могли так спокойно беседовать. Где он сейчас находится? Если он здесь, мы бессильны что-либо сделать. Если он уехал в Борнбург и в данную минуту не докладывает о вас в гестапо, то мы еще успеем его обезвредить. Знаете что, фрейлин Шуппе? Вам не надо вмешиваться в это дело. Все сделают мои и ваши друзья. Вызывайте машину.

Грета выполнила просьбу своего помощника.

— Теперь мы сделаем так, — планировал дальше Зельц. — Я поеду в Борнбург. Вернее, вы мне дадите поручение съездить в Борнбург. Если в течение часа вы не получите от меня известий хотя бы по телефону, то это будет означать, что Гольд еще ничего не сказал и, конечно, не скажет. Если же Гольд уже был в гестапо, то… тогда я постараюсь приехать сюда раньше их. А вы, на всякий случай, будьте готовы ко всему. Если удастся бежать, исправленные записи должны исчезнуть вместе с вами. Вы согласны?

— Согласна, Карл. Поезжайте. Я буду вас ждать.

— Ждите. Не падайте духом, и да поможет нам наш добрый немецкий бог, — полушутливо проговорил Зельц, пожимая руку Грете. Уже у самой двери он повторил:

— Главное — не падайте духом…

Грета осталась одна. Несколько минут она сидела неподвижно, собираясь с мыслями. Все происшедшее было для нее так неожиданно, так хорошо, что она с трудом могла верить своему счастью. У нее снова есть друзья. Она не одна. Своим локтем она чувствует локоть друга, союзника по тайной, смертельно опасной, но не безнадежной борьбе. Если удастся… Грета вздрогнула. Может быть, сейчас уже идет сюда машина с гестаповцами, которые посланы схватить ее. А она сидит и радуется, ни к чему не готовая.

Грета кинулась к входу. Дверь изнутри можно было поставить на надежные стальные стопоры, и тогда только взрыв смог бы открыть их. «Взрыв, — Грета усмехнулась и, выдвинув стопоры, сказала про себя: — Если гестаповцы начнут ломиться сюда, я устрою им такой взрыв, что фашистское командование долго не забудет Грету Верк».

Девушка открыла сейф, достала записи опытов, проделанных ее предшественниками. Еще раз посмотрела их и подумала. «Вещества, нужного для взрыва, у нас сейчас раз в пять больше. Толчок будет такой, что и в подземном городе у фон Лютце могут быть последствия. Ведь взрыв произойдет на глубине около тридцати метров…»

На какое-то мгновение в голове Греты мелькнула мысль о предложении американца, но девушка пренебрежительно отбросила ее. Нет, в Америку ей бежать незачем. «Там завелись фашисты почище наших», — вспомнила девушка слова Зельца. Сейчас у Греты созревало другое решение. Она поняла, что через Карла снова связалась с тайными силами народа, борющимися против фашизма. Это наполнило Грету уверенностью, что если не она, то кто-то другой доставит документы, грозящие ужасной смертью миллионам людей, в страну, борющуюся за счастье всего человечества, и тем предотвратит беду. Это окрылило Грету. Впервые за много месяцев девушка замурлыкала какую-то мелодию. Вдруг зазвонил телефон. Подняв трубку к уху, Грета вздрогнула.

— Дорогая сестренка! — с наигранной ласковостью кричал в трубку лейтенант Гольд. — Ты ни о чем не беспокойся. Все будет очень хорошо. Нам с тобой надо сегодня увидеться. Обязательно надо. Часам к десяти приезжай в домик тетушки Луизы.

Грета опешила. «Значит, Гольд не уехал в Борнбург! Может быть, он отсюда позвонил в гестапо?!» — пронеслось у нее в голове. Воспользовавшись паузой в выкриках лейтенанта, она спросила:

— Фриц, ты сегодня был в Борнбурге?

— Конечно, был! Только что вернулся! Мне там здорово мозги вправили. В общем, все в порядке. Приезжай, сестренка, к тетушке Луизе.

— Но ведь там будет…

— Никого там не будет, — перебил ее Гольд. — Там будет только мой друг. Нам надо серьезно поговорить, ведь мы с тобой давно не видались… Значит, приедешь, сестренка?

— Хорошо, приеду, — нерешительно ответила Грета. — К десяти?

— Да, да! Точно к десяти. Будет очень интересно, — заверил лейтенант.

Грета положила трубку. На лице девушки была написана полнейшая растерянность.

«Неужели это Карла Зельца Фриц назвал своим другом? Ничего не понимаю».

Фриц Гольд остановился под маскировочными сетями на краю дороги. Широко открытыми глазами он глядел вперед, но ничего не видел. Встреча с Гретой казалась настолько неправдоподобной, нереальной, что он даже зажмурил глаза и сильно потряс головой. «Может быть, — подумал Фриц Гольд, — я еще не очухался от вчерашней попойки у Зигфрида Бунке и видел Грету Верк во сне? Может быть, сейчас я проснусь, и все будет по-прежнему, так, как было вчера и позавчера, и как вообще было всегда?»

Гольд сильно потер виски ладонями и открыл глаза. Нет, он не спал. Оглядевшись вокруг, Фриц Гольд снова увидел холм, откуда только что вышел, и маскировочные сети, растянутые по вершинам елочек. По асфальту, не сворачивая к главному входу, прошла машина с офицерами. Фриц Гольд рассеянно поднял руку, приветствуя офицеров, что-то кричавших ему из машины. Он повернулся и пошел, сам не зная зачем, вслед за машиной. Перед глазами все еще стояло бледное, искаженное страхом и ненавистью лицо Греты Верк, звучал ее угрожающий шепот: «Я здесь не одна! Нас много! За каждым твоим шагом будут следить! Проболтаешься — смерть!»

Лейтенант зябко передернул плечами. «Что ты думаешь, и будут следить. Их, наверное, и вправду больше, чем нас. Вон Макс Бехер перед смертью тоже мне петлей грозил и говорил, что у него много друзей. И за Бехера кто-нибудь со мной рассчитается».

Гольд вздрогнул при мысли, что из-за любого куста он может получить пулю. «Только не здесь, — подумал Гольд, — не в Грюнманбурге. Здесь ведь кругом наши». Но сейчас же чей-то голос ехидно шепнул Гольду: «А Макс Бехер — он ведь тоже был из наших?»

«И в самом деле, — размышлял Гольд, — откуда узнаешь, есть ли еще в Грюнманбурге единомышленники Макса Бехера? Ведь Макс Бехер, оказывается, был коммунистом, а мы считали его своим. Он даже Железный крест за храбрость в африканских боях получил. Ни на кого нельзя надеяться. Любой может обмануть, подвести, продать».

Гольд ощутил необходимость с кем-нибудь поговорить, посоветоваться, почувствовать чью-нибудь поддержку. Но чью? К кому может обратиться лейтенант Фриц Гольд, которому, кроме обычной немилости взъевшегося служебного начальства, угрожает смертельная опасность, угрожает смерть при любых обстоятельствах, как бы он ни поступил. Выдать Грету — смерть от ее единомышленников. Не выдать — смерть за то, что не сообщил о Грете в гестапо. Ведь если Грету арестуют, она на первом же допросе укажет на него, как на сообщника, знавшего, что она не Лотта, а Грета. Она будет убеждена, что ее выдал Фриц Гольд, и постарается отомстить.

Лейтенант затравленным волком огляделся вокруг. Как же быть? С кем посоветоваться? Что делать? Поговорить разве с Кольбе? Но при одной мысли о своем дружке Гольд сплюнул. Нельзя. Кольбе сразу кинется в гестапо. Грету арестуют, награду получит Макс Кольбе, а друзья Греты убьют его, Фрица Гольда. И сейчас Макс Кольбе идет по службе на одну ступень впереди него. И так всегда: Кольбе оттесняет его в сторону, всегда идет впереди. Нет, с Максом Кольбе он ни о чем говорить не будет.

«Может быть, написать дяде Густаву, отцу Лотты, — размышлял Фриц Гольд. — Тоже нельзя. Цензура, а за ней и гестапо узнают обо всем раньше дядюшки Густава. Тогда несдобровать. Спросят, почему сразу не сообщил в гестапо. И угораздило же эту проклятую Грету встретиться с ним сегодня в коридоре! Как было все хорошо до этой встречи! Однако что же все-таки делать?»

Гольд почувствовал себя совершенно беспомощным и одиноким. У него было много знакомых и немало приятелей. Некоторых из приятелей Гольд привык считать своими друзьями. Совместная служба, ночные кутежи и похождения создавали иллюзии дружеских отношений. Только сейчас Гольд понял, что по-настоящему близких людей у него все-таки нет. Перебрав в памяти всех, кого он считал своими друзьями, лейтенант с огорчением признал, что ни одному из них нельзя доверить угнетавшую его тайну. И тогда он вспомнил о белокуром капитане СС, танкисте из дивизии «Мертвая голова».

«Разве посоветоваться с Бунке? — мелькнуло в голове лейтенанта. — Это, пожалуй, будет лучше всего. Бунке — надежный парень».

Чем дальше Фриц Гольд раздумывал, тем сильнее убеждался, что умный совет ему может дать только один человек — капитан Зигфрид Бунке.

Несмотря на частые встречи и дружеские отношения. Гольд в глубине души побаивался капитана из «Мертвой головы». Не раз, встретившись взглядом с капитаном, Фриц Гольд торопливо отводил глаза в сторону. Ему казалось, что капитан видит не только то, что доступно обычному человеческому глазу. Гольд был почти уверен, что если капитан попристальнее вглядится в человека, то прочтет и то, что человек прячет в тайниках своей души, в самых глухих ее закоулках.

В глазах лейтенанта образ Бунке был окружен ореолом непоказного героизма, героизма, являющегося чертой характера. Лейтенанту казалось, что если он будет постоянно общаться с Бунке, то и на него перейдут отблески этого ореола. В то же время он почти ревновал Бунке к лейтенанту Кольбе, втайне сердясь на то, что капитан с одинаковым дружелюбием относится к ним обоим.

Вскоре после их знакомства в пивной «Золотой бык» Гольд, воспользовавшись тем, что Кольбе был занят по службе, один отправился навестить Бунке.

У капитана в этот вечер сильно разболелась нога, и он не захотел куда-либо пойти. Капитан лежал, и Гольду даже показалось, что Бунке не особенно обрадовался его приходу.

Впрочем, капитан сразу же позвал своего денщика, и на столе появился столь любимый капитаном коньяк. Сам Бунке в этот вечер только пригубил, зато Гольд удивительно быстро опьянел. Никогда раньше ему не приходилось напиваться до такой степени. Потом он узнал, что Бунке, несмотря на боль в ноге, сам проводил его до квартиры. В голове Гольда сохранились только отрывки того, что он говорил Бунке. Но даже этих отрывков было достаточно, чтобы, протрезвившись, Гольд похолодел от страха. Подумать только — он, Гольд, говорил, что дела на фронте и в тылу обстоят паршиво, что фюрера окружают изменники и еще многое такое, за что его легко могли из лейтенанта СС превратить в государственного преступника.

Утром, проснувшись и припомнив кое-что из своих высказываний, Гольд со всех ног кинулся к капитану. Он умолял Бунке не губить его, забыть все те глупости, которые спьяна ему наговорил.

К удивлению Гольда, капитан не стал упрямиться, не потребовал ничего за свое молчание. Он внимательно посмотрел на лейтенанта, усмехнулся и сказал:

— Ну, чего ты перепугался? Мало ли что говорится между друзьями, особенно под пьяную руку! Да я уже все забыл.

Гольд был уверен, что капитан не забыл ни одного слова из того, что он, пьяный, говорил. Но дальше капитанских ушей эти разговоры не пошли. Капитан не донес на Гольда и, как казалось лейтенанту, стал еще лучше к нему относиться. А Гольд, хотя и почувствовал себя спокойнее, понял, что попал в зависимость к капитану Бунке. Впрочем эта зависимость не тяготила Гольда. Она как бы приближала его к Бунке. Все чаще получалось так, что, когда лейтенант Гольд в свободное от службы время приходил к капитану, он заставал его одного. Странными были эти встречи. Каждый раз, направляясь к капитану, Гольд намеревался расспросить его о фронтовой жизни, узнать, что думает капитан о дальнейшем ходе войны, об окончательном разгроме русских. Но всегда почему-то выходило, что говорил больше Гольд, а капитан подливал ему коньяк, дымил сигаретой да время от времени вставлял какую-нибудь фразу, которая вызывала у Гольда новый поток слов. Гольд не был избалован вниманием слушателей. Даже ближайшие друзья лейтенанта часто обрывали его на полуфразе, предпочитая говорить сами. Капитан же умел слушать и, что особенно нравилось Гольду, слушал с явным одобрением. Лейтенанту казалось, что капитан совсем не любопытен. За время их знакомства Бунке ни разу не поинтересовался, чем заполнено служебное время Гольда. Только раз, когда Гольд снова проговорился, что ему недавно пришлось расстрелять своего школьного товарища, Бунке с необидной усмешкой сказал:

— Ну и зацепило же тебя этим расстрелом. Да мало ли в кого приходится стрелять? За что же ты своего дружка шлепнул-то?

Гольд счел своим долгом прежде всего отмежеваться от всякой дружбы с расстрелянным радистом, а потом рассказал капитану все, что знал о Максе Бехере. Правда, он старательно умолчал о том, что из себя представляет Грюнманбург, и ни разу даже не упомянул этого названия. Капитан, как всегда, молча выслушал и по окончании рассказа задумчиво сказал:

— Да-а! Интересная история получилась. Значит, сейчас вы совсем без радистов остались?

Узнав, что взамен Макса Бехера и его напарников в часть прислали новых, особо проверенных радистов, капитан с явным удовлетворением сказал:

— Ну, вот видишь, значит, все в порядке.

Лейтенант Гольд с любопытством взглянул на «железного» капитана. Неужели в грюнманбургской трагедии его обеспокоило только то, что подразделение осталось без радиосвязи? Неужели гибель трех человек ему так же безразлична, как гибель трех муравьев, раздавленных сапогом прохожего? Но капитан со скучающим видом рассматривал сигарету, которую собирался закурить, и больше не добавил ни слова. Он даже не полюбопытствовал узнать волнующие подробности допроса радистов и расстрела Макса Бехера.

С этого времени лейтенант Гольд увидел в капитане Бунке человека настолько не похожего на него самого, что один раз, в порыве откровенности, сказал Кольбе:

— А знаешь, по-моему, все настоящие солдаты должны быть такими, как Зигфрид Бунке.

Кольбе, отличавшийся большой практичностью, определил Бунке совсем с другой стороны. Подумав с минуту, он ответил Гольду:

— Бунке чего захочет, того и добьется. Такому, брат, на дороге не становись. С сапогами слопает.

…Гольд решил немедленно повидать Бунке. Не откладывая, он отправился за своим мотоциклом к гаражу, вкопанному в холм на сотню метров дальше подземного города. Через несколько минут лейтенант, низко склонившись к рулю мотоцикла, мчался по направлению к Борнбургу.

Солнце уже закатилось, и в комнату медленно вползли сумерки, а капитан Бунке все еще ломал голову над радиограммой Брука и ответом фон Гейма. Мысли, совсем несвойственные профессии капитана-танкиста, волновали сегодня Бунке. «Почему Эрнст Брук так заинтересовался судьбой Греты Верк? — размышлял капитан. — Кто такой этот штандартенфюрер СС — понятно, но какую роль он играет в чертовой кухне — Грюнманбурге? Как вместо Лотты Шуппе в Грюнманбург попала Грета Верк? По чьему заданию она здесь? Где настоящая Лотта Шуппе?»

Сильно заинтересовало капитана Бунке сообщение о приезде из Берлина доктора Попеля. «Значит, начальник Борнбургского гестапо Цехауер поступает на выучку к Попелю. Попель… Что это за Попель?! — попытался вспомнить капитан. Хорошо натренированная память услужливо подсказала ему: «Ах да, это тот самый доктор Попель, который достался гестапо по наследству от полицейского аппарата времен республики. Знаменит коварными расправами над рабочими Гамбурга. Знающий криминалист, способный контрразведчик. Значит, этого доктора и направил сюда фон Гейм. У фон Гейма, видимо, есть какие-то особые причины для посылки сюда одного из самых надежных своих подручных. Гестапо что-то пронюхало…»

— Как бы эти ищейки не напали на след Греты Верк, — недовольно проворчал капитан. — Сейчас это совсем некстати.

В комнате потемнело. Вошел Франц и, задернув светомаскировочные шторы, включил электричество.

— Ну, как дела в высших сферах, Франц? — отрываясь от дум, шутливым тоном спросил денщика капитан. — Что нового разболтал твой друг Кибиц?

Но денщик не разделял веселого настроения капитана. Он сказал встревоженно:

— Попель не только пеленгаторщиков загонял. Он вызвал целую команду с миноискателями и сам уехал с нею. Говорят, ищут что-то около автострады, километрах в восьми от города.

— Что же они ищут? — улыбнулся Бунке. — Клад, что ли какой?

— Чего ищут, знает только майор Попель. Но пока что нашли военные пуговицы, пряжки от ремней советского образца, звездочки.

— И много нашли? — сразу стал серьезным капитан.

— Много, — усмехнулся денщик. — Кибиц говорит, что, судя по количеству пуговиц, русские здесь высадили целый десант. Одних звездочек, говорит, целую пригоршню набрали.

— Откуда же столько? — искренне удивился капитан. — Может быть, врет твой Кибиц?

— Определенно врет. С перепугу. У страха глаза велики, — развеселился Франц. — Солдаты и даже гестаповцы болтают, что здесь высадился чуть не батальон русских десантников. Только один Попель знает, сколько на самом деле найдено пуговиц, пряжек и звездочек.

Капитан подал Францу листок бумаги, над которым работал после ухода Фрица Гольда.

— Сегодня ночью?

— Да, сегодня. Когда обещали данные по Веркам?

— В двадцать один тридцать могут передать.

— Ну, вот в это время и выходи в эфир. Сегодня можно отсюда.

— Отсюда?!

— Да, отсюда. Попель ждет нас после полуночи и, по обыкновению, далеко от города.

— Ясно.

Негромко звякнул звонок у входа. Капитан взглянул на часы:

— Ого, уже десятый час. Это, наверное, Гольд. Он к девяти ждал меня в «Золотом быке».

Но денщик впустил не Гольда, а Макса Кольбе.

— Хайль Гитлер! — рявкнул эсэсовец с порога комнаты. — Ты с ума сошел в такой вечер дома сидеть! Собирайся.

— Да я только что хотел идти, — встал, опираясь на палку, Бунке. — Мы с Фрицем условились в девять встретиться в «Золотом быке», да вот видишь, я запоздал. Нога что-то опять подводит.

— А я заглянул туда, — расхохотался Кольбе, — вижу, за столом с унылой миной сидит Фриц. Меня он не заметил. Я тягу обратно. Думаю, раз Зигфрид еще не пришел, значит, сидит дома, зайду к нему. Кстати, у меня к тебе есть дело.

— Ну, пошли, по пути поговорим, — направился к двери Бунке.

— Да у меня и дельце-то всего на две-три минуты, — заискивающе проговорил Макс. — Ты не выручишь меня? — и, чуть смутившись под пристальным взглядом капитана, сделал правой рукой жест, как будто считал деньги. — Я дня через три расплачусь. Очень нужно.

— Продулся в карты? — добродушно спросил капитан.

— Да нет, — хохотнул Кольбе. — Тут совсем другое. Хочу к девчонке одной завалиться, а к ней без этого, — он повторил жест, — и не приходи. Знает себе цену.

— Сколько тебе? — понимающе подмигнул капитан.

— Если бы марок двести. Я бы не сказал, чтобы они были лишними, — балагурил Кольбе.

— Что ж она так дешево себя ценит? Всего-навсего двести марок? — пошутил капитан, вынимая портмоне и отсчитывая деньги. — Пойдем.

Приятели вышли на улицу.

Бунке заботливо уложил Гольда на свою кровать и приказал Францу:

— Согрей воды! Да побольше…

Даже на белоснежной наволочке подушки лицо Гольда выделялось мертвенной бледностью. Глаза и щеки ввалились, нос заострился.

— Вот хорошо, что ты подоспел, Зигфрид, — задыхаясь, говорил раненый. — Если бы не ты, конец бы мне. Спасибо.

— Какие пустяки, Фриц! — садясь на край кровати, дружески ответил Бунке. — Жаль, что я его не догнал. Нога проклятая подвела.

Цехауер, до этого с любопытством оглядывавший комнату, негромко сказал Кольбе:

— Примите меры, чтобы врач не позднее, чем через десять минут, был здесь. Подхлестните их.

Кольбе вышел из комнаты. Цехауер опустился на стул около изголовья раненого.

— Лейтенант, вы знаете, кто на вас нападал?

— Темно было… лица не разглядел, — слабым голосом ответил Гольд.

— А вы, господин капитан? — взглянул Цехауер на Бунке.

— Разве в такой темноте разглядишь, — ответил капитан. — К тому же, налетчик убегал от меня. Когда я почти догнал его, он швырнул в меня кинжалом. Мастерски швырнул, сукин сын. Не отскочи я в сторону — он до рукоятки загнал бы эту железку, — и Бунке вытащил из-за пояса широкий эсэсовский кинжал с окровавленным лезвием.

Цехауер осмотрел кинжал и отложил его в сторону. Затем он скользнул придирчивым взглядом по фигуре капитана, как бы удостоверяясь, что собственный кинжал Бунке висит в ножнах на его поясе. Несколько дольше взгляд Цехауера задержался на раненой ноге капитана. Бунке заметил этот тайный, но внимательный и враждебный осмотр.

— Как же все-таки выглядел нападавший? — раздраженно спросил Цехауер. — Неужели ничего не рассмотрели?

— Нет, я довольно хорошо рассмотрел его фигуру. Он высокий, по-моему, даже атлетического сложения человек. Одет в наш мундир офицера СС. — Бунке припоминал, как выглядел офицер, занявший их столик в «Золотом быке» несколько дней тому назад. — Да еще вот что. Он говорит не так, как прирожденный немец.

— Вы что же, разговаривали с ним? — подозрительно прищурился Цехауер.

— Разговаривать с ним будете вы, если поймаете, — обрезал Цехауера Бунке. Под холодным взглядом капитана СС гестаповец отвел глаза. Он давно уже отвык разговаривать с людьми, которые не боялись его.

— Ну, ну, — примирительно заговорил Цехауер. — Вы что, шуток не понимаете?

— Шутки, кидающие тень на мое достоинство, я называю оскорблением, — прежним тоном ответил Бунке.

Несколько секунд тянулось неловкое молчание.

— Так почему вы думаете, господин капитан, что нападавший неправильно говорит по-немецки? — снова задал вопрос Цехауер. Теперь его голос звучал почтительно.

— Он выругался, когда увидел, что промахнулся, — холодно ответил Бунке. — При этом как-то странно выговаривал слова. А потом, убегая, еще что-то сказал и, по-моему, не по-немецки.

Цехауер попросил капитана воспроизвести акцент убийцы. Капитан исполнил его просьбу. Гольд, услышав знакомый акцент, неожиданно повернулся лицом к Цехауеру:

— Да, да! Я сейчас припомнил. Это он. Высокий такой, круглолицый и говорит странно, как будто у него каша во рту. А мундир на нем наш. Я его раньше в пивной встречал. Он… — но дальше лейтенант продолжать не мог. Неожиданный приступ кашля потряс все его тело. На губах показалась струйка крови…

В этот момент в комнату в сопровождении Кольбе и медсестры вошел врач. Внимательно посмотрев в лицо раненому, он покачал головою и коротко бросил сестре:

— Шприц! Быстро!

Франц притащил таз и огромный кувшин горячей воды. Пока врач торопливо мыл руки, сестра сделала Гольду укол, и землисто-белое лицо раненого оживилось.

С профессионально-бодрым видом, подшучивая над «нынешней молодежью, которая от всякой царапины в обморок падает», врач подошел к постели, на которой лежал Гольд. Но едва лишь повязка, наложенная неумелой рукой Макса Кольбе, была снята, врач бросил на рану внимательный взгляд, приказал снова забинтовать раненого.

— Ну как, доктор? — с надеждой взглянул Гольд на врача.

— Пустяки, — с наигранной веселостью ответил тот. — Заштопаем, будете крепче прежнего. Месяца через два танцевать сможете.

В глазах Гольда вспыхнули радостные огоньки.

— Зигфрид, — позвал он. — Сколько времени?

— Без десяти десять, — ответил Бунке.

— Что же так долго нет Лотты? — забеспокоился Гольд. — Я хотел бы сам тебя с ней познакомить.

— Не тревожься, Фриц, все будет в порядке.

— Наклонись ко мне, Зигфрид, я хочу тебе кое-что сказать…

Бунке наклонился. Слабеющим голосом Гольд стал просить капитана не проговориться об их дневном разговоре.

Бунке, опасаясь, чтобы гестаповец не разобрался в задыхающемся шепоте Гольда, вполголоса уговаривал раненого:

— Ничего не бойся, Фриц. Как днем договорились, так и будет. У тебя тяжелая, но не опасная рана.

Между тем Цехауер, отозвав врача в сторону, осведомился:

— В каком состоянии офицер? Выживет?

Врач ответил вопросом на вопрос:

— Давно его ранили?

— Минут двадцать тому назад.

— Да? — удивился врач. — Так он и должен был умереть минут двадцать тому назад.

— Неужели у вас нет какого-либо средства… — начал Цехауер. — Мне нужно, чтобы он прожил хотя бы с час.

— К сожалению, я не бог, — рассердился врач. — Сейчас сделаем еще один укол. Раненый молод… полон сил… но дольше часа ему не прожить.

— Действуйте, — раздраженно кивнул Цехауер и, повернувшись, распорядился: — Прошу оставить меня наедине с раненым.

— Не падай духом, Фриц. Вылечат, — ободряюще улыбнулся Гольду Бунке и, делая вид, что поправляет подушку, наклонившись к уху лейтенанта, прошептал: — Не проболтайся. Язык на замок. Цехауер — мерзкий тип, он что-то почуял.

— Лейтенант, — потребовал Цехауер, оставшись наедине с Гольдом, — скажите, кому было интересно вас убрать.

Глаза Гольда зажглись лихорадочным блеском.

— Это за Макса Бехера… Тот, высокий… он не немец… Хорошо, что Бунке успел…

— Кто этот Бунке? — резко перебил Цехауер.

— О, Зигфрид Бунке — настоящий парень… хороший друг… герой. Он такой… Бунке можно во всем верить…

Гитлеровец сделал попытку повернуть речь Гольда в другом направлении.

— Гестапо хорошо известно, что вы и раньше встречались с тем человеком, который ударил вас ножом, — угрожающе заговорил он. — Что этот человек поручал вам? Что ему от вас было нужно?

— Я его видел только один раз… в «Золотом быке». Даже не разговаривал… Он мне ничего не поручал…

— Кто же вам поручал? — быстро повторил вопрос гестаповец.

— Никто не поручал! Идите вы от меня… — заволновался Гольд. Он хотел повернуться спиной к Цехауеру, но это движение дорого обошлось ему. Мучительная боль на секунду почти потушила сознание, на губах снова появилась струйка крови.

— Говорите всю правду, лейтенант, — жестко сказал Цехауер. — Не в ваших интересах оставить преступника безнаказанным. Торопитесь! Вам осталось жить очень мало. Ведь вы умрете. Вы уже труп. Говорите! За что вас убили? Чего от вас требовали?

— Я же вам сказал… Мне мстили за Макса Бехера, — испуганно оправдывался Гольд, — только за Бехера. Я больше ничего не знаю… Я никого не видел… Что вы ко мне пристали?.. Зигфрид!.. — вдруг взвизгнул он. — Зигфрид!.. Иди сюда скорее!..

Попель мягкими неслышными шагами ходил по кабинету. В его походке было что-то настороженное. Так идет тигр, который учуял запах дичи и знает, что жертва находится где-то здесь, близко.

Раньше в этом кабинете царил крикливый, вечно раздраженный начальник Борнбургского отделения гестапо. Но с приездом майора Попеля здесь все изменилось. Хозяин кабинета Цехауер превратился из властителя городка в одного из помощников майора Попеля.

А майор Попель не повышал голос даже в тех случаях, когда приказывал вешать человека на стальной крюк за подбородок.

Цехауер был обижен и напуган приездом Попеля. Начальник Борнбургского отделения гестапо понял, что его опыту и умению не доверяют. А это означало, что в один прекрасный день он может потерять свое видное и теплое место. Но Цехауер ничем не выдавал своих опасений. Он с готовностью отошел на второй план и ревностно выполнял приказы приезжего начальства. Однако вот уже более суток майор Попель не решается отдавать приказания. Он думает. Впервые Попель не знает, какое надо отдать приказание. Впервые за всю свою многолетнюю практику опытный контрразведчик, умеющий разгадывать и предугадывать любые, самые неожиданные выгоды своих тонких противников, чувствует себя неуверенно. Попель понимал, что в Борнбурге ведется крупная игра, что ставка в этой игре — Грюнманбург. Но знать — еще не значит, мочь. В его руках много данных, показывающих, что в Борнбурге совершаются дела, которые он, майор Попель, должен пресечь. Но в его руках нет ни одной ниточки, за которую можно было бы уцепиться, чтобы вытащить главную нить. Майор догадывается, что на этот раз его противники оказались люди более решительные, чем он, имеющие более высокую выучку, обладающие большим, чем имеется у него, запасом хладнокровия и отваги.

Неподалеку от письменного стола майора стоит маленький столик, всегда прикрытый куском черной материи. Майор Попель подходит к столику и откидывает покрывало. Вот они, эти предметы, доказывающие, что в Борнбурге орудуют люди, которых надо немедленно изловить, уличить и уничтожить. Но как связать воедино все эти доказательства, чтобы из создавшейся цепи событий встали живые люди, которых ненавидит и в то же время боится майор Попель?

На столе перед майором — несколько кучек латунных пуговиц с серпом и молотом, звездочки и пряжки от ремней. Судя по всему, здесь комплекты с одежды четырех человек. Но майор сомневается.

«Обнаружено четыре комплекта, — ворчит он, — а сколько еще не обнаружено? Не может быть, чтобы десантников было только четверо. Что могут сделать четыре человека? Их, по всей вероятности, гораздо больше. Надо искать».

Почти рядом с звездочками и пряжками лежит остро отточенный финский нож с обгоревшей ручкой. На ноже — рыжие пятна ржавчины. Но майор Попель знает, что это не ржавчина. Это кровь командира самолета летчика Клемма. Майор Попель убежден, что у одной из кучек латунных пуговиц и у финского ножа один хозяин. Но где он сейчас? Под какой фамилией и именем он ходит среди жителей города Борнбурга?

Неподалеку от финского ножа развернут веером десяток фотокарточек. Это снимки двух убитых в лесу под Борнбургом солдат. «Воскресшие», — усмехнулся Попель, вспомнив слова фон Гейма о том, что из настоящих владельцев этих документов один убит под Мадридом, а другой зарезан в пьяной драке. Установить, кто же действительно убит в лесу, до сих пор не удалось. Сразу же по приезде майор потребовал сведения на всех, кто в течение последних десяти дней прибыл в Борнбург. Ничего интересного не оказалось, за исключением двух радистов из Грюнманбурга. Майор вызвал одного из них — сержанта Гиберта, лично беседовал с ним и убедился, что здесь как будто бы все в порядке. На всякий случай Попель затребовал из управления, пославшего радиста в Грюнманбург, их фотографии.

Правее фотографий убитых солдат лежат три листочка бумаги с цифровыми записями. Это перехваченные шифровки, передававшиеся неизвестной радиостанцией. Майор Попель привез с собой опытных пеленгаторщиков. Каждый вечер он берет взаимообразно солдат и офицеров из охраны Грюнманбурга, но даже с такими силами поймать радиопередатчик оказалось невозможным. Неизвестный радист работает почти каждую ночь, и каждый раз на новом месте. В первую ночь пеленгаторы засекли его юго-восточнее Борнбурга, километрах в пяти от города. Однако переброшенная туда команда ничего не нашла. Вторую передачу неизвестный радист начал под самым Борнбургом, но уже на северной стороне его. Гестаповцы помчались туда с ищейками. Собаки взяли след, но, пройдя по нему не более сотни метров, вдруг взвыли и начали, как бешеные, кидаться из стороны в сторону. Через минуту все три ищейки подохли. След был посыпан каким-то сильно действующим ядом.

Майор Попель обозлился. Он приказал раскинуть пеленгаторы кольцом в радиусе пяти километров от города. К каждому пеленгатору была прикреплена команда эсэсовцев. Сегодня таинственный передатчик неожиданно заработал не ночью, как обычно, а вечером и где-то в самом центре города. Когда команды на машинах с разных сторон въехали в Борнбург, передатчик уже давно умолк. Майору Попелю начало казаться, что радист просто издевается над ним, что радисту известны все приказы, которые отдает он, майор Попель, для поимки вражеского передатчика. Попель стал с недоверием посматривать даже на начальника Борнбургского отделения.

Особенно подозрительной казалось майору Попелю беспомощность Цехауера в оперативных делах. Не реже одного раза в неделю на домах и заборах Борнбурга расклеиваются листовки подпольщиков. Вон целая пачка таких листовок белеет около листков с шифровальными записями, и содержание каждой из них приводит майора Попеля в ярость. В листовках не только излагаются сводки советского командования, но и даются комментарии к ним. И в этих комментариях убедительно доказывается, что победные реляции фашистского командования — попросту «собачья брехня».

А этот растяпа Цехауер много месяцев подряд не может поймать тех, кто расклеивает эти ядовитые листовки. Не схвачен ни один подпольщик. Правда, после приезда Попеля в Борнбург листовки еще ни разу не были обнаружены. Однако Попель в глубине души опасался, что они снова могут появиться в любую ночь.

Попель бледнеет от сдерживаемой ярости. «Может быть, это Цехауер куплен подпольщиками? — думает майор. — Иначе, откуда подпольный радист знает о том, где его ждет засада?»

Майор с брезгливой гримасой взял в руки пачку листовок и отложил их на край стола, подальше от ножа и фотографий. К листовкам русские разведчики никакого отношения иметь не могут. Их состряпали свои, доморощенные, черт их знает, как до сих пор уцелевшие, коммунисты.

Собрав фотографии убитых солдат в пачку, майор Попель после минутного колебания положил их рядом с финским ножом и шифровками.

— Убежден, что тут тоже не обошлось без русских ножей, — неожиданно вслух говорит он и криво улыбается.

В дверь постучали. Майор Попель накинул покрывало на столик и, сев на свое место за письменным столом, крикнул:

— Войдите!

Вошел Цехауер. На его туповатом лице привыкшего ничему не удивляться службиста лежал отпечаток взволнованности.

— Что еще там случилось? — не приглашая Цехауера сесть, брюзгливым тоном спросил Попель.

Цехауер, взглянув на часы, со скрупулезной точностью доложил:

— Тридцать восемь минут назад, недалеко от входа в пивную «Золотой бык», смертельно ранен лейтенант СС Фриц Гольд. — Цехауер на мгновение умолк и затем многозначительно добавил: — Он служил в охране Грюнманбурга.

— Лейтенант уже умер? — нетерпеливо спросил Попель.

Цехауер снова взглянул на часы.

— Когда я был у него, он еще находился в сознании, а сейчас, наверно, уже началась агония.

— Садитесь, выкладывайте, как это случилось, — кивнул головой Попель и сел за стол.

Цехауер немногословно, но точно доложил обо всем, что произошло в тот вечер с лейтенантом Гольдом. Сообщив показания Гольда и Бунке о приметах убийцы, Цехауер таинственно добавил:

— Только, господин майор, мне все это кажется очень подозрительным. Да и сам капитан Бунке мне доверия не внушает.

— Что вам в нем не понравилось? Говорите точнее, — потребовал Попель.

— Самоуверен он очень, господин майор.

— Этого мало для подозрений, — усмехнулся Попель.

— Убийца знал, что от быстроты его ног зависит спасение. Как же раненый в ногу капитан мог догнать спасающегося от смерти человека?

— Резонно, — кивнул головой Попель. — Валяйте дальше.

— У меня создалось впечатление, что лейтенант Гольд кем-то запуган. Похоже, что к этому приложил руки капитан Бунке.

— Он угрожал ему чем-нибудь?

— Нет, господин майор, совсем наоборот. Капитан все время успокаивал Гольда, что, мол, рана пустячная…

— Ну, и что же? Они, по вашим же словам, — друзья. Вот он и не хотел тревожить друга.

— Простите, господин майор, но мне кажется другое. Похоже, что капитан старался помешать раненому говорить откровенно.

— Туманно, но возможно, — согласился майор. — То, что раненый капитан догнал здорового убийцу, тоже факт подозрительный. Надо этого капитана прощупать, только так, чтобы он сам ни о чем не догадался. — Майор помолчал. — У него два «железных» креста, говорите. Видно, сорви-голова, а значит, любимчик командования. Имеет связи. Нет, с ним мы спешить не будем. Проведем негласную проверку. Запросим о нем сведения из той части, в которой он служил последнее время. Свяжемся с комендантом, пусть он его пошлет на комиссию. Я убежден, что к убийству Гольда он не имеет никакого отношения. Тут вы напрасно принюхиваетесь. А сейчас пишите рапорт об убийстве. Затребуйте от врача материал осмотра раненого и вскрытия умершего. Сейчас же…

Майор остановился. За дверью кабинета послышались возбужденные голоса. Затем дверь от удара ногой широко распахнулась, и в кабинет, сильно хромая, вошел капитан Бунке. На руках капитана лежал лейтенант Гольд. Цехауер в растерянности вскочил с места. Попель с любопытством смотрел на вошедшего.

Оглядевшись, капитан подошел к стоявшему около стены дивану и осторожно положил на него Гольда. Затем повернулся к Попелю, четко откозырял и доложил:

— Раненый лейтенант Гольд прибыл для дачи показаний. Господин Цехауер исчез столь неожиданно и стремительно, что не успел записать показаний лейтенанта Гольда.

Цехауер чуть не задохнулся от ярости. Попель, не обратив внимания на переживания своего подчиненного, быстро подошел к дивану и доброжелательно сказал:

— Я очень сожалею, лейтенант, что не имел возможности посетить вас раньше. Но я спешил. Через десять минут я был бы у вас. Как вы себя чувствуете?

— Ослаб от потери крови, а то бы совсем неплохо, — еле слышным голосом ответил Гольд.

Попель видел, что силы лейтенанта на исходе, что через несколько минут может наступить конец.

— Вы хотели нам сообщить… — осторожно начал он.

— Да, да… — заторопился Гольд. — Меня чуть не убили. Если бы не мой друг капитан Бунке…

— Записывайте, — шепотом приказал Попель Цехауеру. — Вы хотели сообщить нам приметы нападавшего, — подсказал он умирающему.

— Да, — борясь со слабостью, прошептал Гольд. — Я шел к Зигфриду… Я уже слышал голос Бунке и Кольбе… С тротуара на меня кинулся высокий… в нашем мундире… офицер… Ударил кинжалом и убежал… Я его хорошо знаю! — неожиданно выкрикнул Гольд. — Он штандартенфюрер… Мы в «Золотом быке» встречались… Он по-немецки странно говорит… Я его хорошо разглядел… Бунке побежал за ним…

Гольд умолк. С полминуты в комнате стояла тишина, нарушаемая хриплым дыханием лейтенанта.

— Вот и все, — сказал Гольд. Голос его снова упал почти до шепота. — Мне за Макса Бехера отомстили… Этот высокий… штандартенфюрер…

Снова потянулось молчание. Гольд дышал тяжело, с хрипом, похожим на стон. Нос лейтенанта заострился, на туго обтянувшихся щеках появился землистый оттенок.

— Вы сможете подписать свои показания? — негромко спросил лейтенант Попель.

— Давайте… подпишу… слаб я очень…

Мутнеющим взглядом Гольд посмотрел на записи. Все же у него хватило силы взять всунутое в руки перо и криво поставить под показаниями свою подпись.

— Я теперь хочу… Пусть меня отнесут к Зигфриду… Зигфрид, где ты… — затосковал умирающий.

Только сейчас майор Попель вспомнил о капитане Бунке. Капитан сидел на стуле почти у самой двери. Опершись подбородком о левую руку, он правой массировал раненую ногу. Его лицо, по временам искажавшееся гримасой боли, было печально. Попель с минуту молча наблюдал за капитаном.

«Движения массирующей руки автоматичны, — отметил про себя майор Попель. — Значит, массировать приходится много и давно. Ранение пулевое или осколочное в мягкие ткани. Такие ранения требуют длительного массажа. Капитан, как будто бы по-настоящему, опечален гибелью Гольда. Хотя и массаж, и настроение могут быть хорошей игрой. Посмотрим… Будущее покажет».

Не считаясь с тем, что умирающий может услышать его, майор Попель приказал Цехауеру:

— Позвоните в госпиталь. Пусть заберут труп лейтенанта. Акт вскрытия должен быть у меня к десяти часам утра.

За спиной майора послышался скрип зубов и прерывистый хрип. У Гольда началась агония.

Цехауер вышел, чтобы исполнить приказание.

— Господин капитан! — окликнул после небольшой паузы Попель капитана Бунке.

— Готов к услугам, господин майор, — поднялся с места Бунке и, прихрамывая, подошел к столу. — Командир роты тяжелых танков дивизии СС «Мертвая голова» капитан Зигфрид Бунке в вашем распоряжении.

— Прошу садиться, — любезно улыбнулся майор Попель, думая про себя: «Орел. Не просто любимчик командования. Таких командование ценит. Кресты не по знакомству получил», — и тут же с пренебрежительным злорадством подумал: «Не может Цехауер в людях разбираться».

Офицеры уселись за стол. Некоторое время они молча разглядывали друг друга. Каждый оценивал силы и способности своего собеседника.

«Цехауер городит чепуху, — окончательно решил майор Попель. — К убийству Гольда капитан непричастен. Тут или что-то более крупное, или вообще ничего нет. Нужно проверить, так ли уж он тяжело был ранен, этот капитан. Только проверять надо очень тонко. На таком и шею сломать не трудно. — Майор почувствовал, как в груди его поднимается раздражение против этого, спокойно сидящего перед ним крепыша. — А сила-то у него, как у орангутанга. Протащил лейтенанта добрых триста метров и даже не запыхался».

Майор недовольно отвел глаза в сторону.

«Умен, собака, и опытен, но трусоват», — коротко определил своего визави капитан Бунке.

— Что вы обо всем этом думаете, капитан? — дружеским тоном спросил майор Попель.

— Поражен, — коротко ответил Бунке. — Я ничего подобного не ожидал. Что здесь, тыл или передний край?

— Как вы узнали об этом? — спросил майор, пропустив мимо ушей вопрос капитана.

— Мы с лейтенантом Кольбе собирались в пивную. Вдруг слышим крик. Подбежали, Фриц валяется весь в крови. Лейтенант Кольбе стал его перевязывать, а я кинулся за преступником.

— Удивительно, — как бы между прочим сказал Попель. — Удивительно, что вы, еще не залечивший раненую ногу, сумели догнать человека, убегавшего от вас на здоровых ногах.

— На здоровых ногах, согласен, — широко улыбнулся капитан Бунке. — Но вот здоровое ли было у него сердце, это еще вопрос.

— Вы думаете, что у нападавшего было больное сердце? — с хорошо разыгранной заинтересованностью спросил Попель. — Это очень ценное сведение.

— Я не утверждаю, но подозреваю. Когда вы поймаете убийцу Фрица, можно будет проверить, прав я или нет.

«Уж не насмехается ли он надо мною?» — мелькнуло в голове майора. Он взглянул на Бунке, но капитан встретил испытующий взгляд майора добродушной широкой улыбкой. Его и впрямь заинтересовал вопрос — прав он окажется или не прав.

— Быстро вы его догнали? — спросил Попель, нахмурившись.

— К сожалению, я его не догнал, — лицо капитана омрачилось. — Убийца, видимо, выдохся и остановился сам. Когда я подбежал к нему, он дышал, как запаленная лошадь, а все-таки швырнул в меня кинжалом и снова кинулся бежать. Кстати, вот этот кинжал. Господин Цехауер впопыхах оставил его в моей комнате.

Попель взял кинжал и, бегло осмотрев его, отложил в сторону.

«Сразу видно, что этот солдафон ничего в нашем деле не понимает, — раздраженно подумал Попель. — Попробуй теперь найти отпечаток руки убийцы на рукоятке кинжала. Облапил, как будто резать кого собрался… А может быть, он это нарочно сделал, следы сообщников заметает?» — подумал гестаповец.

Попель, так же как и Цехауер, попросил Бунке воспроизвести акцент убийцы. Бунке с явным удовольствием выполнил просьбу майора, повторив ругательство, якобы услышанное им в момент погони.

Замолчали. Майор обдумывал сказанное Бунке, а капитан, глядя на Попеля, соображал: «Видимо, эта ищейка не поверила Цехауеру. Непосредственной опасности пока нет. Попробую «оторваться от противника». Но майор неожиданно направил разговор в новое русло.

— Не говорил ли вам лейтенант Гольд о неприятностях по службе или о том, что ему кто-то угрожает? — осторожно осведомился Попель.

— Видите ли, господин майор, — с подкупающей откровенностью заговорил Бунке, — мы с Фрицем никогда не говорили о его служебных делах. Я знал от него самого, что он прикомандирован куда-то, а о подробностях Фриц не распространялся. Ну, и я, понятно, не спрашивал его ни о чем. Но не раз Фриц говорил мне, что хотел бы куда-нибудь уехать. Хотя бы даже на фронт. Он даже просил меня помочь ему поступить в нашу часть. Как говорится, замолвить по знакомству словечко, попросить моих друзей… Но дальше мимолетного разговора дело не пошло.

— Значит, лейтенант Гольд хотел, чтобы его откомандировали в действующую армию. Странно…

— У меня, господин майор, сложилось впечатление, что последние пять-шесть дней Фриц был в подавленном состоянии, — понизив голос и наклонившись к Попелю, ответил Бунке. — Сегодня днем он заезжал ко мне, был чем-то взволнован и сказал, что ему хотят отомстить. Но потом перевел разговор на другое, сказав, что когда-нибудь, когда он уедет отсюда, все мне расскажет. Был он у меня недолго и спешил куда-то по служебным делам.

Попель внимательно, не перебивая, слушал капитана Бунке.

Когда капитан замолчал, майор после минутного раздумья спросил:

— Давно вы дружите с лейтенантом Гольдом?

— Я ведь вообще недавно здесь. Недели две. Но Фриц быстро со мною подружился. Особенно, когда узнал, в какой дивизии я служу.

— Ранение у вас серьезное? — неожиданно спросил Попель.

Бунке поймал беглый, но очень внимательный взгляд, которым майор сопроводил этот, казалось бы, случайный вопрос.

— Не особенно. Пулевое. Мой танк сожгли. Пришлось удирать. Да я еще водителя на себе тащил. Тогда меня и стукнули. Навылет, ниже колена. А водителя-то я все-таки притащил живого, — торжествующе закончил капитан и весело рассмеялся.

Теперь майор, не отрываясь, смотрел в лицо капитана колючим пристальным взглядом.

— Долго ли еще пробудете у нас? — задал он вопрос, и Бунке почувствовал, что это, пожалуй, самое важное для Попеля в их разговоре. Капитан сделал вид, что колеблется.

— Видите ли, господин майор, — заговорил он после продолжительной паузы. — Я имею право торчать в тылу еще два месяца. Да разве выдержишь, особенно здесь, у вас. Я ведь рассчитывал встретиться в Борнбурге со старым дружком Отто фон Бломбергом. А он, оказывается, и сам где-то на Восточном фронте болтается.

— Вы близко знакомы с господином фон Бломбергом? — перебил капитана Попель.

— С Отто? — усмехнулся капитан. — Знаком. Жаль, что его сейчас нет, а то бы мы неплохо провели время. В общем, я уже соскучился по своей компании. У нас в дивизии народ отборный. Думаю, дня через два просить коменданта, пусть направляет на комиссию. Эти эскулапы особенно придираться не будут, поеду обратно на фронт. Хватит в тылу корпеть, наотдыхался.

— Вы на Восточном фронте были ранены? — спросил Попель таким благосклонным тоном, что Бунке сразу понял: «Попал в точку. Кажется, клюнул на Бломберга».

— Да, на Восточном. Есть там такой населенный пункт «Родионово». Под ним мой танк и сожгли.

— Трудно там сейчас?

— Да. Война — вообще тяжелая работа. А русские — очень серьезный противник.

— Разобьем? Или может…

— Разобьем, — перебил майора Бунке. — Трудно, конечно, будет, но обязательно разобьем.

— Да, кстати, — снова переменил тему разговора Попель. — Вы говорите, что убийца мастерски кидает кинжал. Что, он действительно может таким образом нанести смертельную рану?

— Откровенно говоря, господин майор, — мрачно усмехнулся Бунке, — это чистая случайность, что сегодня убит лишь один Гольд. Кинжал, попади он в меня, пробил бы грудь насквозь. К счастью, я вовремя упал на колено. Кинжал свистнул над самым плечом.

— Интересно. Очень интересно, — протянул майор. — Умение кидать ножи в наши дни — редкость.

В кабинете неслышно появился Цехауер. Он подошел к лежавшему на диване Гольду и притронулся пальцем к его щеке:

— Господин майор. Санитары прибыли. Разрешите взять тело?

— Возьмите, — не оборачиваясь, ответил майор.

Пока санитары укладывали тело Гольда на носилки, майор Попель, вытащив из ящика лист бумаги, положил его перед капитаном:

— Я вас попрошу, дорогой капитан, оказать очень важную для следствия услугу.

Теперь Попель был не просто вежлив — в его голосе звучали дружеские нотки. Ласковая улыбка не сходила с губ майора. «Ишь, как тебя разобрало, когда ты узнал, что Отто фон Бломберг мне друг», — насмешливо подумал капитан.

— Не сочтите за труд, дорогой капитан, — продолжал Попель, — изложить на этом листе все, что вам известно об убийстве лейтенанта Гольда.

— Очень охотно, господин майор, — согласился Бунке.

Между тем санитары, взвалив на носилки тело Гольда, направились к выходу. В дверях им пришлось посторониться: в кабинет входил штандартенфюрер СС.

— Писать ваши показания, дорогой капитан, я попрошу в форме ответов на поставленные мною вопросы, — поучал капитана Бунке майор. — Все дело мы закончим…

— Лучше всего вам закончить его завтра, майор, — бесцеремонно прервал Попеля вошедший.

Попель поднял голову и поморщился: «Принесло этого дылду не вовремя». Бунке вскочил и почтительно вытянулся. На лице его отразилось глубокое изумление, не скрывшееся от внимательных глаз майора Попеля.

— Слушаю вас, господин штандартенфюрер, — с вежливой улыбкой встретил Брука майор Попель. — Прошу извинить… Мы были заняты… не заметили… Садитесь, пожалуйста. Чем могу быть полезен?

— Мне радировали из Берлина, — как всегда, с сильным акцентом заговорил Брук. — Впрочем, об этом мы лучше поговорим наедине.

«Что так поразило капитана? — напряженно подумал майор. — Что он, штандартенфюреров не видел ни разу, что ли? — Но вдруг его точно молнией ударило. — Акцент… эсэсовец… штандартенфюрер… — начал соображать Попель. — Что за чертовщина… не может быть!..»

Чувствуя, что сейчас в его кабинете происходит что-то такое, в чем он не в силах разобраться, майор Попель дружески извинился перед Бунке:

— Как видите, дорогой капитан, меня отрывают. Я буду вынужден побеспокоить вас еще раз.

— Пока я здесь, я весь к вашим услугам, господин майор, — поклонился Бунке.

— Может быть, мы встретимся даже завтра. Я вас извещу.

— В любой час, в любую минуту, господин майор. — Капитан откозырял и направился к выходу. Уже у самых дверей он остановился. — Прошу извинить, господин майор. Я бы хотел на пару слов…

— Пожалуйста, — поднялся со стула майор. — Вы разрешите, господин штандартенфюрер?

Брук милостиво кивнул головой.

— Не смею советовать, господин майор, — шепотом сказал Бунке подошедшему майору. — Было бы лучше, если бы о предсмертных показаниях Гольда знало как можно меньше людей.

Попель удивленно посмотрел на капитана.

— Вы наивны в этих вопросах, мой дорогой капитан, — пробормотал он. — В гестапо не болтают.

«Еще не хватало, чтобы он решил, что я заодно со штандартенфюрером и все расскажу ему, — подумал майор, закрывая двери кабинета за капитаном Бунке. — Неужели штандартенфюрер — действительно убийца лейтенанта Гольда? Зачем ему это было нужно?..»

Попель почувствовал, что у него голова идет кругом.

Капитан Бунке возвращался из гестапо в приподнятом настроении. Пока что все шло не так уж плохо. Попель обезврежен, по крайней мере, на сутки. Цехауер без санкции Попеля ничего не решится предпринять. А вдруг Попелю взбредет на ум установить наблюдение? Капитан нахмурился. Не вовремя случилась вся эта история с Гольдом. Да и я напрасно погорячился. Незачем было догонять того… со шрамом. Капитан остановился, взял из кармана сигарету, щелкнул зажигалкой. Нет, как ни прикидывай, завтрашнюю встречу на холме откладывать нельзя. Но придется быть особенно осторожными. Надо сказать Францу, чтобы он завтра всыпал в вечерний кофе тетушки Клары двойную дозу нембутала: пусть старушка спит крепко, как в молодости.

У калитки капитана встретил его верный Франц.

— Все в порядке, — шепотом доложил он капитану. — Девушка в столовой, кругом ничего подозрительного.

— Хорошо, — кивнул капитан. — Проверь еще раз все кругом и, если порядок, стукни в окно столовой. Сам оставайся в садике. Обстановка осложнилась. Гестапо принюхивается.

Франц молча подал капитану сложенную в маленький четырехугольник записку и исчез в темноте палисадника. Капитан, войдя в вестибюль, запер за собой дверь и развернул записку.

Капитан несколько раз внимательно перечитал записку, поджег ее от огонька зажигалки и, растерев пальцами пепел, вошел в столовую.

Грета Верк сидела в столовой одна, глубоко задумавшись. Смерть Гольда поразила ее своей неожиданностью. После телефонного разговора с ним Грета не ждала кровавой развязки. Она думала, что Зельц нашел какой-то другой путь. «Значит, Фриц, говоря о друге, вправившем ему мозги, намекал не на Зельца, — думала Грета. — Вероятно, речь шла об этом самом капитане… как его… Бунке или Гунке. Но откуда взялся этот капитан? Он назвал себя ее другом. С каких это пор друг эсэсовца Фрица Гольда и сам эсэсовец может сделаться другом подпольщицы? Что успел рассказать этому «другу» Фриц? Может быть, тут провокация? Так почему же ее просто не увели в гестапо? Или этот капитан — подручный Брука?»

С вечера Грета нарочно задержалась в лаборатории, ожидая какой-либо успокоительной вести от Зельца. Было уже около десяти часов, когда она, вызвав машину, отпустила шофера и, усевшись за руль, отправилась в Борнбург. Но, подъехав к домику своей покойной няни, девушка увидела санитарную машину и поняла, что совершилось что-то необычное. На крыльце она встретила высокого солдата, который, назвав себя денщиком капитана Бунке, первым сообщил ей о гибели лейтенанта.

У девушки хватило силы воли не выдать себя. «Что же, этого нужно было ждать. Ведь Фриц Гольд в любую минуту мог предать меня. Рука друга отбросила эту опасность. Друзья шли из-за меня на риск, так надо оправдать их доверие. Играй взятую на себя роль. Не забывай, что ты Лотта Шуппе», — сказала себе девушка.

И Грета справилась с этой трудной ролью: ни у кого не возникло сомнения в подлинности Лотты Шуппе. Сейчас Грета думала о том, что готовит ей завтрашнее утро, смогут ли ей помочь те друзья, о которых говорил Карл Зельц.

В столовую вошел офицер. Девушка узнала эсэсовца, назвавшегося Зигфридом Бунке. Подойдя к столу, офицер сел и, проведя рукой по белокурым кудрявым волосам, участливо спросил:

— Страшно было?

— Очень, — искренне, от души, вырвалось у девушки. Спохватившись, Грета закрыла лицо руками и, словно в приступе отчаяния, сказала: — Как все это ужасно! Утром я получила известие, что погиб мой жених. А сейчас вот не стало и брата.

В окно из палисадника негромко стукнули один раз.

— Да, — протянул капитан. — Для Лотты Шуппе все это было бы страшным несчастьем, но из-за чего волнуется фрейлин Грета Верк?

Девушка рывком отняла руку от лица и вскочила со стула. В ее руке блеснул пистолет. Но офицер, не тронувшись с места, с ласковой иронией сказал:

— Пистолета не надо. В друзей не стреляют. Не принято.

— Кто вы? — спросила девушка, не опуская поднятого пистолета.

— Командир танковой роты дивизии СС «Мертвая голова» капитан Зигфрид Бунке и ваш союзник, — раздельно произнес офицер и с подкупающей простотой добавил: — Садитесь. Большего вам про меня никто не скажет. Садитесь, фрейлин Грета.

Девушка села, не выпуская пистолета из рук.

— Это вы убили Фрица Гольда? — спросила она, в упор глядя на капитана.

— Нет, я даже не знаю, кто его убил и за что.

— Это вам Фриц обо мне рассказал?

— Не только Фриц. Фриц многого не знал. Он, например, думал, что вы уехали в Америку и уже оттуда прибыли сюда. А мне известно, что вы в Америку не ездили, что вы более двух лет были в подполье, вели борьбу с фашистским режимом во Франции и Бельгии.

— Откуда вы все это знаете? — удивилась Грета.

— Обязан знать, — усмехнулся капитан. — Должность такая.

— На кого вы работаете? — саркастически усмехнулась Грета. — На гестапо или…

— Не глупите, — резко оборвал ее капитан. — Стал бы я с вами разговаривать. За все, что я о вас знаю, меня озолотили бы. И не какой-нибудь Попель, а сам Гиммлер с интересом выслушал бы мое сообщение. Ну, хватит, будем говорить серьезно.

Капитан закурил и после короткой паузы приказал:

— Спрячьте пистолет!

Девушка подчинилась.

— Вы немец? — спросила она, опуская пистолет в карман.

— Я из тех, кто воюет с фашистами. Один из друзей Макса Бехера, стойкого коммуниста, честного немца.

— Макса Бехера? — встрепенулась девушка. — Вы его видели перед казнью?

— Нет, — резко ответил капитан и после небольшого молчания спросил: — У вас будут еще вопросы ко мне?

— Нет, — сама не зная почему, смутилась девушка.

— Тогда слушайте и решайте, — заговорил капитан, не спуская с Греты внимательных глаз. — Вы еще не коммунистка, но, как все честные люди, боретесь с фашизмом. В подпольной борьбе вы идете в одном строю с коммунистами. Гестапо же считает вас отъявленной коммунисткой. Вас это не пугает?

— Нет. Я не знаю другого пути.

— Путь правильный, — одобрительно улыбнулся капитан. — Сейчас по вашему следу пущено несколько гестаповских ищеек. Одна из самых опасных — это майор Попель. Рано или поздно они вас схватят.

Грета отрицательно покачала головой.

— Схватят, — еще раз повторил капитан Бунке. — Кроме гестапо, вами интересуется поддельный штандартенфюрер СС Эрнст Брук. Этого человека хорошо знают за океаном, но в списках офицерского состава СС его фамилия появилась совсем недавно. От майора Попеля он отличается только чином да тем, что хозяева у него побогаче, а сам он поглупее гестаповца. Может быть, вы хотите с его помощью переехать в Америку?

— Нет, ни за что, — категорически ответила Грета.

— В Германии вам оставаться нельзя, — продолжал капитан. — Вы слишком заметны. На амплуа Лотты Шуппе вы долго не продержитесь. Еще несколько дней — и вас разоблачат. Случайная встреча с фрау Нидермайер, приезд сюда отца или брата Лотты Шуппе — и вам конец. В Германии вам места нет, в Америку вы не хотите. Вам остается только один путь — уехать в страну, которая с оружием в руках один на один дерется с фашистской Германией. Согласны?

Несколько мгновений Грета молчала, удивленно глядя на собеседника.

— Значит, Макс Бехер погиб не напрасно? — шепотом спросила она. — Значит, русские люди услышали его призыв. Как это хорошо!..

— Согласны ли вы? — повторил свой вопрос капитан.

— Согласна, конечно, согласна, — взволнованно ответила она. — Но разве это возможно?

— Трудно. Опасно. Даже больше — смертельно опасно, но возможно, — спокойно ответил капитан.

— Ой, как хорошо! Спасибо вам! — воскликнула Грета, прижав ладони к вспыхнувшим щекам. Глядя засиявшими глазами на капитана, она снова, но уже почти шепотом, повторила: — Спасибо вам, дорогие…

— Значит, решили? Бесповоротно? — улыбнулся капитан.

— Конечно, бесповоротно! Только… мне нужно время, — горячо заговорила Грета. — У меня на руках важнейшие документы. Копии этих документов хранятся в сейфе генерала Лютце. Я не хочу оставлять их здесь.

— А сможете вы заполучить их? Времени у нас очень мало.

— Завтра я постараюсь получить у генерала Лютце контрольный экземпляр для перенесения исправлений. Тогда никаких следов о проделанной работе не останется. Все надо будет начинать сначала.

— Завтра? — переспросил капитан. — Что ж, это подойдет. Сегодня у нас среда. Послезавтра, в пятницу, в двадцать три часа будьте у третьего километрового столба на Грюнманбургском шоссе. Ждите. Спрячьтесь в зарослях и ждите. Подойдите к человеку, который громко скажет: «Какая чудесная ночь! Она напоминает мне ночи Венеции». Запомнили?

— Запомнила. Около третьего столба, в двадцать три часа. «Какая чудесная ночь! Она напоминает мне ночи Венеции», — повторила девушка.

— За вами могут придти или приехать на машине один или несколько человек. Это роли не играет. Важно, чтобы точно сказали пароль. Ясно? Не забудете?

— Нет, что вы! А можно мне сказать другу, верному другу, про вас? Этот друг сегодня рисковал для меня жизнью.

Капитан нахмурился. Жесткие складки обозначились около уголков рта.

— Я верю, что ваши друзья — верные люди, фрейлин Грета, но, к сожалению, ничего говорить им нельзя.

Девушка погрустнела.

— Жаль. Моему другу и его друзьям радостно было бы узнать, что я познакомилась с… с командиром танковой роты дивизии СС «Мертвая голова» капитаном Зигфридом Бунке.

— Будем надеяться, что в будущем, года этак через полтора, вы сможете сообщить им об этом, — улыбнулся капитан. — Не огорчайтесь. Я уважаю и люблю ваших друзей, но так надо.

Девушка кивнула головой в знак согласия.

— Впрочем, — передумал капитан. — Не говоря обо мне ни слова вашему другу, постарайтесь сделать так, чтобы послезавтра ночью ни его самого, ни таких, как он, в Грюнманбурге не было. Ясно?

— Ясно. Благодарю вас, — радостно сверкнула глазами Грета.

— Значит, запомните, в пятницу, ровно в двадцать три. Не забудьте время и пароль.

— Этого забывать невозможно, господин капитан.

— Только смотрите, не приведите за собой хвостов, — предупредил Бунке, вставая. — Хотя у вас и хороший опыт конспирации… А сейчас прижмите платок к глазам, обопритесь о мою руку, и я провожу вас к вашей машине. Вы очень плохо себя чувствуете после тяжелых потрясений сегодняшнего дня.

Девушка встала. Ее вид совсем не соответствовал тому, что требовал изобразить капитан Бунке. Глаза Греты сияли. Она вздохнула глубоко, всей грудью, и, весело улыбнувшись, протянула капитану руку.

— До свидания… господин Бунке!

— До свидания… товарищ Грета, — ответил капитан, пожимая руку девушки. — До скорого свидания, дорогой товарищ.

С момента убийства лейтенанта Гольда прошло уже более суток, а убийца не только не был пойман, но и не установлен. Теперь майор Попель не сомневался в том, что капитан Бунке узнал в штандартенфюрере убийцу лейтенанта Гольда. Но ведь капитан ни слова не сказал об этом. Наоборот, он предупредил его, майора Попеля, о необходимости сохранить в особой тайне предсмертные показания Гольда. Этот капитан-танкист оказался не таким уж солдафоном. Сообразил, что убийство лейтенанта Гольда может оказаться не простой уголовщиной, а государственным делом.

Уничтожения Гольда, очевидно, требовали интересы рейха, но то, что штандартенфюрер взял на себя мелкую роль исполнителя, сбивало майора Попеля. Разве нельзя было выполнить это деликатное дело более бесшумным, даже законным способом! Майор сегодня утром радировал все свои соображения в Берлин фон Гейму. Попель был настолько осторожен, что сам потрудился над зашифровкой секретного сообщения своему берлинскому начальству. Но фон Гейм, видимо, не разделял подозрений своего подчиненного и ответил с присущей ему краткостью и энергичностью одним только словом «дурак». К сожалению, фон Гейм не всегда соблюдает необходимую осторожность и велел передать свой ответ майору Попелю открытым текстом, без шифра.

Дактилоскопическое исследование рукоятки и лезвия кинжала, которым был убит Гольд, показало, что все отпечатки, сохранившиеся на них, принадлежат широкой короткопалой руке капитана Бунке, подобравшего кинжал. С этой стороны путь к розыску убийцы утерян.

Предсмертные показания Гольда — все, что имело гестапо для установления личности убийцы. Они совпадают с теми сведениями, которые, пока что в устной форме, сообщил капитан Бунке. Допрос Брука казался майору единственной ниточкой, уцепившись за которую можно было бы размотать дело об убийстве Гольда. Но после категорического ответа фон Гейма Попель и думать не мог о допросе штандартенфюрера. А тут еще сам Брук пристает с розыском какой-то девчонки, удравшей из эшелона смертников. Далась ему эта Грета Верк! Сегодня в шесть обещал приехать за результатами. Майор взглянул на часы, сердито фыркнул и подошел к окну.

На письменном столе майора лежало подробное сообщение Зегерского отделения гестапо. Труп Греты Верк разыскан. Она вначале была убита осколком бомбы, а затем придавлена обвалившейся стеной сгоревшего дома. На трупе обнаружен золотой медальон с эмалевым портретом какого-то молодого человека. Медальон раздавлен, портрет очень сильно попорчен. Тело сфотографировано и похоронено, фотография и медальон будут в ближайшее время высланы майору Попелю.

Попель хмурится.

«Откуда у заключенной взялся золотой медальон, если ее десятки раз обыскивали, — криво усмехнулся майор. — Это какое-то недоразумение. Надо установить, чей портрет в медальоне».

За окном быстро опускались сумерки. Взглянув на утопающую в полутьме улицу, майор Попель поморщился: «Господин штандартенфюрер непростительно задерживается. А что если здесь, в кабинете, при закрытых дверях, спросить этого господина Брука, зачем ему понадобилось самому лезть в это дело с Гольдом? Нет, нельзя. На этом нетрудно сломать себе шею. Брук — крупная птица».

Майор почувствовал, как у него в груди нарастает чувство возмущения.

— Провалиться бы им, этим высокопоставленным дилетантам, — ворчал он, неслышной походкой шагая по темному кабинету. — Не умеют прятать концы. Об убийстве Гольда шушукаются по всему городу! Да только ли об убийстве Гольда перешептывались жители Борнбурга? Городок полон слухами о высадке русского десанта. Майор Попель в глубоком раздражении зашагал по комнате. Вместо того, чтобы заниматься поимкой русских разведчиков, он должен разыскивать эту девку, которая срочно понадобилась штандартенфюреру. А нет ли какой-нибудь связи между русскими разведчиками, убийством Гольда и интересом штандартенфюрера к Грете Верк? Обдумывая эту версию, майор подошел к столику с вещественными доказательствами и поднял застилавшую его ткань. Теперь на столике посредине, между финским ножом и листовками, лежали эсэсовский кинжал со следами крови Гольда и предсмертные показания лейтенанта. Майор Попель решительно передвинул кинжал, положил его рядом с обгоревшим финским ножом. Но показания Гольда оставил на старом месте. Ответ Гейма на донесение об убийстве Гольда не оставлял у Попеля никакого сомнения в том, что привлечь к этому делу штандартенфюрера Брука ему не позволят. Между тем именно Брук казался Попелю той ниточкой, потянув за которую можно было бы размотать весь клубок. Больше пока что не за кого зацепиться. Если бы было еще хоть что-нибудь, кроме этих молчаливых вещественных доказательств и неожиданно возникающих в ночи коротких, отрывистых позывных неизвестного радиста. О, если бы удалось поймать этого радиста или узнать, кто его скрывает. Но вот это-то как раз и не удается. Ведь по его, майора Попеля, приказанию окрестности Борнбурга и Грюнманбурга несколько раз прочесывались пехотными частями. Радиопеленгаторы дежурят круглые сутки. Днем и ночью по всей окрестности, по всем дорожкам и тропинкам ходят специально проинструктированные патрули. О каждом, кто прибыл в Борнбург и Грюнманбург в течение последних полутора месяцев, посланы специальные запросы и требования выслать их фотографии. Все силы брошены на поимку русских разведчиков и безрезультатно. Огромная невидимая сеть, ежечасно закидываемая Попелем, каждый раз возвращается пустою. Те, против кого она создана, с удивительной ловкостью проскальзывали сквозь ее ячейки. Ежедневно звонки фон Гейма, его настойчивые требования ликвидировать опасность, нависшую над Грюнманбургом, нервируют и, что греха таить, пугают майора Попеля. Он чувствует свое бессилие и не может признаться в этом. А тут еще этот штандартенфюрер со своей Гретой Верк. Наконец-то хоть сегодня можно будет покончить с этим делом.

Майор Попель не ошибся. В эту ночь в глухом Борнбурге произошли значительные события. Но начались они задолго до того времени, когда майор произнес свою пророческую фразу.

Утром, торопясь к сроку поспеть на работу, Зельц забежал позавтракать в солдатскую столовую Грюнманбурга. Здесь царила обычная утренняя суета. Все столики были заняты. Проголодавшиеся солдаты шумно выражали свое нетерпение. Торопливо сновали официантки. Около буфетной стойки толпилась порядочная очередь.

Зельц осмотрелся, разыскивая местечко, где бы пристроится. В этот момент один из кончивших завтракать эсэсовцев поднялся со стула, и Зельц поторопился занять его место. За втиснутым в угол столик могло усесться не более двух человек. Взглянув на сидящего за столом, Зельц довольно улыбнулся. Его соседом оказался один из новых радистов.

Зельц уже знал, что этого дюжего, пышущего здоровьем красно-рыжего парня зовут Петер Брунер. Он и до этого не раз пытался завязать с ним знакомство, да все как-то не получалось. Брунер оказался на редкость нелюдимым человеком. Но сейчас Зельц решил не торопиться. Брунер только что начинал свой завтрак — значит, есть еще время втянуть его в разговор. Зельц вытащил из кармана газету и начал просматривать ее, незаметно наблюдая за радистом. На первой полосе газеты был напечатан большой портрет Гитлера.

— Эй! Карл! — окрикнул Зельца рябой, добродушного вида, здоровенный эсэсовец, стоявший в очереди к буфету. — Дернем сейчас в город. Я до восемнадцати гуляю. А в кармане у меня кое-что завелось.

— Не выйдет, Фридрих, — отрываясь от газеты, дружески ответил Карл. — Новая начальница лаборатории не дает ни минуты передышки, загоняла. Вечером можно.

— Жаль, — покачал головой рябой. — Вечером мы в наряде.

— Как в наряде? — удивился Зельц. — Ведь ваша рота, кажется, только утром сменилась?

— Да не во внутреннем, а по городу. Радистов ловить поедем.

— Каких радистов?

— Говорят, что русских.

— Русских! Откуда они здесь взялись?

— С неба свалились, — усмехнулся рябой. — А теперь кругом Грюнманбурга ползают.

— Ну, ну! — добродушно, с оттенком недоверия, улыбнулся Зельц. — Раз ползают, то желаю наловить их тебе полные штаны.

— Иди ты к черту, — расхохотался рябой. — Сам лови таких радистов, если они тебе нравятся.

Официантка с подносами, заставленными мисками с похлебкой и кружками пива, подошла к столику Зельца. Карл, кинув на стол так и непрочитанную газету, встал и, любезно поблагодарив официантку, сам снял с подноса миску с похлебкой. Поставив ее на газету, он потянулся за кружкой пива, совершенно не заметив, что дно миски попало как раз на лицо гитлеровского портрета. Брунер, увидев это, сердито нахмурил брови.

— Черт бы побрал наших поваров, — не замечая недовольствия Брунера, заговорил, обращаясь к нему, Зельц. — С каждым днем наша похлебка становится все хуже и хуже.

— Что же требовать от поваров, если мы сами с каждым днем все больше превращаемся в свиней, — раздраженно ответил ему Брунер.

— Ты это о чем, дружище? — не понял Карл.

— Не о чем, а о ком, — явно напрашиваясь на скандал, крикнул Брунер. — В данном случае о тебе.

— Какая муха тебя укусила? — недоумевал Зельц.

Брунер, не допив кофе, с сердцем отставил табуретку и встал. Табуретка с шумом отлетела в сторону. Подойдя к Зельцу, он грубо, расплескав похлебку, вытащил из-под миски газету.

— Ты что, — вскочил Карл, — обалдел?

— Нет, это ты обалдел, — рявкнул Брунер. — Куда ставишь миску со своей бурдой? Видишь? — Он торжествующе развернул газету. На гитлеровском портрете, как раз на физиономии, расплылось жирное пятно.

В столовой многие с интересом ждали, что начавшаяся ссора перейдет в драку. Но Зельц сокрушенно покачал головой и, взяв из рук Брунера газету, осторожно свернул ее и спрятал в карман. Затем взглянул на рассерженного радиста и миролюбиво проговорил:

— Мог бы и попросту сказать. Кидаешься, как бык. Похлебку вот пролил.

— Фюрера уважать надо, — сердито бросил Брунер и, четко повернувшись, направился к выходу. Отойдя на несколько шагов, он снова повернулся к Зельцу и уже тише, но с угрозой добавил: — Раньше за это к стенке ставили.

Через минуту в столовой все забыли о возникшем инциденте. Только рябой, подождав, когда за Брунером закрылась дверь, кивнул вслед ему головой и сказал, обращаясь к Зельцу:

— Из идейных, видать. Зеленый еще. На фронт бы его.

— А вообще-то он прав, — взял под свою защиту радиста Карл, продолжая трудиться над миской. — Я, конечно, сделал глупость.

«Дежурная машина в зону лаборатории «А» отходит от центрального города через пять минут, — раздался из рупора, висящего над дверями, четкий голос диктора. — Всем, едущим в зону лаборатории «А», через три минуты быть у главного входа центрального города. Повторяю…»

— Вот всегда так, — проворчал Зельц, торопливо отхлебывая кофе. — Поесть не дадут. Как наша новая начальница, все бегом да поскорее.

Оставив пустую кружку и пожелав рябому выловить всех «радистов», Карл Зельц торопливо вышел из столовой.

Весь этот богатый событиями день Карл Зельц не забывал слова своего рябого приятеля о предстоящей операции по розыску русских радистов. Думая об этих неизвестных ему, Зельц почему-то невольно вспомнил радиста Грюнманбурга — Петера Брунера. «Могут и застукать настоящих, хороших ребят, — тревожно думал он, — а вот такая гнида, как Брунер, еще много лет будет корпеть под солнцем».

Уже вечером, направляясь на мотоцикле в Борнбург, он обогнал несколько грузовых машин с солдатами из охраны Грюнманбурга. С одной из машин ему приветливо помахал рябой.

— Чтоб вас, чертей, тряснуло, перевернуло и еще раз тряснуло, — сердито проговорил Карл, обгоняя машины по обочине шоссе.

А на Борнбург и его окрестности опускалась темная и теплая весенняя ночь.

Тоненький серп молодого месяца долго, но безуспешно, пытался бороться с густой темнотой весенней ночи. Убедившись в бесплодности своих попыток, молодой месяц сконфуженно юркнул за горизонт, предоставив землю в полную власть ночной темноты.

Темнота была такой густой, что, казалось, ее можно ощущать на ощупь. Она закрыла собой все дороги и тропинки, превратила отдельные кусты в черные массы самых причудливых очертаний, а опушку леса — в высокую черную стену, зубчатая верхушка которой едва различалась на фоне темного беззвездного неба. Природа спала. Но тишина теплой весенней ночи не была сонной тишиной мирно уснувшей природы. В этой тишине постоянно слышались шаги людей, то осторожно крадущиеся, то четкие, уверенные; раздавались резкие, но негромкие окрики, взволнованные, робкие ответы, изредка лязгало оружие.

Заросшая травой тропинка, ведущая к развалинам заброшенного пивного завода, была совсем незаметна в ночной темноте. Но и на ней время от времени слышался шелест травы, помятой тяжелыми сапогами патрульных. Вот очередной патруль прошел от города к развалинам, встретился на пути со встречным, обменялся парой негромких фраз, и на некоторое время установилась полная тишина. Но не надолго.

Где-то в стороне сонно прострекотала сойка, из-под большого куста, росшего у самой тропинки, ей отозвалась вторая, и послышался шелест травы. К кусту осторожно подошел человек с двумя плоскими металлическими коробками в руках. Из-под куста на секунду приподнялся второй. Оба улеглись рядом и совершенно слились с темнотой. Только что пришедший тяжело дышал.

— Все в порядке? — шепотом спросил подошедшего его товарищ.

— В порядке, — прошептал тот в ответ. — Только патрули кругом. С километр ползти пришлось.

— Нервничают, — послышалось в ответ и, несмотря на темноту, было понятно, что это слово сопровождалось довольной улыбкой. — Взрывчатку всю забрал?

— Всю.

На несколько минут установилась полная тишина.

— Отдышался? — спросил один из лежавших.

— Отдышался. Можем двигаться. Если напоремся на патруль с собаками — нападаем. Первым делом — людей. Ножами. Собаки — потом… Ты, берешь правого. Ясно?

— Ясно.

— Пошли.

Оба осторожно поднялись и направились к развалинам. У второго в руках оказался небольшой по объему, но, видимо, довольно тяжелый чемоданчик, а за плечами вещевой мешок. Путники были уже почти у цели, когда впереди послышался легкий шум. Отступив на несколько шагов от тропинки, они легли в траву. Теперь уже ясно слышались звуки приближавшихся шагов. Негромко звякнуло оружие. По тропинке медленно прошли два солдата с висящими на груди автоматами. Проводив глазами неторопливо вышагивающих патрульных и убедившись, что впереди ничего подозрительного не слышно, притаившиеся в траве люди поднялись и снова вышли на тропинку.

Миновав развалины, они подошли к густой лесопосадке. Елочки, посеянные здесь лет восемь-десять тому назад, выросли, переплелись густыми колючими ветвями и стали непреодолимой преградой для пешеходов. Тропинка повернула вправо, вдоль посадки, но путники свернули влево. Скоро трава исчезла, и под ногами зашуршала твердая каменистая почва. Идущий вторым несколько раз останавливался и из обычной резиновой спринцовки посыпал тропинку каким-то порошком. Пройдя метров двести, путники опустились на землю. Передовой начал осторожно исследовать низко склонившиеся ветки елочек. Продвигаясь ползком по краю посадки, он скоро нашел то, что искал.

— Здесь, — наклонившись к уху подползшего спутника, сказал первый.

— Сигналь! Я наши следы надежно припудрил. На десяток собак хватит.

Первый лег грудью на землю, приложил руки ко рту, и негромкий плач зайчонка, попавшего в зубы ночного хищника, нарушил тишину. В глубине лесочка встревоженно завозилась и пискнула спросонок какая-то птица.

— Ждет. Ползи! — шепнул второй.

Первый раздвинул густые ветки, низко наклонил голову и, плотно прижимаясь к земле, вполз в ельник. Второй последовал за ним. Молодые упругие ветви согнулись под напором человеческих тел и, пропустив их, снова выпрямились. Даже при дневном свете самый зоркий глаз не смог бы разыскать место, где два человека проскользнули в глубину зарослей.

Под густым навесом ветвей царила такая непроглядная темень, что ползущий впереди вынужден был включить фонарик. Стекло фонарика было заклеено светонепроницаемой бумагой, и только в самом центре оставалось отверстие величиной с булавочную головку. Но и при свете такого слабенького луча можно было рассмотреть, что кто-то заранее подготовил здесь проход. Нижние ветви елочек были срезаны, давая возможность ползти на четвереньках. Если бы дело происходило днем, путешественники могли бы убедиться, что проход в ельнике сделан уже давно, во всяком случае, не меньше года тому назад — места срезов густо заплыли смолой и потемнели. Секретная тропа начала круто забирать вверх, к вершине холма. Минут десять два человека ползли по этому узкому, как звериная тропа, коридору. Неожиданно впереди прозвучал негромкий голос:

— Это вы, Николай Михайлович?

— Нет, это я, Глушков. Николай Михайлович следует за мной, — ответил ползший впереди. Коридор неожиданно расширился, насколько позволяли стволы молодых елочек. Сидеть в этом логове можно было только согнувшись. Старший лейтенант Глушков поспешно отполз в сторону, освобождая место для майора Лосева.

— Здравствуйте, Валерий Григорьевич, — поздоровался Лосев, влезая вслед за Глушковым.

— А я уже начал беспокоиться, — заговорил капитан Сенявин. — Вы задержались…

Разговор велся шепотом. Лосев, устроившись поудобнее, сказал:

— Иван Ильич! Вставайте на пост, как условились. Валерий Григорьевич, второй лаз подготовлен?

— Так точно. В отличие от этого, он скрыт и со стороны вершины.

— Очень хорошо, — удовлетворенно сказал Лосев. — Смотрите, Иван Ильич, в случае чего, себя ничем не обнаруживайте. Дайте сигнал и скрытно отходите к вершине, — напутствовал он старшего лейтенанта Глушкова, уже начавшего спускаться по старому лазу к подошве холма.

— Как дела у Степана Дмитриевича? — спросил Лосев капитана Сенявина.

— Все в порядке, Николай Михайлович. Он на дежурстве. Вместе мы отлучаться не можем.

— Вас не подозревают?

— В Грюнманбурге не подозревают. А вот в гестапо меня уже вызывали. Пока сошло благополучно.

— Благополучно? Нет, не благополучно. Майор Попель неспроста приехал в Борнбург. Гестапо о нас узнало.

— Что узнало? Как?

— Мы допустили грубый промах. Гестаповцы нашли наши пуговицы, звездочки, пряжки.

— Ну-у-у!

— Да. Попель — не дурак. Он установил место нашей высадки, связал это с появлением в эфире наших передач, видимо, еще что-нибудь заметил, сделал выводы и начал охоту. Его пеленгаторы засекают нас моментально. Два раза чуть не захватили.

— Это очень серьезно, Николай Михайлович! Они могут помешать нам.

— Думаю, что не успеют. Задачу свою мы выполнили. Через двадцать четыре часа должны исчезнуть отсюда… Ну, а сюрпризы, конечно, могут быть.

Негромко зашуршала развертываемая карта. Луч электрического фонарика забегал по ней бледным пятнышком света.

— Все, что нам известно о Грюнманбурге, полностью нанесено на карту. Вы не желаете ничего уточнить?

Сенявин, внимательно вглядевшись в очерченные на карте два небольших овала, покачал головой:

— Трудно будет бомбить. Жаль, взрывчатки мало, — своими бы руками поднять все это гнездо на воздух.

— Да, взрывчатки мало, — согласился майор Лосев. — Сегодня мы ее израсходуем… Добавлять к отметкам на карте вы ничего не будете?

— Хватит и этих двух пунктов. Центральный подземный город и лаборатория «А», гаражи и прочее не стоят внимания. Впрочем, — усмехнулся капитан, — и им достанется. Все недолеты и перелеты на их долю пойдут.

— Хорошо, — свернул майор карту. — А не смогли бы мы дать еще какие-либо указания?

— Нет. К лаборатории «А» не подступишься. Зато маяк подземного города упрятан надежно. Два раза я поднимался на холм, антенну ремонтировал. Под шумок и заложил маяк в самую вершину холма. Если первая фугаска ляжет хотя бы в полукилометре, детонатор маяка сработает. Загорится такая люстра, что света хватит с избытком.

— Значит решили так. Сейчас передаем координаты. Вызов самолетов на завтра, в двадцать четыре ноль-ноль. Радиограмму я уже зашифровал. Завтра в двадцать три ноль-ноль встретимся у третьего километрового столба на Грюнманбургском шоссе. Ясно?

— Ясно.

— На всякий случай запомните, что на место встречи придет еще один человек. Пароль при встрече: «Какая чудесная ночь! Она напоминает мне ночи Венеции». Это на случай, если вы придете раньше или вообще произойдет что-либо непредвиденное. Но постарайтесь сразу не выдавать себя. Если я задержусь, тогда другое дело. В двадцать три тридцать все должны быть на месте посадки самолета. Даже в том случае, если я не смогу придти.

— Это что, приказ? — нахмурился Сенявин.

— Да, приказ. В двадцать три тридцать, если я не приду, группу возглавите вы.

— Понятно. Но, может быть, лучше…

— Приказы не обсуждаются.

— Слушаюсь. А кто еще может придти?

— Девушка. Так называемая Лотта Шуппе. Начальник лаборатории «А». Ее тоже берем с собой.

Капитан Сенявин негромко присвистнул:

— Вот это номер!.. А документацию она забирает?

— Все, что можно, заберет.

— Хорошо… О! Черт!

Капитан, забывшись, распрямил спину и основательно поцарапал затылок об острый сучок.

— Что это вы так переживаете, капитан? — усмехнулся майор Лосев. — Нервы сдают? Подлечиться надо. А как вы отнесетесь к тому, что фрицы нас сегодня накроют?

— Как накроют? — забеспокоился Сенявин.

— Вот так, возьмут и накроют. Во время передачи.

— Не понимаю.

— Мы должны пожертвовать этим передатчиком, Валерий Григорьевич. В крайнем случае, выкопаем резервный. Взрыв на время отвлечет внимание Попеля от вас и от меня, а может быть, и Попель взлетит на воздух. Он сейчас разъярен и, наверное, сам прискачет ловить нас. Если Попель попадется на удочку… то мы, хотя бы на сутки, будем в безопасности.

— Понятно, — одобрил капитан Сенявин и, взглянув на циферблат светящихся часов, добавил: — Ну, пора готовиться. Сейчас без двадцати минут двенадцать.

— Вчера мы вели передачу прямо из Борнбурга. Я думаю, Попель решит, что сегодня мы будем километрах в пяти-шести от города и, соответственно, разгонит своих людей. На передачу и исчезновение нам останется минут двадцать пять. За глаза хватит. Вызывайте Глушкова.

Жалобный заячий крик дважды прорезал тишину ночи. Через несколько минут Глушков присоединился к друзьям.

— Все в порядке, — шепотом доложил он. — Темно, как в коровьем желудке, и тихо, как в могиле.

— Ползите вперед, — скомандовал Лосев.

Один за другим Глушков, Лосев и Сенявин скрылись в проходе, ведущем к вершине холма.

С полчаса на вершине холма шла осторожная возня, слышался шорох раскапываемой земли, негромкое потрескивание сучьев. На каменистой вершине холма оказалась небольшая впадина. Тол, принесенный лейтенантом Глушковым, был разделен майором Лосевым на четыре равные части и заложен в края и середину впадины. Сверху его завалили всей оказавшейся поблизости щебенкой. Из сучьев, чемодана и плащ-палатки капитан Сенявин соорудил над миной нечто, похожее на фигуру человека, лежащего перед портативным передатчиком.

Майор Лосев сам вставил запалы в подготовленный фугас и натянул бечевку. Теперь достаточно было сдвинуть с места чучело человека, чтобы два с лишним десятка килограммов тола разнесли в клочья все, что в момент взрыва будет находиться на вершине холма. Закончив установку мины, майор Лосев облегченно вздохнул:

— Готово. Ну, Иван Ильич, — обратился он к старшему лейтенанту Глушкову, — действуйте. На всю передачу даю вам десять минут. Даже меньше. Через десять минут мы должны уже исчезнуть отсюда, — и майор подал лейтенанту подготовленную шифровку.

Глушков развернул радиопередатчик в десятке метров от заряженных мин. Натренированный слух разведчика различал, как от негромкого постукивания ключа под рукой лейтенанта в эфир полетела «морзянка», складываясь в слова: «Говорит Россия! Говорит Россия! Слышите ли вы меня?..»

Отзыв пришел сразу. Видимо, радисты на далекой родине ни на секунду не уходили с волны майора Лосева. Облегченно вздохнув, лейтенант Глушков начал передачу текста.

Стоя на самой высокой точке холма, майор и капитан вглядывались в ночную тьму. В том, что враг уже засек работу передатчика, майор не сомневался.

— Сейчас у них начнется кутерьма, — шепотом проговорил Лосев. — Забудут и про светомаскировку, с зажженными фарами помчатся.

— Подождите, Николай Михайлович, дайте им с духом собраться, — усмехнулся Сенявин. — Ведь пеленгаторы-то должны нас засечь с трех точек. Пока засекут, пока уточнят координаты да передадут их самому Попелю, время нужно немалое. Не торопите их очень.

— Да я и не тороплю. Пусть себе действуют не спеша, — добродушно ответил Лосев. — А нам лучше всего здесь не задерживаться. Кажется, лейтенант уже кончает?

— А там, кажется, начинается, — сразу стал серьезным Сенявин. — Всполошились.

С холма было видно, как по главной улице Борнбурга пронеслось несколько машин. Судя по огню фар, шли грузовики.

— Шесть машин, — подсчитал Лосев. — Идут, капитан! Здесь будет знатный кегельбан! — переиначив слова запавшего в голову стихотворения, ударил майор по плечу капитана Сенявина.

— Товарищ майор! — доложил старший лейтенант Глушков. — Закончил! Передали благодарность и привет. Нашу просьбу выполнят.

— Давайте сюда передатчик.

Майор осторожно поставил передатчик перед заминированным чучелом радиста и подсунул под короткий конец ключа заранее приготовленную им деревянную пластинку.

— Зачем это? — удивился старший лейтенант.

— Надо же помочь попельским пеленгаторам разыскать нас, — усмехнулся майор. — Пусть думают, что у нас рация барахлит. Пошли.

Фашистские машины, ворча моторами и помахивая световыми столбами фар, расползались вокруг холма.

«Мерседес» начальника Борнбургского гестапо круто затормозил около самой подошвы холма. Из машины вылезли майор Попель и Брук.

Встретивший майора Попеля Цехауер доложил:

— Запеленгованный участок полностью окружен. Автомашины расставлены. Свет фар поможет прочесыванию.

— Генерал Лютце солдат прислал?

— Так точно, прислал. Сто двадцать человек во главе с лейтенантом Кольбе. Они окружили холм с севера и запада.

— Собак по следу пускали?

— Пускали! Вон они… последние, — горестно указал Цехауер куда-то в сторону.

Майор пригляделся. Недалеко от тропинки лежали, вытянувшись, две крупные, похожие на волков собаки.

— Околели?

— Тот же яд. Только встанут на след и… капут.

Попель яростно топнул ногой:

— Ну, попадутся же они… — Свирепо взглянув на Цехауера, майор спросил: — А не удрали они оттуда?

— Нет, — уверенно ответил Цехауер.

— Никак нет, не удрали, — поддержал Цехауера стоявший за спиной пеленгаторщик. — Они тут. У них какая-то неисправность в передатчике. Сейчас их радист, наверное, устраняет поломку.

— Тогда начинайте, — приказал Попель.

Вспыхнули фары машин, осветив густые заросли молодого ельника. Говор, ругательства и треск ломающихся ветвей нарушили тишину ночи.

С каждым шагом приближаясь к вершине холма, цепь стягивалась, становилась все гуще. Теперь уже не только человек, а и мелкая зверушка не проскочила бы незамеченной. Между тем на вершине холма не чувствовалось никакой паники, не слышалось встревоженных человеческих голосов, не прозвучало ни одного выстрела. Попель и Брук в сопровождении Цехауера двигались, отстав от цепи на десяток метров.

— Кажется, птички упорхнули, — насмешливо посочувствовал майору Брук. — Опять неудача.

— Если Цехауер и сейчас прохлопал… — начал Попель и вдруг чертыхнулся, напоровшись на обломанную ветку дерева.

Цехауер метнулся к остановившейся цепи.

— Что встали? — свирепо зашипел он.

— Лес кончился!.. Дальше открытое место! — раздались в ответ голоса.

И в самом деле, цепь остановилась в последнем ряду елочек. Дальше начиналась лысая макушка холма.

Свет фар не достигал до вершины, но, насколько позволяла видеть ночная темнота, на холме никого не было. Не отходивший от Попеля радист азартно зашептал:

— Здесь они… Здесь… Передатчик гудит…

Майор, задумавшись на мгновение, приказал:

— Передать по цепи. По команде «Вперед!» штурмовать вершину холма.. Никоим образом не стрелять. Всех взять живыми. Быстрее!

Через минуту он властно скомандовал:

— Вперед!

Гестаповцы и эсэсовцы бегом кинулись к вершине. Майор схватил за руку рванувшегося вперед Брука:

— Не торопитесь! Ведь там русские… Пусть сначала скрутят их.

Здоровенный верзила-гестаповец, первым достигнув верхушки холма, закричал:

— Рус, сдавайс! Рука наверх!

Со всех сторон к ложбине бежали солдаты. Каждый спешил, рассчитывая получить награду. Увидев лежавшего человека, гестаповец заорал:

— Вот он! Я его держу! — и прыгнул на спину воображаемому радисту.

Взрыв разметал густую цепь солдат. Камни и щебенка брызнули во все стороны, разбивая головы фашистов. Майора Попеля и Брука, находившихся довольно далеко от взрыва, оглушило и свалило с ног. Цехауер после команды «Вперед!» предусмотрительно лег на землю, боясь получить шальную пулю, если русские задумают отстреливаться. Это спасло жизнь начальника Борнбургского отделения гестапо.

Только минут через десять майор Попель пришел в себя. Хромая и охая от ушибов, майор первым долгом разыскал Брука. Штандартенфюрер пострадал значительно сильнее Попеля. Отброшенный взрывом камень ударил штандартенфюрера в плечо, и Брук не мог пошевельнуть распухшей рукой.

— В какую историю вы меня втянули! — набросился он на Попеля. — Ведь это же настоящая засада! Вы не имели права рисковать моей жизнью!

Но всегда выдержанный майор ответил на этот раз не совсем в почтительном тоне:

— Это война, господин Брук! Мы воюем с русскими разведчиками. А русские приезжают к нам без визы рейхсминистра Гиммлера.

— Что вы этим хотите сказать? — забыв на минуту про боль, опешил Брук.

— Только то, что русские воюют, не считаясь с нашими желаниями. Сегодня победили они.

Увидев пробегавшего Цехауера, майор приказал:

— Осмотрите место взрыва. Все, что найдется, немедленно ко мне.

— Поехали, дорогой майор, — неожиданно миролюбиво заговорил Брук. — Здесь справятся и без вас. Да, русские — серьезный противник. Я всегда говорил это.

В эту ночь двери «Золотого быка» закрылись значительно раньше положенного времени. Даже старый Клотце был удивлен. Куда девались господа офицеры? Куда провалились завсегдатаи, каждый вечер аккуратно появлявшиеся под гостеприимной кровлей «Золотого быка»? Не пришли ни старый доктор госпиталя Краузе, ни парикмахер Шульц, ни хромой часовщик Гецке — никто из тех, кого дядюшка Клотце привык встречать по вечерам дружеской улыбкой. Неужели вчерашнее нападение на лейтенанта Гольда так напугало господ офицеров и всех постоянных посетителей пивной, что они решили по вечерам не показываться на улице?

Часов около десяти в пивную забежал лейтенант Кольбе. Он прямо у стойки выпил кружку пива, наскоро выкурил сигарету и, заказав вторую кружку пива, распорядился вынести по кружке своим солдатам, сидевшим в грузовых машинах у входа в пивную. Торопливо расплатившись, лейтенант посоветовал Клотце:

— Закрывайте, дядюшка Клотце, своего «Золотого быка» и отправляйтесь на покой. Сегодня у вас работы не будет.

Затем он прикрикнул на солдат, сел в кабину рядом с шофером, и машины умчались.

Старый Клотце вышел на улицу и долго стоял около входа в свое заведение. Кругом было безлюдие и тишина. Городок словно вымер.

Пока Марта и Эльза занимались уборкой зала на ночь, дядюшка Клотце сам проверил, хорошо ли задрапированы окна. Этого ему показалось мало, и он обошел пивную снаружи.

Убедившись, что светомаскировка в порядке и с улицы через окна ничего невозможно рассмотреть, старик вернулся и крепко запер дверь пивной. Затем, не спеша, зашел за стойку и открыл крышку люка, ведущего в подвал.

После этого Клотце потушил в зале все лампы, кроме одной, и отправился в заднюю комнатушку. Сегодня в ней было тесно. Кроме Ганса, Генриха и Карла Зельца, здесь находилось еще человек шесть. Оглядев собравшихся, дядюшка Клотце кивнул головой в сторону зала:

— Пойдемте. Там удобнее.

Следом за Клотце все вышли в зал.

— На случай, если нагрянут «черные», — сказал дядюшка Клотце, — за стойкой открыт люк в подвал. Первым пойдет Ганс. Он знает выход из подвала. Последним пусть идет Карл и закроет люк. А мы тут сами разберемся. — Взглянув на племянниц, он добавил: — Идите, покараульте.

Девушки вышли через черный ход. Одна осталась у самых дверей, вторая узким темным двором прошла к воротам, ведущим на такую же темную улицу.

— Друзья, — негромко заговорил Ганс, когда все вошедшие в зал расселись по местам. — Друзья! — повторил он взволнованно. — У нас есть очень важная и очень радостная новость. Макс Бехер погиб не напрасно. Мы имеем все основания для того, чтобы сказать: «Русские услышали нас. Русские прислали к нам помощь».

Только привычка постоянно, в течение многих лет скрывать свои мысли и чувства помешала сидящим в зале людям бурно выразить свой восторг. Единодушный вздох облегчения был ответом на взволнованные слова Ганса.

— Где же они? — вырвалось у немолодого сутулого человека в засаленном комбинезоне из брезента. — Хоть посмотреть бы… Поговорить…

Он положил на стол покрытые ссадинами и темные от въевшегося мазута руки и поудобнее уселся на стуле, словно желая немедленно вступить в разговор с русскими, если они сейчас сядут против него.

— Ну, увидать русских, а тем более поговорить с ними, нам, как говорится, не позволяет политическая обстановка, — ответил Ганс. — Но о присутствии русских говорят несколько фактов. Во-первых, наше гестапо и эсэсовцы из Грюнманбурга носятся, так наскипидаренные. Ловят неизвестный радиопередатчик. Ловят уже несколько дней, но безрезультатно.

— А может, это английский или американский передатчик? — нерешительно сказал кто-то из сидящих в зале.

— Сказал тоже, — насмешливо оборвал другой. — Англичане или американцы сюда не полезут. Я уверен, это русский передатчик.

— Конечно, — улыбнулся Ганс, — всем нам хочется, чтоб это был передатчик русских. И, пожалуй, оно действительно так. Солдаты из охраны Грюнманбурга слышали от своих офицеров, что передатчик русский. Кроме того, у нас есть еще кое-какие факты. Эрих Лонге, расскажи товарищам о том, что случилось с тобой.

Человек, к которому обратился Ганс, снял с головы порыжевшую от долгой носки кепку и нервно провел рукою по светлым слегка вьющимся волосам. От волнения его смуглое лицо покраснело, и особенно стал заметен шрам под левым глазом.

— Вчера мне было поручено уничтожить одного эсэсовского лейтенанта. Этот сукин сын мог выдать гестаповцам кого-то из наших товарищей, — тихим голосом начал Эрих Лонге. — Я поручение выполнил, но скрыться не успел. За мною погнались. В переулке, ведущем на запасную ветку, что идет к элеватору, меня догнал офицер… — Эрих запнулся и неуверенно закончил: — Тоже эсэсовец. Я его… ножом… А он выбил нож и говорит: «Дурак! Разве так надо прятать концы в воду? Засохни вот тут в темноте, а затем беги следом за всеми». И толкнул меня в темный угол. Ласково так толкнул, а я отлетел и спиной чуть угол дома не отворотил, — пояснил Эрих, улыбаясь. — А сам отбежал немного и начал кричать: «Вон он! Держи!» Кричит, а сам стреляет. Тут прибежали патрули, толпа собралась. И я в толпу замешался. Даже помог этому офицеру с колена подняться и кинжал ему свой с земли поднял. Вот и все.

Лонге умолк и снова надел кепку. Несколько мгновений стояла тишина.

— Непонятный эсэсовец, — протяжно проговорил один из присутствующих. — Мне про таких слыхать не приходилось.

— И не услышишь больше, наверное, — рассмеялся Ганс.

— Ты хорошо его лицо запомнил? — поинтересовался дядюшка Клотце.

— Ну, еще бы, — вырвалось у Эриха Лонге. — На всю жизнь.

— А до этого ты его видел? — допытывался Клотце.

Эрих Лонге, вопросительно взглянув на Ганса, ответил:

— Видел и до этого и сегодня днем видел.

— Кто же это? Какой он с виду? — загорелся старик.

— А вот этого, товарищи, всем, пожалуй, знать не следует, — прервал вопросы хозяина дома Ганс. — Ведь если мы не ошиблись и это действительно русский, то мы можем только помешать ему. А в случае какого-либо неуспеха это даст нашим врагам, и не только в Германии, повод для шумихи и клеветы. Важен сам факт, что русские здесь. Значит, мы должны поставить свою работу так, чтобы она содействовала им… Помогла сделать, то, зачем они сюда приехали. Отвлекла от них внимание и черных и коричневых.

— А по-немецки он чисто говорит? — сутулый смазчик задал этот вопрос тоном человека, глубоко убежденного в том, что неизвестный может быть только русским.

— Чисто. — Лонге помолчал и добавил: — Можно подумать, что он познанский немец.

— Молодец! — неизвестно кого, русского или Лонге, похвалил сутулый смазчик.

— Теперь, товарищи, мы послушаем сообщение Карла Зельца, — объявил Ганс и, заметив разочарование на лицах своих друзей, добавил с улыбкой: — сообщение по этому же вопросу.

В зале воцарилась мертвая тишина. Карл заговорил почти шепотом, но никто не выразил неудовольствия. Все придвинулись поближе к Зельцу, а дядюшка Клотце взял свой стул и поставил его около стула Карла.

— К нам поступили сведения, что в Грюнманбурге в самые ближайшие часы кое-что произойдет. Может быть, и не во всем Грюнманбурге, но в главной его кухне обязательно. А самое важное то, что при этом исчезнут такие вещи, без которых наци придется начинать все сначала.

— Откуда эти сведения? — не выдержал Клотце.

— Нам об этом сообщили друзья Макса Бехера.

— Какие друзья? Ведь мы знаем всех друзей Макса! — не унимался Клотце:

— О том, кто эти «друзья» Макса Бехера, я знаю не больше вас. Но за то, что в Грюнманбурге будет жарко, ручаюсь головой.

— А что должны делать мы? — спросил Генрих.

— Друзья Макса Бехера просят нас сохранять спокойствие и в Грюнманбург не совать носа, — несколько угрюмо ответил Карл.

— Здорово получается! — весело рассмеялся Эрих Лонге. — Друзья Макса Бехера просят друзей Макса Бехера не совать нос туда, куда сами сунули уже не только нос, а, наверное, и еще кое-что похлеще. Такую просьбу нельзя не исполнить.

— Тем более, что ее исполнить очень легко, — подхватил Ганс — Ведь в Грюнманбурге из наших только один Карл Зельц.

— Не совать носа в Грюнманбург — этого мало, — увесисто, как положил булыжник, сказал сутулый смазчик. — Мы все-таки должны сунуть свой нос, хотя бы не в Грюнманбург. Совесть-то у нас есть или нет? Те друзья Макса Бехера будут жизнью рисковать, а мы будем пить доброе немецкое пиво? Плохо получается.

— Вот-вот, — кивнул Ганс. — Правильно. Я советовался с товарищами. Надо нам часть работы взять на себя.

— В Грюнманбурге? — спросил Клотце.

— Просьбу друзей нашего Макса надо уважать, — шутливо и в то же время почтительно ответил Ганс. — В Грюнманбург нам не так просто попасть. Да, пожалуй, и незачем. Там все, что можно, сделают другие. А вот об теплоцентрали следует подумать нам.

— Мы же хотели к Первому мая, — напомнил Клотце.

— Давно пора, — горячо поддержал Ганса Эрих Лонге. — И Первого мая ждать незачем.

Молчавший до сих пор Генрих заговорил, для убедительности при каждом доводе загибая палец на левой руке.

— Теплоцентраль отдает весь ток Грюнманбургу. Значит, жители не пострадают. Это раз. Оставить Грюнманбург без электроэнергии в самую трудную минуту — значит, сделать большой вклад в дело борьбы с фашизмом — два; показать народу, что мы не только листовки можем расклеивать, а и по-настоящему бороться — это три; и, наконец, если русские действительно здесь или в Грюнманбурге, то взрыв теплоцентрали отвлечет от них внимание гестапо — это четыре. Теплоцентраль надо взорвать.

— Как вы думаете, товарищи? — обратился Ганс к остальным.

— Взорвать! — в один голос ответили сидящие в зале.

— Надо так рвануть, чтоб от теплоцентрали только пыль осталась, чтоб наци долго очухаться не могли, — дополнил Эрих Лонге. — Чтоб гул по всей Германии слышали!

Словно в подтверждение этих слов здание «Золотого быка» вздрогнуло, в окнах зазвенели стекла.

— Что это? — с удивительной для толстяка легкостью вскочил со стула Клотце. Ему никто не ответил. Все сидели, прислушиваясь. Наконец донесся приглушенный расстоянием звук взрыва.

— Почти четыре секунды, — раздался спокойный голос Карла Зельца. — По прямой около тысячи двухсот метров.

Посыпались различные предположения:

— Это не в городе…

— И не в Грюнманбурге.

— Конечно! До Грюнманбурга двенадцать километров.

— Может быть, на шоссе?!

— Взрыв небольшой…

— Ну, не скажи. Взрыв нормальный… Тряхнуло неплохо.

В этот момент в зал вбежала Эльза. Торопясь выложить распиравшие ее новости, она от самой двери защебетала:

— Ой, что было! Сначала, как только я стала на пост, шесть грузовиков с солдатами проехали в сторону развалин пивного завода. Потом за ними помчалась машина Цехауера. Потом ка-ак что-то взорвется!.. Огонь от наших ворот видно было.

— Взрыв был на развалинах завода? — спросил Ганс.

— Нет, гораздо дальше. Скорее всего, на холме.

— Спасибо, Эльза. А теперь пойди обратно и смотрите там с Мартой внимательно. Не подведите вас.

Девушка исчезла в дверях.

— Может быть, это русских накрыли? — нерешительно проговорил Генрих.

— Тогда была бы стрельба. Разве русские сдадутся без борьбы? — запротестовал Зельц.

— Спокойно, товарищи. Сейчас мы ничего не можем сделать. Завтра все узнаем. — Ганс встал и, опершись обеими руками о столик, с улыбкой посмотрел на друзей. — У меня тоже такое предчувствие, что этот взрыв имеет отношение к тому делу, ради которого русские появились здесь. Этот взрыв, товарищи, мне кажется могучим голосом наших русских друзей.

— Почему же они не свяжутся с нами? — с обидой вырвалось у Клотце. — Что они нас боятся, что ли? Мы бы им помогли.

— Не нам учить русских конспирации, — отрезал Ганс. — Ведь они приехали не как представители братской компартии, а как военные люди, разведчики. А за помощь они нам будут благодарны. Ты, Эрих, — взглянул Ганс на Лонге, — и ты, товарищ Митман, сегодня получите все нужное для того, чтобы завтра перед рассветом теплоцентраль взлетела на воздух. Сигналом вам послужит взрыв в Грюнманбурге. Товарищ Зельц, надеюсь, звук взрыва в Грюнманбурге будет слышен на теплоцентрали?

— Будет не только на теплоцентрали, а вдвое дальше, — подтвердил Зельц.

— Ну, так вот. Вам разрешено отстать от грюнманбургского взрыва не больше чем на пять минут. План операции старый, как намечали раньше. Разница только в количестве взрывчатки. Ее вы получите вдвое больше, чем намечалось. Взрывать надо так, чтобы не могло быть и речи о восстановлении.

Лонге и сутулый смазчик встали, словно солдаты, поручающие боевой приказ от командира.

— Будет исполнено, — ответил Лонге.

— Сделаем, — отрубил Митман.

— Помните, что не только наша группа, а многие другие группы отдают вам с трудом и смертельной опасностью добытую взрывчатку. Ни один грамм ее не должен пропасть.

— Не пропадет! — заверил Лонге.

Митман молча поднял кверху сжатый кулак.

— Обо всем, что произойдет в ближайшее время в Борнбурге и Грюнманбурге, мы должны правдиво рассказать нашему народу. Значит, как только будут готовы листовки, они должны быть расклеены в ту же ночь в городе и на вокзале.

— Нужно рассказать и о положении на фронтах, — напомнил Генрих. — Мы давно уже ничего не давали. В газетах печатается сплошная брехня. Надо ее разоблачить.

— Пока что мы не можем сами принимать сводки советского командования, — развел руками Ганс. — Как там, Карл, с новыми радистами в Грюнманбурге? — обратился он к Карлу Зельцу.

— Не подступишься, — махнул рукой Зельц. — Самые густопсовые. Не люди — звери. С тридцать третьего года эсэсовцы. Только и разговоров, как они преданы фюреру и как им доверяет начальство.

— Значит, ничего нельзя сделать?

— С такими не сговоришься.

— Что же, они из Грюнманбурга не вылезают? — недоверчиво полюбопытствовал Клотце. — Пиво-то они все-таки пьют, наверное?

— Как не пьют? Пьют, — пожал плечами Зельц. — Им по приказу генерала Лютце все доставляют. Они держатся отдельно от других солдат и очень высокомерны. Любимчики начальства!.. Нет, с ними ничего не выйдет. Надо искать другие пути.

— Ищем, — ответил Ганс. — Товарищи из других групп обещали помочь, На следующей неделе приемник у нас будет. Мне кажется, что попытку завязать отношения с радистами из Грюнманбурга надо прекратить. Опасно.

— Да. Я точно так же думаю, — согласился Зельц.

Утром по Борнбургу поползли десятки новых слухов. Одни говорили, что гестапо накрыло русских десантников и был настоящий бой. Русские, увидев, что они окружены и спасения ждать неоткуда, взорвали самих себя. Другие под строгим секретом сообщали, что все было наоборот: гестапо заманило русских десантников на минное поле и взорвало их. Третьи уверяли, что никакого десанта не было, а просто неизвестный самолет сбросил какую-то небывалую бомбу, которая взорвалась и перебила всех, кто оказался поблизости.

Однако самые осведомленные люди говорили только о грузовике, наполненном трупами гестаповцев и эсэсовцев, погибших при взрыве, и о двух санитарных машинах, до самого утра вывозивших раненых с холма, на котором произошел взрыв.

Фрау Нидермайер еще до завтрака побывала в пяти-шести знакомых домах и вернулась к утреннему кофе с целым ворохом новостей. Всю эту разноголосицу слухов она и высказала перед капитаном Бунке во время завтрака. Капитан слушал ее, не прерывая, но, когда старушка выговорилась, недоуменно признался:

— Ничего не понимаю. Зачем русским понадобилось высаживать десант в такой глухой дыре, как Борнбург? Здесь же ничего интересного нет.

— Как нет? — подскочила на стуле экспансивная старушка. — А Грюнманбург?!

— Лагерь, о котором вы говорили? Так разве мало у нас таких лагерей?

— Э… э… нет, — погрозила пальцем старушка. — Грюнманбург — не обычный лагерь. В городе говорят…

Фрау Нидермайер готова была выложить капитану Бунке все, что говорят в городе о грюнманбургском лагере, но капитан перебил разговорчивую старушку на середине фразы:

— Кстати, скажите, фрау Нидермайер, почему этот лагерь назван Грюнманбургом? Что это за «Город зеленых людей»? На картах нет никакого Грюнманбурга.

— Не знаю, есть на карте или нет, — обиженная невниманием капитана, ворчливо ответила старая фрау, — а только знаю, что Грюнманбургом называют большую лощину — болото между холмами. И лощина, и все, что окрест ее — все это земли господ фон Бломбергов. Да, из молодежи никто не знает, почему эта лощина зовется Грюнманбургом. Старики — те кое-кто помнят.

— Но причем тут город и зеленые люди?

— Города там никакого нет. Развалины, правда, были в нижнем конце лощины, где болото не засыхает даже в самое жаркое лето. Рассказывают, что очень давно, лет, может, тысячу назад, шла здесь война. Немцы воевали с каким-то народом. А народ тот жил в этих местах спокон веков. Воевали, воевали да весь народ и завоевали. Осталось взять всего один город, да и не город, а так, одно название, что город — поселение. Однако жители этого поселения или города не хотели сдаваться. Много раз немцы начинали бой, вся лощина была трупами покрыта, а городок все не сдавался. Тогда решили не брать городка.

Стало войско на холмах вокруг лощины и ни в город ни из города никого не пропускает. Много месяцев стояло войско. Все ждали, когда жители города сдадутся. Но никто не пришел договариваться о сдаче. Тогда полководец послал отряд проверить, что делается в городе. Пошли солдаты, подошли к воротам, а в городе тишина. Взобрались на стены и видят: все, кто был в том городе, мертвые лежат. И не просто от голода или ран умерли, а, видать, ядом каким-то отравились. Все мертвецы зеленые-презеленые. Ну, солдаты, конечно, не зевали — пошарили по домам да амбарам, взяли, что ценное, и вернулись к войску. Докладывают: так, мол, и так, город можно занимать. И вещичками, принесенными из города, хвастаются.

Начальники войска обрадовались и решили на утро занять город. Однако ночью все, кто побывал в городе, заболели какой-то непонятной болезнью. Целую ночь мучались, а к утру все, как один, скончались. Это бы еще ничего!.. В войске солдат много. Но от умерших солдат заразились другие, и пошел мор по войску. Такой страшный мор, что тогдашние лекари ничего не могли сделать. Тут самый главный над войсками полководец приказал всем здоровым бежать и собраться где-то в другом месте. Приказал всех больных оставить, где кто упал. Войско убежало, а все, кто заболел, умерли и тоже после смерти стали зелеными, как трава.

Много лет никто не подходил к этому проклятому месту, и прозвали его Грюнманбургом. Вокруг развалин сделалось непроходимое болото. На болоте по ночам горели огни. Большие огни, ростом с человека, и маленькие, чуть от земли видные. Народ говорил, что это светятся души умерших на болоте не погребенных и не отпетых людей. Однако, — улыбнулась старушка, видя, с каким вниманием слушает ее капитан, — эту легенду теперь мало кто помнит. Сказки все это глупые…

— А вот это уж совсем напрасно, — недовольно покачал головой капитан. — Легенда интересная и, мне кажется, в основе ее лежит подлинный исторический факт.

— Ну, что вы, — усомнилась старуха. — Может, что и было, но чтобы целый народ умер, но не захотел сдаться — в это я не поверю.

— Все могло быть, дорогая фрау Нидермайер. Ведь мы здесь живем на земле, тысячу лет тому назад принадлежавшей полабским славянам, племени бодричей.

— Славянам? — удивилась старуха. — Это, значит, вроде русских. Вот ведь они куда заходили. Пол-Германии захватывали.

— Никуда они не заходили, а просто жили здесь, — пристально рассматривая ногти на руке, медленно заговорил капитан. — Сами же вы рассказали, что народ, с которым воевали тогда немцы, жил в этих местах испокон веков. Эльбу они называли Лабой, и сами прозывались полабскими славянами. Завоевал их Генрих Лев. Правда, не сразу. В открытом бою его разбили, а уж потом он…

— Об этом замечательном немецком рыцаре я, кажется, что-то читала, — довольно закивала головой старая фрау. — Только уж не помню что. Он ведь очень давно жил.

— Да порядочно. Лет восемьсот тому назад, — уточнил капитан.

— Значит, все-таки меньше тысячи, — с сомнением в голосе произнесла старушка. — Не о нем, наверное, эта легенда.

— А на месте развалин раскопки не делали?

— Ну, кто же позволит! Господа фон Бломберги не хотели, чтобы про их имение разные глупости рассказывали, а кто же захочет ссориться с господами фон Бломбергами? Вот почему, наверное, Грюнманбурга и нет на картах. Старое название. Народ так назвал.

— Интересная легенда, — одобрил капитан.

— А вот я еще вам расскажу…

Но на улице хлопнула калитка. Фрау Нидермайер, выглянув в окно, всплеснула руками:

— Макс! И в каком виде! Боже мой! Что с ним такое случилось?

В комнату вошел лейтенант Кольбе. Куда девался его бравый вид! Голова лейтенанта была забинтована так, что рыжие волосы совсем скрылись под повязкой. Правая рука висела на перевязке. Он сильно хромал.

— Макс, дорогой! Что с тобою?! — воскликнула фрау Клара, обнимая своего любимого племянника.

— Осторожнее, осторожнее, тетушка, — взмолился Макс — У меня, наверное, ни одной косточки без щербинки или трещины не осталось. Из самого ада полуживым выскочил.

— Да что с тобою, Макс? С кем подрался? — заинтересовался капитан.

— Какое там подрался!.. Это нам по морде дали. И как дали. Тридцать шесть убитых и семьдесят два тяжело раненных, не считая таких, как я, — ходячих.

— Фю-и-ть, — присвистнул капитан. — Солидно. Как это так!

— Черт бы брал этих русских! — воскликнул Макс — Все это их штучки. Не по правилам, свиньи, действуют. Ну, смылись, так и смылись бы по-честному. А зачем мины расставлять?

— Вот, господин капитан, — не утерпела фрау Нидермайер. — Я вас ночью будила, говорила, а вы не поверили.

— Да и сейчас не верю, — упорствовал капитан. — Откуда здесь взяться русским?

— Дьявол их знает, откуда они здесь появились, — обозлился Кольбе. — Но такую мясорубку, какую они нам устроили вчера, до самой смерти не забудешь. Подумать только, тридцать шесть убитых… и какие это были люди… бульдоги!.. вепри!.. гориллы!.. каждый был в два метра ростом и кулачище — во!.. Отборный народ! Хоть на выставку.

— Да ты садись, Макс, и расскажи толком, что произошло?

— Да, собственно говоря, и рассказывать почти нечего, — немного спокойнее заговорил Кольбе. В нескольких фразах, пересыпанных ругательствами, он изложил вчерашнее происшествие.

— Русских задержали? — спросил капитан.

— Нет. Все удрали. Как сквозь землю провалились.

— А собаки?

— Они еще до начала всей этой истории от яда передохли.

— Из офицеров никто не погиб? — осведомился Бунке.

— Никто. Легче всех отделался Цехауер. Ни одной царапины. Майора Попеля крепко стукнуло. С холма, говорят, сам уехал, а сегодня еле ходит.

— Очень рад, что майор Попель не стал жертвой этой глупейшей истории, — с выражением доброжелательности на лице проговорил Бунке. — Он на меня произвел самое приятное впечатление. Это, по-моему, способный и культурный офицер.

— Способный!.. — раздраженно фыркнул Макс. — Он-то и велел штурмом взять холм. Как будто не знает, что с русскими надо быть осторожным…

— Что ж, он действовал, как и подобает офицеру фюрера, — смело и решительно взял майора Попеля под свою защиту Бунке. — Я бы на его месте действовал так же.

Фрау Нидермайер не терпелось поговорить с племянником наедине. Кроме того, она боялась, чтобы в запальчивости ее Макс не сказал чего-либо резкого про майора гестапо. Кто его знает, как к этому отнесется капитан Бунке!

— Ну, начались служебные разговоры, — всплеснула руками фрау Нидермайер. — Это совсем не интересно. Расскажи лучше, Макс, как устроилась фрейлин Лотта? Как она сейчас выглядит? Поправилась ли после несчастья в Зегере?

— Я с нею почти не разговаривал… — угрюмо ответил Кольбе. — Когда приключилась эта штука с Фрицем, не до разговоров было.

Капитан Бунке поднялся из-за стола, поблагодарил фрау Нидермайер и вышел, оставив хозяйку наедине с племянником. Капитан закурил сигарету, спустился с крылечка и пошел во дворик, залитый жаркими лучами солнца.

По чисто выметенной и посыпанной песком дорожке он прошел в глубь заросшего кустами роз палисадника. От улицы кусты, кроме решетки, отделялись вставшими ровной шеренгой молодыми и стройными, как новобранцы, ясенями. Яркая, еще не запыленная весенняя зелень кустов радовала глаз. В центре небольшой цветочной клумбы, на невысокой подставке, переливался и сиял под лучами солнца большой зеркальный шар. В нем отражался весь окружающий пейзаж, правда, уменьшенный в тысячи раз, но зато ставший во много раз ярче.

Капитан с минуту постоял перед клумбой, докуривая сигарету. «Узок же кругозор немецкого мещанства, — подумал он, усмехаясь, — коль даже такой пустячный эффект доставляет ему удовольствие. Мещанину непонятна могучая красота природы. Он хочет видеть ее миниатюрной, меньше, чем он сам, отраженной на дешевом, покрытом зеркальной эмульсией стеклышке».

От калитки донеслись голоса. Капитан прислушался. Франц разговаривал с кем-то посторонним. Капитан не мог разобрать слов, но по тону голоса понял, что Франц чем-то встревожен. Сунув правую руку в карман, Бунке направился по дорожке в сторону калитки. Но Франц уже сам шел ему навстречу. В руках денщика белели две четвертушки бумаги.

— Что случилось, Франц? — негромко спросил Бунке.

— Повестки. Вас вызывают в гестапо.

— По делу об убийстве Гольда, — сказал капитан, прочитав текст повестки.

— Пойдем?

— Придется. Вызвали на восемь вечера, — медленно проговорил капитан, обдумывая что-то. — Рановато немного… Ну, что ж, ничего не поделаешь. — Затем шепотом, пристально глядя на Франца, добавил: — Сюда мы уже не вернемся. А там будем действовать по обстановке.

Все сложилось не так, как рассчитывала Грета. Утром, после ночного разговора с капитаном Бунке, она позвонила фон Лютце и попросила принять ее. Но у генерала было почему-то плохое настроение, и он, нелюбезно ответив девушке, что весь день будет занят, повесил трубку. Грета позвонила еще раз и сухо напомнила генералу, что согласно инструкции всякие исправления записей хода опытов должны переноситься из рабочего экземпляра в контрольный немедленно, в течение двадцати-двадцати пяти минут.

— Ничего, — буркнул генерал. — Я разрешаю перенести ваши замечания позднее.

— Слушаюсь, — официальным тоном ответила Грета. — Но в таком случае я должна буду донести о вводимом вами изменении инструкции господину министру.

— Что! — взвизгнул генерал. — Вы думаете о том, что говорите?

— Я действую согласно указаниям, полученным мною лично от обожаемого фюрера и господина рейхсминистра, — холодно ответила Грета.

— Сколько времени вам нужно, чтоб внести изменения? — снизил тон фон Лютце.

— Немало, господин генерал. Часов двенадцать поработать придется.

— Забирайте ваши рабочие записи, приезжайте сюда и переносите здесь, — приказал фон Лютце.

— Слушаюсь, господин генерал. Но я должна буду на этот срок выключить аппаратуру. Сейчас ответственный момент испытаний, и аппаратура не может работать без моего наблюдения.

— Капризы! — пискнул генерал. — Когда вы закончите испытания?

— Послезавтра, — обнадежила Грета. — В субботу, в двенадцать часов дня я доложу вам о готовности лаборатории.

— Хорошо, — уже более милостиво заговорил генерал. — Приезжайте в семнадцать ноль-ноль и заберите контрольные записи. Через двадцать четыре часа вы мне их возвратите.

— Слушаюсь. — Грета положила трубку и, улыбаясь, взглянула на нахмурившегося Зельца.

— Чем вы недовольны, Карл?

— Послезавтра вы докладываете о готовности лаборатории?

— Придется. Дело и так затянулось. Слишком затянулось. Пора его кончить…

— Что вы задумали, фрейлин Грета? — сурово спросил Зельц девушку. — Хотите, чтобы эта чертова мельница заработала на полный ход?

— Нет, не хочу.

— Так говорите, что вы задумали.

— Дорогой Карл, — мягко заговорила Грета, — я, к сожалению, не имею права говорить вам всего. Но вчера произошло замечательное событие.

— Знаю, Фриц Гольд сыграл в ящик.

— Не только это. Я очень благодарна вам и вашим друзьям, дорогой Карл, за то, что вчера вы спасли меня, — тихо продолжала Грета. — Но главное все-таки не это. Я должна кое о чем предупредить вас и поручить одно важное дело. Но я хочу, чтобы вы сначала дали мне слово не задавать ни одного вопроса, не пытаться узнать больше, чем я вам скажу.

— Но, фрейлин Грета… — запротестовал Зельц, удивленно глядя на девушку.

— Я требую от вас этого слова, товарищ Зельц, — перебила его Грета. — И даже больше. Я требую, чтобы вы, не спрашивая ни о чем, помогли мне. Я верю вам, как самой себе, я просила разрешить рассказать вам все. Но мне это категорически запретили.

— Кто?

— Друзья Макса Бехера. Они называют его честным немцем и стойким коммунистом.

— Хорошо, — недовольным тоном сказал Зельц. — Даю вам честное слово, хотя, откровенно говоря, не понимаю…

— Сейчас поймете, мой хороший, мой настоящий товарищ, — ласково заговорила Грета, положив ладонь на плечо Зельца. — Очень скоро я исчезну из Грюнманбурга. Со мною исчезнут все записи. Они попадут в руки наших друзей. Это все, что я могу вам сказать.

Зельц встал со стула и заходил по комнате. Грета настороженно, испытующим взглядом следила за ним. Несколько минут протекло в полном молчании.

— Ясно, — глухо проговорил Зельц, останавливаясь перед Гретой. — Раз вы говорите, что все попадет нашим друзьям… я вам должен верить. А что обязан сделать я?

— Садитесь, Карл, — мягко пригласила Грета. — То, о чем мы сейчас с вами договоримся, нам никто не поручал. Я думаю, что и эта лаборатория «А» должна взлететь на воздух.

— Должна, — без колебаний согласился Зельц. — Но как?

— Нужно повторить эксперимент наших предшественников, только значительно усиленный.

— Я готов, — твердо сказал Зельц. — Но сумею ли я?

— Это сделают без нас аппараты. Но они рассчитаны на незначительное количество вещества, а сейчас его будет в несколько раз больше. Было бы хорошо, если бы они сработали в заранее назначенный час.

Карл задумался, соображая, какие изменения надо сделать в структуре аппаратов, чтобы вышло так, как наметила Грета.

— А может быть, вы расскажете мне, что и как, и я сам проделаю эту штуку? Так все-таки надежнее…

— Нет, Карл, — решительно отвергла предложение Зельца девушка, — на этот раз попробуем без жертв. В крайнем случае, обойдемся тем же количеством, какое взорвалось в тот раз. Конечно, эффект будет меньше, но все же…

— Когда должен произойти взрыв? — спросил Карл.

— Хорошо бы послезавтра, часа в четыре утра.

Снова установилась длинная пауза. Карл задумчиво чертил что-то на клочке бумаги, девушка выжидательно смотрела на него.

— Сделаем! — проведя на наброске последнюю линию, воскликнул Карл. — Вот смотрите…

— Я была уверена, что вы что-нибудь придумаете, — улыбнулась Грета и закрыла ладонью набросок. — Сейчас мы спустимся и все подготовим. Но у меня есть еще одно дело…

— Слушаю.

— Нужно сделать так, чтобы вас не заподозрили.

— Вряд ли из этого что-нибудь выйдет. Мне, видимо, придется сменить не только объект работы, но заодно и фамилию. Лучше всего, если в гестапо подумают, что я погиб при взрыве.

— А если я попрошу, чтобы вас, как и меня…

— Нет, фрейлин Грета, этого не нужно, — решительно отказался Зельц. — Вы — это одно, я — совсем другое. Вы больше пользы принесете там, а я здесь. Я здесь, а вы там, мы будем делать одно дело — бороться за то, чтобы Германия перестала быть фашистской, чтобы во всем мире матери перестали пугать детей словом «немец».

— Тогда завтра перед вечером я пошлю вас в Борнбург. Об этом будет знать генерал Лютце. Будет, так сказать, убедительное алиби, — пошутила девушка. — А в десять тридцать вечера вы меня встретите… скажем… на выезде из Борнбурга в Грюнманбург. Договорились?

— Хорошо, — согласился Зельц.

— Теперь еще одно, — Грета открыла ящик стола и достала фотографию, переданную ей Бруком. Ножичком для очинки карандашей она вырезала верхнюю часть снимка — голову и плечи девушки, задумавшейся на садовой скамейке.

— Сожгите, — подала она Зельцу ненужную часть фотокарточки. — Зельц немедленно выполнил просьбу девушки.

Тем же ножом Грета разрезала по диагонали волнистой линией оставшуюся часть фотографии. Одну половину она спрятала в карман, другую подала Зельцу.

— Если к вам придет человек с той половинкой снимка, что я оставила себе, знайте, что он пришел от меня или от наших друзей. Значит, ему надо верить и помогать.

— Понятно, — оживился Зельц — Только прошу запомнить, что меня здесь может не быть. Пусть этот человек придет в пивную «Золотой бык» и покажет кусок фотографии хозяину пивной — дядюшке Клотце.

— Пивная «Золотой бык», дядюшка Клотце, Клотце! Хорошо, запомнила. Вы сами подготовьте этого Клотце. Он надежный человек?

— Очень надежный. Ручаюсь, как за себя.

— Хорошо, — одобрила Грета. — Пойдемте вниз и будем готовить аппаратуру.

— Фейерверк устроим, что надо, — широко улыбнулся Зельц, открывая горловину шахты. Он уселся верхом на бетонное кольцо и, нащупав ногою ступеньку железной лестницы, шутливо пригласил Грету.

— Прошу вас, фрейлин. Небольшая гимнастика очень укрепляет и дух и тело. А нам и то, и другое нужно иметь покрепче стали герра Золингена.

До самого выезда Греты в центральный подземный городок они проработали в нижнем помещении лаборатории, подготавливая ее к взрыву. Лишь перед концом рабочего дня Грета вошла в кабинет фон Лютце. Передавая ей драгоценные записи, генерал хмуро сказал:

— По существу, я не должен разрешать вам брать эти документы к себе, но, что поделаешь! Инструкция не может охватить все стороны жизни, и доносить об этом министру я не буду, — карлик покосился на Грету. — В субботу вы закончите оборудование лаборатории, а в понедельник у вас будет достаточно ассистентов и лаборантов, чтобы, по мере надобности, эти записи исправлялись здесь. Люди в ваше распоряжение уже выехали.

Запирая привезенные от Лютце записи в сейф, Грета подумала: «Генерал приказал вернуть их через двадцать четыре часа. Он рассчитывал, что я буду работать до полуночи… Ничего, скажу, — голова разболелась… После контузии в Зегере…» — усмехнулась Грета.

Перенесением исправлений Грета начала заниматься утром следующего дня. Карла еще не было в лаборатории, за весь период совместной работы это был первый случай, что Зельц опоздал. Да и у Греты работа не спорилась. Она просидела не менее двух часов, а на контрольном экземпляре краснело не более десяти пометок.

Карл явился только к полудню. Глаза Зельца сияли. Поздоровавшись с Гретой, он сел рядом с нею на стул и, понизив голос, сказал:

— Хотя я честно выполнил слово, данное вам, фрейлин Грета, и не пытался узнавать что-нибудь, но русские такой народ, что о них сразу узнают.

— Как вы узнали? — встревожилась Грета.

— По почерку, — улыбнулся Зельц.

— По какому почерку?

— По русскому почерку, — весело засмеялся хмурый помощник Греты. — У них ведь во всем особый почерк.

Видя, что девушка встревожена, Зельц заговорил серьезно:

— Ничего особенного, фрейлин Грета. Просто русские сегодня ночью заманили наших головорезов из СС и гестапо на холм около развалин пивного завода и устроили им коллективную панихиду.

— Как устроили? Какую панихиду?

— Взорвали. Более тридцати человек отправили на тот свет, около ста тяжело ранили.

— А русские? — бледнея, спросила Грета.

— Не нашли. Когда наши штурмовали вершину холма, русских там и след простыл. Они оставили гестаповцам посылку «до востребования», а сами отошли подальше. Разделывайтесь, мол, как умеете, мы свое сделали… Молодцы!

— Вы твердо уверены, что ни один русский не погиб или не захвачен гестапо? — недоверчиво допытывалась Грета.

— Твердо, — заверил Карл.

После такого сообщения о работе не могло быть и речи. Записи были отложены в сторону.

Зная, что через несколько часов предстоит разлука и, может быть, навсегда, Карл начал подробно рассказывать Грете все, что ему было известно о настроении трудового народа Германии, о тяжелой, неравной, но не прекращавшейся ни на минуту борьбе, которую вели немецкие коммунисты в фашистском подполье. Карл передал Грете несколько десятков листовок, выпущенных подпольщиками Германии.

— Покажите их нашим товарищам — русским коммунистам. Они должны быть уверены в том, что не весь немецкий народ склонился под ярмом фашизма.

— Обязательно передам, — обещала Грета, пряча драгоценные листки. — Обязательно передам и все расскажу.

— Передайте русскому народу, что мы здесь не только листовки печатаем. Начинаются и более серьезные дела. Завтра утром, например, Грюнманбург останется без электроэнергии. Теплоцентраль взлетит на воздух.

— Постойте, — забеспокоилась Грета. — А наш взрыв? Ведь без электричества аппараты не сработают.

— Теплоэлектроцентраль взлетит вслед за лабораторией. Наш взрыв послужит знаком для ребят на теплоцентрали. Хотя… Рисковать нельзя. Обойдемся без теплоцентрали. Мы подключим аппаратуру к аварийным аккумуляторам. Сработают, как часы.

Рассказывая о том, что было проделано известными ему группами сопротивления, Карл снова назвал имена Макса Бехера и его русского дружка, радиста со странным именем Тогда сын Ухапов.

— Вы там постарайтесь разузнать, жив ли этот Тогда. Действительно ли его поймали гестаповские ищейки или это брехня. Он был радист с бомбардировщика.

— Я расскажу все подробно и о Максе Бехере и об этом русском товарище со странной фамилией, — торжественно обещала Грета.

Дружескую беседу прервал звонок. Грета сняла трубку.

— Вы еще у себя, фрейлин Лотта? — услышала она голос Брука.

— Да, я в лаборатории, — несколько растерянно ответила Грета.

— Очень хорошо. Сейчас я к вам приеду. Прощу вас, встретить меня у входа.

Повесив трубку, Грета взглянула на часы и удивленно воскликнула:

— Как быстро идет время! Уже девятый час.

— Девятый? — удивился Зельц. — Пора заряжать аппараты. Через три часа вы исчезнете из Борнбурга.

Направляясь к горловине шахты, Зельц спросил:

— Кто это звонил?

— Брук. Он сейчас приедет сюда.

— Какого черта ему понадобилось? — встревожился Зельц.

— Не знаю, — пожала плечами девушка. — Вы спускайтесь, Карл, и заряжайте аппараты. Не забудьте подключить их к аккумуляторам. Только будьте осторожны. А я пойду встречать господина штандартенфюрера.

— Он нам может здорово помешать, — проворчал Зельц, исчезая в отверстии шахты.

Грета поднялась на поверхность как раз в тот момент, когда машина Брука затормозила перед кустами, маскирующими вход в лабораторию.

Штандартенфюрер выглядел так, как будто только что выскочил из рукопашной схватки. Его правая рука была на перевязи, на лбу багровел огромный синяк, подбородок и левая скула сильно поцарапаны, словно кто-то основательно потер их наждачной бумагой.

— Бог мой! — воскликнула Грета. — Что это с вами, господин штандартенфюрер? Кто вас так?

— Пустяки, — недовольно проворчал штандартенфюрер. — Была небольшая авария.

Грета не сочла удобным расспрашивать эсэсовца о месте и причинах аварии, хотя и догадывалась, что штандартенфюрер оказался одним из тех счастливцев, которым удалось уцелеть при взрыве на холме. Она молчаливым жестом пригласила Брука следовать за собой.

Всю дорогу штандартенфюрер не проронил ни слова и, лишь войдя в верхнее помещение лаборатории, спросил:

— Фрейлин Шуппе, мы здесь одни?

— Здесь мы одни. В нижнем помещении работает мой помощник, но он скоро закончит.

— Нельзя ли его поторопить, фрейлин Шуппе?

— Торопить бесполезно, — хладнокровно ответила Грета. — Он не может ни ускорить, ни прервать процесс. Думаю, что минут через десять господин Зельц освободится.

— Вы каждый раз так поздно задерживаетесь?

— Время не ждет, — усмехнулась девушка. — Я обещала завтра доложить генералу о готовности лаборатории.

На столике перед пультом загорелась лампочка. Грета сняла трубку внутреннего телефона.

— Как дела, господин Зельц? Закончили? Хорошо. Закрывайте нижний люк и поднимайтесь…

Брук насторожился:

— Фрейлин, вы еще намерены работать?

— Да, я сказала Зельцу, что задержу его часов до одиннадцати. А что?

— Мне нужно с вами побеседовать. Зельц будет мешать, — торопливо заговорил штандартенфюрер. — Но просто отпустить его тоже нельзя. Он не должен догадываться, что я нарочно отсылаю его. Знаете что, фрейлин Лотта? Разрешите, я его попрошу съездить в Борнбург с моей запиской к майору Попелю.

В глазах Греты сверкнули веселые огоньки. Лучшего алиби Зельцу и не придумать. Штандартенфюрер своей запиской свидетельствует гестапо о непричастности Зельца ко всему, что произойдет в лаборатории «А» после его отъезда.

— Господин Зельц, — обратился к Карлу штандартенфюрер, едва лишь тот вылез из шахты и закрыл за собою люк, — вам придется съездить в Борнбург, в гестапо. Отвезете мое письмо.

Зельц удивленно взглянул на Грету, но девушка, кивнув головой, дополнила слова Брука:

— Обратно можете не возвращаться. А в остальном поступайте, как договорились.

Штандартенфюрер присел возле круглого столика и, морщась от боли в руке, начал писать записку, а Зельц обратился к Грете:

— Фрейлин Шуппе, разрешите, я позвоню дежурному адъютанту. Доложу, что выезжаю в Борнбург.

— Звоните, — кивнула Грета.

— Звонить бесполезно, — предупредил Брук. — Там сейчас не до вас.

— А что там случилось? — быстро спросила Грета.

— Чрезвычайное происшествие, — сердито фыркнул Брук. — Русские разведчики пристроились под крылышко к генералу Лютце.

— Да что вы!.. Не может быть!.. — одновременно воскликнули Грета и Зельц.

Забыв о нарушении субординации, Брук ядовито покосился на пораженных слушателей и насмешливо переспросил:

— Не может быть, говорите? А вы сообщите об этом местному гестапо. Оно чуть не в полном составе примчалось сейчас к генералу Лютце.

— Кто бы мог подумать?.. — растерянно прошептала Грета.

«Какое ужасное несчастье! За два часа до выезда, — лихорадочно соображала она. — Кто же выдал русских гестапо? Кого схватили? Во всяком случае, не капитана Бунке! Бунке не имеет никакого отношения к Грюнманбургу. Значит, это его помощники. А как он сам?»

Пока штандартенфюрер, с трудом шевеля пальцами висевшей на перевязке руки, запечатывал свое письмо, Грета торопливо взвешивала в уме, как может повлиять на ее судьбу провал русских разведчиков. После короткого, но мучительного раздумья Грета решила: «Буду поступать так, как договорились с капитаном Бунке. Здесь все равно оставаться нельзя».

Штандартенфюрер подал Зельцу запечатанное письмо.

— Поезжайте на моей машине, вручите письмо майору Попелю. Шоферу скажете, чтобы, высадив вас, ехал в гараж. Я вызову, когда будет нужно.

Провожая Зельца, Грета успела шепнуть ему:

— В десять тридцать ждите меня, как условились. Будем действовать так, как будто ничего не произошло.

— Фрейлин Шуппе, — начал Брук, едва лишь остался наедине с Гретой, — теперь у вас нет основания затягивать решение вопроса о выезде в Штаты. Я глубоко сожалею о гибели вашего жениха — господина фон Бломберга, но это событие значительно облегчает положение. Все зависит только от вас. Я бы хотел услышать ваше согласие.

— Но ведь сегодня еще не тридцатое, — удивилась Грета. Брук с минуту не отвечал, внимательно рассматривая дымок только что закуренной им сигареты. Затем поднял голову и пристально глядя в глаза Греты, спросил:

— Вы взяли у генерала фон Лютце второй экземпляр записей предыдущих опытов?

— Да, они у меня, — ответила Грета.

— И больше нигде нет ни единой строчки об опытах, которые проводились вашими предшественниками? — весь подавшись вперед и не спуская с девушки глаз, настойчиво переспросил штандартенфюрер.

— Думаю, что нигде, — нерешительно ответила Грета и затем, поправившись, категорически закончила: — Конечно, нигде.

— Так ведь это же чудесно! — заликовал Брук. — У вас на руках все козырные карты. Вы можете сделать такой бизнес, какого никто не думал от сотворения мира. Вы уезжаете в Штаты владелицей секрета мирового значения. Перед вами все будут ходить на задних лапках. У вас блестящая будущность, будущность, которой может позавидовать президент. Да что президент. Президентов избирают, а вы владелица секрета самого ужасного оружия. Это выше, чем десяток президентов.

Слушая штандартенфюрера, Грета незаметно взглянула на часы: «Бог мой! Скоро десять, а он, кажется, намерен вести долгий разговор», — с досадой подумала она. Приняв молчание девушки за колебание, американец начал убеждать ее:

— Только в Штатах вас ожидает будущность большого ученого с мировым именем. Только в Штатах вы будете обезопашены от всяких социальных потрясений, коммунистической революции и даже проникновения русских разведчиков в вашу лабораторию.

«Что ему ответить? — напряженно думала Грета, по привычке потирая левой рукой висок. — Может быть, следует согласиться для вида. Пусть отстанет и убирается отсюда. Да нет, противно, даже для вида. Откажусь».

— Я уполномочен передать вам, что в день вашего приезда в Штаты с этими самыми записями, вам будет вручен чек на миллион долларов. Причем от вас даже не потребуют этих записей. Только работайте, развивайте ваше изобретение, превращайте ваши ученые расчеты в маленькую симпатичную бомбочку, перед которой замрет в ужасе весь мир. У вас будет отлично оборудованная лаборатория с целым штатом ассистентов. Ваш заработок будет в десятки раз выше, чем сейчас. — Короче, все говорит за то, что вам надо переехать в Штаты.

— И все же я категорически отвечу нет, — все еще не отнимая руки от виска, твердо ответила Грета. — Я немка, и никуда из Германии уезжать не думаю.

Штандартенфюрер с удивлением смотрел на Грету. Девушка вспомнила предупреждение Зельца и в замешательстве отдернула руку от виска, но было уже поздно.

Не спуская с Греты круглых от удивления глаз, Брук хрипло рассмеялся.

— Вот это номер! А ведь я тогда был прав. Будь я проклят, если вы не Грета Верк. Сходство сходством, но не до такой же степени! — Брук на мгновение замолчал, словно припоминая что-то. — Теперь мне понятно, почему на теле Лотты Шуппе в Зегере нашли золотой медальон с портретом какого-то мужчины. Понятно. Настоящая Лотта Шуппе закопана в Зегере, а сюда, нацепив ее перышки, проскользнула другая птичка — Грета Верк. А эти остолопы в гестапо ломают голову, раздумывая, откуда у Греты Верк оказался золотой медальон. Ха-ха-ха!

Смех эсэсовца оборвался, когда он внимательно взглянул в лицо стоявшей против него девушки. Грета была бледна, но глаза ее горели такой ненавистью, что Брук невольно поежился.

— Ну, ну! Вы полегче, — прикрикнул он, хотя Грета Верк не сказала ни слова. — А то я сейчас позвоню… — и, опершись левой рукой о подлокотник, эсэсовец, морщась от боли в плече, начал подниматься с места.

— Сидеть, — негромко приказала Грета. — Сидеть, мерзавец!

— Что! — взревел Брук. — Я тебе сейчас покажу, лагерная девка…

Левой рукой он попытался вытащить из кобуры пистолет, но его предупредил окрик Греты.

— Руки на стол, гадина!

Черный глазок пистолета угрожающе уставился в лоб эсэсовца.

Брук понял, что это не шутка, что смерть, которой он всегда угрожал тем, кто попадал в его лапы, сейчас может свалить его. Лицо штандартенфюрера начало сереть, в угрюмом взгляде мелькнул страх.

— Ну, зачем так круто? — начал он. — Мы можем договориться.

— Нет, — звонко ответила девушка. — Мы с вами не договоримся, господин американский эсэсовец. Я немка и с предателями моей любимой Германии договариваться не буду. Да, я Грета Верк, вы угадали. Сейчас я уйду отсюда, а вы останетесь здесь навсегда. Через несколько часов все это дьявольское гнездо взлетит на воздух, и вы вместе с ним. Поняли? Не прыгайте! Вы никому не сможете сообщить об этом. Попробуйте встать, и я вас пристрелю. Вы не правы, господин американский фашист. В гестапо сидят не остолопы. Там сидят умные, опытные ищейки, преданно охраняющие фашистский строй, а заодно и вас, господин американец. Но они ничего не смогут сделать с нами, со мной и тысячами моих друзей. В конце концов победим мы, а не вы и не они. Поняли ли вы это хотя бы перед смертью?

Брук сидел, положив руки на стол, сникнувший, обмякший. Казалось, угроза смерти парализовала его. Но это только казалось. Осторожно, боясь выдать себя, он сантиметр за сантиметром вытягивал ноги, скрытые опущенной скатертью. Вот его подошвы уперлись в массивную ножку стола. Тогда, собрав все силы, Брук толкнул тяжелый стол на Грету.

Крышка тола больно ударила девушку в грудь и отбросила ее на пол. Пистолет выпал из ослабевших рук Греты. От боли перехватило дыхание. Девушка на мгновение зажмурила глаза. «Конец!» — пронеслось в ее мозгу.

Брук, скрипя от боли зубами и яростно ругаясь, левой рукой тащил из кобуры пистолет. Тогда Грета, вскочив, схватила с пола покрытый металлической сеткой сифон и изо всех сил ударила им эсэсовца. Тяжелый сифон угодил в больное плечо Брука. Взвыв от боли, эсэсовец рухнул на пол.

Но Брук не хотел признавать себя побежденным. Вцепившись в девушку, он повалил ее рядом с собой и старался схватить Грету за горло.

— Врешь, лагерная девка! Я и одной рукой сверну тебе шею, — брызгая слюной, рычал Брук. — Сверну шею! Не уйдешь!

Напрягая все силы, девушка пыталась вырваться, сбросить с себя тяжелую тушу фашиста. Случайно рука ее наткнулась на открытую кобуру эсэсовца. Девушка вырвала пистолет из кобуры и нажала на спусковой крючок. Выстрела не было — пистолет отказал. Грета чувствовала, что еще немного — и она потеряет сознание, но в эту минуту в голове мелькнула спасительная мысль: «Забыла предохранитель… Поэтому и не стреляет…»

Фашист, наконец, добрался до горла Греты. Огненные искры сверкнули перед глазами девушки. Почти бессознательно она отвела скобу предохранителя и нажала спусковой крючок. Ей показалось, что выстрела не было. Просто Брук сильно дернулся и откатился куда-то. Грета вскочила на ноги. Брук хрипел и ругался у ее ног.

Вытащив из угла комнаты кусок эластичного провода и заставив эсэсовца под угрозой пистолета лечь лицом вниз, Грета крепко связала ему за спиною руки. Связывая тем же проводом ноги сразу присмиревшего американца, Грета увидела, что прострелила ему правое бедро.

Обезопасив себя от Брука, Грета без сил опустилась на стул. Эсэсовец, лежа на груди, повернул голову и угрюмо смотрел на девушку. Не обращая на него внимания, Грета привела себя в порядок.

— Нам лучше всего договориться по-хорошему, — неожиданно мирным тоном заговорил Брук. — Вы можете получить большую выгоду.

Несмотря на необычность положения, Грета на смогла удержаться от едкой улыбки:

— Мы уже договорились и с большой выгодой для меня, — ответила она.

— Я говорю о долларах. Я могу дать много долларов.

Грета, не отвечая, подняла пистолет и жестом приказала эсэсовцу открыть рот. Старательно затолкав в широко открытый рот Брука его носовой платок и свой собственный, Грета принялась собираться. Отодвинув опрокинутый стол, она подобрала свой пистолет, достала из сейфа записи, уложила их в чемоданчик и вызвала машину. Мучительно болела шея, в голове стоял какой-то туман. «Ну, кажется, все, пора!» — как в полусне, подумала она и направилась к выходу. Уже у самых дверей девушка была остановлена звонком телефона. Поколебавшись, Грета вернулась, сняла трубку.

— Господин штандартенфюрер Брук у вас? — Услышала Грета чей-то почтительный голос и догадалась, что это говорит шофер Брука.

— Да, — ответила она. — Господин штандартенфюрер очень занят и к телефону не подойдет. Что ему передать?

— Доложите, пожалуйста, что его приказание выполнено. Господин Зельц доставлен мною в Борнбург. Машина находится в гараже.

— Хорошо, — с полным спокойствием ответила девушка. — Пока отдыхайте. Господин штандартенфюрер позвонит вам, когда освободится. Сейчас он очень занят.

Прежде чем повесить трубку, Грета вынула из нее мембрану. То же она проделала и с трубкой внутреннего телефона. Затем, подойдя к американцу, освободила его рот от кляпа.

— Вы хотели получить для американских фашистов секрет атомного взрыва. Он здесь, внизу, под вами. Отдаю вам его бесплатно. Подумайте на досуге, так ли уж нужна американскому народу атомная бомба?

Не дожидаясь ответа, девушка вышла из лаборатории. Вслед ей раздался вопль:

— К дьяволу атомную бомбу!.. Выпустите меня отсюда за полмиллиона долларов! Куда же вы уходите?! Я даю милли…

Грета задвинула дверь лаборатории.

В восемь часов вечера Бунке в сопровождении Франца вошел в помещение гестапо. В приемной перед дверью начальника Борнбургского отделения сидел дежурный гестаповец. Увидев капитана, он вскочил и в самой вежливой форме передал Бунке извинения майора Попеля, который задержался, но прибудет с минуты на минуту.

— Господин майор болен, но не хочет считаться с этим, — прочувствованным тоном сообщил дежурный. — Просто чудо, что он остался жив после вчерашнего прискорбного случая. Ведь господин майор лично вел солдат на штурм холма и был в самом опасном месте.

Выразив свое сочувствие и удивление, капитан Бунке уселся ожидать майора. Франц скромно встал у стены. Чувствовалось, что вчерашний «прискорбный случай» дорого обошелся гестапо. Давно наступило время вечерней работы, а в здании царила тишина: взрыв на холме, очевидно, основательно уменьшил силы Борнбургского отделения гестапо.

Время шло с «минуты на минуту», но только в половине девятого Бунке вошел в кабинет майора.

Попель выглядел очень неважно. Глаза ввалились и покраснели, в движениях чувствовалась скованность. Майор с трудом поворачивал шеей. Бунке определил: «Скованные движения и шея — это от легкой контузии, а глаза ввалились и покраснели от нагоняя сверху».

— Я вас снова побеспокоил, дорогой капитан, для того, чтобы оформить ваши показания об убийстве лейтенанта Гольда, — сколько мог любезно улыбнулся Попель. — Мы напали на след убийцы, и ваши показания имеют огромную ценность.

— Если мои показания помогут опознать убийцу моего друга Фрица Гольда, то я всецело в вашем распоряжении, господин майор, — заверил Попеля капитан Бунке. — Я рассказал вам все, что успел заметить в тот печальный вечер, и готов подтвердить это своей подписью.

— Хорошо, хорошо. Я думаю, мы сделаем так, — майор открыл ящик стола и, покопавшись в нем, вытащил лист бумаги, на котором было записано десятка полтора вопросов. На глаза майору попался запечатанный пакет. Майор на секунду задумался, припоминая, что это за пакет. «Фотографии радистов, направленных в Грюнманбург», — вспомнил он и, вынув пакет из ящика, положил его перед собою на стол.

— Я думаю, мы сделаем так, — повторил майор. — Вот на этом листе записан ряд интересующих нас вопросов. Я дам вам бланк протокола допроса, вы сами заполните соответствующие графы, а затем дадите подробные ответы на поставленные вопросы. Не возражаете взять на себя этот труд?

— Пожалуйста, — с готовностью согласился Бунке.

Попель усадил его за отдельный столик, где уже лежали подготовленный бланк и стопа чистой бумаги.

Просматривая перечень вопросов, Бунке убедился, что майор положил немало труда на их составление. Если он утвердительно ответит на все вопросы Попеля, то ни у кого не возникнет сомнения, что убийца лейтенанта Гольда — штандартенфюрер СС Брук. Ведь он, Бунке, единственный человек, видевший убийцу.

Майор, устроив капитана Бунке, вызвал дежурного:

— Там сидит денщик господина капитана. Пусть его допросит Цехауер.

Несколько минут Попель просматривал очередную почту, накопившуюся за день, затем на глаза ему снова попался пакет, только что вынутый из ящика стола.

Неторопливо распечатав конверт, майор со скучающим видом начал читать сопроводительную бумагу. Отбросив ее, он так же неторопливо развернул снимки. Но при взгляде на присланные фотографии майор окаменел. Широко открытыми глазами он долго смотрел на фотокарточки; на лбу гестаповца крупными каплями выступил холодный пот. Трижды изменилось выражение глаз майора: в них отразилась растерянность, затем удивление и наконец откровенный страх. Налившееся было кровью лицо гестаповца начало белеть. Обычная выдержка полностью изменила ему.

— Цехауера ко мне! — наверное, впервые с начала своей работы в гестапо заорал он во все горло, забыв вызвать дежурного. Но, должно быть, рев Попеля был слышен далеко за пределами кабинета, потому что не прошло и полминуты, как Цехауер пулей влетел в кабинет.

— Господин майор… — начал он, испуганно глядя на разъяренного Попеля.

— Баба! — взорвался майор, не стесняясь присутствия капитана Бунке. — Старая супоросная свинья! Куда вы здесь смотрели?! Кто сейчас радистами в Грюнманбурге?

— Сержант Гуго Гиберт и рядовой Брунер, — доложил Цехауер. — Оба направлены к нам…

— Молчать! Старый дурак! — бушевал Попель. — Гиберт и Брунер похоронены вами, идиот безмозглый, под видом сержанта Рихтера и рядового Гунке! Так кто у вас сейчас в Грюнманбурге, я вас спрашиваю?

Видя, что Цехауер ничего не понимает, Попель швырнул ему фотографии и сопроводительную бумагу:

— Читайте!

Майор не слышал, как хрустнула ручка в пальцах капитана Бунке. Ему не было видно, как склонившийся над бумагой капитан крепко прикусил нижнюю губу и на минуту зажмурил глаза. Майору было не до капитана Бунке.

— Возьмите людей, — сверля трясущегося Цехауера свирепым взглядом, приказал Попель. — Поезжайте в Грюнманбург и привезите обоих радистов. Людей возьмите побольше…

— Кого же взять? — запнулся Цехауер. — После вчерашнего…

— Что? Что?.. — голосом, не предвещавшим ничего приятного для Цехауера, переспросил Попель. — Что вы там бормочете про вчерашний ваш провал?

— Я… — побелевшие губы Цехауера бились мелкой дрожью. — Я хотел только сказать… Многие наши люди еще в госпитале… Три группы находятся на пеленгации. Одна оперативная группа по вашему приказанию…

— Знаю, — перебил Попель. — Группа скоро вернется. Оставьте часовых и дежурного, а остальных забирайте.

— А как же вы? — Цехауер поднял на Попеля испуганные глаза.

— Что я? Я дома! Часовые на постах, оперативная группа должна вернуться с минуты на минуту, — и, наклонившись, шепотом закончил: — Возьмите подсменных из караулов и всех шоферов. Действуйте.

Цехауер кинулся выполнять приказание.

Капитан Бунке слышал, как по коридору торопливо пробежали созванные Цехауером гестаповцы, как прогудел под окном мотор удалявшейся машины. В помещении гестапо установилась полная тишина. За спиной капитана, как запаленный бегун, тяжело дышал Попель. Он посматривал на склонившегося над бумагами капитана, и злость, еще не полностью вылитая на Цехауера, снова закипела в его груди. «О чем думает этот слишком уж хладнокровный капитан? — покосился на Бунке майор Попель. — Даже не оглянулся, когда я тут Цехауера гонял. — Попель поморщился, сожалея, что свидетелем этой дикой сцены был посторонний человек. — Не пишет. Обдумывает. Точные формулировки ищет, чтобы не наговорить чего-нибудь лишнего».

Попель ошибался. Капитан глядел на лежащий перед ним лист невидящим взглядом. Мозг его напряженно искал и не находил выхода: «Что делать? Убить Попеля и по телефону отменить приказ? Но Цехауер сразу заподозрит неладное. Дождаться, когда их приведут сюда и отбить здесь?.. Риск большой. У нас только пистолеты и ножи. И все же другого выхода нет. Надо начать и кончить все здесь, в кабинете Попеля».

— Над чем задумались, капитан? — раздался за спиной голос Попеля. — Сложный вопрос попался?

— Никак нет, господин майор, — спокойно ответил капитан. — Просто восстанавливаю в памяти, как все происходило.

— Да, да, — благосклонно улыбнулся Попель. — Важно восстановить все, как было. Особенно детали. В деталях будьте особенно точны. Одежда преступника, как он произносит слова. В общем, поточнее.

— Постараюсь, господин майор.

В кабинете воцарилась тишина, нарушаемая только скрипом пера да шелестом откладываемых капитаном исписанных листов. Время от времени капитан настороженно прислушивался, не возвращается ли машина, уехавшая в Грюнманбург за радистами, кидал тревожный взгляд на стрелку часов, неуклонно подходящую к одиннадцати, и, вздохнув, снова принимался писать.

Попель тоже делал вид, что погружен в работу. Перед ним лежало одно из текущих «дел», расследуемых гестапо. Однако за целый час майор не прочел ни одной страницы. Тупо уставившись в исписанный мелким почерком гестаповского следователя лист дела, он пытался предугадать, какое влияние на его судьбу окажет факт проникновения в Грюнманбург русских разведчиков. В том, что это именно русские разведчики, Попель ни капельки не сомневался. Как к этому факту отнесутся в главной квартире гестапо? Что скажет и, главное, что сделает с ним, майором Попелем, фон Гейм? Чем больше майор вдумывался в создавшееся положение, тем больше мрачнело его лицо. «Хорошего, во всяком случае, ждать не приходится» — подвел безрадостный итог майор Попель.

Звонок телефона оборвал нить его размышлений. Звонили из Грюнманбурга. Майор обрадованно крикнул в трубку:

— Скоро вы там кончите возиться? Где Цехауер?! — и вдруг подскочил на стуле: — Что? Убит?! Сколько их? Один? А где второй? Ослы!.. Кто это говорит? Какой лейтенант Кольбе? А где генерал Лютце? Ладно, докладывайте по порядку.

Несколько минут майор слушал молча. До капитана доносились отдельные слова человека, кричавшего в трубку телефона там, в Грюнманбурге: «… приказ не выполнен… Цехауер… у первой двери… снова пытались… убиты… придется таранить…»

— Сейчас приеду сам, — свирепо пообещал майор, когда докладывающий замолчал. — Советую к моему приезду все закончить, иначе…

Бросив трубку на рычажок аппарата, Попель раздраженно нажал кнопку звонка. Дежурный, поспешно войдя в кабинет, вытянулся у порога.

— Машину, — коротко бросил майор и, увидев, что дежурный растерянно затоптался у дверей, рявкнул: — Вы что, оглохли? Я заказал машину.

— Разрешите доложить, господин майор, — виновато проговорил дежурный, — машина в готовности, но вашего шофера взял с собой господин Цехауер. Он рассчитывал скоро вернуться…

— Дурак, — убежденно констатировал Попель, словно не он отдавал Цехауеру приказание взять с собой всех шоферов. — Но ведь я в таком состоянии не могу сам вести машину.

— Разрешите предложить вам свои услуги, — повернулся к майору капитан Бунке. — Я всецело в вашем распоряжении в качестве боевой единицы, — улыбаясь, поднялся со стула капитан. — Мой денщик Франц — первоклассный шофер. Показания мною уже закончены.

— Да-а, пожалуй, так будет лучше, — еще колеблясь, проговорил Попель. Но открытая улыбка капитана и готовность, с какою он предложил свои услуги, победили сомнения майора. Глядя на крупную фигуру капитана, Попель вспомнил, как смело кинулся Бунке за убийцей лейтенанта, вспомнил, что, кроме капитана, ему не с кем ехать в Грюнманбург двенадцать километров по ночной дороге, — и, хмуро улыбаясь, согласился: — Благодарю вас, капитан. О вашей готовности помочь мне я доложу рейхсминистру. Она не останется без вознаграждения. Поехали.

Через десять минут черная приземистая машина Попеля вылетела из ворот гестапо и, взяв с места недозволенную скорость, помчалась по улицам притихшего городка к Грюнманбургскому шоссе. За рулем сидел Франц — денщик капитана Бунке. Рядом с ним, прижавшись к дверце, нетерпеливо ерзал майор Попель, глядя в ночную темноту колючими злыми глазами. Бунке расположился на заднем сиденье.

С минуту в машине все молчали. Первым заговорил капитан:

— Внимание, Франц, подходим к третьему километру. Включай свет.

Выхваченная из темноты огневым столбом фар, на обочине шоссе на секунду возникла фигура высокого коренастого мужчины. Человек отскочил в сторону, в заросли.

— Что за дьявол! — удивился майор Попель. — Откуда здесь пешеход в такое время? Ведь уже скоро полночь.

Ему никто не ответил. Только Бунке еще раз напомнил своему денщику:

— Франц, внимание. Третий километр.

Последние дни фон Лютце был в отвратительном настроении. Все словно сговорились доставлять генералу как можно больше неприятностей. Пленных все еще не доставили. Дальнейшие исследования препарата ЦМ остановились, а начальство на все запросы отвечало требованием ускорить пуск в эксплуатацию «фабрики брикет».

Поэтому, когда Грета попросила выдать ей контрольные записи опытов, генерал вначале ответил сердитым отказом. Но сообщение, что лаборатория через день вступит, в строй, обрадовало фон Лютце, и он согласился, вопреки инструкции, выдать на двадцать четыре часа контрольные записи. Весь конец дня и вечер генерал предвкушал, как он в субботу донесет в Берлин, что «фабрика брикет» наконец-то заработала. Начальство, конечно, весьма благосклонно воспримет это сообщение. Генерал не сомневался, что в ближайшее время прочтет свою фамилию в списке лиц, награжденных фюрером за особые заслуги перед «Великой Германией».

Радужные мысли фон Лютце были развеяны грохотом взрыва на холме, за развалинами пивного завода. Генерал прекрасно понимал, что в Борнбурге и его окрестностях неприятельскую разведку, тем более русскую разведку, может интересовать только «вверенный ему, генералу Лютце, объект».

«О чем могли радировать эти разведчики, кроме как о Грюнманбурге, — размышлял фон Лютце. — Теперь неприятностей не оберешься».

Под словом «неприятности» генерал понимал всякие проверки, инспекционные выезды или вызовы для личного доклада вышестоящему начальству.

Других неприятностей фон Лютце не ждал. По его мнению, он был в полной безопасности в подземельях Грюнманбурга. Генерал и до этого старался как можно реже подниматься на поверхность, а теперь решил полностью отказаться от личного общения с наземным миром.

Приняв это решение, фон Лютце повеселел. Пусть там, наверху, происходит что угодно. Гестапо обязано обезвредить все тайные козни врагов, а Грюнманбург, кроме того, охраняется чуть не батальоном отборных эсэсовцев. Сюда-то уж неприятельские разведчики пробраться не сумеют. А зенитки, раскинутые вокруг Грюнманбурга, обеспечат безопасность с воздуха.

День прошел, как обычно. С утра генерал выслушал доклады заведующих секторами, обошел помещения подземного города и, не утерпев, сам поднялся на радиостанцию, чтобы сообщить в Берлин, что восстановление «фабрики брикет» будет закончено в ближайшие часы.

После этого генерал собрался отбыть в свои апартаменты, тем более, что рабочий день уже кончился. Фон Лютце проверял, заперты ли сейф и ящики стола, когда в кабинет вошел Брук. Генерал утром уже видел своего американского родича и сейчас с тайным удовольствием отметил, что состояние Брука не улучшилось. Глядя на разукрашенную синяками и ссадинами физиономию штандартенфюрера, фон Лютце елейным тоном сказал:

— Почему ты не лежишь, дорогой мой? Нельзя так небрежно относиться к здоровью. Тебе надо сейчас как можно больше лежать, лежать и лежать.

Покосившись на генерала, американец сердито проворчал:

— Ты еще посоветуй мне полечиться у своих врачей из сектора «С» препаратом «Цеэм». Дурака ищешь?

Генерал оскорбленно замахал руками:

— Как ты можешь говорить такие слова?! Разве я…

Брук, морщась, усаживался в кресло.

— Когда же, наконец, у тебя заработает лаборатория «А»? — бесцеремонно прервал он генерала.

— Завтра, — подчеркнуто безразличным тоном ответил фон Лютце.

— Завтра? Ты это серьезно?

— Завтра ровно в двенадцать часов дня я рапортую, что «фабрика брикет» вошла в строй действующих предприятий, — на высоких нотах пропищал генерал.

— Завтра — это хорошо. Поздравляю тебя, — Брук поморщился от приступа острой боли в плече. — Да, кстати, — встрепенулся он, когда боль несколько ослабла. — Я еще не видел записей опытов, которые велись до взрыва. Фрейлин Шуппе тогда, помнишь, сказала, что второй экземпляр хранится у тебя. Я хочу его посмотреть.

— Посмотреть? — удивился генерал. — А что ты в них поймешь? Ведь в физике атомного ядра…

— Я ничего не понимаю. Ты это хотел сказать? — прервал Брук генерала. — Не смущайся. Не пойму я — поймут другие. Мне эти записи нужны всего на один вечер. Но записи должны быть все полностью, — безапелляционно закончил Брук. — Понял?

Генерал молчал, съежившись в своем кресле. Он проклинал взрыв на холме за то, что он не был чуточку сильнее, не растер в порошок этого краснорожего верзилу. Генерал с радостью приказал бы своим эсэсовцам выкинуть американского кузена с территории Грюнманбурга. Приказал бы… но при одном воспоминании о том, что в кармане Брука лежит еще не одна афишка, на которой напечатано «Осведомитель № 6976 — секретный», генерала кидало в дрожь.

Фон Лютце трусливо отвел глаза в сторону:

— У меня нет сейчас контрольных записей, — негромко ответил он. — Они в лаборатории.

— Контрольные записи в лаборатории? Что ты чепуху городишь!.. — недоверчиво рассмеялся Брук.

— Я говорю серьезно, — задетый бесцеремонностью собеседника, повысил голос генерал. — Фрейлин Шуппе нашла в записях ошибки и сейчас переносит исправления из рабочего в контрольный экземпляр. Но она должна была вернуть записи к восемнадцати часам, — уже раздражаясь, потянулся за трубкой телефона генерал. — Я сейчас позвоню ей…

— Подожди, не звони, — остановил его Брук. — Я сам съезжу к фрейлин Шуппе. Так будет гораздо лучше. Позвоню ей тоже сам.

— Этого делать нельзя, — решительно запротестовал генерал. — Вначале записи должны быть возвращены в мой сейф, а потом…

Но договориться им не удалось. В кабинет проскользнул адъютант и что-то прошептал на ухо фон Лютце. Генерал встревожился:

— Боже мой! Что там еще случилось? Проси! — приказал он лейтенанту.

В кабинет вошел Цехауер.

— Хайль Гитлер! — рявкнул он от порога, высоко подняв правую руку.

Генерал и штандартенфюрер ответили на приветствие. Поблагодарив генерала, предложившего ему кресло, Цехауер покосился на Брука.

— Можете говорить свободно, — разрешил генерал. — Штандартенфюрер — доверенное лицо господина рейхсминистра.

Брук важно кивнул головой, подтверждая слова генерала.

— Господин генерал, — с извиняющейся улыбкой на лице заговорил Цехауер, — случилась неприятнейшая вещь. В аппарат возглавляемого вами учреждения проникли неприятельские разведчики, по всей вероятности, русские.

Генерал, испуганно пискнув, скорчился в уголке кресла. Брук подозрительным взглядом обшарил тонувшие в полутьме углы кабинета.

— Да, господин генерал, к сожалению, это, видимо, русские, — повторил Цехауер, наслаждаясь произведенным впечатлением. — К счастью, мы вовремя установили это. Русские не успели принести нам никакого вреда.

— Но кто же они? — истерически взвизгнул генерал. — Что вы тянете? Говорите!..

— Они ваши радисты, — скорбно развел руками Цехауер. — Сержант Гуго Гиберт и рядовой Петер Брунер.

— Радисты! — ошеломленно проговорил фон Лютце. — Но ведь их направили к нам из…

— Так точно, — подтвердил Цехауер. — Но по дороге их перехватила иностранная разведка. Тела Гиберта и Брунера обнаружены нами в лесу под Борнбургом, а к вам по их документам прибыли разведчики врага.

— Так что же вы до сих пор хлопали ушами? — завизжал от ярости генерал. — Ведь они у нас работают больше недели. Они ознакомлены с шифрами и кодами! Я часто бывал в радиостанции один. Ведь они могли и меня убить. Вы понимаете?

— И я каждый день один бывал в радиостанции, — шипел Брук. — Это возмутительно! Я доложу об этом господину рейхсминистру.

— Господа, пока они здесь, ничего страшного не произошло, — юлил Цехауер. — Все узнанные ими секреты умрут вместе с ними. Господин генерал, я вас прошу, позвоните на радиостанцию. Пусть оба радиста прибудут сюда.

— Да вы с ума сошли! — вскочил генерал. — Они тут бог знает что натворить могут!

— Никак нет, — уверял Цехауер. — Они сюда не дойдут. По всем коридорам стоят мои и ваши люди. Их схватят, едва лишь они выйдут из радиостанции.

— Так что же вы сами не поднимаетесь к ним наверх?! — крикнул Брук, вставая и отходя к столу генерала.

— Двери в верхний коридор заперты изнутри, — оправдывался Цехауер. — Ломать — займет много времени, а главное — они догадаются и тогда действительно натворят чего-нибудь.

Генерал нерешительно поднял трубку.

— Дайте радиостанцию, — буркнул он в телефон. — Радиостанция? Рядовой Брунер? Что вы сейчас делаете? Ведете прием? А где… этот… как его…

— Сержант Гиберт, — шепотом подсказал Цехауер. — Да, да, где этот сержант Гиберт? Куда ушел? Кто ему позволил? Я?! Ну, ладно. Сейчас же явитесь ко мне в кабинет. Отключите аппаратуру и заприте радиостанцию. Что значит не можете? Ведете прием? Хорошо. Как только закончите прием, бегом ко мне. Торопитесь…

Повесив трубку, генерал растерянно посмотрел на Цехауера.

— Говорит, что ведет прием шифровки из Берлина, — сообщил он.

— Врет, наверное, — усомнился Цехауер.

— Конечно, врет, — уверенно заговорил Брук. — Надо приказать прервать прием и немедленно явиться.

— Сразу нельзя. Надо подождать минут десять, — посоветовал Цехауер.

Медленно текли десять минут ожидания. Все три собеседника сидели молча, время от времени поглядывая на часы. Наконец Брук не выдержал:

— Звоните, генерал! Хватит с него и восьми минут.

Генерал приказал соединить себя с радиостанцией.

Радист очень долго не отвечал. Брук и Цехауер с нетерпеливым ожиданием глядели на застывшее лицо фон Лютце. Но вот в мертвой тишине кабинета раздался слабый голос из трубки:

— Дежурный радист рядовой Брунер слушает.

— Прием закончили? — раздраженно закричал генерал. — Нет еще? Хватит валять дурака! Немедленно бросайте все и ко мне. Повторите приказание!

В трубке что-то коротко пророкотало, и генерал, изумленно хлопая глазами, опустил ее на вилку аппарата.

— Ну что, что он ответил? — торопил генерала Брук.

Фон Лютце взглянул на эсэсовца остановившимися от изумления глазами и шепотом ответил:

— Он посмел послать… меня… Меня… генерала фон Лютце!

Цехауер, покачав головой, встал и не спеша вышел из кабинета.

— Да-а-а! — протянул Брук. — Этому молодчику сейчас хватит тут работы, да и тебе тоже. Ну, а я пока съезжу в лабораторию. У меня после вчерашнего пропала охота ввязываться в такие дела. Пока, кузен. Я торопиться не буду. Вернусь часикам к двенадцати. — И Брук вышел из кабинета, оставив генерала в полной растерянности.

Было уже четверть двенадцатого, когда Карл Зельц с Гретой остановились неподалеку от третьего километрового столба.

Они стояли рядом с шоссе, скрытые придорожными кустами и темнотой ночи.

— Прощайте, Карл, — обняла спутника девушка. — Желаю вам счастья. Вы помогли мне в самую трудную минуту…

— Пустяки, товарищ Грета, — взволнованно ответил Карл. — Нам иначе и нельзя. Мы солдаты партии. Передайте там всем привет. Просто скажите: немецкие коммунисты шлют русским людям привет и просят не забывать, что фашист и немец — не всегда одно и то же, и даже часто совсем наоборот.

— Передам, Карл. Обязательно передам.

— Поклонитесь за меня Кремлю и Мавзолею.

— Обязательно, Карл!

— Ну, желаю счастья.

Они крепко пожали друг другу руки.

— Может быть, мне лучше подождать здесь или проводить еще немного? — несмело предложил Зельц.

— Не нужно, Карл. Здесь осталось всего метров двести. Дойду одна. А вы возвращайтесь ко второму километровому столбу и ждите. Только будьте осторожны.

— Ничего. Не в первый раз.

— Если встреча не состоится, я возвращусь к вам, и мы уходим вместе, как условились.

— Есть, товарищ Грета.

Они замолчали перед минутой окончательного расставания. Грета снова взяла большие твердые руки Карла в свои ладони, сжала их. Вдруг Карл наклонился к уху девушки и шепотом сказал:

— Не забудьте, фрейлин Грета, передать вашим отважным друзьям, что подпольщики Борнбурга отсалютуют их подвигу взрывом теплоэлектроцентрали.

— Не забуду, — так же шепотом ответила Грета. — А это будет? Они сумеют?

— Уже, — негромко рассмеялся Карл. — Все сделано. Ждут только сигнала. Взрыв в Грюнманбурге будет этим сигналом. Ну, пока. Вам уже пора.

— Пока, Карл. До скорой встречи.

Еще одно рукопожатие, и девушка пошла по окраине шоссе вглубь черного, без единого приветливого огонька пространства.

Зельц проводил ее глазами. Но вместо того чтобы уйти, опустился на землю. Минут пятнадцать-двадцать он лежал, чутко прислушиваясь, не донесется ли до него шум борьбы, крик о помощи. В глубине души Карл до последней минуты тревожился, не стала ли Грета жертвой чьей-нибудь тонкой провокации.

Но все было тихо. Значит, Грета благополучно добралась до места. Зельц встал, вышел на шоссе и, не спеша, пошел в направлении города. Он шел и думал, что самое позднее через сутки ему надо будет уехать из Борнбурга. Он знал, что целая группа, людей — его товарищи по борьбе, по партии — озабочены его судьбой; что уже заготовлены надежные документы и намечено место, куда он должен уехать, но где это место и какое имя он будет носить через сутки, Карл еще не знал. Он думал о русских радистах, засевших в Грюнманбурге.

«Вот это люди! Столько времени работали чуть не рядом, обоих я много раз встречал и не подумал ничего. Даже считал их за самых отъявленных нацистов».

Но одновременно с восхищением в груди Зельца проснулось и недовольство собой. Недовольство тем, что он не разгадал, не помог этим отважным людям. «Неужели их все-таки захватили?» — с болью думал Зельц, шагая по обочине шоссе.

Неожиданно яркий свет фар ослепил Зельца. Он отпрянул в сторону и, упав на землю, вырвал из кармана пистолет. Машина, как метеор, промелькнула мимо, но Карл безошибочно определил: «Мерседес начальника гестапо. Поехал за Гретой».

Он вскочил и со всех ног бросился вслед за машиной. «Их не может быть больше пяти человек, — соображал Зельц на бегу. — В темноте они не разберут, сколько нападающих. А мой «Вальтер» бьет, как часы. Посмотрим, господа гестаповцы, кто кого».

Впереди, как раз около километрового столба, мелькнул красный задний огонь остановившейся на шоссе машины. Зельц, припав к земле, прислушался. Но первое, что донеслось до него, был радостно взволнованный смех Греты. Затем мужской голос сказал:

— Садитесь, товарищи. Время не ждет.

Стукнула дверца. Машина, на мгновение осветив фарами растущие на обочине кусты, свернула с шоссе влево и, осторожно перевалив через кювет, помчалась по лощине.

Зельц встал с земли и облегченно вздохнул. С какой радостью он кинулся бы вслед за машиной, чтобы хоть раз обнять этих незнакомых, но дорогих ему людей, чтобы услышать от них хотя бы одно слово привета и одобрения.

Но это было уже невозможно. Карл вытер рукою вспотевший лоб и только тогда заметил, что все еще стоит, сжимая в руке тяжелый «Вальтер». Забыв, что его все равно никто не увидит, он сунул пистолет в карман и поднял сжатый кулак над правым плечом, салютуя отъезжающим друзьям. Затем повернулся и пошел, маскируясь среди кустов, по направлению к Борнбургу. Через мгновение его сильная коренастая фигура скрылась в ночной темноте.

Раннее солнце ласкало землю первыми теплыми лучами, когда самолет, доставивший из фашистского тыла группу Лосева, приземлился на огромной поляне.

Со всех сторон поляну сплошной стеной окружали высокие, в три обхвата толщиной вековые сосны. Только в одном месте строй лесных гигантов как будто редел. Разбитая сотнями автомобильных шин и гусеницами тягачей песчаная дорога, незаметно выскользнув через эту брешь с поляны, потаенно пробирались с секретного лесного аэродрома к сутолоке прифронтового шоссе.

Лес не умел молчать. В самую тихую, безветренную погоду сосны гудели кронами, словно о чем-то встревоженно переговариваясь между собой. Даже в те минуты, когда, беря разгон, по поляне мчался тяжелый бомбардировщик, грохот его моторов не мог заглушить голоса леса. И сейчас, едва открылись двери в борту самолета, первое, что услышали Лосев и его друзья, был этот встревоженный и немного печальный говор лесных великанов. Лосев не стал дожидаться, когда аэродромная прислуга подкатит к самолету лестницу. Выпрыгнув из машины, он с недоумением огляделся вокруг.

— Куда это ты привез нас, Сеня? — удивился он. — Здесь Подмосковьем и не пахнет.

— Да, — рассмеялся Черкасов, — я ведь и забыл, что ты еще ничего не знаешь. Мы перебазировались. Подготовительный период прошел, подходят горячие деньки. Вот и мы поближе к переднему краю подобрались.

— Где же мы сейчас?

— Не очень далеко от города Эн, — шутливо ответил подполковник, — попросту говоря, от Смоленска. Но это не надолго. Скоро снова переезжать будем. Еще дальше.

— Хорошо, — удовлетворенно проговорил Лосев и, широко раскинув руки, полной грудью вдохнул пахнувший утренней росой и смолою воздух.

После того, как были вызваны конвой и специальная машина для Попеля, разведчики, Грета и подполковник Черкасов разместились в двух газиках, и машины помчались по разбитому, выщербленному асфальту.

Подполковник Черкасов сел с Гретой и Лосевым. Утомленная всем пережитым, почувствовав наконец-то себя среди друзей и в полной безопасности, девушка задремала. Но даже сейчас она не выпускала из рук черного чемоданчика.

Лосев наслаждался картиной утреннего пробуждения Родины. Весело светило солнце, радостно щебетали птицы, и во все стороны расстилалась израненная, совсем недавно вырванная из лап врага, но уже возрождающаяся родная земля. Радостно и просторно было на душе у майора. Закончено большое, нужное и опасное дело. Задание Родины выполнено. Впереди, хотя и маленький, но все-таки отдых. Можно побыть самим собой, можно вспомнить, что еще молод, что существует на свете такое прекрасное время — весна.

Неожиданно машина, свернув с магистрального шоссе, помчалась по узкой мощеной дороге, пролегавшей среди лугов.

— Сеня, — удивился Лосев. — Куда это мы? Разве…

— А что ж ты хочешь, чтоб я тебя в таком виде к командующему тащил! Ведь мы едем в открытой машине.

И в самом деле, зрелище было не совсем обычное. В машине, несущейся по шоссе в тылу советских войск, вместе с подполковником ехали два офицера-эсэсовца, а в следующей машине — сержант и рядовой солдат СС.

— Ты не замечал, как на тебя таращили глаза шоферы и пассажиры встречных машин? А один газик встал на дыбы, то есть на задний скат, и зафыркал. Наверно прямо с передовой газик, — подсмеивался подполковник Черкасов.

— Так зачем же ты вызвал открытые машины? — недовольно проворчал Лосев.

— Не сердись, — успокоил друга Черкасов. — Дело не в машинах. Приказ генерала отвезти всех в укромное место и заставить минимум сорок восемь часов спать, есть, гулять и снова спать.

— Ну-у-у, — поразился Лосев. — С чего бы это?

— Не знаю, — уклончиво ответил Черкасов. — А хотя, зачем ты сейчас нужен? — шутливо добавил он. — Мы обо всем знаем из твоих радиограмм. Доложишь генералу позднее.

— Ну, что ж, — согласился Лосев, — сейчас неплохо и вздремнуть. Я, признаться, за эти дни спать вообще отвык.

— Ну, привыкай, привыкай, если успеешь привыкнуть, — добродушно подтрунивал подполковник.

Машины влетели в густой сосновый лес и вскоре свернули с мощеной дороги на просеку. Острый смолистый запах приятно защекотал ноздри. Под колесами хрустел слой еловой хвои.

Через полчаса просека привела к небольшому лесному озеру. На высоком берегу, под сенью вековых сосен, раскинулся десяток деревянных домиков.

— Бывший леспромхоз, а сейчас фронтовой дом отдыха, — сообщил подполковник. — Только желающих отдыхать маловато. Пошлют из части какого-нибудь отличного снайпера, разведчика или пехотинца, а он через пару деньков удирает на попутных машинах обратно на передний край. Говорит, отдохнул, хватит, воевать надо.

— Как же немцы не сожгли? — спросил Лосев, окидывая взглядом приветливые домики.

— Вначале не знали, потом боялись сюда забираться: партизаны рядом были, а после фрицам вообще не до того стало… Располагайтесь, — пригласил подполковник, когда приехавшие вошли на террасу. — Для вас все приготовлено. — Затем, обращаясь к Грете, Черкасов заговорил по-немецки: — Фрейлин Верк, мы, не зная ваших вкусов и прочего, не смогли подготовить вам полный гардероб. Пока что сестра-хозяйка предоставит вам все необходимое. Отдыхайте. К вечеру сюда приедет портниха и… ну, в общем, командование просит вас экипироваться полностью. Самое главное, не стесняйтесь… — обычно не лазивший за словом в карман подполковник смешался.

— Благодарю, — по-немецки ответила Грета. — Только я отшен прошу говоряйт со мной по-русски, — смешно коверкая слова и розовея от смущения, попросила девушка. — Мне надо много знайт ваш язык.

— Хорошо, — добродушно улыбнулся подполковник. — Я буду говорить с вами по-русски.

— На моих руках… — начала Грета, приподнимая чемоданчик, но, запнувшись, вопросительно посмотрела на Лосева. Тот утвердительно кивнул головой.

— На моих руках отшен важный документ. Надо быстро, быстро получай его гросс командование.

— Мы знаем об этих документах из радиограммы Лосева, — подтвердил подполковник Черкасов. — Если вы ничего не имеете против, то я сейчас же передам их командованию. Думаю, сегодня с ними начнут знакомиться наши ученые. Вы не возражаете?

— Нет! Нет! Возражайт нет! — радостно закивала Грета. — Это отшен важно. У фашист такой документ не остался.

Через час в домике все стихло. После сытного завтрака разведчики и Грета разошлись по отведенным им комнатам. Подполковник Черкасов, забрав чемоданчик Греты с записями грюнманбургских опытов, уехал. Легкий теплый ветерок, пропитанный запахами соснового леса, влетая в раскрытые настежь окна, тихо овевал разведчиков, спавших спокойно и безмятежно.