пробовала однажды, и вот:

слова-птицы разом снимаются с места

хлопают крыльями

носятся над землей, перекрикивая друг друга

куда нам теперь?

Ранним утром я иду по городу, по щиколотку в воде, настроение боевое. Дождь закончился только что, ночь и не наступала (я решила не спать). В руках босоножки, в сумочке паспорт, экзаменационный лист, шоколадка, пять рублей денег и «Двенадцать стульев». Стандартный набор абитуриента, если не считать стульев — это мой талисман.

Через несколько дней — Олежка & Со, остряки-фаталисты, презирают любые экзамены. Пусть ботаны трясутся, судорожно листая Сканави, мы — на подоконнике, читаем вслух; к нам подтягиваются, любопытствуют, просят погромче; гогочут, пока дяденька в черном костюме зазывает нас из дверей с табличкой «БХА». Пора так пора! Раньше сядешь — раньше выйдешь, говорит Олежка, и двое ботанов по соседству нервно смеются; мы встаем, картинно обнимаемся, и будь что будет.

(Да ничего не будет — сдадим… Химфак — не мехмат, а при наборе в четыреста человек реальный конкурс гораздо ниже, чем пишут на стендах. Продрался через математику — дело в шляпе.)

С утра палило солнце и ни о чем, кроме заслуженного отдыха, думать было невозможно. Билеты на поезд куплены, белое платье осталось только подшить. Выбрать момент и закончить, иначе скандал, а зачем мне осложнения, перед самым-то отъездом?

Платье создавалось в строжайшей тайне, из метрового отреза ткани, выданного мне для пошива приличной юбки, т. е. хотя бы до колена, а еще лучше — до середины икры (мамино словечко, из словаря аквариумиста-любителя). Мама мотивировала свои требования тем, что все новое — это хорошо забытое старое, и что в моде снова миди и даже макси. Прозрачный педагогический прием, на который я купиться не могла. Пускай они у себя на работе носят миди и даже макси, а мне до зарезу нужно было короткое, я так решила.

Задачка безнадежная, вроде квадратуры круга. Согласно учебнику кройки и шитья, из этого кусочка можно было смастерить: а) юбку, б) передник и в) шортики. Но учебники я презирала: на глазок получалось проще и вернее. Приложил к себе, заколол булавками — и сразу видно, где отрезать, подогнуть или пристрочить… А глубину вытачек пусть считают другие, кому не видно.

Резать я не боялась никогда. Это у меня от бабушки, которая полжизни проработала костюмером в Большом театре, пока ее не поперли оттуда за — конечно же! — скверный характер. Бабушка была эдакой русской m-lle Chanel — прямая, стройная, с вечной папироской в углу рта и неиссякаемыми идеями о том, как из ничего сделать что-то. До войны она обшивала московскую богему, была знакома со множеством «интересных людей» и любила об этом поговорить. Во время ее рассказов мама заметно нервничала и под любым предлогом пыталась увести детей из зоны поражения. Но все бабушкины байки — и про бурные двадцатые, и про подлые тридцатые — я знала наизусть, как и поименный список ее мужей, возлюбленных и просто поклонников. И могла бы при случае дословно воспроизвести.

Да, бабушка была мировая. При такой наследственности, утешала я себя, мне совсем не обязательно строить выкройки на бумаге или носить то, что носят другие. Придумаю лучше.

И придумала. Верх на бретельках, высокая талия и юбка-колокольчик. Длина рискованная, но все-таки длина!.. И тем не менее я понимала, что если мама вовремя обратит внимание на мое новое художество, поездки в Одессу может не получиться. Слишком много отягчающих обстоятельств — город южный, нравы свободные, а мне семнадцать лет. Я прятала свое произведение в шкафу, намереваясь подложить его в чемодан в последнюю минуту. Еще три дня, каких-то три дня — и я буду далеко отсюда, в белом платье, у самого синего моря!..

В столовой было людно, но Баев сразу ввинтился в очередь, которая, повозмущавшись, расступилась. Стояли, стояли, вон за тем светилом науки. Как, девушка, вы не знаете, что он светило? Сейчас расскажу…

Я никогда раньше не была во взрослой столовой и растерянно оглядывалась по сторонам; меню в одном углу, раздача в другом, названия блюд ничему соответствуют — по внешнему виду сложно опознать, гуляш это или котлета, или печенка в сметане, все одинаково несимпатичное на вид. Не щелкай клювом, бросил мне Баев, принимая у распаренной работницы столовой тарелку, политую чем-то коричневым. Тут все несъедобно, но питаться надо, иначе протянешь ноги. Мне то же самое, сказала я распаренной. Она шмякнула то же самое на тарелку, но соуса явно пожалела.

— Вы только посмотрите на нее, — хихикал Баев за столом, — собрала все цвета радуги — тут тебе и свеколка, и морковочка, и зеленое яблочко. Как будто палитру подбирала, а не комплексный обед. Художественный склад у девушки, а она в химики подалась. Это какая-то ошибка природы. Химия, знаешь ли, портит руки и иногда лицо. Видела Коренева? Нет еще? Он у нас будет вести малый практикум. У него один глаз стеклянный, не шучу. Говорят, по молодости заглянул в лазер, очень захотелось посмотреть.

— Оставь девушку в покое, — сказал Богдан, — они у нас и так не задерживаются. Программа трудная, спецкурсы, математика с мехмата… Вы уже, наверное, обратили внимание, в методичке… Не обратили? А посмотрите вечерком. Если что — всегда рад помочь.

— Какой ты быстрый, — вмешался Баев, — помогать буду я. Хотя ей сейчас методички рановато открывать. Для начала надо научиться выживать в столовке, это же разбойничье гнездо. Запросто могут подсунуть кормовую свеклу вместо сахарной. Или от мертвого осла уши. Вкусный гуляш?

— Вообще-то не очень.

— Привыкай, теперь это твоя основная пища. Не бойся, козленочком не станешь. Я вот не стал.

— Помолчал бы лучше, — сказал Богдан, — видела бы тебя твоя мама.

— А что мама? Мама осталась бы довольна. Я соблюдаю ее главный завет — не бутербродничать. Даже суп иногда беру. Допивай свой свекольный компот и пошли. Ты не знала, что он свеклой крашеный? Ну ладно, ладно, не буду.

— Куда — пошли?

— Для начала учебники получим. Ты ведь не собираешься их таскать на себе, правда? Потом покажу тебе весь этот величественный комплекс, выстроенный во славу науки, а часиков в восемь посажу в метро, у меня дальше делишки кое-какие есть. Ну, годится идейка?

Наша англичанка, молодая и смешливая дама, говорила: в этой гоп-компании Игорь самый ответственный и интеллигентный юноша, у него прекрасное произношение и лучшая в группе лягушка. Лягушкой назывался звук [æ], который остальным никак не давался. Не бойтесь мимических морщин, граждане, язвила англичанка. Раззявьте рот пошире, челюсть до колен, как у него. Еще бы, подавал голос Олежка, он из спецшколы, ему положено, а мы дети итээровцев. Гарик, покажи, как ты это делаешь! Тот послушно показывал розовый, как вареная колбаса, язык, группа покатывалась со смеху. Мне не нравилось, что они смеются, но Гарика это нисколько не задевало. Его вообще было трудно задеть, с такой-то самооценкой.

Ладно бы спецшкола! Гарик был поразительно похож на молодого Пастернака, которым я тогда зачитывалась. Удлиненные скулы, чернота зрачка, Марбург, я загорался и гас, я сделал сейчас предложенье… Аллитерации, слог, свобода дыхания!..

Но для Гарика Пастернак был пройденным этапом. Жизнерадостный ребенок, вечный подросток, ворчал он. Экспрессия — и что за ней? Предпочитаю невыразительного Кавафиса.

Я не знала, кто такой Кавафис… Маркес, Касарес, Борхес… Пас, Лугонес, Фуэнтес… В нашей домашней библиотеке таких авторов не было, только классики.

Держи, говорил Гарик, принося очередную книжку. Завидую — в первый раз!..

(В первый раз!.. и усмешечка такая, мол, я-то давно ничему не удивляюсь…)

У моей прабабки, говорил он, было поместье в Литве, под Шяуляем, пятьдесят гектаров реликтового леса, конезавод, озеро, яхта. В революцию все бросила и сбежала. Теперь, по слухам, начинают возвращать, но нам не светит, прав нет.

(Никак не привыкну, что он это всерьез. Помнится, игрывал я на ковре «Хорасан», глядя на гобелен «Пастушка»…)

В Питере у него имелся фамильный собор, Преображенский. Тот самый, на пушках, который в честь воцарения Елизаветы Петровны возвели. Мой прадед когда-то был его настоятелем. Поедем в Питер — покажу. Жили неподалеку, на Литейном, в доме Антоновой, сейчас там магазин бытовой техники. Я прошлым летом поехал, постоял под окнами, но не зашел — к чему беспокоить посторонних людей?

(А я бы зашла, точно!)

Ладно бы прадед! А предки по материнской линии, упомянутые в «Евгении Онегине» — это как?!

И в какой же главе они упомянуты, спрашиваю. Небось в уничтоженной, десятой?

Не угадала, в третьей, ответил он горделиво.

И все-таки, кто?

Немного помявшись, Гарик процитировал: «Мне галлицизмы будут милы, // Как бурной юности грехи, // Как Богдановича стихи».

Я хохотала.

Балда, говорил он снисходительно, Пушкин высоко ценил поэму Богдановича «Душенька», о чем сообщает в своем письме к такому-то от такого-то месяца года. Ты письма Пушкина вообще читала или сказками ограничилась?

По вечерам мы читали книжки.

Не знаешь, кто такой Кортасар? Бедняжка, как же ты дожила до преклонных лет… эээ… в такой-то невинности? Засыпай, я почитаю вслух. Начнем с хронопов и фамов, с чего попроще, чтобы культурного шока не возникло. Неподготовленному читателю «Игра в классики» элементарно сносит крышу, а она у тебя и без того…

Мама спрашивает, не дать ли тебе еще одно одеяло. Я давно подозревал, что они хотели девочку. Короче, если так пойдет и дальше, то мне придется выселяться из собственной комнаты. А что твои родители говорят?

Моя мама души не чаяла в Гарике. Наконец-то, радовалась она, у нас появилась надежда, что мы пристроим Аську в надежные руки. Но папа не мог сдаться так быстро. Они с Гариком долго ходили кругами как два павиана, выясняющие на расстоянии, чего можно ожидать от противника, и потом папа остановился на умеренном скепсисе. Образование и воспитание — великое дело, говорил он. Они многое компенсируют, если не все. На том и порешили.

Май в разгаре, мы заканчиваем неорганический практикум. Каких-то две недели — и не надо будет умолять Володьку в очередной раз поставить мне в журнал плюсик вместо «опозд» или «нб». Чем ближе к лету, тем труднее удержаться в рамках учебного плана. Я с досадой думаю о том, на что мы тратим лучшие годы жизни, синтезируя вещества, которые стоят перед нами на стеллажах, только они там гораздо чище и качественней. Отсыпаем, смешиваем, греем, сушим, запаиваем, а время-то идет!..

Из предпоследней темы мне достался синтез оксида свинца, а на полке — буквально рукой подать — как раз находилось то, что нужно. Рассыпчатый порошок, на этикетке баночки простенькая формула «Pb3O4», мелкими буквами «сурик», нежное рыжее животное, новорожденная лань на тоненьких ножках, количеством не то три, не то четыре, это как художник изобразит.

Сомнения терзают молодого ученого — не проще ли?.. И тут в практикуме появляется Баев, которого мы давненько не видели. Поговаривали что: 1) она от него ушла и он в запое, 2) пришла повестка и он в армии, 3) ему просто все надоело.

Какая «она» имелась в виду, неясно. Татьяну он бросил, быстро завел другую, и опять некрасивую, — почему-то они у него были как на подбор, — но и ее надолго не хватило. Зимой Баев появился со старшекурсницей с истфака, она была очень умная, очень. Ее звали Лия, и глаза у нее были грустные. Огромные черные глаза, как у княжны Мери, сказал Олежка. Долго не протянет.

Лия продержалась дольше всех, мы даже успели с ней подружиться, как вдруг Баев снова решил все переиграть.

В последний раз я видела ее после решающего разговора. Баев может быть очень жестким, если нужно, сказала она спокойно. Перегрызает горло безболезненно, одним движением, но зато как артистично!.. Я аж заслушалась. (Лия вынула из сумочки пачку «Родопи», чиркнула зажигалкой, а ведь полгода назад она не курила, я точно помню). Держись от него подальше, мой тебе совет. Впрочем, кто бы говорил… В свое время я получила аналогичный наказ от другой заплаканной вдовы. Но мы не будем плакать, потому что жизнь продолжается, или ЖП, и она прекрасна.

Чувство всеобщей сопричастности, когда можно быть вместе и порознь, по двое и по трое; ощущение собственной прозрачности, когда ты как осколок стекла, в котором солнце, умножаясь, слепит глаза, яркое и хрупкое одновременно; стоило только распрощаться и пойти дальше, как это чувство померкло, сдулось, лопнуло, наткнувшись на Гарика и его голос, на его бодрое терпение, с которым он уводил меня подальше от того злосчастного места; ты идешь? идешь или нет, мы опоздаем! — чертов практикум, я иду, иду! если сумею отвести взгляд.

Гарик продолжает там, где его прервали — об имущественных вопросах, о бревенчатом доме, который, как выяснилось, стоит неправильно, незаконно; его надо сносить и строить заново, или бегать по кабинетам с бумажками, и он бегал; я отстоял наш дом, правда, нам это влетело в копеечку, ну неважно; у соседей теперь есть лошадь, представляешь, маленькая лошадка как раз для тебя, летом можно будет покататься, я спрашивал.

Так мы пойдем завтра или нет? К Воланду?

А ты хочешь?

Хочу, конечно.

Хорошо, давай пойдем. Давно я там не был.

Выводила старательно, потом бросила ручку и засмеялась. Милая моя, кому ты пишешь? Кому из них двоих? Получается, что обоим сразу, вот в чем загвоздка.

День декаданса продолжается. Игра оказалась увлекательной — доведем же ее до конца.

На последней контрольной была задачка на разделение переменных, и ты ее не решила, а Гарик удивился — это же так просто, смотри. И разделил. Иксы справа, игреки слева, те и другие инкогнито, но каждый теперь на своем месте.

Прекрасный метод, попробуем?

Игреку (в бумажном варианте — левая колонка — Ред.)

Ты получился слева, а должен быть справа. Такой правильный, такой ортогональный, как базис, на котором можно провести любое преобразование, упростить, разделить, построить. Одеваться по погоде, жить по плану…

Ох, не верь всему, что я говорю. Ведь это от злости, но откуда бы ей взяться?

И вовсе ты не такой.

У тебя не только лягушка самая лучшая, ты вообще вне конкуренции.

Почему ты решил, что я ничего не помню? Вот, слушай.

Середина апреля, земля оттаяла, она не предаст, она вся — солнце. Мы медленно перемещались по университетскому парку, от лавочки к лавочке, чтобы успеть снова поцеловаться, потому что физкультура подходила к концу, а ты согласился пропустить только физкультуру.

В промежутках между двумя лавочками ты рассказал, как первого сентября пришел в аудиторию № 437, группа еще не собралась, и ты занял место у окна, возле чахлого фикуса, которому определенно тут не нравилось, еще бы — собирать пыль, абсорбировать вредные вещества, вытяжки-то на все не хватает. Следом появился румяный парень с комсомольским значком, Володечка Качусов. Пришла Наташка, села в первый ряд, достала зеркальце, быстро оглядела себя, успокоилась, приготовилась внимать. Потом ввалилась толпа человек десять, трудно было понять, кто есть кто. Вплыла Леночка Баркова, выражение лица у нее было скучающее, она сразу же выставила баллы всем присутствующим, подсчитала на своем внутреннем арифмометре, и никто не дотянул до нижней границы. Потом, сказал ты, зашла еще одна девица в короткой юбочке, постояла в дверях, выбирая, куда бы ей приземлиться, направилась ко мне, но не дошла, села чуть поодаль, положила сумочку на стол, достала конфету, освободила кое-как от обертки и сунула в рот. И я почему-то подумал — вот моя будущая жена. Глупо, да? Ведь ты меня даже не заметила.

Ошибаешься, заметила. Ты был какой-то обросший, после лета, наверное. Еще помню, как ты вскочил, когда назвали твое имя, опрокинул стул. А потом ты посетил парикмахерскую и превратился в аристократа. Леночка подкорректировала свои калькуляции, но было поздно. Ранняя седина, тонкие пальцы виолончелиста, сострил Олежка, а потом выяснилось, что ты таки да, учился восемь лет. Правда, слушать это невозможно. Играешь ты средне, уж прости, но седина тебе к лицу.

А дальше? Наше лето, старый дом, велосипед у двери, письма из соседней комнаты, когда было трудно говорить, чтобы не сказать слишком мало или слишком много, последнее штормовое предупреждение, письма, все чаще грустные, обложные дожди, слоистые сны…

Наверное, стоит попробовать снова и

Ведь не может это закончиться так нелепо

Иксу (в бумажном варианте — правая колонка — Ред.)

И откуда ты свалился на мою голову! Вернулись в Москву, первым делом пошли искать тебя. Гарик поплелся за мной, проклиная все на свете, но не мог же он пустить это на самотек.

Столкнулись у главного входа, ты был с Самсоном, в той же джинсовой курточке. Мы узнали, что ты снова студент-первокур, довольный жизнью, купающийся в Самсоновых благодеяниях. Поболтали, разошлись. Я, между прочим, даже не оглянулась. Институт фаворитизма, вздохнул Гарик, миньоны великого и ужасного Самсона, председателя земного шара, с карманами, полными талонов на бесплатное питание. За что такое счастье, как ты думаешь?

А я не думаю. Я потом у тебя поинтересуюсь, при случае, если он когда-нибудь настанет.

Вчера днем была у Шурика Блинова, опять прогуливала, потому что он обещал научить целоваться как-то по-особенному. Из любопытства я решила попробовать, но не обнаружила ничего интересного в способе имени Блинова. Было скучно и где-то нехорошо, хотя поцелуи получились совсем невинные. Я согласилась только потому, что без эксперимента Шурик отказывался сообщить, где именно ты живешь и что поделываешь. (Вру, конечно. Вообще-то мне нет дела ни до тебя, ни до твоего телефона.) Шурик проводил меня до дома, дело было заполночь и я не знаю, успел ли он на обратную электричку. С тех пор я его не видела. Получила три записочки укоряющего содержания, что, мол, обучение надо бы продолжить. Дурак. Сразу видно, бывший спортсмен.

У тебя теперь насыщенная жизнь, интересная, как нам когда-то рассказывали первого сентября. Надо же, войти в одну воду дважды. Снова закрутить с Лией, снова бросить ее… Почему-то мне кажется, что твои глаза выцветают. Ты запутался?

Ты совсем запутался в своих историях. Или дело в расстоянии?

Оно стало невозможно большим. Я хочу видеть тебя, видеть тебя. Вот, написала, а легче не стало. Видеть тебя.

После той прогулки в ящике по Патриаршим прудам я, кажется, потерпела крушение и высадилась на необитаемый остров. Рядом перевернутая лодка с пробоиной в днище, запасы провизии подходят к концу. Где они, твои талоны на бесплатное питание?

Высаживая меня из лодки, ты промурлыкал:

Я бы мог написать тебе новую роль,

Но для этого мне слишком мил твой король

Я услышала, а Гарик?

Ну и что мне теперь делать? Воспользоваться добытой за поцелуй информацией? Позвонить Самсону и сказать — а попросите к аппарату Раздолбаева, негодяя и прогульщика, из учебной части беспокоят?

Нет уж, ищи меня сам.

Я знаю, ты не будешь, это не в твоих правилах, тем более

Лист закончился, письма нет. Не отправлены оба.

Осень, и никакого солнца.

Грозный сидел за столом, читал реферативный журнал и тоже жевал булочку. Пахло растворимым кофе. Я порадовалась совпадению вкусов — булочкой была «слойка свердловская», моя любименькая. Потопталась еще немножко:

— Здравствуйте, Иван Васильич. Вызывали?

— А, здрастье-здрастье. Склодовская-Кюри, собственной персоной… — Он поспешно засунул слойку в карман халата, как будто есть на рабочем месте неприлично. — Ну и как вы этого добились?

— ?

— Толщина пленки 125 микрон, это на 12 меньше, чем у меня. Ровная, как бабушкин блинчик. Температура перехода 73 К, не рекорд, но в эпсилон-окрестности. Как вы это объясните?

— Я больше не буду, Иван Васильич.

— Нет уж, вы, пожалуйста, будьте. Готовьтесь к семинару. Диаграммки там, таблички, чтобы все как у людей. Завтра придут повторные спектры, сами отследите. У вас есть собственная ячейка? Нет? Пора завести. Хотя… нетрудно предположить, как было дело. Ира вам рассказала, как надо капать, и вы капнули, от балды?

— Наверное.

— Новичкам везет. Третьяков уже оповещен, говорит, интересный финт получился. Но вы, конечно, понимаете, что из этого ничего не следует?

— Понимаю.

— Это не наука и даже не технология, а чистая случайность. Но пленочку вашу мы погоняем, погоняем. Интересные у нее свойства получились… Ира говорит, вы поете и на фортепиано умеете?

— Умела. Теперь нет.

— Жаль. В жизни всякое пригодится может. Тонкая моторика, например. Ну ладно, идите. Капайте дальше, а вдруг что-то еще накапаете, — благословил меня Кузнецов, и переключился на журнал, шаря в кармане в поисках слойки.

Аудиенция была окончена.

Впервые я увидела Нинку, когда мне было четыре, а ей целых семь. Я сидела на кухне, ела полдник, и тут позвонили в дверь. Наконец-то! — сказала мама и побежала открывать. Ниночка приехала! — сказал папа и тоже побежал. Ага, приехала, села на поезд и приехала, подумала я сердито. Высадилась на вокзале, забросила чемодан в электричку, потом в автобус, доволокла до подъезда… подпрыгнула, дотянулась до кнопки звонка — и вот наконец-то…

Ну что ж, зато я осталась на кухне одна. На столе — вазочка с конфетами, сахарница и банка варенья, три запрещенных объекта желания. Времени в обрез, поэтому надо быстро принять решение. Варенье придется исключить — медленно льется, а по вкусовым ощущениям заметно уступает шоколаду. Итого две конфеты в карман, одна под язык. Теперь сахар.

Я открыла сахарницу и жестом горниста, трубящего зарю, высыпала в рот все, что могло высыпаться. На столе образовались мини-барханы, за пазуху тоже попало. Слизывать со стола с полным ртом неудобно. Что же делать?

Мамин голос: Ася, иди скорей к нам, познакомься с сестренкой!

Я поплелась на зов. В прихожей стояла беленькая девочка и держала в одной руке такую же беленькую куклу, а в другой — лакированную сумочку. Настоящую, с металлической защелкой и карманом на молнии. Я никогда раньше не видела таких сумочек, и таких девочек, пожалуй, тоже. Она была тихая и серьезная, как одинокое летнее облако.

Здравствуй, Ася, сказала она. Это тебе. И протянула мне сумочку.

От неожиданности я открыла рот, потом поняла, что надо бы сказать спасибо, промычала что-то, сахар посыпался изо рта… Мама засмеялась — так, все ясно. Иди-ка приведи себя в порядок и возвращайся к нам.

— Папа, психология тоже наука. Не такая, конечно, как ваша физика, но вполне сносная.

— Психфак — звучит не слишком симпатично, — сказала старшая сестрица Катя. Самая уравновешенная в доме, к ней даже папа прислушивается. У нее, как у неваляшки, по центру тяжести грузило присобачено, не раскачаешь. Будущая учительница математики. Непогрешимый идеал.

— Знаю, — огрызнулась я, — но твой пед не лучше.

— Значит, есть надежда, что они тебя вылечат, — съязвила младшая сестрица Вика, которая в ту пору уверенно входила в подростковый кризис и вовсю претендовала на право участвовать во взрослых разговорах.

— Тихо, кукушки, раскудахтались, — цыкнул папа. — Давайте дослушаем оратора, уже интересно.

— А это все, — сказала я, предчувствуя нехороший финал. — Сдам бе… обходной лист, заберу документы, начну готовиться. За два месяца успею.

— Ну вот что, — заявила мама, которая до сих пор сидела молча, — твой выбор — это твой выбор. Мы в нем участия не принимали и примать не будем. Готовься сама, отца не трогай. Отец, ты слышал? Никакого пособничества. Заварила кашу — пусть ест.

— Алена, ты чересчур категорична, — сказал папа примирительно. — А что если перед нами взвешенное решение? Хотя по внешним признакам не похоже… Пусть пробует, ей же в армию не идти.

— Лучше б она в армию пошла, — опять подала голос Вика. — Там из нее дурь повыбили бы. Ей от вашего либерализма один вред. Она всю жизнь делает то, чего хочет ее левая нога, она у нас исключение. Мы с Катей такой свободы и в глаза не видели.

— Дура, — сказала я с достоинством. — Тебе свободу дай, так ты покажешь, где раки зимуют.

— Хватит с меня!.. — взорвалась мама, вскакивая со стула. — Ты можешь делать все, что заблагорассудится — поступать, не поступать!.. Стол и дом по-прежнему твои, но от меня ты больше слова не дождешься, — и ушла, хлопнув дверью.

— Допрыгалась, — сказала Катя. — Могла бы подготовиться заранее, продумать, что собираешься говорить… У матери, между прочим, и без тебя проблем хватает. Затаскали по врачам, кардиограмма никудышная …

— Катя права, — согласился папа. — Но ты молодец, что поставила нас в известность, хотя бы задним числом. Однако в данном случае, — он перешел на официальный тон, что тоже было дурным знаком, — я вынужден отказать тебе в помощи, чтобы не расстраивать маму. Возьми наши старые тетрадки, я их сохранил. Как знал, что снова пригодятся.

— В крайнем случае запихнем тебя в пед, — сказала Катя. — С условием, что ты не будешь работать по специальности.

— И выйдешь за Гарика, — добавила Вика. — Он такой душка! Душка-лягушка.

В моей комнате уже обитали две девицы-старшекурсницы. Встретили без особой радости, представиться не захотели. Перед сном долго шептались, я невольно прислушивалась, улавливая обрывки разговора: «безнадежный нарцисс», «это твоя проекция», «а чего же ты хотела, милочка, когда он такой астеничный» и т. д. Речь точно шла о мужчинах, но «проекция» как будто относилась к геометрии, а «астеник» напоминал астматика и симпатий не вызывал. Нет, милочке не надо было клеиться к астенику, факт. Я подумала — выучусь и буду как они, но внутри что-то запротестовало без видимых причин.

Наутро я оклеила свой угол фотографиями битлов и уехала домой, за вещами. По возвращении обнаружила в своей комнате пятерых юношей, которые сидели на пяти кроватях и лучезарно улыбались. Со стены столь же лучезарно улыбался Пол Маккартни, третьего дня посаженный мною на клей «Момент». Я извинилась и вышла за дверь, чтобы проверить номер комнаты. Он был правильный, то есть мой. Недоумевая еще больше, вернулась обратно. На вопрос «кого ищешь?» ответила невпопад, что, мол, живу здесь, недавно въехала и вот что-то не въезжаю…

— А, понятно!.. Ты пострадавшая, — сказал парень, сидевший на кровати у окна. — Сейчас объясню.

Оказывается, мои соседки решили сменить обстановку и воссоединиться с двумя другими знакомыми ДАСовками. Составив сложную обменную цепь, на последнем этапе махнулись жилплощадью с юношами, вынесли мои вещи в коридор и там их бросили. Чудное антикварное одеяло, выданное при заселении, пропало. Кое-какие вещи сберег Шурик, тот самый, который теперь сидел под битлами.

Это катастрофа, вздохнул юноша, возлежащий на кровати у окна. Все комнаты заняты, тебя не пустят. Никто не собирается жить впятером, мы одни такие дефективные. У прочих есть в запасе мертвые души, справки и так далее. А на входе — баррикады. Приготовься.

Ерунда, сказал Шурик. Мир не без добрых людей. Будем искать.

Для начала он попытался поднять мой боевой дух. «А я похож на Гальперина, все говорят. Похож, правда?» Наверное, я отреагировала недостаточно живо. «Как! Ты не знаешь?! Это же наш великий психолог! Сейчас расскажу, но для начала познакомлю тебя с…» Конца фразы я не расслышала — Шурик убежал, и возможно, за Гальпериным. Юноша у окна достал из тумбочки хрестоматию и показал мне портрет видного советского психолога (и правда — похож), а также сообщил, что Шурик известен в узких кругах под именем Велосипед. Во-первых, благодаря своим джон-ленноновских очечкам в круглой оправе. Во-вторых, потому что он все делает быстро — говорит, ест, перемещается. Жди, скоро вернется.

Шурик вернулся через минуту с другим психологом, поразительно смахивающим на Джорджа Харрисона. Джорджа звали Зураб или Зурик. Они посовещались и составили список недоукомплектованных комнат. И мы пошли по списку втроем.

Я проводила свободное время, глядя с четырнадцатого этажа на улицу имени какого-то революционера, на снег с дождем, играла на дудочке, слушала музыку. Риноцерус приходил не вовремя, сидел долго и бессмысленно, молчал, сопел, иногда бормотал что-то вроде «Эх, ты…» и, путаясь в веревках и флажках, шел на выход несолоно хлебавши (не соло нахлебавши, говорила Танька).

Веревки и флажки возникли в результате очередного переустройства комнаты. Танька фонтанировала разного рода идеями, поэтому обстановка менялась до неузнаваемости каждый раз, когда Таньку снова озаряло. Неприкосновенным оставался только картонный шкаф, которым мы отгородились от Михалины, собрав его из коробок еще в начале осени, в период массовой продажи бананов. Целый месяц мы бродили по улицам в поисках коробок с надписью «Chiquita» и волокли их домой, потом купили скрепок и принялись за дело. Стена была практически готова, когда в одном из ящиков обнаружилась свеженькая банановая гроздь, и мы устроили вокруг нее ритуальные пляски в знак признательности сочувствующим богам, а затем подарок был ритуально съеден.

Ближе к зиме Танька раздобыла длинные тельняшки, которые можно было носить как короткие облегающие платья, опутала наш угол веревками, развесила флажки, а я поселила в нескольких эксикаторах, оставшихся от прошлой жизни, стайку неоновых рыбок (эксикатор — это химпосуда такая, она прекрасно заменяет аквариум), после чего в нашем углу комнаты немедленно образовалась всеобщая рекреация. Танька говорила — они идут сюда косяком, чтобы посмотреть на облегающие платья, а я говорила, что на эксикаторы. Соседки же начали потихоньку ворчать, что в комнате теперь не протолкнуться, в особенности после девяти.

Впрочем, их быстро отвлекла весна. У Михалины начался комсомольский роман. По вечерам в нашу дверь стучался некий Ярик, отличник-активист, Михаськин однокурсник. Отличники садились за стол, пили чай и приступали к учебе. Голова к голове разбирали конспекты, выписывали определения, критиковали буржуазную науку. Даже Юля, которую мы с Танькой после сдачи экзамена по антропологии прозвали мармазеткой, потому что она напоминала маленькую сердитую обезьянку, приходила домой с цветами и совершала обход по этажу, везде спрашивая вазочку и демонстрируя свой букет.

Вот увидишь, говорила Танька. Скоро. Если уж Юлька себе нашла, то за нами не заржавеет. Главное, не мелочиться, понимаешь?

Я понимала. Понимание было полным и распространялось на глубинные слои личности. По ночам мы вели осмысленные диалоги, сопровождающиеся громким хохотом — и все это во сне. Танька спрашивала, я отвечала, и наоборот. Юля и Михалина бодрствовали, добросовестно исполняя нашу просьбу — уловить тему разговора, записать хоть что-нибудь. Но каждый раз получалось одно и то же: мы отлично понимаем друг друга, нас — никто.

Астрология была моим очередным антинаучным увлечением. Я втянулась в нее, потому что втянулся папа. Накупил книжек, изучил птолемеевский «Альмагест», за пару недель освоил несколько современных систем, дело-то нехитрое. Естественно, он не верил ни в какие космические вибрации, а просто развлекался на досуге. Его развлечения всегда были связаны с вычислениями, вместо вечерней гимнастики он интегрировал, и астрология на какое-то время стала для него легкой комбинаторной разминкой.

Я тоже не верила, но вычисляла с азартом. Мне нравилось составлять звездные портреты своих друзей и знакомых, я набирала статистику. Похоже или нет? Памятуя о том, что незабвенный Иван Петрович Павлов создал свою теорию темперамента, вдохновленный учением Гиппократа, я намеревалась приложить астрологию к психологии. За идеей звездных влияний наверняка пряталась другая идея — о базовых компонентах личности. Сколько их и за какие процессы они отвечают? Я тогда не знала, что с этой задачкой уже пободался другой великий психолог — Карл-Густав Юнг, и что за подобные проекты берется каждый второй неофит факультета психологии.

Прогнозы меня мало интересовали, я их не составляла, даже если очень просили. А вот натальные карты и гороскопы — запросто. С течением времени их скопилось десятка три, и я заметила, что количество совпадений явно превышает порог случайного. Но иногда получалось смешно, особенно с Гариком.

Гороскоп Гарика оказался перенасыщен гармоничными аспектами. Помимо замкнутых конфигураций обнаружились многообещающие незамкнутые, которые вступают в игру при наличии благоприятных внешних влияний. Попадись он в руки хорошей женщине, она бы замкнула их куда следует, однозначно. Что касается его внешности, то это был, судя по констелляции небесных тел в первом доме, тучный дядька («внешность городничего» — так сообщал учебник) и большой начальник, второй дом указывал на серьезный источник дохода, а прочие — на счастливую семейную жизнь.

(Слушай, а тебя случайно в роддоме не подменили? — спрашивала я. Где все это великолепие, куда ты его дел? Внешние влияния не благоприятствуют?)

Танька выходила многодетной матерью, что тоже очень удивляло. Года через два она должна была эмигрировать, причем навсегда. Меня этот вариант не устраивал, но зато он устраивал Акиса, который планировал по окончании университета вернуться на родину. На шее Акиса, согласно гороскопу, висело четверо или пятеро детей, то есть на один-два больше, чем у Татьяны. Разберемся, говорил он, согласуем как-нибудь. Акису нравилась Татьяна, и он просил, чтобы я там что-нибудь подмухлевала и мы могли совместными усилиями убедить ее эмигрировать именно на Кипр. Я просчитала резонансный гороскоп на них обоих — безрезультатно. Их карты не симпатизировали друг другу и создавали бесконечно напряженную комбинацию. Но Акис не унывал: человек — кузнец своего счастья, астрология фигня, Танька не устоит. Поведу ее сегодня в «Прагу», давно собирался.

Зурик тоже получался с ног до головы гармоничный, пробы ставить негде. Скучно… И вдруг мне до смерти захотелось заиметь в своей коллекции Баева. Что у него там в первом доме? А в седьмом, захихикал внутренний голос, не хочешь ли узнать, что у него в седьмом (согласно учебнику, седьмой был домом брака)? Как насчет резонанса?

Пробовала кидаться чернильницей, но голос не умолкал. Яркая индивидуальность!.. Для статистики!.. И тогда я решила, что позвоню только затем, чтобы выяснить день его рождения и успокоиться.

Нашлась всего одна двушка. Я загадала, что если автомат сожрет ее, как он обычно и поступал с первой жертвенной двушкой, то перезванивать не буду. Но автомат, по-видимому, был сыт.

— Попросите, пожалуйста, Баева, — сказала я официально, потому что боялась нарваться на Самсона. Номер-то старый — тот самый, выторгованный у Шурика за поцелуй. Значит, Баев по-прежнему жил с Самсоном, как сыр в масле.

— Девушка в белом халатике? Привет, — раздался знакомый голос. — Ты еще в халатике?

— На данный момент в тельняшке. Мы с Танькой обе в тельняшках. Нас мало потому что, — ну сказала глупость, с кем не бывает.

— Кто такая Танька?

— Мое второе я. Самая тонкая талия на курсе.

— Понятно. Познакомишь. Я к тебе собрался, не возражаешь? — спросил он деловито. Наверное, вот так кладут бумаги на подпись тупому начальству.

— Прямо сейчас? — оторопела я.

— А что? Ты страшно занята?

— Типа того.

— А когда освободишься? Часика через два?

— Это вряд ли. Скорее, денька через два. У нас начинается практикум в анатомичке, если бы ты знал, как это увлекательно, сколько сил требует и вообще.

— Ох, какие мы занятые. Незнакомые покойники нам дороже знакомых друзей.

— Да какие там покойники… Мы только препараты изучаем. Слушай, я чего звоню, собственно… Я тут статистику набираю… Короче, мне нужен день твоего рождения.

— Статистику чего? — спросил он ехидно. — Дней рождения всего человечества? Ладно, послезавтра объяснишь. Не поверишь, но мой день рождения сегодня. Хотел тебя пригласить, но ты слишком долго шла к телефону. Если не ошибаюсь, пять дней и что-то около шестнадцати часов.

— Поздравляю.

— Эх, ну разве так поздравляют!.. Вот если бы ты сейчас плюнула на свой практикум, — а я знаю, ты можешь, — да прикатила бы к нам…

— Данька, я не могу, честно.

— Данька — это уже лучше. Хочешь еще что-то спросить?

— Да. Место и время рождения.

— Тоже для науки? Ну, место ты знаешь, городок на Днепре, я тебе говорил. А время самое что ни на есть подходящее. Два часа ночи. Маменька, наверное, не выспалась.

— Два часа ровно?

— Если хочешь, я позвоню родителям и уточню. Но как им объяснить, кому это надо и для чего?

— Ладно, не парься. Поздравляю еще раз, расти большой, в духовном смысле, конечно.

— Ты имеешь в виду — расти над собой? Пробовал, не получается. Выше только звезды. Кажется, я понял, для чего тебе статистика. Ну давай, считай. До послезавтра успеешь?

(Черт. Засветилась, причем в такой недвусмысленной форме, что придется позорно бежать с поля боя. К папе на два дня. Покажу ему новые случаи, пусть думает.)

Все утро, пока у Рощина шли приготовления, я лихорадочно обсчитывала casus Baevi. Стол, заваленный эфемеридами, разноцветные фломастеры, халдейские справочники — за пару часов нужно было обработать баевскую жизнь, чтобы обеспечить пути отступления на тот случай, если он снова сочтет ситуацию легко прогнозируемой и спросит, зачем я пришла. Любопытные интересовались, но я говорила всем одно и то же — иди себе, не тронь моих кругов. Ближе к обеду в комнате бесшумно возник Рощин, постоял за спиной, задал двусмысленный вопрос: «А не Данила ли теперь твой клиент?», потом небрежно ткнул пальцем в карту и сказал: «У него ретроградный Марс в Близнецах. Я бы на твоем месте подумал». Одного взгляда на мои таблицы ему было достаточно, чтобы определить — куда и, главное, зачем я сегодня еду.

Рощин наклонился, чтобы рассмотреть детали. Ба! Да тут вон какая история… Луна в Козероге, поврежденная. Сатурн на кармических узлах в доме смерти. Авантюрист, бабник, нелады с законом. Что еще? Рационализм, безответственность, железное здоровье. А вот эта фигура должна замыкаться при транзитах. Дай сюда калькулятор, возьмем точные квадратуры… Он придвинул второй стул, сел рядом со мной и углубился в расчеты. Закончив, многозначительно посмотрел на меня.

— Елки-палки, ну и дела. Ты вообще в своем уме?

— Да, я тоже это обнаружила, но ведь астрология — лженаука.

— Не понимаю, как можно связываться с человеком, у которого нет ничего ни в доме личности, ни в доме творчества, ни в доме семьи, — сказал Рощин.

— Зато у него вот тут неплохо, — кивнула я на скопление планет в Водолее.

— Своеобразный профиль. Хотя и без карт видно, что за тип. — Рощин поднялся, сунул руки в карманы, покачался взад-вперед, с носка на пятку, потом сказал: — В этом деле тебе никто не советчик. Ты у нас взрослая, самостоятельная. Короче, взрослая, через полчаса у нас. Жду.

Через полчаса Зурик был еще в фартуке.

Ему очень идет, сказала Танька, он офигенно похож на князя. Света тут же занервничала, хотя знала, что мы пришли не за тем. Без сомнения, они были в сговоре и роли уже распределены. Акиса услали в кондитерскую за плюшками, чтобы он сразу не проболтался. Но он быстро вернулся, сел напротив и весь обед делал нам большие глаза.

Ели мы с Танькой молча, иногда задавали вопросы, с набитым ртом — а это как называется, а что ты сюда положил? Зурик объяснял, слова были незнакомые — пхали, цабеле — мы переспрашивали. Эх, девочки, особых секретов-то и нет, было бы хорошее мясо. В Москве это такая редкость!..

— А что мы, собственно, отмечаем? — не выдержала Танька.

— Мы пропиваем гонорар Зурика, да? — спросила Света у Рощина. Тот кивнул. — За статью в журнале «Вопросы психологии». Жаль, ее вдвое сократили — на двадцать рублей можно было бы гулять с большим размахом.

Зурик грустно посмотрел на нее и вздохнул:

— Светка, при чем тут рубли.

— Действительно, ни при чем, — сказал Рощин. Акис насторожился и мы поняли, что процесс входит в решающую фазу. — Я беру тайм-аут и уезжаю на месяц домой, в город Бердичев. Да, Татьяна Сергевна, есть такой город, где-то рядом с вами. Отдохну, закончу диплом. Желающие могут присоединяться. Моя мама, между прочим, готовит не хуже Зурика.

— Ася, соглашайся, — сказала Света.

— Почему это я должна ехать в город Бердичев в разгар учебного года к незнакомой маме? — поинтересовалась я.

— Потому что будет лучше, если вы сначала познакомитесь, а потом мы поженимся. Учти, это заявление при свидетелях. Поедешь со мной, и я не буду к тебе приставать, если ты, конечно, сама не захочешь. — Света прыснула в тарелку, Акис открыл рот. Какое у меня было выражение лица, не могу сказать точно, наверное, такое же, как у Акиса. — Покажу город, а потом привезу обратно по первому же требованию.

Танька, изрядно навеселе, перебила: мое условие — каждый день по шоколадке. Рощин: согласен. Еще вопросы? Света: у нас с Зуриком бутылочка шампанского припасена. Откроем ее, поймаем машину и поедем в ЗАГС.

Акис сидел недвижим, Рощин смотрел на меня через стол и смущенным не выглядел, наоборот. И тут Татьяна внезапно протрезвела, поднялась, покачнулась и уверенно заявила: «Нам пора». И попыталась дойти до двери. Я выбралась из-за стола, подхватила Таньку и под крики: «Вы куда? а шампанское?» — повела к выходу, невежливо ответив: «В другой раз».

Уложила ее в постель, поставила на тумбочке бутылку воды. «Не забудь, что я выторговала тебе шоколадки. Подозреваю, правда, что Рощин просто прикололся на твой счет — он же не дурак, отнюдь. Ты ему отказала, он и рад. Баба с возу, кобе… кобыле легче», — пробормотала она и уснула.

1.02. 19 ч. 05 м.

Странное ощущение, как будто я снова собираю вещи, и вместе с тем никаких вещей не нужно. Бросить все — банановый шкаф, дудочку, Дюрера, рыбок, эту комнату-курятник, разгороженную на закутки…

Постой, постой. А с чего бросать-то? На текущий момент поступили три предложения: о переезде на Лубянский проезд, потом в город Бердичев, и еще одно невнятное куда-то в Коми-Пермяцкий АО. Коми, это где такое? Вечная мерзлота, дома на сваях, скважины… Кстати, я забыла написать — Олежка такой смешной. Они все смешные. Но тот, с ретроградным Марсом, еще ничего не предлагал. Он смешным быть не собирается.

Более всего волнует, однако, извечный женский вопрос:

ЧТО МНЕ, СПРАШИВАЕТСЯ, СЕГОДНЯ НАДЕТЬ?!

Пожалуй, Танькины джинсы подойдут, если я смогу их застегнуть.

Все назад, я делаю первый шаг, хотя считается, что девушка не должна и т. д. И тем не менее — я начинаю движение в сторону весны.

(А мне кажется, ты просто тянешь время. Зажмурься и прыгай. И не забудь потом отчитаться.

Твой дневничок.)

Кажется, именно в тот момент я навсегда потеряла интерес к астрологии.

Конферанс закончился. Начиналась, если не ошибаюсь, лирика.

Доказано: человек может питаться табачным дымом и кофе. В начале весны тело состоит из воздуха и света, ему ничего не нужно или оно так тихо говорит, что мы не слышим. Мы временно оглохли для всего, что не относилось… к любви? И не выговоришь. Впрочем, как бы это ни называлось, нельзя было терять ни секунды.

Я так рад, что ты пришла. Я думал, ты уже не придешь.

И вот уже нет никакого «я»; на его месте возникает «мы», а «мы» упирается в целый мир; лбом ко лбу — любопытные глаза, улицы, бульвары, деревья. Сопряженное с нами и есть мир: мы будем счастливы — и он. Если ты не убежишь от меня восвояси под каким-нибудь неубедительным предлогом, к дяде на вокзал, или к жениху-аристократу, или на последний автобус, то мы спасем этот мир от зимы, которая в нем разлита как ртуть, попряталась по щелям и глядит оттуда крошечными злыми шариками.

Превратим ее в золото, зиму в лето. Ты должна знать, как это делается, ты же дольше на химфаке училась. Трансмутации элементов входили в вашу программу? Поддержание оптимального режима влажности в процессе выращивания гомункулуса? Хотя бы философский камень Коренев успел вам показать? Надеюсь, ты отломила кусочек. Конечно, отломила. Вечно у тебя карманы набиты черт-те чем — шарики, каштаны, шматочки серы, обмылочки бора. Я однажды видел в практикуме, как ты совала бор в карман. Он красивый, хотя и ядовитый — это я говорю на тот случай, если ты его до сих пор не выкинула.

Ты кошка на веточке, которая забралась высоко и смотрит. Ее невозможно сманить оттуда какой-нибудь любительской колбасой или вареным минтаем. Она спрыгнет, когда захочет, и не раньше. Два года я торчу под деревом — а она ноль внимания. Решайся уже, иначе минтай протухнет и ты не узнаешь, какой он был на вкус.

Над городом, у огромного окна, распахнутого настежь, пока не замерзнешь

(я замерзала быстро и закрывала, он смеялся — разве ж это холод!..)

сидели, обнявшись, молчали, это длилось и не длилось, потому что времени не было, а снаружи оно шло своим чередом, иногда вторгаясь к нам в виде так называемых нормальных людей, которые работали, учились, сдавали экзамены, ходили в столовку, приносили нам какую-то еду, вовремя снимали с плитки чайник, короче говоря, занимались делом. На фоне нашего благополучия они казались особенно родными, милыми и немного жалкими. Мы ощущали себя обладателями неуничтожимого золотого запаса, и желали, чтобы так было у всех, и сочувствовали обделенным.

Танька переехала в высотку, в профилакторий, и у нее на месяц вперед образовалась своя комнатка, крошечная, с узенькой кроватью, средневековым дубовым шкафом и талонами на трехразовое питание. Акис возвращался в ДАС ближе к вечеру, заходил к нам, видел примерно одно и тоже — двух сонных аистов, склоненные головы, распростертые крылья — и тяжко вздыхал. Ему не везло, во всяком случае, не так, как нам. Танька, судя по всему, на Кипр не собиралась. Она была очень предприимчивой и не хотела уподобляться нам с Баевым. Акис же хотел, еще как, но пока ничего не добился.

А вы похожи, ребята! — удивлялся он, располагаясь на Танькиной кровати. Вы сделались совершенно на одно лицо. Не понимаю, как это может быть? Ты же волчарка, Баев. Худой и безобразный. Встретишь в подворотне, не обрадуешься. Что она в тебе такого нашла? И сердцу девы нет закона, — декламировал он, взбивая Танькину подушку, ложился, надевал наушники, слушал музыку, напевая себе под нос, и нисколько нам не мешал. Иногда засыпал на полуслове, будить его было жалко, и Юлька поутру не знала, что думать, когда он, протирая глаза и извиняясь, шел к себе в комнату, грустный и отоспавшийся на неделю вперед.

Твое напористое сердце, такое громкое, уверенное

недавно оно было другим —

бедное, зашитое в грудной клетке

прокачивающее через себя какую-то муть, грусть, дым

но теперь мы связаны, переплетены, перепутаны

и получается жизнь, не принадлежащая никому

и сердце телеграфирует без устали всем-всем-всем

это ты

это ты.

Когда Баев появлялся в лягушатнике, дисциплина сразу падала. Стоило преподу выйти покурить, как у нас начинались игры в зеленые снежки. Танька была азартным игроком, а я не очень. Я подбирала лягушек и водворяла обратно в террариум. Как ни странно, они хорошо переносили снежки, кроме тех, которые забивались под шкаф — эти просто засыхали там от страха. Отсюда мораль, говорил Баев, — не трусь. Намекал на что-то, наверное.

Я собиралась идти к Гарику объясняться. Сразу же, второго февраля. Потом передумала — эти дни были не для выяснения отношений, и они были мои.

Пойти с тобой? — спрашивал Баев. Еще чего, обойдемся без мелодрам, отвечала я сердито. Не мое это дело, говорил он, но я не могу смотреть, как ты мучаешься. Надоело обходить Ломоносова стороной, потому что ты можешь там столкнуться с Гариком. И я не хочу, чтобы кто-то стоял между нами, будь он хоть самый старый друг, хоть самый новый. Составь проникновенную речь. Или отправь телеграмму, почта за углом. Адрес-то помнишь?

Здравствуй, девочка.

Ты спрашиваешь, как нам быть. Хороший вопрос, правда немножко риторический. Ведь для себя ты вполне определилась, откуда же это «нам»?

То, что я сейчас скажу — всего лишь брюзжание старого слоника (в твоей зооклассификации я носорог, но предпочел бы пойти в слоники, они умные и печальные, а носороги в массе свой дураки и недотепы). Хорошо знакомый жанр, не так ли? Не будем же ему изменять. Пусть хоть что-то останется по-прежнему, хотя бы привычки. Я буду писать тебе, зная, что ты прочтешь, небрежно или с отвращением, однако мои письма теперь тебе нужны не меньше, а даже больше, чем год назад. Кажется, у нас обоих в этом смысле нет выбора.

Вчера я приезжал, но тебя снова не было. На третьем часу ожидания заглянул в твою тумбочку, механически, рука сама потянулась и открыла дверцу, у вас это называется «полевое поведение», я вычитал в хрестоматии, которая лежала на столе. Открыл тумбочку и почти сразу закрыл. Письма были там, ты положила их в жестяную коробку из-под печенья, которой, очевидно, дорожишь (на ней нарисованы три белые розочки и шелковая лента). И если теперь ты выбросишь их в мусорное ведро — не беда, выбрасывай, туда им и дорога. Напишем новые.

Обнаружив норку у двери в Танькину комнату, Баев выудил оттуда ключ и записку: «Ведите себя хорошо. В шкафу чай, халва и кипятильник. Спокойной ночи. Таня».

Мы вошли, включили свет и расхохотались.

Это была не комната, а келья, от силы метров шесть. Монастырская кровать, аккуратно застеленная одеяльцем, как в пионерском лагере. Взбитая подушка-треуголка, под кроватью тапочки. Лечись — не хочу. В банке из-под варенья стояли гиацинты и одуряющее пахли, переработав остатки кислорода во что-то непригодное для дыхания. Баев поставил сумку на пол, открыл окно и огляделся. Сейчас, сказал он. Все будет.

Сумка была огромная, размером с палатку, и бездонная, как ночь. Не отрывая взгляда от меня, он слепой рукой доставал оттуда яблоки, вино, штопор, что-то еще… Это тебе, буркнул он, сунув мне в руку черную коробочку, запаянную в полиэтилен. Французские. Понюхай, я угадал? Открой, не бойся. После твоих гиацинтов… лично я уже ничего не чувствую, обоняние отключилось.

Ты ограбил банк? — спросила я, так и не открыв, не сейчас. Конечно, ответил он, чего не сделаешь ради восьмого марта.

Мы глупели прямо на глазах. С разговорами пора было завязывать.

Вскоре слух о том, что Самсон в отъезде, разнесся по этажу и наша комната превратилась в вертеп. Дверь перестала закрываться, на кровати круглосуточно сидели гости, зачастую совершенно незнакомые. Потом они распространились и на Самсонову комнату, где за старшего оставался Андрюха, освоили ее и заодно научили Андрюху дурному.

Вкусивший от тихой и размеренной жизни с Самсоном, Андрюха быстро сориентировался, присоединился к прожигателям и тоже стал прожигать. Его научили пить портвейн «Три топора» и заедать его тушенкой из банки. Он узнал, что в метро можно ездить бесплатно и включился в наш с Баевым конкурс «Золотой единый», суть которого состояла в том, чтобы показать контролеру, сидящему в будке, нечто отдаленно напоминающее проездной, и чем отдаленней, тем лучше (студак, пачку сигарет, фантик от конфеты «А ну-ка отними», винную этикетку, шпаргалку-гармошку, рублевую бумажку, зачетку, комсомольский значок, и так далее вплоть до пустой ладони). Кроме того, Андрюха на двадцатом году жизни впервые посмотрел «The Wall» и с ним приключился еще один инсайт. Засыпая, мы слышали, как он вопит во всю глотку о том, что ему не надо никакого образования, и никакого контроля за его свободной мыслью, и пусть-ка злобный учитель оставит его в покое, иначе он за себя не ручается. Оказалось, что он отнюдь не скромный и воспитанный мальчик, а очень даже шумный сосед.

Дело шло к тому, что Самсон, который должен был вернуться через две недели, обнаружит, что скрижали передать некому, потому что в его уютном жилище Содом и Гоморра, и гнев его праведный обрушится на всех без разбора. Мы с опаской ждали этого момента, переживая прежде всего не за Андрюху, а за себя. Ведь выгонит!

(Давно пора, говорил Петя. Не мешало бы прикрыть эту лавочку и найти более уместную форму семейной жизни.)

Пожалуй, я тоже мечтала о чем-то другом, глядя на ключик, сиротливо висящий на гвозде у двери. На мой вкус, веселья выходило слишком много, но я не могла в этом признаться — ни вслух, ни про себя. Выручал Петя, который умел в два счета разогнать прожигателей и навести в комнате порядок. Он мыл посуду, вытряхивал пепельницы, выносил мусор, готовил по утрам кашу, заваривал чай, накрывал это дело полотенцем и исчезал до вечера.

Короче говоря, Петя не был гостем. Он был Петей.

Баев привел меня в какое-то очень закрытое учреждение, в котором действовал строгий пропускной режим: входили и выходили по часам, расписывались за оборудование, за пожарную безопасность, за неразглашение информации и т. д. Однако попасть в лабу, минуя формальности, было проще простого — надо всего лишь воспользоваться другим входом, где никакой охраны нет, подняться по лестнице на последний этаж, пройти по коридору до другой лестницы и спуститься вниз. Этим тайным путем мы и проникнем в святая святых, сказал Баев, а пропуска и прочая канитель предназначены для сотрудников, которым некогда бегать вверх-вниз, которым работать надо.

Мы поднялись, вошли в лабу и застали Петю как раз за работой: он резался в «Doom» не на жизнь, а на смерть, гонял мышь по подложке, ерзал на стуле и давил на гашетку. Наиболее острые моменты сопровождались выразительными движениями ушных раковин. Дывысь, сказал Баев, яка чудова игрышка. Его уши живут собственной жизнью. У меня был один знакомый, который тоже это умел, но с нами ему не тягаться — Петя сэнсэй высшей категории. Видела бы ты, как он смотрит боевики — никакого перевода не нужно. У него там что-то с чем-то соединено напрямую, не как у простых людей. Давно ему предлагаю развивать обратную связь: пошевелил ушами — и мысль сама пришла, как на веревочке.

Переговариваясь в том же духе, постояли у Пети за спиной, остались незамеченными. Петя был похож на автогонщика «Формулы-1», он уворачивался от летящих в лицо огненных шаров, пригибался при стрельбе, ввинчивался в коридоры всем телом, накреняясь вправо-влево, как будто крутил штурвал. Шут с ним, сказал Баев, оглядимся пока, что тут есть. Грешно отрывать человека от ответственного спецзадания. Он спасает мир, ему не до чего.

Баев обнимал меня, спине было жарко, словно в постель подложили грелку. Я смотрела на Петьку и думала о том, как это здорово — втроем и без моментов, как в детском садике, где днем укладывали спать, на белые простынки, под белые одеяльца, но никто не хотел укладываться, сначала дрались подушками, потом успокаивались, по одному ныряли в сон, а там уже и полдник, самое вкусное время суток.

Что бы учудить, сказал Баев, живем семейно-келейно, двери на ночь запираем. Наконец-то выспались, но для чего? Сердце мое рвется к морю, душа хочет перемен, а тело — покушать. Что у нас есть поесть?

Ничего нет, ответила я. Зато Пашкиной заварки пруд пруди. И как это Андрюха сберег? Я вчера ходила вокруг нее, ходила, но потом не выдержала и решила посягнуть.

— Умница моя, — протянул Баев, потягиваясь. — Значит, на первое чай, на второе тоже.

— Можем спуститься вниз, перекусить в столовке, — сонно отозвался Петя. — Если ты, старый дуралей, будешь возражать, отпусти хотя бы девушку.

— А, проснулся!.. С добрым утречком, — сказал Баев. — Как спалось? Что во сне привиделось?

— Я снов не вижу, — ответил Петя, — ерунда это на постном масле. Кстати о масле — мы идем завтракать или как?

— Денег нет, — сказала я, — только на метро осталось. Поэтому разжиться бесплатным столовским хлебушком не помешало бы.

Тут Баева осенило, он сел в постели и провозгласил:

— Я все понял. Есть нечего — это раз. Покоя нам в ближайшее время здесь не будет, это два. Через несколько дней явится Самсон и разнесет эту халабуду вдребезги пополам, я цитирую, но неважно. Итого большая и малая посылка в наличии. Вывод: мы едем в Питер, там и позавтракаем. Это три. Конец сообщения.

— Данька, повторяю, у меня только на метро, — продолжала занудствовать я.

— А стипа на что?

— Дали?!

— Ага, догнали и добавили. Я получил за себя и за некстати отсутствующих. Дениска домой уехал, вернется через неделю.

— Нет, так не пойдет. — Правило не брать в долг относилось к разряду священных и я пока умудрилась через него ни разу не переступить.

Петя, который все это время лежал, закинув руки за голову, и слушал нашу беседу, повернулся на бок и сказал:

— А мне идея нравится, честное слово. Но. Билетов может не быть.

Вот тут он попал в точку. Баев оживился, это был его выход.

— Билеты ни к чему. Я все устрою, если вы, законопослушные граждане, рискнете пожить пару деньков по моим правилам. А в моих правилах о билетах ничего не говорится.

— Петя, это святое, — пояснила я. — Баев их не покупает, он заяц-виртуоз. Это серьезный вид спорта, посерьезнее, чем автостоп. Правда, я его в деле не видела, разве что по мелочам, в городском транспорте…

— На крыше поедем, как Шапокляк? — поинтересовался Петя.

— Если его как следует развести на слабо, то и в СВ можешь оказаться.

— СВ не обещаю, остальное без проблем. Аська, собирайся, — скомандовал Баев. — Возьми мой рюкзачок, но не набивай под завязку, мы кое-что из Питера привезем.

— По такому случаю могу вообще ничего туда не класть, — обрадовалась я.

— Вы о чем? — спросил Петя.

— О чем, как не о пирожных!.. Кондитерская «Норд», то бишь «Север», слыхал? С ней вообще легко управляться, — сказал Баев, стягивая с меня одеяло. — Ходжа Насреддин в таких случаях привязывал морковку к веревочке, веревочку к палке, потом садился на осла…

— За осла ответишь, — я ухватилась за край одеяла, завязалась потасовка, Петя невозмутимо за нами наблюдал. — Эй ты, отпусти, а ты закрой глаза, я не одета, то есть почти.

— Она опять не одета, — вздохнул Баев, — это такая форма кокетства. Петька, если и сейчас глаза закроешь, то снова ничего не увидишь.

— Да чего я там не видел, — сказал Петя, покраснев, но глаза закрыл.

— Дураки, — я вылезла из постели и огляделась. — Где мои джинсы? Сейчас возьму твои и поеду в них. Мы все одинакового размера — махнемся не глядя? Люблю мужскую одежду. Рубашки, свитера, мне идет. Штаны еще не пробовала.

— Эй, — забеспокоился Петя, — не трогайте мои штаны.

Полуоткрыв один глаз, он подобрал с полу джинсы и поплелся в ванную. На нем были синие боксерские трусы с кармашками и белым кантиком. Мы с Баевым покатились со смеху, ничего особенно смешного, просто настроение хорошее.

— Обиделась?

— На дураков не обижаются.

— Да ничего он не видел. Для Петьки девушка его друга — сакральный объект, который он будет всячески оберегать от посторонних, а если надо — то и от самого себя. Хотя мне показалось, что в последнее время ему для этого требуется гораздо больше усилий, чем раньше. Иди сюда. Хватит торчать посреди комнаты в неглиже.

— А ты всячески осложняешь ему задачу. Одеяло зачем стягивать?

— Ну ладно, не дуйся. Я знаю волшебное слово, даже два — пирожное «шу». Ты же сама рассказывала. Я о твоей кондитерской осведомлен не больше, чем ты о моем автостопе, но верю как эксперту. Еще полдня и пироженце твое.

— Убери свою морковку.

— Я осел, признаю.

— Ах, как жаль, что Петя не слышит, свидетелей нет.

— Это мы сейчас исправим, — обрадовался Баев, выскочил в коридор в чем был и заорал: — Граждане, я осел! Эврика! Спешите видеть!

Бодрое утро, однако… Хотя какое к черту утро — два часа дня. Быстро покидать вещи в сумку — и на вокзал.

Вернулись из Питера вечером того же дня. До баевских безотказных схем дело не дошло, вокзал был оцеплен. Нас не пустили бы даже к кассам.

— Ну, Саныч, ты прокололся, — сказала я, открывая дверь. В обеих комнатах темно, Андрюха не появлялся.

— Аська, ты не догоняешь — бомба тоже часть плана. Не так ли, маэстро? — уточнил Петя.

— Ясен пень, — подтвердил Баев.

— И ведь самое обидное, они все перетряхнут и ничего не обнаружат. Ложный шухер. Почему именно сегодня!..

— Забудь о пирожных, Аська, — сказал Петя сочувственно.

— Ошибаетесь, граждане пассажиры, — Баев поставил на стол рюкзак и вынул из него пакет с сушками. — Мы едем в Питер прямо сейчас, фирменным поездом «Красная стрела».

Этот номер со шляпой фокусника я уже видела, и не однажды. За сушками последовали хлеб и сыр, а вместо волшебного кролика появилась курица-гриль в промасленной бумаге (наверняка перепачкала в рюкзаке все остальное, подумала я и тут же устыдилась — какое мещанство!.. ну перепачкала… что бы там ни было, шоу маст го’он!).

Когда он же успел, ведь мы были на виду друг у друга целый день?

— А теперь — гвоздь программы! — объявил Баев и достал из рюкзака полиэтиленовый мешок с конфетами. — Извини, пирожных не выдали, но тут кое-что на замену. Питерские, «Мишка на севере».

— Если честно, я видел, как ты их покупал у вокзала, — сказал прямодушный Петя.

— Видел он… Мне мужик мамой клялся, что они только вчера прибыли в Москву, утром с поезда.

Петя развернул конфету, положил ее в рот и причмокнул:

— Божественно. А что тут у нас написано? Кондитерская ф-ка им. П. А. Бабаева, Москва.

— Дай сюда, — Баев выхватил у него фантик. — Действительно.

— Подумаешь, — сказала я. — Дайте мне.

— Между прочим, это еще не все, — продолжал Баев, чувствуя, что аудитория теряет к нему интерес. — Попрошу аплодисменты.

В рюкзаке оказалось две бутылки токайского.

— А давайте разложим диван и устроим симпозиум, — сказала я.

Очень хотелось есть.

Когда мы подошли к поезду «Москва — София» Петька и его подружка стояли у своего вагона. Дистанция между ними была пионерская, подружка молчала, энергично обрабатывая во рту жвачку. Петя, помявшись, представил ее как Аню и был несказанно рад тому, что правильно вспомнил. По всему выходило, что он видел ее второй раз в жизни, а мы с Баевым обыкновенные паникеры. Ничего у нее не получится, шепнул Баев, не наш размерчик, в смысле калибр, или как это у вас там — страта не та. Простовата девушка, без изыска.

Они с Петькой поболтали немного, потом Аня, махнув хвостиком, повела Петю в купе. Навестите нас, не пожалеете, у нас плюшки, крикнул Баев, и мы понеслись к себе, давясь от хохота. Ты видел? а ты? только не обсуждать, мы же договорились!

Плюшки Петю не привлекли. Мы съели половину, забрались наверх, строя самые разные предположения, подождали еще немного. Глаза слипались и Баев ушел на свою полку. Сцепили руки — давай так заснем?

(Проснулась, вижу: Баевская рука свешивается вниз, раскачиваясь взад-вперед. Держался до последнего?)

Первым делом рванули на море, в Аркадию.

Ветер, солнце, пустынный пирс, мы бродили по берегу босиком, я в куртке, Баев без, не признаваясь, что все-таки холодно, потому что холод — это ощущение привходящее, второстепенное, было и прошло, а море останется, и наш первый день на море тоже. Баев устроил тренировочный заплыв, вылез из воды синий, обсыхал на ветру. Потом мы кое-как вытрясли песок из обуви, надели ее и отправились в город.

Было слишком рано для кофе, но самое время для молока. Баев нашел какой-то закуток, где нас напоили горячим молоком (без пенок!) и накормили хрустящими рогаликами, кровасанами, если верить ценнику. За соседней стойкой завтракали всамделишные миссионеры, похожие на ручных ворон. Жизнерадостные и деловитые, они ели самурайские рогалики-кровасаны и обсуждали распорядок дня: куда ехать, как поделить районы, кому передать литературу, где встретиться, чтобы пообедать… Протестанты, сказал Баев, видишь, как сладко улыбаются. У них все хорошо, у католиков обычно хуже. Главный миссионер, заметив, что мы смотрим на них, сделал приветственный жест, подхватил кружку молока и двинулся к нам. Удираем, сказал Баев, иначе сейчас для нас наступит царствие небесное, а я еще не готов.

…полупустой, дребезжащий, по-летнему раздолбанный, с открытыми окнами, пыльный, душный. Плацкартный вагон весь наш, под столом ящик пива, я слушаю истории — про выпускные экзамены и школьные попойки; смотрю на Баева, как он переменился, помягчел, перестал брутальничать; расчувствовался, старый хрен, после бутылочки «Оболони» и очередной истории типа «а помнишь, на перемене…»; и я расчувствовалась, но чем дальше, тем меньше понимаю, о чем они говорят. С трех сторон, перебивая друг друга

Султашка (место 11), мы с Баевым (два верхних), Юлька (место 13, ничего?)

и еще какой-то доходяга на нижнем боковом, тихий и безучастный:

…и вместо сменки показал ей // а она как заорет // прямо из мешка достал, представляешь, за хвост // ну чисто пожарная сигнализация, слышно было даже на улице // подонки! родителей в школу СЕЙЧАС ЖЕ! // а еще интеллигентной профессии дама, учитель русского языка и русской же литературы // пока я жива, это тебе с рук не сойдет, ты у меня попляшешь, Аввасов // аж пена изо рта // испугала ежа голой ж… простите, девушки // дома-то нагорело небось? // еще чего, у нас дома полное либерте-эгалите // рассказываю: папа-главнокомандующий надел свои звезды и пошел на педсовет // крыса-то настоящая, на помойке найденная, свежачок // я старался // они там все со стульев попадали от страха // ладно заливать, папа им просто позвонил, станет он ради них звезды надевать // больше они его не трогали // у него в аттестате поведение прим // а папа молодцом // и у Баева тоже // обижаешь, у меня хор, а папашка да, мировой (это Баев, возмущенный, потому что «прим» для любого раздолбая позор на всю жизнь) // он ушлый, Баев, никогда не светился без необходимости, все тихой сапой // вы что хотите сказать, папа-генерал заранее знал, кто будет его зятем? // а кто ж не знал-то, мы с Юлькой с пеленок // еще скажи, на одном горшке сидели // нет, врать не буду, не сидели // шкура печеная, сам тощий, улыбочка волчья // за что его женщины любят, ума не приложу // ну и друзья, двурушники (это Баев, польщенный) // у него прозвище было — «гриль» // а что, похож! // стилял немного, галстук-шнурок, черные очки // Данька, ты носил галстук?!! (это я, не выдержала) // компромата у нас завались, если понадобится, свисти // я вам свистну // вот еще, вспомнил — в третьем классе он в сочинении написал // бедная Анна Марковна // «мама — припадователь, а папа — уехал» // это у него папу в командировку отправили на неделю и тут доходяга, который караулил пустые бутылки, лежа на нижнем боковом, оглушительно захохотал; оказывается, он тоже слушал, и мы его угостили пивом, потому что ящик на четверых — это, пожалуй, многовато…

Из комнаты выполз Андрюха, сел рядышком, закурил.

— Я тут ни при чем, — сказал он сразу, хотя кто его спрашивал. — Баев сам дурак. Спалил плитку, это раз. Кассету с «Аквариумом» кто зажевал, ну не я же? А видео, над которым Самсон дрожит как цуцик!.. Как можно было раздать по этажу и не озаботиться тем, чтобы вовремя собрать обратно! И вообще, по мнению Самсона, которое он не высказывал, но оно очевидно и без слов, в его комнате чрезмерно пахнет женским духом. Я уж не говорю о том, что в ней тусовался народ, который до сих пор, по старой памяти, вваливается к Пашке среди ночи.

У вас не было шансов. У меня их тоже осталось мало, но я уцелел. Пашка выбросил спасательный круг, я покаялся и теперь веду себя хорошо. Вас не топил, честно. Вы сами потонули, — сказал он с нажимом, затушил сигарету в консервной банке, стоявшей между рамами, и удалился.

Я молчала. А зачем говорить? Нет, не о том мечтали большевики. Снег, дождь, холодрыга. Задолженности. В кармане опять только на метро, глаза засыпаны песком, так бы сейчас и заснула на подоконнике. Самсон нас выселяет и его можно понять. Мягкой посадки не получилось. Ну здравствуй, Москва.

Ровно через два слова вышел Баев, крепко озадаченный, обнял за плечо — к Машке, к Машке. Что-нибудь придумаем. Я выставил Самсону ультиматум, сделал вид, что ухожу. Должно подействовать.

И вот мы покидаем первомайскую Москву

встали раненько, чтобы опередить толпы дачников, вооруженных саженцами, граблями и лопатами

едем безоружными, заняли обе скамейки, расположились табором, потягиваем пиво «Жигулевское», отбиваясь от Серегиных острот, обсуждаем плюсы и минусы семейной жизни, заедая их свежей булочкой, купленной на вокзале

булочка одна, предназначалась самой толстой девочке, но по-братски поделена на четверых

(мы все теперь будем делить на четверых)

как будто мы попали в кадр из того фильма, где они мчатся по шоссе ранним утром, просыпаются, поют, обнимаются, босые ноги на ветровое стекло, из зимы в лето, спящий ребенок на руках

заметь, сказал Баев шепотом, Машка не пьет ни вина, ни пива, это подозрительно, это здорово, и род не угаснет, и земля не осиротеет

ветер треплет волосы, мы несемся по шоссе, прямому как стрела, рукой подать до Аризоны, а в плеере у меня, конечно же, доброе утро:

Good morning, star shine, the earth says hello,

You twinkle above us, we twinkle below.

Good morning, star shine, you led us alone,

My love and me as we sing our

Early morning singin’ song.

Танька загремела в больницу с аппендицитом, ее долго не отпускали, брали кровь, все вены искололи, что-то у нее там не заживало. Я приезжала, находила в палате одного и то же субъекта весьма привлекательной наружности, который с озабоченным видом держал ее за руку (все влюбленные глуповаты, это аксиома), ради приличия отсиживала свои пятнадцать минут и уматывала. Мне показалось или Танька не хотела нас знакомить, а познакомив, старалась развести по углам? Молодчина. Бережет свое сокровище, наверняка зная, что мне оно не сдалось. И она права, сокровище лучше поберечь. Кроме того, это комплимент в мою сторону, надо полагать. Так что обижаться не будем.

В отсутствие Таньки я внезапно осознала, что на курсе полно гуманоидов, с которыми можно вступать в межпланетные контакты. Хиппушка Даша приходила на зачеты с огромной спортивной сумкой, в которой спал ее младший сын Бублик. Если обстановка располагала, из сумки вынимались шпаргалки, бомбы или даже учебники, спрятанные под детским одеяльцем. Если списывать было неудобно, она начинала потихоньку трясти свое дитятко, подбрасывая сумку на коленках. Бублик просыпался, истошно вопя, Даша демонстративно вынимала грудь, кормила, получала свою положительную оценку и уходила на следующий зачет.

Это еще что, хвастала она. При необходимости можно задействовать тяжелую артиллерию — старшего сына Люсю, который будет пищать, размазывать сопли, проситься в туалет… Один ребенок — не ниже четырех, двое — не ниже пяти, простая арифметика.

(С третьим, подумала я, диплом должны выдавать автоматически, и ей проще завести еще одного, чем отмыть этих двух вымучивать все новые и новые зачеты.)

С Дашей было интересно поговорить о системе, она многое знала. Как правильно плести фенечки, путешествовать стопом, клянчить деньги, общаться с ментами… Потом ко мне прибился ее приятель, веселенький Мотя, мальчик с локонами пшеничного цвета, вздернутым носиком и справкой из психдиспансера, которой он тоже умело пользовался в затруднительных обстоятельствах. Не бывает плохого настроения, бывает плохая трава, говорил Мотя, скручивая косячок. Проверим?

Стайка девушек, куривших с ними на переменках. Высоченная рыжая ундина, похожая на Венеру Боттичелли в масштабе два к одному. Говорят, большого ума девка, но что она забыла на лестнице? Еще одна, амазонка, с сигаретой на мужской манер, большой и указательный палец колечком. Хрипло смеется, заигрывает с однокурсницами… Нет, эти мне совсем не нравились.

Мужчины, с ними тоже не очень. Гоша с гитарой, демобилизовавшийся из рядов СА, на общем субтильном фоне выглядел шварценеггером, однако пел печальные девичьи песенки, старательно выводя «ты ешь вишнё-оо-вое варе-е-енье». Одно это может отвратить, и отвращало, хотя в остальном Гоша был парень хоть куда. Другой демобилизованный, Мишка, автор новой теории темперамента, грозился переплавить всех меланхоликов в сангвиников. Гарантия пять лет, говорил он, предлагая потенциальным клиентам свои услуги, а мы отслеживали, кого он опять записал в меланхолики.

Нет, все не то. Я бродила неприкаянная, от лестницы к буфету, от буфета к лестнице, пила свой чай в одиночку и ни к кому не могла прибиться, пока не появилась Мария.

Да! мы заполучили комнату в башенке! со своей лестницей и кухонькой, четыре двери на этаже, тишина, окно на Ленгоры, Новодевичий, все семь сталинских высоток здесь, капитаны стоят на башнях, яблочные дни наступили. Невероятная удача, таких счастливцев в ГЗ доли процента, плюс вид на набережную, итого p < 0,001, а это все равно, что выиграть «Волгу» в «Спринт». Трубы вон там я бы посшибала, и те ужасные коробки тоже надо снести. Много сносить придется, если уж начистоту. Не поднимаю, почему приезжие восхищаются — в сущности, город застроен безобразно, то ли дело Питер…

И все же Москва…

Ах, эта Москва под палисандровой крышкой рояля!..

Мир как струна, он звучит, он поет, а мы пифагорейцы, обитаем на небе, курим, пускаем колечки… Мы фабрика облаков — нужны же городу облака. Только нам известно, почему так бестолково застроена Москва — кругами, переулками — это чтобы никогда не попадать в нужное место сразу, а идти окольным путем и смотреть. Купальщики-заводы, пахнущие печеньем и шоколадом, сущие бездельники, сидят на берегу, глядятся в воду, опустив в Москву-реку неработающие трубы, ножками болтают. Мечтательные, невредные машины, поставленные тут не затем, чтобы производить, а чтобы быть, просто быть на реке.

Москва ночью — озеро света, тонкие ручейки вливаются в нее, и город растет, прирастает. Москва днем — распределение светотени, блики на стенах, сетка отражений, маленькие водяные зеркала, окна, много окон. Сады, дворики, парочки на скамейках, картонные задники старого кино… Отрешенность Москвы-воды, псевдодорические колонны, увитые розами, пустынные набережные, силуэты высоток, девушки в белом… Раньше носили белое, а теперь черное, почему так?..

Москва — город-на-реке даже в большей степени, чем Питер. Она стоит на живой воде, с лодочками, песнями, прогулками, черемухой; ее сады, ее грунтовые воды, противотечения, затопленные церкви, дворцы, палаты, клады; она вся окольцована, схвачена обручами как бочка — бульварное, садовое, трамвайное; под нами ее годовые кольца, переулки, дворы; голова кружится, кружится, теряется голова, остается одна Москва.

Это потому что ты сидишь на краю. Подвинься и возьмись за меня. Закрой глаза. Лучше?

И что это мы, собственно, дома торчим? Поехали в Серебряный бор! Наговорила — так давай, возьми меня к реке, вымочи в живой воде, а то тут и засохнуть недолго. Посмотри на себя, какая ты бледная. И это моя девушка! Я хочу, чтобы ты была загорелая и дерзкая, в короткой юбочке // куда уж короче-то! // босиком //? // дикая и грязная //?? // dirty and sweet, windy and wild // а-аа, понятно! // и чтобы непременно научилась всем дерзить. Загорелой девочке легче дерзить, чем бледной. У нее это лучше получается.

Еще бы я не хотела в Киев! Город белых улиц, колоколен, говорящей листвы, каштанов, тополей в три обхвата, крутых подъемов и спусков, художников, хиппов и хиппушек… Я снова и снова просматривала внутренние записи о том, как мы взяли Киев, а потом взяли Одессу, за полдня все обошли и переименовали. Наша лавочка, наш тополь, дырочки в листве, пробитой насквозь небесным компостером; другая карта поверх обычной, бумажной; другие улицы, вырванные из невнятной истории такого-то города с таким-то населением, транспортной системой, школами, больницами и градообразующими предприятиями… Чушь! Город образуется иначе, по нему нужно пройти без карты, ничего о нем не зная и ни на что не рассчитывая, пока прохожие спешат по своим делам, совершенно случайные люди, которые никогда не поднимут головы, чтобы увидеть небо, и уж тем более не полезут на крышу или в одноместный лифт вдвоем. Что они могут знать об этом городе?

Расшифровка переговоров командировочного Баева Д. А. с полномочным представителем гостиницы «Орбита» Медуновской Е. Н.{ФИО полномочного воспроизводится согласно бейджику, приколотому к представительской груди.}

1. …у вас забронировано? паспорт, будьте любезны;

(пожалуйста, пожалуйста)

2. …эта женщина кем вам приходится?

(она назвала меня женщиной! вот стервоза!)

3. какая жена, где это написано? а если завтра вы с другой придете, она вам тоже жена будет?

(кстати, резонное замечание)

4. …довожу до вашего сведения, что мы учреждение, а не дом свиданий;

(прямо так и сказала)

5. …и проверять не буду — мест нет; повторяю вам русским языком или вы неграмотные?

(одесную от нее табличка, на которой лошадиными буквами написано про мест нет, тоже на века)

6. …с какой стати мне входить в чье-то положение!..

(и не войдет, с такими-то габаритами)

7. …всем срочно, у всех горит, мы не пожарная команда;

(между тем народ в холле не толпится, и из номеров дым не валит, все как будто вымерло, и тетка сама типичный монстр из фильма ужасов, сейчас превратится в рептилию, разинет пасть и заглотнет целиком)

8. …что значит — решаемый вопрос, как это вы его решать собираетесь?

(методом тыка, как обычно — ткнуть в тетку конвертом, а в конверте…)

9. …вы знаете, на данный момент все забито, сезон отпусков…

(мягче, мягче, на полтона ниже, громкость убавляем почти до шепота, и вот оно, искомое)

10. …но я проверю, может быть, на четвертом этаже…

(И ушла.)

Баев, это ты сказал «отблагодарить» или мне послышалось? Дейл Карнеги, десять шагов к успеху, я посчитала. А в конверте что?

Аська, сиди, читай журнальчик и ни о чем не беспокойся. Ты — дерево, твое место в саду. Что там у тебя по горизонтали, река в Индонезии? И ты не знаешь? Стыд и позор! Пиши — Иньяхупетра. По буквам подходит, чего ж тебе еще надобно? А вот и наша благодетельница. Я твой паспорт кину ей в пасть, ладно? Мой завтра понадобится для сделки. Пиши объяснительную или что тут у них, карточка проживающего, а я пока осмотрю комнату, краны поверчу, сливной бачок потыркаю, шоб усе было в ажуре.

Да, вот еще. Сейчас я уеду, вернусь поздно. Ты погуляй сама, хорошо?

Пили втроем, пили с проводницей, опять втроем; потом высокий, с трудом поднявшись на ноги, полез на верхнюю полку что-то искать; своротил сумку со «Сникерсами», они высыпались на столик, на пол, нам со Славиком на головы; высокий чертыхнулся (вполне литературно, отметила я, хотя сама уже плавала в тумане и едва могла отличить «Сникерс» от «Марса»), прошелся по товару на выход, в дверях постоял, соображая, ткнул пальцем в меня, в своего товарища и проревел — без меня не начинайте, я скоро.

Куда это он? — спрашиваю.

К проводнице, у них все обговорено, ответил Славик, неожиданно ловко вылез из-за столика, тоже прошелся по «Сникерсам» и запер дверь. Ну его, ввалится пьяный, пообщаться не даст. Ты это, не думай, я не жлоб какой-нибудь, в накладе не останешься.

Чего? — спросила я, не очень понимая, что происходит.

А того, ответил Славик. Пашка мой друг, но истина дороже. Он же свинья, особенно когда напивается, а ты существо нежное, как есть прекрасное с головы до ног и обратно. Я, можно сказать, тебя собою прикрыл. Или щас прикрою, добавил он, хихикая и обнимая меня левой рукой, а правой тем временем что-то заталкивая в задний карман юбки. Я вывернулась, сунула руку в карман, вытащила пачку червонцев и уставилась на них в недоумении.

Увесистая пачечка. Что-то вроде коробки одноразовых зажигалок, которую никто никогда не видел всю и сразу.

Я смотрела и смотрела, но смысл этих денег по-прежнему оставался неясен.

Тонна, сказал Славик самодовольно и дернул молнию на юбке — раз, два, три, ничего не получается, заело. Сладкая, прошептал он, обслюнявив мое ухо, так и будешь стоять или поможешь немножко?

И тут до меня наконец-то дошло.

— Убери лапы, — сказала я, стараясь изъясняться отчетливо и переходя на ты, что в подобной обстановке было вполне уместно, — или щас как заору, мало не покажется. У меня голосок знаешь какой звонкий, я в Большом детском хоре пела восемь лет! «Летите голуби, летите», «Взвейтесь кострами», «Веселые качели» — хочешь, и тебе спою? У меня божественное меццо-сопрано, правда, диапазон слабоват для сольной карьеры.

Почему-то стало смешно, хотя смешного в целом было мало. Я хрюкнула и запела «голубей». На Славика мой вокал впечатления не произвел. Он сопел и отклеиваться не собирался, однако на ногах держался нетвердо, и это обнадеживало.

— За кого ты меня принимаешь, интеллигент? — спросила я, продолжая стряхивать с себя пятую, шестую и седьмую руку Славика, который расслабленно улыбался, потный, пьяненький, для насильника какой-то слишком нелепый, даже жалкий.

— А за кого ж тебя принимать, хорошая моя, — отозвался Славик миролюбиво, все еще сражаясь с молнией, — пошла с двумя мужиками водку пить, юбочка, маечка, все дела… Мочалка она и есть мочалка. Или ты честная девушка? Ты хоть что умеешь-то, девушка? Петь про голубей, а еще?

— Придурок, я умею шить, вязать, диагностировать и интегрировать, если хочешь знать, — заявила я, высвобождаясь из его влажных объятий. — А еще могу рассчитать твой ай-кью, по-видимому, не слишком выдающийся, или профиль твоей сомнительной личности построить для криминалистической экспертизы. Если ты сумеешь ответить на вопросы, конечно… Вот, например: назовите четырех космонавтов, летавших в космос после Гагарина… — выдала я внезапно из опросника Векслера, содержание которого два месяца назад тщетно пыталась припомнить на зачете по психодиагностике, — …какова температура кипения воды, из чего делают резину, кто написал «Гамлета», что означает пословица «Куй железо, пока горячо»… Не знаешь? Откуда тебе знать, олигофрен, — сказала я, села на нижнюю полку и заплакала. Мне было очень обидно, очень. — Я, между прочим, в МГУ учусь, на второй курс без четверок перешла, а ты… лапы распускаешь…

Славик оторопел, приземлился рядом, достал из кармана пачку сигарет, сунул мне одну, себе другую, да не реви ты, не выношу женских слез. Не реви, сладкая, я тебе коробку шоколадок подарю, хочешь? Ой, ну детский сад, ей-богу! Сама хороша — чего поперлась, не видела разве, куда идешь? Пить не умеешь, курить не умеешь, раздеваться тоже не обучена… Что мне с тобой делать, отличница? Интегрировать? Поцелуй хотя бы, не убудет. Да поцелуй, не развалишься. В небритую щечку, в знак примирения, а то обижусь я.

И правда, думаю, не развалюсь, а Баеву так и надо. Будет знать в другой раз, если этот другой раз у него действительно будет.

Просидели до утра, закутавшись в один плед, потому что из кондиционера страшно дуло (купейный сервис, ворчал Славик, отсюда и прямиком на больничную койку, а у меня, между прочим, радикулит незалеченный). Изредка прикуривая одну сигаретку на двоих, медленно трезвели, ели товар, рассуждали о странном, необычном, неправдоподобном, о том, чего быть не должно, но происходит.

— Вот у меня, например, был случай, под качели упала. Здоровые такие качели, на шесть человек, там спинка была проломлена, я и упала. А качели замерли в воздухе и висят, на них однокласснички мои с разинутыми ртами, вцепились в поручни, звука вообще нет, тишина. Коляска стоит возле лавочки, воробьи скачут, в песочнице малышня куличики делает, а я лежу. Полежала, поднялась, отряхнулась, пошла домой. Дальше не помню.

— Сотрясение мозга?

— Да нет вроде. Я вообще везучая, со мной столько всякого было!.. Один раз чуть под машину не угодила, не люблю на светофоре стоять… Мне тогда сумку на правом боку снесло… Потом с велосипеда в речку свалилась, штанина в цепь попала… ну там неглубоко было, хотя и очень неприятно, тина, пиявки… Я лучше про сны расскажу, ладно?

— Я весь внимание, — сказал Славик, пряча улыбочку в стакане. Видимо, я недостаточно протрезвела и несла какую-то ахинею.

— Так вот. Это было летом, после девятого класса, — продолжала я, заводясь все больше и больше, как в пионерском лагере, когда все по очереди рассказывали про отрезанный палец, подтекающий кран или кровавое пятно на стене. — Снится мне, что я на турбазе, сижу у костра. Подходит какой-то тип, подает левую руку и говорит: я Андрей, а тебя как зовут? Фигня, конечно, ну Андрей, ну и что. Через неделю мы с родителями собираемся на эту самую турбазу, а у отца температура поднялась, кашель. Пришлось ехать одной. Приехала. Заселяюсь в домик, открываю окна, смотрю — на поляне мужики в пинг-понг играют, и один из них левша. Тут мне как-то нехорошо стало, но не сидеть же в домике! Беру ведро — и за водой. А навстречу тот самый, из сна. Девушка с пустым ведром, говорит, дурная примета, но я в приметы не верю. Я Андрей, а тебя как зовут? И левую руку мне протягивает.

— Круто, — кивает Славик. — Если не врешь, конечно. И что у тебя с ним было?

— Было, — говорю, — да ничего хорошего. Наутро я все бросила и сбежала, села в автобус, примчалась домой, притворилась, что заболела. День лежу, два лежу, на третий день звонок в дверь. Сестрица входит в комнату и говорит — там тебя какой-то тип незнакомый спрашивает, впустить? Нашел, заявился в дом, и еще смеялся, что я надеялась от него спрятаться — папу моего он прекрасно знает, они же коллеги, в соседних отделах работают. Папа типа начальник, а он мэнээс. На двенадцать лет старше, чего-то от меня добивался постоянно, примерно как ты сегодня, ультиматумы предъявлял, или ты со мной или я не с тобой… Мне надоело и я его бросила. Или он меня, не помню точно.

— А ты, значится, взрослых мужчин предпочитаешь? Чем же я не подошел? — спросил Славик, ставя стакан на стол. — Зуб даю, историю ты придумала на ходу. Романтическая ты особа, Ася, и имя у тебя соответствующее, как по заказу. Сидит такая тургеневская барышня в купе с пьяным мужиком и курит «Магну», ужасную гадость, между нами, девочками, говоря. Сны рассказывает. Налево собралась, вот умора. Куда твой муж-то смотрит? Я бы на его месте устроил бы тебе цыганочку с выходом.

— Это ты собрался налево, — говорю, — а я всего-то и хотела, что в тамбуре покурить.

— Да какая разница, — отмахнулся Славик. — Видела бы ты себя в этом тамбуре… Эх, если б нам раньше встретиться!.. Я тоже, кстати, эмгэушник. Химиком был когда-то, и неплохим. Химиком-технологом.

— Врешь, — оживилась я и вынырнула из-под Славиковой руки. — Скажи, что наврал. Я ведь тоже немножко химик. Ничего себе, совпаденьице…

— Да какое там совпаденьице, господи. Мало ли народу на химфаке училось. Хотя любопытно, да.

— А что ты на Кубе делал, расскажи?

— Работал.

— Ну Славик, ну расскажи! Интересно же, — не отставала я.

— Строил завод по производству сахара. Интересно?

— Еще бы. Между прочим, ты тоже обещал странное, твоя очередь.

— Поцелуешь в другую щечку — расскажу.

— Перебьешься, — сказала я твердо. В конце концов, Баеву я уже насолила, и дальше усердствовать было ни к чему.

— Грубиянка ты, а не эмгэушница. Тебе, кстати, не идет. И курить не идет — бросай ты это дело.

— Жену свою воспитывай. А ты, кстати, женат?

— Был, — сказал Славик мрачно.

— Как это был? А сейчас?

— А сейчас холостой. Тебе про жен моих рассказывать или про Кубу? Впрочем, тут все в одном флаконе. Слушай, раз уж напросилась, — он взялся за бутылку, налил стаканчик, опрокинул его и вздохнул, и я подумала, что история эта, наверное, очень длинная и очень печальная.

— Попал я туда по распределению, товарищ хороший помог, кубинец, из группы радиохимиков, — из нашей, двенадцатой, мысленно подпрыгнула я, усмотрев очередное совпаденьице, но промолчала. — Устроил мне вызов с Кубы. Жили мы под Гаваной, до города на автобусе полтора часа ползком, вот только автобус этот ходил раз в два дня, и то если водитель себе другого занятия не найдет. Поэтому мы скидывались, брали у местных машину — и в город на выходные. У нас и в поселке не скучно было, но в Гаване…

Я когда первый раз на набережную вышел, обалдел — все обнимаются, целуются, девушки полуголые, парни потные, ночь звездная, ром, океан, музыка грохочет и Большая Медведица на небе кверху ковшом висит. Остров Свободы, Куба либре. Если б еще работать не надо было…

Хотя чего там — жили мы хорошо, в отдельных домиках. В этом поселке сначала военная часть квартировала, потом строители, потом мы. От военных столовка осталась, футбол-волейбол, душ-туалет, всяко-разно. У местных были тархеты, карточки, они продукты по карточкам получали, вообще жили не очень. А в нашей столовке — борщ, котлетки и квас из ананасов. Да и в меркадо все что хочешь без карточек — были бы деньги. Мы-то на очень приличных зарплатах сидели. Квасили, конечно, по-черному, но выветривалось быстро — воздух, что ли, способствовал. Хотя климат там не приведи господь — живешь как в бане. Чуть пошевелился — весь мокрый. Москиты размером с кулак, джинсу прокусывают, тараканы летающие, ливни тропические, и повсюду плакаты с Фиделем, такой вот климат. — Славик снова наполнил стаканчик, поднес ко рту, потом подумал и поставил на стол нетронутым. — Хватит мне на сегодня, а то опять приставать начну и тогда держите меня семеро.

Так, о чем это я. А я любви.

Завелась у меня в поселке одна, на вид лет восемнадцать, а там кто ее знает, кубашки рано взрослеют. Не то что некоторые — интегрируют, а детство еще не отыграло. И чего я, старый дурак, на тебя позарился, ты ж дите малое… У кубашек к двадцати годам такой опыт имеется, который тебе за всю жизнь не наработать. Ух, и красотки!.. Самая задрипанная кубинская пейзанка не хуже королевы — осанка, взгляд, походочка. Выплывает такая на улицу, на голове самопальные бигуди, из рулончиков туалетной бумаги, фу ты ну ты… Отбрить может не хуже мужика. Как завернет — стоишь себе, просыхаешь, а она хохочет… Там даже не слова важны, а интонация, кураж… У девиц этих куража море. Вечером они, значит, снимают рулончики, распускают волосы, одеваются, если это можно так назвать… А у меня дома жена, между прочим. Любимая, между прочим. И что мне было делать?

— И что же ты делал?

— Да то же, что и остальные — я живой человек или кто? В городе девки по случаю, Лена вроде как постоянная. И не смотри на меня так, иначе не буду рассказывать.

— Да кто на тебя смотрит-то!.. И вообще — какое мое дело, — буркнула я, обидевшись, что меня приняли за моралистку. Обидеться также стоило и за сравнение с карибскими красотками не в мою пользу, но я удержалась, понимая, что Славик хочет отыграться за бездарно проведенный вечерок, контрибуцию, так сказать, получить. Мужа бедного поминает, типа спит он и ухом не ведет. Про своих баб врет — не краснеет. Меня поучает, чтобы выгодно оттенить свое джентльменское поведение. И пускай его, не жалко. Или, наоборот, жалко, но все равно пускай.

— Слушай дальше. Папаша моей Лены торговал гуарано, тростниковым соком, ходил по городским пляжам со своей машинкой. Что-то вроде мясорубки — засовываешь туда стебель тростника, подставляешь стаканчик, крутишь ручку и получается сок. На мой вкус не очень, но местные пьют. Папаши целыми днями дома не было, поэтому мы с Ленкой чувствовали себя очень свободно.

— С Ленкой?

— С Маддаленой. Я из-за нее два года лишних отработал, как тот библейский персонаж, забыл как зовут…

— Иаков.

— …точно. Сам попросился, чтобы меня оставили за производством наблюдать. Слетал ненадолго в Москву, с женой повидаться — и обратно. В Москве хмарь, сырость, люди злые, жена Наташка плачет — возвращайся, сколько можно, а я ей — заработаю на квартиру и вернусь. Заработал… Теперь вот зажигалками торгую, а мог бы на те деньги… все эти выкрутасы горбачевские, чтоб он был здоров…

Был у меня приятель-кубаш, на рыбалку вместе плавали, то-се, вылазки в Гавану. Сидим как-то после работы, выпили, разговоры, какие обычно между выпившими мужиками бывают… Зашла речь про баб. И он мне говорит — ты с Леной поосторожней, я слыхал, она мамба. Я тогда внимания не обратил — ну мамба и мамба, танцует, наверное. Потом и сам стал замечать — странная она.

Накануне моего первого отъезда в Москву пошли на море. Лежим на песочке, загораем, и тут она мне заявляет — если через месяц не вернешься, пеняй на себя. А я ей — в каком смысле? Она говорит — узнаешь. Но на всякий случай я на тебе метку оставлю, что ты мой. И как куснет в руку — вот, погляди, до сих пор шрам остался. Кровь брызнула, я ору — сдурела что ли, ведьма!.. А она смеется. Сорвала какой-то листик, пошептала над ним, приложила — и кровь сразу остановилась.

— Так, понятно…

— Понятно ей. Может, не рассказывать дальше-то?

— Нет уж, давай, раз начал.

— Ну спасибо. Слушатель из тебя — как из собачьего хвоста сито. Ладно, продолжаю. Отработал я эти два года, значит, и собираюсь уезжать — насовсем. Ночь, конечно, с Леной провел, на берегу. Повинился, про жену рассказал, то да се, родина-мать зовет. Ленка выслушала, вцепилась в меня, глаза как у кошки, волосы растрепаны. Останься, говорит, хуже будет. Я начал заливать — не могу, мол, контракт закончился, постараюсь новый найти, а сам знаю, что ни хера я стараться не буду, хочу домой и все тут. А она заладила — останься да останься. Потом встала, зыркнула на меня и ушла.

Ну покурил я, звезды посчитал и домой, на боковую. Как сейчас помню, снилась мне Наташка, как будто плачет она и просит — останься, не надо тебе приезжать. И волосы у нее черные, кольцами свиваются, как у Лены. Проснулся в холодном поту, решил в напоследок в море окунуться. Выполз на море, проплыл метров сто и вдруг слышу шум, как будто ветер поднимается. Оглянулся — кругом все спокойно, пальмы стоят, не шелохнутся. А шум приближается. Ну, думаю, машины по трассе пошли, наверное, и гребу себе дальше.

Доплываю до глубины и чувствую — что-то не то. Вода вокруг бурлит, закипает вроде. Пригляделся — е-мое, так это ж змеи! Целая армия гадов — и я посредине. От страха чуть не потонул, а им до меня дела нет, плывут куда-то в открытое море. Я скорей на берег, прибегаю в дом. Мои кореша ну ругаться, мы из-за тебя на самолет опаздываем, обыскались. А я им — вы че, братцы, я ж только окунуться, на пять минут. Смотрю на часы и глазам своим не верю — два часа корова языком слизала.

— Хи-хи, — говорю, — гражданин командировочный, а как вы относитесь к разного рода ужастикам, про ведьм, вуду, зомби и ты ды? Не злоупотребляете? «Сердце ангела», к примеру? Или про графа Дракулу?

— Эх, ты, — погрустнел Славик, — я ей, можно сказать, душу открыл, а она зубоскалит. Смешно ей… Ведь это еще не все, сладкая, у истории конец есть. Вернулся я домой, а через полгода Наташка моя умерла. Рак крови. Вот тебе и хи-хи. — И замолчал. Лицо серое, обыкновенный дядька предпенсионного возраста, с брюшком, лысиной и в несвежей футболке. Шумно выдохнул, потянулся. — Иди-ка ты спать.

— Славик, миленький, не сердись, — засуетилась я, — ну прости, я же не знала…

— Да ладно, чего там. Забирай свои «Сникерсы» и дуй к муженьку. Кстати, я бы на него посмотрел. Или ты его тоже выдумала, как левшу своего? Хочу узнать, кому ты меня предпочла. Утром покажешь?

Вынула из кармана наушники, воткнула их и завела кассету, уцелевшую вместе с плеером, который я прихватила с собой, покидая гостеприимную гостиницу «Орбита».

Гардель. Вот кто мне поможет — он, он один.

(Te aconsejo que me olvides. Забудь меня и все такое.)

Любимый мужчина Карлос Гардель вырос за спиной, взял под руку, повел плавно, уверенно; его лакированные ботинки, мои позорные сандалики; незамысловатая мелодия на четыре четверти, там-там-там-та-да-дам, это очень просто, если есть хороший партнер и если ты все еще держишь осанку. Пойдем, девочка моя, этот calamaco мизинца твоего не стоит (вот и бабушка моя подтвердила бы — не стоит); я тебе спою и ты все на свете позабудешь, пока мы потихоньку, шаг за шагом, слово за слово, обгоняя друг друга, роняя и подхватывая у самой земли, будем спускаться в метро, ведь нам в метро?

Выслушав мой отчет о поездке, напичканный предположениями о том, кто и зачем мог искать Баева, она отреагировала более чем спокойно. Допустим, Баев и правда влип в историю, но ведь он тебя вывез целой и невредимой. Забыл про твой багаж или сознательно решил им пожертвовать, а потом просто не знал, что с тобой делать… и тут этот пояс на кнопках, туфли, кассеты… паспорт на фоне кассет, конечно, досадное недоразумение… не забудь сразу пойти за новым, напиши, что потеряла, они не будут проверять.

Ничего себе! Я-то думала, мы сейчас начнем разбирать Баева на холодец!.. По-твоему, он герой?! — взъярилась я. Мне сказать ему спасибо?

Не надо утрировать, ответила Нинка, история действительно неприятная… Но на твоем месте я бы подождала немножко. Баев сам расскажет, особенно если есть чем прихвастнуть. Что касается ветровки… у тебя же куча денег — поезжай на Ждановскую и купи.

Взять Славиковы деньги?! И кто я буду после этого?

А ты с ним точно не… — начала было Нинка и осеклась, увидев мою свирепую физиономию. Ладно, не злись, я просто так спросила. Мне кажется, надо рассуждать не теоретически, а практически. Если ты перечислишь свои червонцы в Фонд мира, это вряд ли спасет мир, а отдельно взятую личность они могут спасти — от переохлаждения. В конце концов, прими это как подарок судьбы или компенсацию морального ущерба.

Как думаешь, Славик правду рассказал, ну, про Кубу?

Обогрели, накормили, спать уложили, выдали Баеву индульгенцию, червонцы отмыли добела, но сердца израненного, el corazуn espinado, не исцелили. Я по-прежнему считала, что Баев — типичный представитель отряда парнокопытных и прощать его рановато. Посмотрим, как он себя проявит. Если присочинит к вестерну красивый финал, со стрельбой, погоней, чистосердечным раскаяньем и затяжным поцелуем во весь экран, тогда может быть. Но не теперь, потому что теперь я намерена заняться Славиковой тонной.

Выспалась, погуляла с детьми, поела вчерашних крапивных щей и поехала на ждановскую барахолку. Бродила между столиков, заваленных носками, майками и колготками; пригнувшись, заныривала в одежные ряды, путаясь в сарафанах, развешенных над головами покупателей; разглядывала кофты на пуговицах, страшненькие болоньевые куртки, дермантиновые сумки размером со слона, сделанные, очевидно, из цельной слоновьей туши, морщинистые, нелепые, с аляповатыми золочеными блямбами; примеряла джинсы, пока пожилая вьетнамка держала тряпочку, оберегая меня от посторонних взглядов; прикладывала к руке пластиковые ноготки, выкрашенные во все цвета радуги; жевала сосиску в тесте, чувствуя, как в желудке разгорается адское пламя; заливала пламя молоком из пакета, прикидывая в уме, могу ли я позволить себе вон то платьице при условии, если все-таки куплю этот оранжевый сарафанчик.

В итоге получилось следующее:

Табл. 1. Перечень основных покупок от 7. 08. 91.

Составлен Зверевой А. А. по результатам отоваривания на ждановской барахолке.

Ну и что, утешилась?

А говорят — помогает, особенно девушкам…

Приеду домой, лягу на дно, и чтобы никто не трогал. Только я и Гардель. Под закрытыми веками.

(Наверное, те мячи до сих пор лежат на крыше трансформаторной будки, сдувшиеся, мокрые, изъеденные дождем. Теоретически их можно было бы достать, но только теоретически.)

Проснулась утром с тем же ощущением горечи во рту. В прихожей блеял телефон, но я и не думала подходить. Вика затопала по коридору, взяла трубку. Если это Гарик, меня нет дома, прошипела я. Сама разбирайся, отрезала Вика, потому что ты есть дома, и это не Гарик.

Аська, кончай дурить, сказал Петя. Покуражилась и будет. Тут Баев совсем рехнулся, по потолку бегает как муха, вопит: «верните мне ее, иначе жизни себя решу». То есть «лишу». Приперся в лабу, живет вторую неделю, в результате производительность моего труда катастрофически упала, но Стеклову-то не объяснишь…

А сам Баев, спрашиваю, язык проглотил?

Вот и чудненько, сказал Петя куда-то в сторону, она тебя зовет — иди, побеседуй.

Я чуть трубку не грохнула, но любопытство взяло верх и окончательно сгубило кошку.

Примерно через неделю я зашла в комнату и услышала, как в дальнем углу сотрясается холодильник.

Включен! Неужели там что-то есть? Сосиска или пакет молока? или кусок сыра?

Лучше бы это была сосиска, решила я, облизнулась и открыла дверцу. В отделении для яиц лежала крошечная ампула, сантиметра полтора, с вязкой жидкостью янтарного цвета. У ампулы имелась крышечка, которую мог открыть только гном или русский умелец левша. Концентрат космического супа, наверное. Баев придет, спрошу у него, как правильно разводить.

Баев пришел и объяснил. Это яд гюрзы, сказал он. Один грамм на черном рынке стоит две тыщи баксов. Найдем покупателя — до конца года сыты. Если Акис согласится, переправим эту штукенцию на Кипр и загоним там. Материальчик не мой, да и Акису надо будет отстегнуть, но если мы сбагрим хотя бы одну ампулу, — он открыл холодильник и положил рядышком вторую, точно такую же, — двести гринов наши. Высокая степень очистки, хороший товар, с руками должны оторвать.

Как бы тебе голову не оторвали, сказала я.

Если будешь держать язык за зубами — не оторвут. Я осторожный пескарь — сижу под корягой, почем зря не высовываюсь. Акис, конечно, лох, но где нам взять другого Акиса, более сообразительного? Короче, следи за дверью. Если ты дома одна — запирайся и не открывай кому попало.

Запираться?

А что такого? Не в деревне живешь.

Заметив мое недовольство, он поспешно добавил — не бойся, эта хреновина недолго будет тут прохлаждаться. В любом случае я ее скоро унесу — Акису, покупателю или на базу. А если с ядом не выйдет, есть запасной аэродром — квартиры. С ними риска больше, но и приход соответствующий. Продашь одну — штука баксов твоя. Две — две. И так далее, простая линейная зависимость, годик-другой итераций и мы обзаведемся собственной квартиркой где-нибудь на Юго-Западе, нравится мне этот район. А пока с квартирами непонятки, надо попытать счастья с ядом. Авось выгорит.

Не хотел тебя вмешивать в это дело, но ты жутко любопытная, как все кошки. Не дай бог с голодухи захочешь попробовать на язычок. Поняла теперь?

(Как же, поняла… Что это за база такая, где всем желающим раздают квартиры и ампулы с ядом? Лучше бы он картошкой торговал или сахаром. Я бы сейчас не отказалась от картошки с сахаром, или от куска сыра, или от хорошо сваренного кожаного ремешка.)

ДАС был буквально утыкан объявлениями о продаже чего угодно — от косметики до жилплощади. Баев долго ухохатывался над бумажкой с лаконичным текстом: «Продам башенный кран. Недорого. Самовывоз». Почерк был крупный, корявый; ясно, что писал настоящий мужчина, которому кран продать — раз плюнуть, а везти его заказчику просто не хочется, нет времени. Пожалуй, кран — это слишком, сказал Баев, а вот сервиз, не учтенный на производстве и вынесенный под полой с черного хода — почему бы и нет.

Мы пошли во второй корпус, поторговались с мужичком нестуденческой внешности, который тем не менее жил в студенческой комнате, и купили большой сервиз. Изъятый из производства на середине цикла, сервиз остался не расписанным, и потому сразу мне понравился — ничего лишнего, только молочная белизна. Хорошие дети, удовлетворенно сказал Баев. Добытчики. Конечно, нам стоило бы поддерживать родителят, но для начала надо самим встать на ноги. Надеюсь, они это понимают. А теперь пойдем к барыгам на десятый этаж, купим курицу, приличного чая и коробку конфет. Гулять так гулять.

Итак, насколько тебе известно, я побывал сразу в двух ЗАГСах Москвы с двумя разными невестами. И знаешь — мне понравилось. Я бы сходил еще — это прекрасное средство в комплексной терапии обсцессивных расстройств, по принципу выбивания клина клином. На эту мысль меня навел Олежка, высказавший в общем-то довольно пошлую аксиому о том, что от женщины помогает только женщина. Я его обсмеял, а потом взял да и попробовал.

Пишу с удовольствием, вполне отдавая себе отчет, насколько я нелеп, ведь мои откровения вряд ли тебя заденут, скорее насмешат. Хотя смешного тут мало.

Настя, узнав о твоей задумке, заявила, что ей тоже нужно приглашение в магазин для новобрачных, и я не смог отказать. Ведь я такой мягкотелый!.. Мы сидели в коридорчике плечом к плечу, заполняли бумажки, смеялись, стыковали наши фамилии, прикидывали, как будет звучать двойная, не слишком ли напыщенно. Настя явно надеялась на продолжение банкета, но я устоял, хотя соблазн был велик: моя вторая невеста — крайне положительная девица, которая не задает лишних вопросов и ничего от меня не требует. Даже верности. Я переспал с ней на прошлой неделе, такой вот я подлец. И, наверное, не в последний раз. Тебе интересно?

Что ты купила в свадебном магазине — белые туфельки? золото по льготной цене? дефицитный польский бюстгальтер? Я обзавелся югославскими ботинками, приобрел отцу пару рубашек, а маме — постельное белье. Ну и продукты. Когда я принес домой свою долю заказа и начал выкладывать на стол — колбаса, рис, консервы, зефир, чай цейлонский, шампанское брют (ты все еще упрямишься? не желаешь приобщиться к нашему пиру духа?) — мама чуть с ума не сошла от радости. Что это? Ты был в Елисеевском? На какие шиши?

Это на свадьбу, сказал я. Дали по разнарядке для молодоженов. Потом выдержал паузу, насладился ее реакцией и добавил — свадьбы не будет. Мы подали заявление только ради приглашения в „Гименей“. На большее не рассчитывайте.

Я не хотел ее мучить (ее? маму? Настю?), я хотел отомстить тебе. Чтобы они не считали тебя невинной жертвой. Надоело делать вид, будто во всем виноват я один. Я сдал тебя, Аська, сдал с потрохами. Я даже привел в дом Настю, когда родители отсутствовали. Ей было не очень-то приятно, ведь в моей комнате повсюду ты, а у нее прекрасный нюх — и отменная выдержка. Если кто и убережет меня от неверного шага, то это она.

Не надо было писать о ней в таком тоне. Вжился в роль подлеца, надеялся сделать вид, что мне все равно — Настя, ты, кто угодно другой. Нет, не все равно. От этой раздвоенности я горю в собственном аду, который теперь не хуже твоего.

А ту бумажку, на которой отпечатана дата нашей свадьбы, я повесил на гвоздик над кроватью. Дождался, выпил, прямо скажем, надрался, но в 14 часов по местному времени все было кончено. Ты не стала моей женой и не станешь. Слава Б-гу. Я свободен.

И не пытайся стыдить меня за Настю — сам справлюсь. И потом, откуда тебе знать, что соединяет двух отчаявшихся людей, которые просто добры друг к другу, двух утопающих, вцепившихся в одну соломинку, которые понимают, что их не спасут, и они рано или поздно пойдут ко дну. В конце концов, это тоже способ жить честно.

В финансовые вопросы я не встревала. Меня больше волновали вопросы учебные, а с учебой было просто швах. Англичанка наотрез отказалась ставить зачет из-за прогулов, несмотря на то что я бегло изъяснялась в простой грамматике и знала назубок все глаголы-исключения.

Со сложными временами, правда, так и не разобралась. Чтобы исправить это упущение, Гарик изобретал мнемонические приемы, присоединяя к делу наш общий рок-бэкграунд. Возьмем, скажем, past perfect continious в сочетании с обстоятельством времени since; страшно звучит? да ничего страшного: Since I’ve been loving you, с тех пор, как я тебя люблю, это не я сказал, а Роберт Плант; а я четвертый год мучаюсь с тех пор как. Лягушку тоже надо потренировать — помнишь первый курс? челюсть до колен? Прононс у тебя отнюдь не оксфордский, хотя и не безнадежно рязанский, но такие вещи можно набрать только практикой, твоя мымра права. Принести кассеты? Будешь заниматься?

Но мымре мои занятия не сдались — я должна была отсидеть положенное или вылететь из универа. Почему-то именно она поперла на принцип, тогда как другие этого не сделали, хотя предметы у них были поважней языка. На спецкурс к В. П., например, я не явилась ни разу, и все-таки он поставил зачет — с условием, что к лету я сдам долги и закончу литобзор по методике. Он! великий и ужасный В. П.! думал о моем будущем, а эта фифа в вечнозеленом жакетике интересовалась только тем, сколько часов мое седалище соприкасалось со скамейкой в ее аудитории. Speak English, говорила она презрительно, каждый раз, когда я открывала рот, чтобы объясниться, you should pay more attention to practice with native speakers.

Елки-моталки, откуда такая принципиальность!.. Сам Алексей Алексеич Леонтьев! знаменитый психолингвист и потомок незабвенного Алексея Николаича! сказал, что у меня прекрасная теоретическая голова (так и сказал!). Акула эксперименталки Корнеева! Татьяна Викторовна! поставила «отлично» за семестровую работу, которую я накатала, просидев в читалке всего три часа. Жуткий, как Франкенштейн, физиолог Арбенин, лысый, синегубый, дотошный, — и тот похвалил… не помню за что… кажется, за знание анатомической латыни, на которую обычно кладут с прибором… а она!.. грымза альбионская… ну что ей от меня надо?!

(Да, она как-то допустила ошибку в слове «consciousness», а я поправила. Неразумно было, невежливо, но ведь вся группа переписала буква в букву! И неужели же из-за этого…)

тяжелая младенческая голова

крохотные пальчики, слипшиеся в кулак

короткие белесые ресницы

припухшие веки, глазные яблоки

обращенные внутрь

сколько дней мы провели в беспамятстве

сколько лет?

Неделя в аквариуме, две рыбки в комнате с эркером, за стеклом льется, разливается весна. Снаружи бурно, у нас тихо; вода с подогревом, каждое утро сверху сыплют корм; кто, чья рука — рыбки этого не знают, им все равно. Достали папин «Зенит», щелкали город, лужи, друг друга, Юлькиных зайцев; проявляли сразу же — в ванной, заставленной реактивами, стиральными порошками, тазиками; прихватывая прищепками за уголки, сушили на веревках; извели папины запасы фотобумаги, купили другую, стали резать на четвертушки, восьмушки, шестнадцатые, получалось множество маленьких осколков марта, весна в калейдоскопе, брызги, потеки, блики…

На несколько дней снова сделались близнецами, плавающими в одной амниотической вселенной — широко открытые глаза, рассеянный мартовский свет; дышать под водой, просеивая ресничками растворенный в ней кислород; слиться под одной оболочкой, перезимовать на глубине…

(Поначалу, наверное, так и было… Пытаюсь вспомнить и не могу — переболело. Реакция замещения прошла до конца, вещества отработаны, в зоне химической реакции только соль и вода).

Неделя, другая; проявляем, печатаем, в темноте только это; избегаем сложных ситуаций, вежливо расходимся в ванной, тебе больше не нужно? я закроюсь минут на десять? не обостряем, не смотрим в глаза — и ничего, ровным счетом ничего не происходит.

Я тебе неприятен? Что-то изменилось?

Сделались застенчивыми, как подростки; пьем воду, молчим, сон не идет; снова и снова пытаемся уснуть вместе; рука затекает, от невыносимой близости душно, приходится делить одеяло; прохлада ничейной середины, кто пошустрее, тот и займет, и под утро обнимет другого просто так, а не потому что тебе в кино показали, что надо засыпать, обнявшись. Что хорошо и что плохо — нам решать, ты же хочешь быть одновременно послушной и строптивой, нарушать правила, которые сама же и вызубрила. Делать то, что нельзя, поступая при этом как надо. Зачем усложнять? Не проще ли сразу делать то, что хочется?

Ты иногда бываешь такой нелепой, Ася. Ну вот сейчас — чего тебе не хватает для щастья? Ты как маленькая девочка, о которой кто-то постоянно должен заботиться. Кормить с ложечки, носик сопливый вытирать… Когда же ты вырастешь?

(Перевод мой, естественно. А последняя фраза — да, его.)

Когда, наконец, поймешь, что иногда нужно быть резкой, напористой, даже наглой, я бы сказал — пробивной. Острые углы, присоски, шрамы — так надо, это называется характер; тебя заряжают, засвечивают, тратят; половину на пустяки, треть на текущие расходы, только остатка не отдавай, держи; тот маленький черный хвостик, который остается в конце пленки, в итоге жизни; прочего не жалей, оно того не стоит. Впрочем, и хвостиком гордиться нечего — мы не лучше других, мы тоже утопнем и пойдем на корм акулам, хей-хо. И вся доблесть только в том, чтобы урвать от жизни свое и, может быть, с кем-то поделиться. Мне, например, одному столько не надо, я бы и дальше тащил тебя на буксире, если бы не одно «но».

(На этом заканчивается вторая неделя, идиллическая, и начинается третья — педагогическая. Я по-прежнему перевожу, я же не могу буквально. Иначе развалится все, что было раньше, осыплется до февраля, до основанья, а затем?)

Пойми, важен результат. Важно то, чего добился сам. А ты — что ты сможешь предъявить? Свои емоции и мячты? Прочитанные тобой хорошие и добрые книжки? Съеденные плюшки? Диплом о высшем образовании? Зачем ты вообще живешь — думала?

Перестань рассчитывать на меня, хватит уже. Я довел тебя до слез, потому что ты — отдельное существо, понимаешь?

(Наверное, он прав?)

А если бы я не приехал? Если бы у нас не было убежища? Ты бы тихо усопла? Быть беспомощной, ничем не замарать рук, подставлять кому попало вторую щеку — какая идиотская жизненная программа! Наверное, ты добрая или что там еще, но тебе не приходило в голову, что эти распрекрасные вещи ты позволяешь себе потому, что есть кто-то другой, кто по уши в дерьме, кто норовит врезать первым, протолкаться к кормушке, ухватить червячка, принести в клювике домой?

(Почти прямая речь. Взять посередине, надорвать, дальше расползется само.)

Я, может быть, потому так долго не возвращался, чтобы ты успела осознать: жизнь такова, какова она есть — и больше никакова. Твой папенька, кстати, любит повторять. Ему кажется, что это смешная шутка. Но это голая и неприкрытая правда — жизнь без розовых светофильтров выглядит несколько иначе, чем ты себе представляешь, и пахнет иначе. В любой из ее фракций надо уметь плавать, каким угодно стилем, лишь бы вперед. А если плавать не умеешь — как спасешь утопающего? Да и какой смысл самому идти на дно?

(Верно-верно. Но дело ведь не в правде, а в интонации… В этом непрерывно растущем зазоре, который, наверное, был всегда, просто я раньше не замечала.)

И вообще, твой излюбленный постулат о том, что люди по природе своей добры… да очухайся ты, человек как он есть — просто неприглядный кусок г… Ну ладно, продолжать не буду, можешь вынуть бананы из ушей, я все сказал.

(Как будто включили грязный сорокаваттный свет и все русалки в гидрохиноновых озерцах сдохли, задохнулись, всплыли брюхом кверху. Мыльные разводы, краска с потеками, белый больничный кафель; смеситель отечественный, ржавый, переключатель на душ заедает; резиновая затычка на цепочке, щербатые прищепки, влажная мочалка одна на всех. Ванная комната как она есть.)

Отвернулась, надулась, сейчас разревется. Ну и как мне с тобой объясняться, если ты слов не понимаешь. Жестами?

Митя огромный, улыбчивый, он с трудом помещается в ГЗшной комнате, он вообще нигде не помещается, такой масштаб. Вваливается поутру, чтобы меня, хорошую девочку соню, чем-нибудь молодецким ошарашить. Отхлебнуть из аквариума, например (я снова завела рыбок), якобы с бодуна (в его комнате вода из крана не течет, надо полагать). Нет, он приходит, чтобы меня увидеть, с самого утра, и тогда день сложится, и до вечера будет легко. Аквариум литров на пятнадцать поднимает играючи, я делаю вид, что злюсь, но глаза выдают — к черту рыбок, пусть пьет. Вода противная, в ней плавают сушеные дафнии, потому что за свежими червяками надо ехать в зоомагазин на Кузнецкий мост, а мне некогда, у меня опять жизнь. Но что нам какие-то дафнии, если девушка бросается спасать рыбок, и хочет спрятать улыбку, да не выходит, и ей возвращается вдвойне, и день начинается, когда солнце встает, и не заканчивается даже ночью?

Впервые этот удар я увидела на следующий день после заселения в комнату-палиндром. Баев привел меня в Трехзальный корпус, на матч с участием Митькиной команды, первый в моей жизни волейбольный матч. Когда кто-то из своих зевнул на блоке, здоровенный детина, похожий на Тора-громовержца или как минимум на Харальда Сурового, досадливо саданул мячом об пол. Мяч отскочил, смачно шлепнул в потолок и на обратном пути снес пару стульев, с которых едва успели эвакуироваться запасные игроки.

А вот и Митенька, сказал Баев, наш новый благодетель. Впечатляет?

В третьем тайме какой-то растяпа кинулся наперерез Митьке за откровенно не своим мячом и попал под каток. Митя не успел затормозить, споткнулся о беднягу и рухнул сверху. Бедняга упал на согнутую руку, раздался душераздирающий вопль, сидевшая в соседнем ряду девица с прической типа «конский хвост» завизжала и бросилась к потерпевшему. Так она при нем! — догадался Баев, то-то я смотрю, ее всю дорогу интересовала только одна сторона поля. Ты подумай, какова сила любви! Другой бы разразился парочкой крылатых фраз, а этот немногословен, «А!» да «О!»… Сейчас ему сделают заморозку — и в лазарет, и прощай волейбол. Но будем надеяться, будем… Представляю, как Митька переживает — он у нас дико совестливый. Виноват — не виноват, а все равно нехорошо вышло. Кстати, знаешь загадку? Мальчик упал с высоты пяти ступенек и сломал одну руку. Сколько рук сломает мальчик, если упадет с двадцати ступенек? А вот и неправильно — только одну, ведь другую он уже сломал.

(И снова за кем-то повторил, наверное. Я уже начала различать по интонации, когда он отсебятину несет, а когда плагиатом занимается. Пуд соли вместе съели, даже с поправкой на то, что есть было особо-то и нечего.)

На плите тем временем варится чья-то курица. Кто-то забыл, говорит Митя. Он уже раза три приподнял крышку, чтобы поглядеть, достаточно ли воды. Очень опрометчиво — целая курица, с ножками, с ручками, и без присмотра. Запах от нее идет не слишком аппетитный (вареная курятина — диета номер один для больных и расслабленных), но Митька обеспокоен, как дворовый пес, учуявший в сумке прохожего колбасу. Он давно не ел мяса, а хлебом и макаронами такого не прокормишь. Чтобы отвлечься, опять принимается меня воспитывать. Ты зачем у луковицы хвост отрезала? За него удобно держаться, когда режешь. Наверное, он и жену свою точно также, и меня будет, если…

Как будто для того, чтобы спасти меня от подобных мыслей, в дверях появляется Элька с блюдцем и шумовкой. Застукав нас за приготовлением борща, делает шаг назад, но кастрюля-то на плите, не бросать же ее, выкипит… На кухне моментально становится тесно, и я не выдерживаю, сматываюсь якобы за перцем.

Не боишься с ним наедине остаться? Он голоден как не знаю кто, говорю я ей.

(И не успеваю перехватить эту фразу, а она глупая донельзя. Показать, кто тут главный.)

Не впервой, отвечает Элька. Правда, Дима?

(Ну вот, показала.)

Футы нуты. Ниче, и мне есть чем заняться — мы про сметану забыли. Сбегаю пока в магазин или Петю пошлю, он у нас без дела болтается. Точно, пошлю Петю, а сама помогу Кубику на стол накрыть, таким образом все и разведаю.

На последний экзамен Митька подкатывает меня прямо ко входу на психфак. Навстречу Акис, за ручку с сероглазой девочкой. Здоровается, заговорщицки подмигивает. Это твой новый бандит, о котором все говорят? Не похож вроде на бандита, откуда взялся? Смотритесь вы прекрасно, Аська, даже если ты будешь все отрицать. Меня не проведешь!

(А год назад утверждал, что я прекрасно смотрюсь рядом с чудовищем… Как быстро у людей вкусы меняются!)

Акис два месяца женат на сероглазой, поэтому светел и добр, на следующий курс перебирается без единого трояка, ну и я заодно. Значит, дадут стипу, а пока я подрабатываю техническим переводом в том самом журнале «PC Magazine», который до сих пор лежит на Митькином столе (и не потому, что бардак, а потому, что я его как подставку под горячее использую).

В журнал Петя устроил. Пробный текст перевела сносно, взяли на испытательный срок. Петька потешается, правя мои опусы, поскольку терминологию я изобретаю на ходу. «Two billion dollars» ничтоже сумняшеся превратила в «два биллиона». Представь себе фирмочку с оборотом в два биллиона долларов!.. Билл Гейтс отдыхает… Баев льет крокодиловы слезы… но в целом ты молоток, могло быть хуже.

Спасибо Пете, спасибо «PC Magazine», я опускаю в щель последний жеточник на метро и еду за гонораром. Если сейчас денег не дадут, чапать мне через всю Москву пешком, или штурмовать турникет под истеричные свистки дежурной по станции, или клянчить жетончик у добрых людей. «Золотой единый» почему-то потерял свою силу, не действует — баевские штучки, наверное.

Добрый дяденька редактор наскоро просматривает нашу с Петей работу, кладет в ящик стола, открывает другой и достает конверт. Ура! Ура! Значит, меня ждет слойка и батончик с райским наслаждением, а вечером Митя, Митька, Митяй.

Лето, я изжарен как котлета, мы все изжарены, живем на пляже в Серебряном бору. Кот продал бабушкин резной секретер, пропиваем (оказывается, у него бабушка в Москве! и чего он тогда по общагам мается? за компанию?). Сидим по горло в реке, в голове волшебные пивные пузырьки, мир определенно становится все лучше и лучше. Устроили конкурс нырков, кто техничней войдет в воду. Митька и Кот сплетают руки, я забираюсь на этот помост и, не удержавшись, плюхаюсь в воду, хватаясь за что придется. Клок есенинских волос остается в ладони, Баев аплодирует и советует Коту встать под водой на табуретку, чтобы уравновесить разницу в росте, иначе Митька быстро облысеет, а Кот нет, а это нечестно. На третьей попытке я весьма убедительно врезаюсь головой в дно, прыжок засчитан и мы приступаем к водному волейболу.

Маленький полосатый мячик порхает над водой, Митька бросается за ним, демонстрируя шумный, но далекий от классического образца баттерфляй (Баев говорит — стиль «бешеный кашалот», новинка сезона). Кот покатывается со смеху и сообщает мне доверительно — он еще и не так может, если перестанет дурить, у него же по плаванию разряд и целая коллекция медалек за академичку. За что? переспрашиваю я, Кот смотрит на меня с жалостью — женщина, что с нее взять.

На теневой стороне шумно, весело, а где шум, там и менты. Свои, разумеется, из шестого отделения.

— Здравствуйте, граждане студенты. Опять безобразие нарушаем? — Михалыч навис над нами откуда ни возьмись, в форме, но фуражки на голове нет. Добрая примета.

— Михалч, ты воремя, давай за стол, — обрадовался Кот, который к тому времени далеко не все звуки выговаривал, и не так быстро, как хотелось бы.

— Опять соседи стукнули… — это Босс, с досадой. — Зануды хреновы, бёздник отгулять не дадут.

— Не опять, а снова, — усмехается Михалыч. — Я с соседями вашими каждый день встречаюсь как с любимой женщиной, но радости мне от этого никакой.

— Михалч, ты паадресу. Выпьем, тсзть, заздаровье. — Кот попытался подняться из-за стола, но у него не вышло.

— Да ты, Александр Сергеич, я смотрю, нагрузился уже, налимонился, друг мой дорогой. А ведь мы с тобой давеча толковали, помнишь? И ты мне обещал…

— Сева, хватит тебе, — вмешивается Рижанка, тоже не слишком трезвая. — Рабочий день окончен, присоединяйся, я за тобой поухаживаю. Я теперь девушка свободная, Кот себе другую завел.

— Давай, садись, — обращается Михалыч к напарнику, — я тебе говорил, у Кота масленица.

(Ну вот, все и устроилось. Ритуал, по-видимому, разыгрывается не впервые. Но я при виде ментов всегда немножко нервничаю, и это естественно. Кто в нашей стране не вздрогнет при виде мента?)

Баев по-прежнему что-то крутит втихомолку, мухлюет (с квартирами? ядом? баксами?). Законтачил с Элькой — ходит к ней как на работу, жалуется, наверное. Ждет, когда же я сорвусь, но мы с Митей после того эпизода в лифте дальше не пошли. Остановились на краю, сели, сидим, разговоры разговариваем. Тринадцатый этаж пусть делает что угодно, но не мы. У нас же все не как у людей, правда, Митька?

Оазис словно вымер, мы одни, в коридоре тишина; в комнате мало места, взгляду некуда деться и он мечется, как бабочка, которую накрыли сачком; и я ничего не понимаю, так колотится сердце, и не слышу того, что он мне сейчас говорит.

Хочешь, я буду ждать? Хочешь, поговорю с Баевым? Нет?

Это неважно, я буду ждать.

(Просто и без пафоса. Пафос — это вообще не его. Может, потому я ни черта и не поняла? Это как вещь, которую ищешь, а она на самом видном месте лежит. А ты не замечаешь.)

Ну что я могла сказать?

Я и сказала — нет.

(Благородно поступила? Типа оставь надежду всякий, входящий в комнату 1331? Подумала вдруг, что похожа на его жену, которая тоже девочка, стриженая в каре… что у него декомпрессия и ему кажется… или он решил клин клином, как обычно советуют братья по оружию… Или правда — влюбился? Но ведь это еще хуже…

Хуже для всех.)

Ну что ты, Аська, говорит Митя, из-за каких-то шнурков. Давай помогу.

Встает, осторожно перекладывает Заразу на диван, отряхивает колени. Та даже не проснулась, только нос лапой прикрыла. Урчит, довольная. Ей тепло, она дома, а я…

Пытаюсь вспомнить, с чего все началось. Ну, чтобы это — искра проскочила. С какого дня отсчитывать? Может быть, с нашего похода в корпус «А»?

Что-то они там с Баевым на компьютере делали, а я на соседнем вражеские самолеты сбивала, давила на гашетку. Как водится, нас заперли, и только под утро мы сообразили, что вчера была пятница, а сегодня суббота, следовательно, мы опечатаны, выпустят только послезавтра. Долго искали окно без обводки, чтобы сигнализация не сработала. Потом Баев меня из окна свешивал, а Митька ловил.

Знакомый разворот?

Вот так сразу — и на руки. Что почувствовала?

Что я в тюльпане. На ладонь положили, другой накрыли, как будто пчелка в цветке, дюймовочка. Голова закружилась уже на земле.

Подумала — нет, нельзя. Ведь это слишком просто — влюбиться. А ты продержись хоть немного. Ну посопротивляйся. Прояви характер, у парня и без тебя забот хватает.

И ведь это был, наверное, тот случай, когда не стоило себя одергивать…

P. S.

Нет, тот день точно не первый. Еще были какие-то гулянки по задворкам биофака… Помню лужи, осторожные беседы на расстоянии вытянутой руки, чтобы без личных тем. И как шли, то в ногу, то не в ногу, потому что у него шаг — два моих. Мокрые кроссовки помню, а Митьку — почти нет. Как будто он всегда был, Митька, и запоминать его специально нет никаких причин.

Все на этот раз? Или нет?

Та самая лавочка под кустом сирени, на которой два года назад (или три?) я уснула, дожидаясь, пока Гарик закончит тему «Титрование» в аналитическом практикуме. Он все титровал и титровал, и я сама не знаю, как это получилось… Просыпаюсь, на дворе темно, надо мной стоят два гаврика и обсуждают, будить или не будить, и что у нее там на спине написано — I love чего? — она на последнем слове лежит, не видно. Повернем на другой бок? Я вскакиваю, как ошпаренная — ну, Гарик, держись. Что-то ты мне в свое оправдание скажешь?

А он, оказывается, просто забыл! Закончил титровать, пошел покушал, потом взял в читалке журналы… Забыл! про меня!

Гарик сконфуженно извиняется, в конце фразы рот кривится в дурацкой улыбке, очень ему смешно — и то, что он забыл, и что я как бомжиха на лавочке, и что насыпалась на него, со сна не очухавшись. Пытается согнать улыбочку, опять извиняется, но только разжигает этим мое негодование. Заснула, а если дождь? А если вот так до утра?!

Раздосадованная, заявляю ему, что никогда мне не приходилось ждать мужчин по шесть часов кряду; Гарик, уже понимая, что потонул, заявляет — надо же когда-то начинать! — и опять хихикает, довольный, что не только я ему, но и он мне чем-то досадил. Доказал, что не подкаблучник.

Я тогда с ним на две недели рассорилась, а думала, что навсегда.

А еще раньше на той же лавочке Баев сидел с книжкой, открытой на нужном месте, про нехорошую квартиру, и это был день декаданса. Сегодня тоже день декаданса. У нас с Митей накалилось, вот-вот сдетонирует.

Митька взял и объявился. Где пропадал, с какой целью — нет ответа. Мои девятнадцать версий — по числу дней, которые он отсутствовал — я похоронила заживо, перетерла от и до и успокоилась. Не все ли равно? Он же тебе отказал, ну, тогда… Или это ты ему отказала? Короче, куда ни кинь…

Залег на дно, полежал, выплыл — без подробностей. Из пальца вынули три осколка, один сустав поврежден, заживать будет долго. О волейболе и речи нет. Остальное в силе. Гуляем вокруг ГЗ, дремлем на лавочках. Я, естественно, вопросов не задаю. Пришел-ушел, да на здоровье!.. Если без объяснения причин, значит, и не было никаких причин…

Ох, что-то я сегодня действительно не в духе.

До свиданья, всего хорошего. Шесть наверняка было, может быть, даже семь. Баев давно проснулся и собраться при нем будет непросто. Машинку выручать не пойду — пусть Митька не думает, что со мной такими методами можно управляться. Что я, Митьку не знаю? — он уже остыл, утих и двадцать раз переиграл туда-обратно. Мы же в цирке, нам только по кругу. Зайду к Вану, впервые сама, плюну на то, что он обо мне думает…

Начинается с того, что я просыпаюсь — где? в нашей комнате? Ночь, я на диване, а наверху еще одно спальное место, вроде полки. Сажусь в постели, стукаюсь головой — полка низкая. Пытаюсь наощупь понять, что происходит, натыкаюсь на чью-то руку, она сверху свешивается. Спрашиваю — кто здесь? Голос, Митькин: это я, иди ко мне.

Митя… Ты вернулся? Где мы, в поезде?

Не знаю. Давай руку.

Забираюсь наверх, там тесно, душно, вдвоем разве что лежа… Обнимаю его, он меня, но темнотища такая, что лица не видно, только голос. Разговор примерно следующий:

Митя, я вчера не пришла.

Я все понял, не надо.

Ты только не уезжай.

Не могу. Меня ждут.

Останься, Митька, мне без тебя будет совсем плохо.

Поначалу будет, потом пройдет. Ты ведь не одна. У тебя Петя есть, Гарик твой, да мало ли охотников…

Как же ты не понимаешь, это другое!.. И вообще, мне столько надо тебе сказать… Я тут думала-думала…

У меня так мало времени, Ася… Поехали со мной?

Мне здесь что-то не нравится. Почему все деревянное — это старый вагон?

Я не знаю.

Митя, Митька, Митяй. Я вызываю тебя, выкликаю по имени, потому что имя это вещь, это нить, веревочка от колокольчика. Слышишь меня? У нас все равно ничего не вышло бы, Митя. Когда я так говорю — сама себя ненавижу. Вроде тех умников, которые точно знают, что кому на роду написано. Надо собраться с духом и сказать — люблю, хотя бы теперь, задним числом, в надежде, что по какой-то кривой, по кривой торможения оно дойдет туда, где ты. Правда это или нет — тебе теперь лучше знать.

И все равно не вышло бы. Я права, Митя?

Такие, как я, любить не умеют. Такие, как ты, не умеют ничего другого, кроме. И ты думал, что тут возможно взять и сложить? Я снова курю, но ты меня не воспитывай, я уже взрослая, Митя. Вот, веду ручку по бумаге, пепел сыплется, в комнате хоть топор вешай, и — ничего. Пустота.

Комната-пенал, полутемный футляр, в котором, если так и дальше пойдет, наконец-то станет все равно. Надо мной навесные полки с Декартом и Витгенштейном, книжки зачитаны, исчирканы карандашом, заложены и перезаложены листками, выдранными из блокнота, на которых Гарик что-то спешно излагал, чтобы не потерять, ухватить, почерк неразборчивый, но разбираться в нем я не буду, просто лежу и смотрю на корешки, или в потолок, или в себя.

На философском обнаружился потрясающий дядька, возбужденно докладывает Гарик, глаза горят, он явно вспомнил, как дышать, и дышит, энергичный, подкованный, похожий на молодого Витгенштейна, портрет которого он переснял из книжки, увеличил и повесил над столом. В другое время я бы его обсмеяла, но не сейчас. Сейчас я слушаю плеер и молчу.

На этого дядьку вся Москва побежала, одна ты без понятия, продолжает Гарик, не смущаясь отсутствием у меня ориентировочной реакции. Он не читает лекций, он говорит, да как! Простыми словами — и сразу о мире, не больше и не меньше. Целый мир, спасенный, собранный, освещенный в каждой точке… Если бы Сократ решил явиться нынешнему поколению, он, наверное, так и выглядел бы. Задрипанный портфельчик, лысая голова и над ней — сияние. Поточные аудитории битком, люди на полу сидят, я прихожу заранее, чтобы место занять и диктофон поближе пристроить. Его зовут Бибихин, Владимир Вениаминович. В сентябре пойди обязательно. Говорят, у него книжка вышла, но я пока не достал. Зато записал все, с первой лекции. Слышишь? Да вынь ты это из ушей, ты же себя доводишь до полной невменяемости! Что там у тебя?

Гарик втыкает в правое ухо наушник и ему доверительно сообщают: this is the end, my only friend, the end… of everything that stands, the end… no safety or surprise, the end… I’ll never look into your eyes again… Гарик отключается, досадливо плюет — и чего же ты хочешь теперь? Естественно, тут остается только убиться об стену. Тупик.

(Согласна, Гарик. Лучше бы мне и по сей день ходить девочкой, обожающей Пола Маккартни… Но теперь я слушаю «Дорз».

И все же ты прав, пора остановиться. Джиму нужно было под откос, а мне не нужно. Но инерция велика, и я не могу затормозить. Митя говорит — поехали со мной, и я еду, держась за него обеими руками, ветер в лицо, сумерки, скоро мост, там все и произойдет, если верить протоколу.)

Жаркое лето, речка Ангара обмелела, речка Суук-Су пересохла; идем по дну, по камням; солнце пятнает землю, буковые, сосновые, тисовые леса, есть даже роща из настоящих секвой, говорит Гарик, тут сплошные эндемики, я поражаюсь, как они разрешают костры разводить…

Ханское озеро с красной глинистой водой и гигантскими водомерками; ржавый танк, безымянная могила с облупившейся звездочкой; лесники, которые выпили весь наш спирт («отсюда и до Алушты три часа в одну сторону, не наездишься, а жить как-то надо»); спелеологи, презирающие туряг («ползают поверху и воображают, что узнали Крым»); школьницы, гуськом за физруком, мальчиком лет двадцати пяти, необычайно похожим на Васю Бородина, мечтают о перекусе, перешептываются («у них там точно личная жизнь, в палатке, и никаких учителей»); персики местного сорта «Белый лебедь», купленные на перевале, с машины; мытье головы в ледяной воде; родничок вниз по склону, надо спуститься метров на сто, а потом наверх, с канистрой; над нами скалистая громада Чатырдага, затемненная проливным дождем, верхушка в тучах, стоим.

«Запорожец» на нижнем плато — как въехал? а это местный, грибы собирает, показал чернобыльского калибра шампиньон — во всю авоську, можно целую семью накормить. Стоим, палатка все-таки промокает; Гарик бодр, он при деле, он, как Чип и Дейл, пришел на помощь и оказывает ее, про отношения ни слова. Из восьми потенциальных палаточных мест сухим осталось только одно, приходится спать под общим спальником, дыхание изо рта в рот, если во сне повернуться лицом.

Он как будто не помнит, с чего мы когда-то начинали; спокоен, ровен, весел — излечился? навсегда? С ним хорошо, так хорошо никогда не было, даже в деревне.

Кот открыл дверь и сразу же скорбную мину. А я-то налетела — лето, горы, погода, что у вас, когда ДР гулять будем… Притормозила, смотрю — Кота конкретно перекосило, он со мной как со вдовой героя, ожидал ритуального самосожжения, наверное, а я вот она — здоровенькая и даже где-то веселенькая. Все женщины … э-ээ… таковы, думает Кот, и мысль эта бегущей строкой пересекает его нахмуренный лоб.

Баевым интересуешься? Они с Боссом на Фрунзенскую переехали. Телефончик? Могу дать телефончик. Конечно, заходи, когда время будет — и дверью хлоп, и на два оборота.

(ДР, очевидно, пройдет без меня.)

Назавтра стою на ступеньках, готовая к любому исходу, слезы подпирают, по сторонам не смотрю, сам подойдет. И подошел.

Аськин, мы здесь.

Баев и Босс, оба в белых рубашках (а где же раздолбайская майка? не чувствуешь себя голым без нее?), белые отглаженные пятна, улица потекла, я уже плачу, так быстро? Ни-ни, не дождетесь. Да и цена женской слезе, сами знаете… может, я сейчас свои босоножки оплакиваю, в которых вода хлюпает…

Надо зайти в магазин, говорит Баев, и мы идем в магазин. По асфальту несутся потоки воды, она прибывает; автомобили на подводных крыльях рассекают зеленую гладь Кооперативной улицы, кильватерные струи сходятся в центре, гасят друг друга; из-под крыла веером вода, направо и налево, пешеходы вжимаются в стену, но это не помогает, особенно тем, у кого рубашки белые (далась тебе эта рубашка, ей-богу); водостоки забиты, по зебре не перейти — ее больше нет; вот так, наверное, когда-то начинался всемирный потоп, с рядового дождичка, и беспечные земляне думали, что это пройдет.

Ты удачно отсиделась в подземке, продолжает беседу Баев. Здесь бушевал природный катаклизьм, а на Усачева, говорят, даже дерево повалило. Самолично видел машинку с проломленными стеклышками. Я слушаю и не слышу, отмечая про себя, что он по-прежнему злоупотребляет уменьшительными суффиксами, да и рассказ его звучит несколько однообразно, как метеосводка, но я-то и подавно молчу.

Разулся, идет босиком, ботинки в руках, брюки подвернуты (дожили — Баев променял джинсы на обыкновенные мужские штаны); в магазине за ним дорожка мокрых следов, ведущая сначала в овощи, потом в мясо, потом в йогурты, и хоть бы кто ему слово сказал (Баев, ты ешь йогурты? заботишься о кислотно-щелочном балансе? а кефирчик тоже тебе?); наконец, мы пристраиваемся в очередь на кассу; хлеб, сникерсы, сигареты, батарейки, жвачка и прочее, я не стала смотреть, что он взял, что-то взял.

Возвращаюсь с диванов убитая, без Гарика трудно, почти неподъемно. Дали нового напарника, он оказался на редкость молчаливым. Пиво на бульваре пить отказывается, говорит — я лучше дома, нет привычки на улице выпивать. Видали?

На прошлой неделе работала без него, получилось не очень — кинули. Работу приняли, денег не заплатили. Олежка ругается — как мне теперь из них выбивать? Я похож на рэкетира? А за материал, поролон и прочее кто заплатит, Пушкин? Ладно, вот тебе аванс, живи. А то помрешь на производстве, я потом отвечай… Какая-то ты умученная, Арутюновна. Может, погуляешь недельку так, без поролона?

Я позвонила Гариковой маме. Ну конечно, деточка, мы тебя ждем. Писем скопилось — сама увидишь. Удивляюсь, когда Игорек успевает, у него же теперь работа, дом…

Заявилась с тележкой, спряталась в пенале, провела полдня за чтением. Пришла в себя, вдохнула, выдохнула — жить можно. И с Гариком вроде бы все хорошо, даже слишком.

скверики, крыши, здания, лимонные на закате

старые яблони, каштаны, голуби

фонтаны, дорожки, посыпанные гравием

(сколько раз тебе говорить — это вентиляционные шахты, а не фонтаны, злится Баев, запомни уже, наконец)

и все-таки глазами первокурсника, причисленного к сонму счастливчиков, принятого в ряды, где каждый из ряда вон, уникум, олимпиадник, гений

вот он идет, получил читательский билет, тащит авоську книг, за которыми отстоял километровую очередь, еще не зная, что читать их не будет, разве что ближе к сессии, но поначалу они тоже кажутся прекрасными, и тем прекрасней,

чем больше изодраны и изрисованы другими, успевшими приникнуть к источнику до него

конечно, первые главы и первые практикумы

общие тетради, трехцветные ручки, подчеркивания, молярный вес, прокалили и на выходе

а потом начнутся кляксы, дыры, курица лапой нацарапанные выводы

ошибки в расчетах, вырванные страницы, пропуски, пропуски, пятна, методом подстановки, должно быть где-то так

сгодится, прокатит, сойдет

Да, я заметила, что Баев слегка приоделся, повеселел, а еды в нашем доме не прибавилось. Спрашивать про склад или про зарплату было противно, и я снова взялась за старое, то есть за диваны.

Олежка запретил мне работать в одиночку, новые напарники отнюдь не горели желанием ошибаться в расчетах в мою пользу, как это когда-то делал Гарик, но через месяц я восстановила свой финансовый статус-кво и впервые в жизни оказалась в состоянии покупать книжки, а не брать их почитать на ночь-другую. Это был упоительный опыт, я шила все быстрее, чтобы быстрее читать. Комната 1551 загромождалась не так стремительно, как мне хотелось бы, но к концу апреля я внезапно уперлась в вопрос о необходимости приобретения книжных полок, который меня изрядно позабавил.

Я — и мебель! Нет уж, подождем лет эдак дцать, а пока потратим излишки на подержанную стиральную машину.

Покупка машинки привела в восторг Антона. Посетив нашу ванную, он сказал, что если люди обзаводятся такими вещами, то можно с уверенностью заявить, что семья состоялась. Маринка осмотрела машинку и заметила — точно такая же десять лет назад была у моей мамы, только с крышкой, но все лучше, чем ничего. Милка запрыгнула с разбегу и чуть не намоталась на винт; выскочила чисто вымытая, скрипящая от стирального порошка и смирная, как овечка; подбежала к своему лотку, устроилась в нем и сделала большую лужу, а потом просидела до вечера в дальнем углу комнаты и даже ни разу не вякнула (мне показалось, что она восприняла случившееся как божью кару). Баев снисходительно похвалил меня, упомянув в заключительной части своей речи, что теперь в ванной не повернешься. Но зато я получила возможность менять постельное белье когда вздумается, не дожидаясь обмена, который происходил у нас на этаже раз в месяц. И не надо было тереть джинсы руками, обдирая пальцы, и так уже обихоженные молотком.

В комнате никого, на столе корзина с базовым продуктовым набором настоящего джентльмена. Упаковка со свадебными цветочками и рюшечками по краю. Шампанское, икра, пирожные. Горлышко бутылки, обернутое золотистой фольгой, целлофан в натяг. Розы на случай, если девушка любит розовые лепестки, если она как жывотное.

(Почему я сразу догадалась, что это не мне? Ведь естественно было подумать…)

Холодное бешенство хорошо тем, что позволяет сохранить если не чистый разум, то хотя бы способность суждения. Тебя по-прежнему ожидают две куриные ножки и перловый суп. А они сейчас вернутся. Наверное, забыли что-то купить на кассе.

И действительно, в дверях появляется Баев, под мышкой у него две пачки сока «Джей севен», апельсиновый и вишневый. Холодное бешенство также существенно повышает остроту зрения, поэтому даже сквозь дверь я вижу, что за ней, снаружи, кто-то стоит.

Водитель, добродушный мужик лет пятидесяти, всю дорогу трепался то ли с Петей, то ли сам с собой.

Молодожены? Переезжаете? Помню, как мы с женой шифоньер на трамвае везли, шутка ли, от самого магазина, а потом на новой «копейке» чугунную ванну. Вот те крест, вошла в салон как огурчик, а она побольше будет, чем ваш агрегат. Кстати, что это там брякает, не разобьется? Хорошая машина «копейка», не то, что нынешние, и ванна хоть куда, до сих пор ни царапины. Жена нудит, чтоб я ее в покраску отдал. Нашла дурака! Ее ж перед покраской обдерут, е-мое, эмаль снимут и прости прощай.

(Слушай, а у Баева ключ есть? — беспокоится Петя. Он домой попадет?)

Кота не забудьте первым выпустить, продолжает водитель, пусть все лишнее на себя соберет, квартирка чище будет.

Это кошка, уточняю я.

Тем более, оживляется он, кошки такие гадские существа, хуже котов. Сейчас я вам расскажу. Приходит к нам один тип, бывший одноклассник моей жены…

(Ты как? — шепчет Петя. Потерпи, уже полдороги проехали. Между прочим, мне даже приятно. Я потому и не стал его разубеждать, ничего?)

…и как эти бестии поняли, что я его на дух не переношу!.. А он разделся, значит, и шапку свою на галошницу положил. Нет чтобы на полку, как люди. Ну, значит, мой тузик эту шапку хвать и под стол. Обгрыз завязки, обслюнявил, наморщил ушаночку-то и потом на место вернул, як тут и було. А кошка моя, Матрешка, стащила котлету и в шапку ее сховала. Посидели мы, значит, выпили, пошли гостя провожать, он за шапку, е-мое!..

(Позвони мне завтра, только обязательно. Сходим куда-нибудь, снова шепчет Петя, который тоже внезапно стал разговорчивым.

Не могу, я послезавтра дифференциалку сдаю, у меня же как сессия, так обязательно что-нибудь приключается. Тебе, аспиранту недорезанному, не понять.

Чего это мне не понять, обижается Петя, я тоже буду сдавать, кандидатский минимум. Английский, например. Подтянешь? А то я на бытовые темы не очень…)

…или вот кормежка, тот еще номер. Одной наложишь в миску — морду воротит, другому — та же картина. А стоит только сказать: «Тузик, щас Матрешке отдам», так он сразу несется и из кошачьей миски жрет. Мы им так и кладем, каждому в чужую посудину, верняк.

(Узнаю у наших, говорит Петя, может, кто на лето съезжать будет.

Не надо, отвечаю, лучше домой. Жила же я там на первом курсе, и ничего.)

«…в армию, если не успею умотать в Канаду. Впрочем, служба здесь не тягостная, мальчики и девочки живут в общих казармах, строем не ходят, по выходным едут на побывку домой и т. д. Может, оно и неплохо — находишься на полном государственном обеспечении и не надо каждый день контактировать с Настей, общение с которой меня чрезвычайно утомляет. Мы, кажется, дозрели до развода, но пока об этом речи не идет, т. к. с социальной точки зрения этот шаг ударит по нам обоим. Кроме того, я как честный человек должен помочь ей выбраться отсюда, если и сам когда-нибудь выберусь.

А вообще — скука смертная. Я сделался брюзглив до невозможности, потому что… Потому что всегда был таким. И не надеюсь, что новеньким понравлюсь тебе больше. Впрочем, и меньше уже явно не. Так и хочется написать вялой рукой — fare thee well and if forever, still forever fare theе well. На понимание не рассчитываю, хотя к „Евгению Онегину“ все же отошлю. Давно не заглядывала?»

Мне кажется, все дело в снимках. Одно дело услышать, другое — увидеть своими глазами. Прав был Баев, правы были мы оба, что не снимались для потомков. Пусть останется только световой отпечаток — в одесском воздухе, над морем, над февральской тающей Москвой. Пусть достанется всем и никому.

Прости, я молчала эти дни, они были трудными.

Не поехала с нашими на пикник, сидела дома, смотрела в окно.

Выгоревший асфальт кажется белым в жаркий день. Прохожие, коляска, несколько машин за углом. У них лето, а у меня по-прежнему начало мая, деревья в зеленой дымке, никто никому не заслоняет солнца, потом маленькие смогут жить в тени больших, а пока столько света, что куда бы ты ни пошел, не обнаружишь границ. Мы тогда ездили на электричке за город, и у нас было много дел — вскопать, посадить, побелить, вырубить парочку кленов, собрать парник.

Теплая сухая земля, пригодная для хождения по ней в легкой открытой обуви. Или без нее. Особенно если ты на даче, и руки у тебя в побелке, и уже очень хочется есть, а никак не зовут.

Мне показалось, что снова наступило второе мая, и теперь оно будет длиться вечно.

Все, с нытьем завязали. Теперь об успехах.

Мы с В. П. обнаружили один интересный эффект, но что с ним дальше делать, пока не ясно. Написали статью, отдали в «Вопросы психологии», ждем. Страсть как хочется увидеть ее в печати, но у них очередь года на два. За это время, говорит В. П., и мы что-нибудь новенькое накопаем.

Сейчас объясню. Есть такая штука — реминисцентный максимум. Несложная штука, подсчитывается по методике Рубина. Собираем автобиографические отчеты, выделяем значимые события, большая часть которых придется на период от десяти до тридцати лет. То есть у этой кривой имеется некоторый эксцесс, но в целом она вполне гауссова и описывает самое обыкновенное, нормальное распределение событий, хранящихся в автобиографической памяти.

(Тоже мне, откровение! Коллеги-голландцы открыли вечную истину! И я так знала, что после тридцати тут делать нечего. Ну ладно, ладно. Перехожу к сути дела.)

Мы модифицировали методику и получили другой, менее тривиальный результат. Оказывается, есть не только пик запоминания, но и пик забывания. Назвали его по аналогии — реминисцентный минимум. Получается, хуже всего испытуемые помнят то, что с ними было примерно пятнадцать лет назад. Это как бы скользящая тень, которая движется по всем возрастам. А что это значит, догадываешься?

А это значит, что я забуду нашу лавочку, и Большую химическую, и коридоры ГЗ, и слова песен «Pink Floyd» и себя двадцатилетнюю, останется голая схема, «прекрасная юность», «развеселая студенческая жизнь», Кировско-Фрунзенская линия метро, записная книжка с ненужными адресами, кассеты с порванной пленкой и дырочки в зубах, высверленные бором с ножным приводом.

(Ты веришь в эту чушь? Я не верю, но циферки — упрямая вещь.)

А потом, когда мне будет конкретно за тридцать, склеротическая тень уйдет. События будут выплывать из-под нее постепенно, одно за другим. Сначала дырочки, которые к тому времени придется перелечивать (передний зуб с отколотым краем депульпировать, опилить и спрятать под коронку), потом слова песен, винные этикетки, номера комнат, имена попутчиков… Автобиография размотается как клубок, до зеленой сердцевины, до того ощущения чуда, которое было со мной, когда я поднималась по лестнице химфака, в сумочке ручка, шоколадка, пять рублей денег и «Двенадцать стульев». И каждое событие проявится в совершенно ином качестве и с иной смысловой нагрузкой.

Впрочем, это совсем свежая тема и мы ее пока толком не обработали.

(Ну и как к этому относиться?

Да никак. Из любого правила бывают исключения.

Ты, например.)

Когда готовилась к госам, совершила еще одно открытие.

Автор учебника по теории памяти — женщина! Мне кажется, даже наши преподы этого не знают. Клацки, Роберт — так записано в конспектах, так я думала до вчерашнего дня. Но оказывается, она вовсе не Роберт, а Роберта! На титульном листе посвящение — памяти моего мужа Арнольда.

Муж, страдающий забывчивостью? Не донес жене цветочков?

Неудачная шутка, а все потому что я взволнована. Открыла книгу — и из нее вылетела пыльца девяносто первого года, и я вдохнула хорошенькую порцию одесского воздуха, почувствовала запах свежесваренного кофе, дачного шашлыка и Машкиных сырников, листового салата и редиски, хотя Баев авторитетно утверждал, что редиска не пахнет, и что нам с Марией это только кажется. Но она пахнет, и салат, и даже воздух в районе станции метро «Университет» совсем не такой, как уже, скажем, на «Спортивной».

Книжка библиотечная, наверняка именно та, по которой я готовилась, они ведь у нас часто бывают в одном экземпляре, отсюда и утренняя давка в читалке. Темно-синяя обложка, стилизованная под перфокарту — потому что Роберта Клацки когнитивист, она верит в компьютеры и программы, точнее, в то, что нас можно уподобить вычислительному устройству, спереди вход, сзади выход, посредине черный ящик… Смешно, не правда ли?

И я сразу же вспомнила — первый курс, ДАС. Лежу с бронхитом, мучаясь от безделья. Танька вернулась с вокзала, ездила за посылкой из дома. Ящик яблок, конфеты, чай. Краснодарский, с гордостью сказала она, наш. Я промолчала, потому что патриотических чувств к нашему чаю не испытывала — он был феноменальной дрянью, которую надо было не заваривать, а раскуривать, наверное. Да и вообще, говорить не очень-то получалось — вместо звуков из груди вырывался собачий лай. Я старалась побольше молчать, хотя мне это было очень, очень тяжело.

Ну, как там наш больной Шариков? — голос Рощина из-за занавески. — Я ему почитать принес, а то одичает совсем.

Отодвинул штору, вошел, остановился возле кровати, руки в карманы, покачивается с носка на пятку, на физиономии — ликование. Еще бы — увидеть меня лежачую, неумытую, под двумя одеялами да в пижаме. Не каждому такая удача в жизни выпадает.

У тебя есть полчаса, потом Шурику отнесу. Это неопубликованное, ксерокс дали на кафедре. Так что прими вертикальное положение и читай. Должно быть в тему — про неизлечимого больного и его жизненный оптимизм. Ты же у нас Выготским увлекаешься? Я так и думал. Пассионарный был мужчина, Наше психологическое все. От него полстраны с ума сходит, ну и ты, конечно… Сколько можно лежать, Зверева! Тоже мне, уважительная причина, температурит она! Пока ты оттемпературишь, в киноклубе Иоселиани закончится, черно-белую трилогию показали, начались французские. Хватит уже, вставай. Возьми постель свою и ходи.

Пять минут, сказала я. Что? переспросил он. Пять минут прошло, осталось двадцать пять.

Я посижу, сказал Рощин, Танька, ты не возражаешь?

ладно, перехожу к положительным формулировкам

несмотря на то, что ты отнеслась к реальности весьма вольно

(услала меня в Канаду, наделила Баева красноречием

дважды женатого Петьку выставила лопухом и т. д.)

я бы твою версию поддержал

потому что та самая пыльца времени

каким-то образом все же осела между строк

а реальность — я правильно выражаюсь? —

пускай идет лесом

однако держу пари, ты даже не догадываешься

что в твоем опусе самое главное

думаешь, это мы? наши поступки, диалоги, письма?

как бы не так!

главное — это ГЗ в тумане и дымка над Ломоносовым

символы отрыва, вернейший опознавательный знак

а вовсе не музыка, и уж тем более не пиво «Хамовники»

про свободу я тут не буду распространяться

так как не всем это приятно

однако на досуге поразмысли

почему твоя свобода непременно связана с бегством?

изречет Гарик и, довольный, откинется на спинку стула

magister dixit, nunc plaudite