Шел 2614 год.

Степан Марков побил свой собственный абсолютный рекорд по длительности затяжного прыжка с парашютом в кислородной атмосфере.

Неонилла Лунгина — троекратный чемпион России по подводному спорту — пропала без вести на Европе, в Рубиновом Лабиринте.

Сотрудники Тритонской обсерватории имени А.А. Белопольского повторно замерили элементы движения интерстелларного тела ИСТ-2613-97 и повторно не смогли договориться между собой: следует ли считать траекторию ИСТ-2613-97 полностью естественной и невозмущенной или же тело имеет некоторое малое ускорение, которое невозможно объяснить воздействием внешних сил?

И за рубежом…

Военно-космические силы Европейской Директории получили на вооружение новый линкор «Эльзас», десантный авианосец «Швабия» и авианесущий рейдер «Евгений Савойский».

Индийский авианосец «Рудра» пропал без вести при совершении Х-перехода.

Южноамериканская Директория приняла закон о запрете найма иностранных граждан в военизированную охрану частных и государственных предприятий…

…А я, Константин Сергеевич Бекетов, репортер «Русского аргумента», чертыхаясь и негодуя, взошел на борт космического корабля «Волопас».

Х-переход.

Мой организм отреагировал мгновенно: толчок, словно тебя резко разбудили, соловость и, как следствие, потеря координации — вот мои самые характерные симптомы выхода из Х-матрицы. Понятно, что в таких случаях каждый чувствует себя не в своей тарелке, но я — даже не в кастрюле.

Вот поэтому никогда не бывать мне пилотом стремительного флуггера, штурмовика например, как мой младший брат Володька…

Что вы сказали? Флуггер не входит в Х-матрицу? Верно! Но авианосец, на котором флуггеры доставляются к месту боя — очень даже входит!

Так что не бывать мне ни пилотом штурмовика, ни капитаном боевого звездолета, ни, на худой конец — шкипером этой вот грузопассажирской посудины, только что содрогнувшейся всем трехсотметровым телом, точь-в-точь как ваш покорный слуга.

Индивидуальная непереносимость эффекта Х-матрицы второй степени без возможности корректировки, или просто Х-фобия — это не ерунда, это медицинский диагноз, чертово украшение личного дела. Довольно редкий дефект.

Слава Богу, что природа не снабдила меня первой степенью, превратив здорового мужика в 0,005 % статистики вечно прикованных к одной-единственной планете. Потому что «единица», товарищи, гарантирует летальный исход после прыжка с вероятностью одна вторая…

Крохотная фотокарточка выскользнула из толстой потрепанной книги и грациозно спланировала лепестком забытого, высохшего цветка. Миловидная блондинка грустно улыбнулась мне со стереоскопической картинки, но в ее глазах я успел отчетливо разглядеть легкую растерянность.

Она явно недоумевала: как оказалась здесь? Почему угодила в общество желтых страниц, чертежей АМ-звездолетов, первых люксогеновых движков и звездных карт, обрамленных далекими созвездиями, в мелкой россыпи икринок орбитальных баз и космопортов?

Я, кстати, тоже изрядно удивился. Меньше всего я ожидал увидеть ее фото в недрах капитального труда «От „Молнии“ до „Урала“. Первый век межзвездных сообщений». И тут она!

Нелли.

Казалось бы, с этим долгим и трудным романом уже покончено раз и навсегда. А вот поди ж ты!

— Ты права. Тебе и вправду здесь нечего делать, Нелли, — пробормотал я. — Слишком холодно, слишком пусто. Слишком одиноко для любви…

Я вгляделся в ее черты, в овал лица… Пшеничные кудряшки, чуть вздернутый курносый носик, придававший ей невероятный, прямо-таки запредельный шарм. Тот, что заставлял огромное количество мужчин как внутри, так и по обе стороны от рукава Ориона непременно оглядываться ей вслед.

— Прощай.

Быстро, чтобы не передумать, я порвал фото на узкие полоски. При этом мое сердце, как ни странно, не разбилось вдребезги. Лишь горький ком подкатил к горлу и начал нерешительно покачиваться где-то возле самой трахеи, точно решая, задушить ли меня сейчас или дать еще помучиться.

Наивный! Любую память можно вытравить временем, как кислотой, а от сердечных переживаний и мук одиночества у меня давно уже есть верное средство — работа. Чего-чего, а ее нехватки человек моей профессии не будет испытывать еще, по крайней мере, две тысячи лет.

Прислушиваясь к мерному гудению систем охлаждения, оперативно приводящих в чувство двигатели судна после завершения Х-перехода, я пристально глядел на обрывки своей прошлой жизни. Это было единственное фото Нелли, оставшееся мне на память, но странно: я сейчас почти не испытывал сожаления.

Всю жизнь, сколько себя помню, я отличался полнейшим равнодушием к вещам, в особенности дорогим или престижным. У меня никогда не было «личного музея» кроме фотоархива, а самым модным визорам с голографией и пространственной акустикой я предпочитал экранчик моего неразлучного планшета, видавшего виды и похлеще криовулканов Эфиальта или катакомб первых апологетов зороастризма на Вэртрагне.

Самые парадные мои одеяния — новенькие голубые джинсы производства тверской фабрики «Орбита» с нашивкой «Труд» на заднем кармане и свежевыстиранная футболка с девизом спецкоров всех времен и народов: «ОСТОРОЖНО! ЖУРНАЛИСТ В РАБОТЕ!»

Таких футболок у меня наберется с десяток, а в правоте этого предостережения я не раз убеждался на собственной шкуре, получив к своим неполным сорока годам пяток вполне приличных профессиональных шрамов. И по счастью, все больше на филейных частях тела — те почему-то всегда в ответе за авантюры горячих голов, которых в репортерском корпусе не меньше, чем в славном осназе.

И еще, конечно, брелок.

Допотопное ПЗУ — постоянное запоминающее устройство — на полупроводниковой технологии, так называемая «флэшка», подаренная мне директором Музея Российской Почты в благодарность за ударный репортаж об их юбилее, который в то воскресенье из-за новостного безрыбья чудом вылез в первые строки инфолент ведущих агентств ОН.

Директор, милейший толстячок с зеркальной лысиной, божился, что это ПЗУ когда-то принадлежало самому Алексею Смагину — легендарному государственному курьеру 70-х годов двадцать второго века — и потому непременно принесет мне счастье, если постоянно таскать его с собой.

К обещанию музейного мэтра я отнесся скептически, но флэшку взял. Не мог не взять. Ее бывший владелец, лучший курьер российской спецпочты, был в числе тех семидесяти шести пассажиров, которые трагически погибли на «Медузе».

История с «Медузой» была темная, до конца так и не проясненная даже спустя пять веков. Когда я к своему глубочайшему изумлению обнаружил на ПЗУ Смагина исправные файлы, то битых двое суток с жаром изучал их, поминутно сверяясь с данными крупнейших открытых библиотек.

Чудак человек! Что ты надеялся там найти?! Уж конечно все файлы этого удивительного субъекта сразу удалила бы госбезопасность, представляй они хоть какую-то ценность! А не госбезопасность — так цензура.

При мысли о цензуре я непроизвольно скрипнул зубами. Этот скрежет зубовный третий год кряду вызывает у меня всё, связанное с майором Овсянниковым — спецом из Второго управления Генштаба ВКС по прозвищу Цензуро-Цербер. Майор зарубил мне уже добрый десяток термоядерных материалов, настоящих гвоздей на первую полосу любого сетевого таблоида, готового оплачивать мои статьи звонким терро пословно…

Чем больше я размышлял о фотонных звездолетах, тем сильнее интриговали меня судьбы кораблей, и члены их экипажей вставали перед глазами как живые.

Первый пилотируемый звездолет «Юрий Гагарин» долетел до звезды Лаланд 21185, что в восьми световых годах от Земли. После чего экипаж штатно высадился при помощи ракетоплана на одну из планет — непригодную для жизни и совершенно не землеподобную, но тогда выбирать не приходилось.

Воображение рисовало мне героические сцены борьбы с местными стихиями, главным образом с вулканами и жгучими ветрами, а также смертельно опасные исследования ядовитых водоемов. И, конечно, представил я себе строительство модульного городка, который «гагаринцы», разумеется, окрестили Звездным. Строительство, которое потребовало от космонавтов нечеловеческого напряжения всех сил.

Увы, лишь двое самых крепких и выносливых космонавтов дожили до появления на орбите планеты Лаланд 21185b Х-звездолета «Григорий Шелихов», который и эвакуировал их на Землю.

По-вашему, у этой истории счастливый конец?

Второй фотонный звездолет отправился по маршруту гораздо короче «Гагарина» — на четыре световых года от Земли, к ставшей еще у старинных писателей-фантастов притчей во языцех звезде Альфа Центавра. Но летел «Титов» медленно из-за — цитирую официальную версию — «потери мощности маршевых, вызванной тем, что плотность межзвездного водорода на маршруте следования корабля оказалась аномально низкой».

В итоге «титовцев» в 2166 году в расчетной точке пространства догнал всё тот же Х-звездолет «Григорий Шелихов», дабы снять его с маршрута.

Догнать-то догнал, но из-за релятивистской скорости «Титова» состыковаться с ним не смог, а его бортовой компьютер (так тогда еще кое-где называли парсеры) выполнять команды «Шелихова» почему-то наотрез отказался.

Вся эта история показалась мне какой-то мутной, едва ли не детективной. Словно рассказчик сам всю подоплеку знает, но нарочно не договаривает.

Или чего-то боится.

На Ружену мы прибыли вечером.

«ДОБРО ПОЖАЛО*АТЬ В ЦАРСТ*О *ЕЧНОЙ *ЕСНЫ!» — тускло светилось на транспаранте, аляповато стилизованном под сполохи полярного сияния, местной достопримечательности.

На погасшую букву «В» в космопорту Громова, похоже, давно не обращала внимания ни одна живая душа, включая администраторов сервисных служб. Нехорошее предчувствие кольнуло меня. Если тебя в фойе встречает покосившаяся вешалка, можно вообразить, каким будет сам театр!

Зато инспектор Петер Сазонов оказался человеком слова. И четверти часа не прошло, как я уже блаженно откинулся в одном из шести кресел наземно-воздушного лимузина.

Конструктивно лимузин (Сазонов небрежно называл его «подушкой») был небольшим, но весьма комфортабельным КЛАПом — квазилевитирующей аэроплатформой.

Штука это редкая, на Земле не встречается.

Транспортные системы, основанные на КЛАПах, рентабельны только в купольных или подземных городах на планетах с пониженной силой тяжести. Поэтому из относительно известных широкой публике мест КЛАПы можно увидеть только в лунном Селенополе да в марсианском Новороссийске-на-Дарье.

Некоторые называют КЛАПы экранопланами, другие — «мобилями на воздушной подушке». (Откуда и взялся, насколько я понимаю, жаргонизм «подушка».) Но содержательно это не обычный мобиль на воздушной подушке и, вообще, не аппарат с чисто аэродинамическими принципами поддержания.

КЛАП это КЛАП. Точно так же как флуггер это флуггер.

Если быть точным, КЛАП сочетает функциональность мобиля, вертолета, трамвая и кабинки подвесной канатной дороги, имея при этом силуэт треугольного экраноплана.

Как это? Чего это?

А вот чего. «Подушка» (ну пусть будет «подушка», раз уж Сазонов настаивает) может перемещаться над открытыми пространствами, нагнетая под днище воздух компресорами и, стало быть, задействуя аэродинамические принципы поддержания. В то же время, у «подушки» есть небольшие выдвигающиеся колеса: по бортам, в носу, в корме, под днищем и даже на крыше. Благодаря этому она может встроиться в поток, идущий по любой городской рельсовой транспортной системе — в том числе и по вертикальной.

Наконец — и вот здесь уже нам служат воистину высокие технологии — «подушка» умеет выстреливать сверхлегкие, но невероятно прочные тросы, которые надежно захватываются специальными каретками на перекрытиях городских куполов и ярусов. Благодаря согласованной работе лебедок лифтового могущества, воздушных потоков компрессоров и перемещениям кареток, «подушка» может, например, перепрыгнуть очередь на светофоре или массивное здание торгового центра.

Какой в том прок? А вот какой: «подушка» ведет себя в сложной, многоярусной городской среде контекстно.

Ее парсер, зная введенный вами пункт назначения и обмениваясь данными с городской диспетчерской системой, непрерывно анализирует дорожную ситуацию. На основании всестороннего анализа парсер либо сам устанавливает оптимальный маршрут движения, либо предлагает водителю выбирать из двух-трех-четырех вариантов, которые наглядно высвечиваются и на экране, и на лобовом стекле.

Таким образом, в пределах работы городской диспетчерской системы полностью исключается возможность какого-либо лихачества на этом массивном, но очень динамичном транспортном средстве. Вы и захотите врезаться на скорости двести километров в час в тридцатый этаж жилого дома — не сможете.

Начинаю отработку Первого Протокола.

Я — Петр Алексеевич Надежин, КК, командир корабля и, заодно, согласно расписанию стартовой полетной вахты — ИОКК, исполняющий обязанности командира корабля. (Какое совпадение, подумать только!)

С началом полета я должен лично проверить все важнейшие агрегаты вверенной мне «Звезды». На полный обход и осмотр корабля Первый Протокол дает мне 20 дней.

Что ж, вперед!

Оставляю управление кораблем на второго пилота.

При помощи инженера-двигателиста надеваю легкий скафандр (пожалуй, самая утомительная из списка формальностей Первого Протокола!).

Направляюсь в Осевой Коридор.

Невесомость…

Сажусь в скоростной лифт, еду вперед.

Проезжаю носовой реакторный отсек, второй щит, первый щит…

Носовой отсек управления…

Наконец, вот он: отсек агрегатов «Харибды» — ловушки межзвездного газа.

Я на месте.

«Харибда» — воронка в носовой оконечности корабля, которая обращена раструбом вперед по ходу движения. Воронка эта имеет внушительные параметры: диаметр пятьдесят пять метров, многослойная облицовка из иттрий-иридиевых чешуек, десятки километров кабелей… Да вдобавок, поскольку «Харибда» собирает водород не механически, а создавая мощное магнитное поле, раскрывая прямо по курсу «Звезды» этакую невидимую ловчую сетку площадью в десятки километров, то в рабочем положении по периметру вокруг нее выдвигаются стометровые телескопические штыри — эмиттеры поля.

Помимо них, «Харибда» располагает четырьмя излучателями, призванными ионизировать водород по курсу звездолета с тем, чтобы его атомы взаимодействовали с магнитным полем, захватывались им.

Вот всё это хозяйство я и должен проверить.

Занимаю рабочее место оператора. Срываю пломбы. Снимаю предохранительные панели, установленные еще приемочной госкомиссией (тоже, кстати, в моем присутствии).

Теперь передо мной — органы ручного управления и все необходимые индикаторы. И хотя «Харибда» прекрасно управляется дистанционно, из ходовой рубки, по Первому Протоколу я должен проверять всё на месте, с пультов ручного управления.

Так сделано для всех критически важных подсистем корабля.

Итак, включаю…

…Через пять часов я опорожнил в своем скафандре все три термоса: с водой, с кофе и апельсиновым соком, но все еще возился с проверкой «Харибды».

И вот пожалуйста! В первый же день — поломка: неполный выход в рабочее положение одного из телескопических эмиттеров электромагнитного поля.

А ведь мы перед самым отлетом узнали, что поломка именно трех таких эмиттеров послужила причиной медленного набора скорости «Германом Титовым» — кораблем, в целом аналогичным нашему!

Недобрый знак…

Но предаваться унынию некогда. Запротоколировал поломку, вызвал инженеров, пусть чинят.

Для полноты картины следует упомянуть, что к раструбу «Харибды» и первому щиту пристыкованы через специальные переходники три кольцевых разгонных блока системы «Тор» — огромные бублики, под завязку заполненные топливом и оснащенные хитроумными приемниками лазерного луча, вблизи от каковых приемников смонтированы двигатели.

Но «Торы» не считаются агрегатами корабля «Звезда». Это — очень мощные буксиры, которые будут введены в действие только за орбитой Марса и которые, один за другим, мы сбросим по мере выработки топлива.

Соответственно, Первый Протокол не требует от меня проверки «Торов». Проверять их я буду уже по Второму Протоколу.

А пока что мне предстоит тестирование носовых защитных экранов, в просторечье — щитов.

У «Звезды» два экрана. Каждый в плане — восьмиугольник поперечником 340 метров. То есть выглядит он как купол самого обычного зонтика о восьми спицах. По сути им и является: зонтом, защищающим весь корабль и, в том числе, наши жилые отсеки, от космических частиц. Пока нет мощной протонной вспышки на Солнце это малосущественно, но когда звездолет достигнет расчетной скорости 180000 км/с щиты станут жизненно необходимой частью конструкции корабля.

При взгляде со стороны экран кажется обманчиво простым, но на самом деле это почти столь же сложный агрегат как реактор.

Внутри экранов по мириадам тонких капилляров течет специальная жидкость. Она выполняет две функции: теплоносителя (чтобы экраны не перегрелись и не разрушились из-за тепловых деформаций) и дополнительной радиационной защиты (жидкость эффективно поглощает элементарные частицы высоких энергий).

Жидкость называется спекуляр.

За циркуляцию спекуляра отвечает автономная насосная система.

Проверка экранов сводится к тому, что я должен вручную прогнать по всем режимам каждый из шестнадцати насосов.

Гоняю…

Гоняю…

Гоняю…

Проверка НГВД — носовой группы вспомогательных двигателей.

За защитными экранами в носовой части корабля расположен термоядерный реактор № 1 — ТЯР-1. И аварийный, законсервированный (хочется верить — навсегда) ториевый атомный реактор № 1 — ТАР-1.

Оба этих реактора, как и все другие реакторы корабля, проверяются по Второму Протоколу. Мне с ними пока что делать ничего не нужно.

Но — но! — термоядерный реактор обеспечивает тягу восьми носовых маневрово-ориентационных двигателей. Двигателей этих восемь, а общее число дюз у них — 28.

И каждой дюзой я должен пыхнуть односекундным импульсом в четырех режимах. Соблюдая всякий раз целую китайскую церемонию, чтобы их величества датчики могли адекватно оценить состояние дюз и прочих узлов.

Что ж, на мой вкус это хотя бы веселее, чем монотонная возня с насосами спекуляра.

Проверка жилых модулей.

На «Звезде» мы, космонавты, располагаем двумя разными комплексами апартаментов.

Помимо них имеются еще три обитаемых отсека, каждый из которых рассчитан таким образом, что в нем весь экипаж может прожить месяц. Фактически это аварийные убежища, но мы предпочитаем их так не называть по психологическим причинам. Так или иначе, в этих обитаемых отсеках не создается искусственная тяжесть. Так что самое главное — это именно два основных жилых модуля.

Оба модуля закреплены на штангах-центрифугах для создания искусственной тяжести. Ближе к носу расположен жилой модуль со спортзалом, за ним — жилой модуль с оранжереей. Над оранжереей — огромный купол из бронестекла в частом переплете. Штанги с модулями имеют противовесы в виде сравнительно компактных складов, где находятся емкости с водой и ряд других тяжелых, плотных грузов.

Всё это хозяйство вращается в плоскости, перпендикулярной главной оси корабля.

Соответственно, проверяю:

— двигатели, приводящие штанги-центрифуги во вращение;

— подшипники и систему смазки подшипников;

— СЖО — систему жизнеобеспечения;

— вентиляторы, кондиционеры, канализацию;

— пожарную сигнализацию;

— водоснабжение, дренаж, освещение оранжереи.

Между прочим, огрехов и недочетов в работе всего этого хозяйства обнаруживаю массу. Мелкого текущего ремонта недели на полторы.

Осмотр главного грузового отсека.

Это отдельная вселенная, заполненная, к счастью, на 85 % совершенно одинаковыми транспортными контейнерами, которые отличаются только номерами и маркировкой. Остальные 15 % — штучные и негабаритные грузы вроде вертолета, вездехода, миниатюрной подводной лодки, исследовательских межпланетных станций «Феникс» и тому подобного.

В мои задачи входит только проверка креплений. Поскольку все контейнеры крепятся однообразно, много времени на них не тратится.

Здесь мы с «Восходом» сильно отличаемся. У «Восхода» всё наоборот: 15 % — типовые контейнеры, 85 % — техника, которая почти вся штучная, уникальная, негабаритная.

Моему коллеге Панкратову, командиру «Восхода», придется сегодня нелегко…

Ракетопланы. Они же катера. Они же воздушно-космическая транспортная система (ВКТС) проекта «Барк-2».

Ракетопланов на борту «Звезды» два. И на «Восходе» два.

Каждый представляет из себя могучий воздушно-космический самолет с газофазным ядерным двигателем.

Каждый ракетоплан имеет транспортный отсек (в котором могут разместиться вездеход, четырехместный вертолет, пара-тройка багги), пассажирский отсек (20 кресел) и отсек отдыха (6 коек, камбуз, два туалета, душ).

Таким образом, весь экипаж «Звезды» при необходимости может покинуть корабль на одном ракетоплане. А их — два. Имеем, стало быть, двухкратное резервирование по основным средствам спасения.

Вплоть до орбиты Сатурна ракетоплан действительно может служить отличной спасательной шлюпкой, поскольку даже при полной загрузке его автономности хватит на месяц. За месяц ракетоплан либо самостоятельно достигнет одной из орбитальных станций, либо его найдут и подберут корабли обеспечения экспедиции.

А вот за орбитой Сатурна мы приобретем такую скорость, что тяги ракетоплана уже не хватит, чтобы вернуться на какую-либо эллиптическую орбиту вокруг Солнца.

Соответственно, за Сатурном ракетопланы уже не смогут выполнять функции спасательных средств и на долгие годы превратятся в бесполезный балласт. И только после того как наши корабли сбросят скорость и приблизятся к точке нашего назначения в системе Вольф 359, эти гордые белые птицы с ядерным сердцем сослужат нам, хочется верить, добрую службу.

Три года в начале своей карьеры я отлетал в системе спутников Юпитера на «Корвете» — предшественнике «Барка-2».

Так что садился я в кресло первого пилота ракетоплана с особым чувством…

Пока что этот день — лучший. Получил огромное удовольствие от общения с этими великолепными машинами. И, между прочим, работают они как часы, без малейших нареканий.

Радиаторы главной системы охлаждения корабля.

Система скучная, но исключительно громоздкая и невероятно важная.

Трачу на них три дня.

Проверка ЦГВД — центральной группы вспомогательных двигателей.

Одну дюзу придется заменить.

Что-то многовато поломок для нескольких дней…

Еще радиаторы.

Вожусь, стало быть, ближайшие три дня со второй группой радиаторов.

Топливные баки.

Та же песня, что и с радиаторами: скучно, но невероятно ответственно.

А уж объемы…

Так что: еще три дня.

Маршевый двигатель. Он же, традиционно, ГЭУ — главная энергетическая установка.

Что в ГЭУ главное? Думаете, зеркало-отражатель маршевого фотонного двигателя? Та огромная штука в корме корабля, которая отражает продукты взрывной аннигиляции и отбрасывает их назад, формируя реактивную тягу?

Зеркало — это очень важно, да.

И все-таки главное — это инжекторы потоков материи и антиматерии. Которые с точностью, фантастической даже по меркам самых прогрессивных технологий нашего века, совмещают в крошечном объеме пространства порции субатомного топлива.

Думаете, инжекторов два? Один для материи (электронов), а другой для антиматерии (позитронов)?

Нет. Их двенадцать. Каждый инжектор имеет только один стационарный режим работы, но у разных пар агрегатов этой группы мощность разная. Таким образом, включая разные пары инжекторов в разных сочетаниях, можно варьировать фотонную тягу в весьма широких пределах.

И вот инжекторы проверять — не перепроверять…

Ну а кроме того, наша ГЭУ имеет так называемый Закрытый Режим работы.

Что это такое — знают на корабле лишь трое.

Закрытый Режим напрямую связан с целью нашей экспедиции, с Кричащим Крестом в системе Вольф 359.

Проверка Закрытого Режима назначена на День-21, когда корабль будет проходить мимо заранее подготовленного мишенного поля…

В целом же, Первый Протокол чересчур оптимистично оценил цикл послестартовых проверок в 20 дней. Потому что сейчас уже День-18, а с полной прогонкой всех подсистем маршевых возни еще на неделю, не меньше.

Благо, мы никуда не торопимся: до Сатурна путь неблизкий.

Все-таки в чем не откажешь моему шеф-редактору, так это в остро заточенной, прямо-таки дьявольской интуиции. Скандал поджидал меня на Площади Ветров отменный, на девять баллов по шкале Рихтера.

Не успели отзвучать фанфары, как огромная площадь зашумела, загудела, в небо взметнулись сотни бумажных голубей и стилизованных звездолетиков.

Мэр Громова, вылитый огненноглазый бородатый бандит из индийского синема, подал величественный знак и зааплодировал первым, пока брезент тяжело сползал к подножию стелы. Я тут же окрестил его Кошмар-Сингхом, не подозревая, что форменный административный кошмар, по крайней мере, для мэра, поджидал впереди.

Едва брезентовые одежды пали с пьедестала, как площадь разразилась громом оваций, достойным римских амфитеатров.

Но уже в следующую минуту аплодисменты увяли — лишь несколько жидких хлопков прошелестели в наступившей тишине. И только Кошмар-Сингх судорожно глотал воздух, вцепившись в бархатный подлокотник и опасно балансируя на ватных ногах.

Мне даже показалось, что я слышу, как булькает воздух в его горле, побагровевшем как сырое мясо над белоснежным воротником рубахи. И лишь после этого я обратил взор на злосчастный монумент.

Композиция была отменна, в меру помпезна и выдержана в стиле «раннего экстрасолярного ампира», как давно уже окрестили острословы-газетчики скульптуру ближайших звездных колоний, гордых своим статусом первых во Вселенной аналогов Земли.

Стела была выполнена в виде стилизованной хвостатой кометы с ядром, точь-в-точь копировавшим носовую часть Х-звездолета «Васко да Гама». Именно этот знаменитый корабль открыл в далеком 2164 году Ружену, и не случайно в основании колонны был помещен барельеф «деда Арсения» — Арсения Ивановича Львова, командира «Васко да Гама», известного сегодня каждому первоклашке.

За его плечами толпились каменные профили старших офицеров корабля — всех поголовно Героев России или кавалеров ордена Почетного Легиона. Над головой контр-адмирала Львова красовались одетые камнем каллиграфические буквы мемориального текста:

СЛАВА РУЖЕНЕ — ПЕРВОЙ ЗЕМЛЕ ВНЕЗЕМЕЛЬЯ!

А внизу буквами помельче было выложено:

«Открыта в 2164 году».

Признаться, текст был недурен даже на мой репортерский вкус. Однако красоту этой метафоры в районе третьего слова сейчас размашисто перечеркивала светящаяся черта.

Над перечеркнутым словом «ПЕРВОЙ» кто-то вывел «ВТОРОЙ». Всего одно слово, а сколько нового смысла!

Если бы кто-нибудь сказал мне накануне прилета в Громов, что я уже на следующий день буду встречать местный закат в романтическом обществе преступницы галактического масштаба, я бы покрутил пальцем у виска.

И, тем не менее, это было так. Судите сами: одного лишь магического слова «Звезда» мне хватило, чтобы похерить все договоренности с Сазоновым и пропасть для всего мира обитаемых планет.

К тому времени мне уже дважды кинул в сетевую почту вопросительный маячок Герман Сулимов. Мой шеф жаждал получить восемь традиционных строк о давно простывшей церемонии на Площади Ветров.

Не говоря уже о Сазонове, собиравшемся в первые два часа поднять на ноги, кажется, всю транспортную милицию Громова. Моя чересчур поспешная радиодепеша о пленении зловещего Герострата возбудила Петера Ильича чрезвычайно. Он тут же выразил готовность примчаться в любую точку планеты в сопровождении целого взвода или хотя бы с охапкой наручников.

В ту минуту, сдержанно принимая его поздравления, я уже жалел о том, что поторопился выйти на связь. Поэтому от души поблагодарил ретивого инспектора, но от немедленной встречи вежливо уклонился.

— Возникли кое-какие… нюансы. И мне необходимо их прояснить в личной беседе с госпожой Надежиной, — пояснил я.

— Костя, не дурите. Она весьма опасна, — предупредила меня трубка моего старенького и оттого особенно любимого телефона.

— Я всегда вооружен, — героическим тоном пробасил я, — но суть не в этом. Кажется, госпожа Надежина обладает некими сведениями, которые, полагаю, весьма заинтересуют мое информагентство. Поэтому в настоящий момент я как раз беру у нее… интервью. Я же все-таки не какой-нибудь там новостник, а спецкор. Аналитик!

Это ему уже совсем не понравилось, в особенности последнее слово. Инспектор призадумался, и наконец холодно процедил:

— Сообщите хотя бы, где находитесь. И держите ее под прицелом всего, что у вас есть… Костя, слышите?

Динамик моего телефона достаточно громкий. Анна иронически хмыкнула.

Где находились мы с моей беглянкой, я совершенно не представлял. Я же не гид-экстремал, экскурсий по задворкам руженской столицы не вожу!

То же самое, насчет гида, я и намекнул Сазонову. После чего вероломно прервал связь и с величайшим интересом уставился на Анну.

До старта я четырежды побывал на лунной орбите по делам «Звезды». Именно там полтора года шла интенсивная сборка обоих кораблей — моего и панкратовского «Восхода», и параллельно — их комплектование.

Оттуда же, с орбиты Луны, и стартовали в итоге оба наших космопоезда. Иначе и не назовешь эти конгломераты из разгонных блоков, ступеней, буксиров «Тор»… Да в некоторых ракурсах за всеми «вагонами» и самих-то звездолетов не разглядеть!

С орбиты Луны корабли уводили посредством огромных, но достаточно архаичных ускорителей на химическом топливе.

Они придали «Звезде» и «Восходу» импульс, достаточный для того, чтобы корабли набрали скорость 29 км/с — внушительную с точки зрения околоземной космонавтики начала прошлого века, но, конечно, весьма скромную даже для выхода за границы Солнечной системы.

Отработанные ускорители мы сбросили и космопоезда наши сразу заметно похудели на четыре «вагона» каждый.

Затем на «Торах» раскрылись километровые лепестки солнечных парусов и наши корабли с носового ракурса стали похожи на огромные подсолнухи.

Как только звездолеты удалились от Луны на гарантированно безопасное расстояние, мы с Панкратовым, командиром «Восхода», в первый же день полета произвели включение маршевых двигателей.

Эти включения стали первой серьезной проверкой фотонной тяги в реальной полетной обстановке. В случае возникновения каких-либо серьезных неполадок всю нашу экспедицию легко было прервать, свернуть с минимальными потерями ресурсов, а сами звездолеты возвратить на лунную орбиту. Благо пресловутая ТН — точка невозврата — ждала нас еще далеко.

Но всё прошло гладко. Маршевые отработали в штатном режиме, и мы пошли по Солнечной с весьма приличной скоростью, оставляя за кормой сто два километра пустоты каждую секунду.

В начале вторых суток полета запустился Первый Протокол и я занялся личной проверкой всех систем звездолета.

«Личной» — это, конечно, некоторое упрощение картины, потому что мне в тех или иных формах помогали все действительные члены экипажа. Только «пассажиры», то есть разнообразные ученые, включенные в состав Четвертой Межзвездной подчас из весьма странных соображений, были заняты своими делами по собственным индивидуальным программам.

Двадцать шесть дней заняла полная проверка корабля и оперативное устранение выявленных неисправностей.

Затем всем был предоставлен трехдневный отдых.

И вот сегодня, на тридцать первые сутки полета, подошло время проверочного погружения экипажа в гибернацию.

Всех, кроме меня и еще трех космонавтов — первого пилота и двух инженеров — КБТ (криобиотехник) Васильев уложил в гибернационные капсулы и погрузил в искусственный сон.

Васильев тоже ляжет в гибернацию через два дня. (Эти два дня ему потребуются на проверку всех гиберкапсул и обстоятельное изучение состояния организмов его подопечных.)

Ребятам предстоит пролежать в этой жутковатой спячке вплоть до того дня, когда мы достигнем окрестностей Сатурна. То есть примерно сто дней.

Именно там, за Сатурном, лежит точка невозврата.

За три дня до прохождения точки невозврата весь экипаж будет выведен из тестовой гибернации и подвергнут всестороннему обследованию.

Дальше, за Сатурном, Солнечная система слабо обжита и представляет собой, по выражению астрофизика Багрия, космическую целину. Плотность распределения каких бы то ни было объектов там, на целине, уже на порядок меньше, и наша «Звезда» вместе с «Восходом» должны будут ускориться пятикратно, достигнув скоростей порядка тысячи километров в секунду.

Но самое знаменательное: после Сатурна мы могли в дальнейшем рассчитывать уже только на самих себя…

Я вдруг начал отчаянно беспокоиться за свою Аленку, потому что уже дважды видел странные, совершенно одинаковые полусны-полуявь, сулившие грозы в будущем… А для опытного, бывалого космонавта подобные переживания — непозволительная роскошь, полное безобразие.

Наконец-то девятнадцать человек под чутким присмотром Васильева заняли свои места в гиберкапсулах!

Когда все «заснули комой праведников» — как шутит первый пилот, — я почувствовал просто-таки невероятное облегчение.

Несмотря на то, что тесты фотонных двигателей прошли штатно, тратить бесценную антиматерию в больших количествах обоим звездолетам пока еще рано. А вот воспользоваться различными дармовыми, сторонними источниками энергии, специально для нас предназначенными — это в самый раз!

Для начала мы пустили в дело очередные «вагоны» нашего «космопоезда».

Твердотопливные ускорители свое отработали еще на старте с лунной орбиты и были давно сброшены. Но помимо них с каждым из наших звездолетов состыкована пара ракетопланов. Они нужны прежде всего для разведки планет и для высадки на их поверхность в системе нашего назначения, но также вполне могут поработать и дополнительными источниками тяги.

Двигатели этих птичек — ядерные газофазные. В сокращении образуют довольно-таки труднопроизносимую аббревиатуру ГФЯРД.

Каждый такой двигатель изначально оснащен изрядными запасами рабочего тела и ядерного топлива. Резерв топлива такой, что в случае серьезной аварии мы все можем покинуть борт звездолета и, погрузившись на ракетопланы, долететь до ближайшей орбитальной станции. Разумеется, такая возможность сохраняется только до орбиты Сатурна. Но это тоже неплохо!

Также наши корабли располагают специальными полевыми фабриками, которые позволят нам за год-полтора наработать дополнительные объемы топлива для ракетопланов уже в месте назначения — то есть в звездной системе Вольф 359. Само собой, при условии, что там действительно есть планета с атмосферой или хотя бы со льдом на поверхности. Или, в самом худшем случае, с какими-либо минеральными ресурсами, содержащими водород или гелий в связанном виде.

Также и «Харибда», расположенная в носовой части корабля, в процессе межзвездного полета должна собирать немало водорода. Расчеты обещают, что если 90 процентов этого водорода мы будем использовать в качестве рабочего тела в маршевом двигателе, остатки газа никто не мешает накапливать про запас и постепенно перерабатывать в топливо для наших ракетопланов.

Таким образом, мы можем себе позволить истратить некоторое количество рабочего тела прямо сейчас.

Включаем ядерные двигатели ракетопланов и — вуаля! — они вполне уверенно толкают «Звезду» вперед, тоже внося свой вклад в экономию драгоценной антиматерии.

Мы уже удалились от Солнца настолько, что эффективность солнечных парусов заметно упала. Оптимизация веса велит их безжалостно выбросить.

…Что ж, сработали пиропатроны и с наших подсолнухов облетели все лепестки…

Главный наш козырь — многоразовый буксир «Тор», который все на борту, включая старшего инженера Изюмцева, ласково величают «бубликом».

Причина такого названия до неприличия проста: торообразная форма этой огромной конструкции.

«Тор» пристыкован к носовой части звездолета. При этом нос корабля проходит как раз через центр исполинского «бублика», а «дырка от бублика» закрыта нашим носовым щитом и торчащим вперед газозаборником «Харибды».

Замечательная вещь эти «Торы»! При мысли о них меня всякий раз охватывает восхищение нашей русской инженерной мыслью.

Каждый буксир оснащен восемью плазменными двигателями с внешней лазерной накачкой. На борту буксира оборудованы специальные приемники излучения, которые облучаются лазерными пушками огромных размеров, заранее размещенными вдоль разгонной траектории наших кораблей в пределах обжитой части Солнечной системы — в основном между орбитами Марса и Юпитера, на подходящих астероидах.

Работают эти лазеры с филигранной точностью. Их лучистая энергия переходит в тепловую энергию движения частиц рабочего тела и превращается в плазму, которая, вылетая из дюз буксира, в итоге толкает весь корабль вперед.

С учетом того, что масса таких источников лучистой энергии исчисляется многими тысячами тонн, я испытываю невероятное облегчение от того, что лазеры находятся за бортом наших «космопоездов». Масса такого масштаба могла бы понизить общую эффективность энергетики моей «Звезды», и без того весьма громоздкой, буквально в разы!

Разумеется, в нашем арсенале имеются и менее эффектные инструменты, рассчитанные на то, чтобы получить лишние дармовые километры скорости и, таким образом, сэкономить пару-другую килограммов антиматерии.

Для этого мы с «Восходом» совершим гравитационные маневры, используя притяжение Юпитера, а затем и Сатурна.

Целый день сегодня с пилотом и инженерами посвящаем именно этому вопросу: перепроверке всех расчетов и всех элементов траектории, связанных с юпитерианским гравитационным маневром.

Как показали уточненные параметры, мы немного, на сорок три минуты, опережаем график (имелись флуктуации плотности солнечного ветра и потому паруса «Тора» ускорили нас несколько эффективнее, чем ожидалось). Соответственно, чтобы пройти мимо Юпитера по расчетной траектории мы должны будем очень осторожно оттормозить.

Но поскольку это можно сделать как минимум двумя разными группами дюз, возникли разногласия.

В итоге решили, что начальству виднее.

Изложили свои соображения ЦУПу и Генеральному Конструктору Леониду Владимировичу Басистову, ждем ответа…

Согласно пояснениям Тайны, планета Беллона, куда мою спутницу неудержимо влекла интригующая история ее фамилии, а меня — бес авантюризма, представляла из себя консервы «Песок в собственном льду».

Ну то есть Беллона это и в самом деле «теплый Марс», ясно? Теплый… Но — Марс.

Забавно, кстати, что после терраформирования Марса этот термин, родившийся в теоретической астрономии экстрасолярных планет еще в начале XXI века, потерял всякий смысл. Теперь-то на Марсе и в самом деле тепло! Ну то есть как тепло? В районе горы Олимп — примерно как в Питере. Зимы на Марсе, конечно, по-прежнему холодные, но летом без пальто ходить можно.

А вот на Беллоне — холодно.

Доминирующие ландшафты: снежные поля, ледяные равнины, плоскогорья, холодные песчаные пустыни.

Над всем этим вечно дуют пронизывающие до костей студеные ветры.

Но все-таки, друзья мои, у Беллоны есть приемлемая кислородная атмосфера. Там можно дышать. Также планета находится достаточно близко к центральному светилу — красному карлику Вольф 359 — чтобы температура на экваторе никогда не падала ниже минус 15. А еще на Беллоне есть нормальные водяные океаны. Ну и сила тяжести весьма близка к земной.

А вот это всё — принципиально важные обстоятельства. Решающие обстоятельства.

Потому и не удивительно, что Беллона — ЗАВТОН. Закрытая Внеземная Территория Объединенных Наций. Планета-заповедник, если угодно.

Планета, которую Россия застолбила за собой «на вырост». И которая в будущем может покрыться сетью городков, шахт и заводов.

Это официально.

А неофициально — и это уже куда интереснее! — год назад Беллона была передана в ведение Государственного Арсенала «Геострой». Которому разрешили использовать планету как полигон для отработки новейших технологий терраформирования.

Это мне разъяснил широкоплечий краснорожий бородач-гляциолог, в компании которого мы стартовали с крохотного космодромчика на территории Старых Верфей. Серега Федотов, начальник группы исследователей беллонского шельфа, именно на сегодня выбил звездолет «Михаил Гросвальд» из научной флотилии РАН, чтобы закинуть своей группе кое-что из оборудования и продовольствия.

Понятно, что помимо шести центнеров еды «Гросвальд» тащил еще как минимум шестьсот тонн каких-то невнятных контейнеров, но именно апельсины и буженина более всего занимали внимание моего визави.

— Потому что в этой Снежети только консервы, мясоовощные концентраты да лимоны! Нормальной еды для здорового мужика днем с огнем не сыскать! — Громогласно пояснял он, силясь перекричать гудение двигателей на старте. — А мы же все-таки не сибирские плотогоны, на пеммикане мозги много не сварят!

Свой звездолетик Серега величал не иначе как «паровоз». В гляциологию был влюблен по уши. Говорить мог о ней часами — так что мне не пришлось и трех раз раскрыть рот.

Уже в первый миг знакомства Федотов страшно обрадовался, что я — не просто его коллега, но еще и с приставкой «палео-».

— Это ж просто здорово, термоядерно! — заорал он и так жахнул меня по плечу своей лопатообразной лапищей, что я едва не присел. — Ведь это ваш брат-палеогляциолог накопал еще полтыщи лет назад такого, что главные светочи тут же выдвинули Концепцию!

— Концепцию? — Рискнул спросить я.

— Ну да! Это ж вы открыли, — рокотал он, — что древние оледенения на Земле распространялись не только на сушу, но и на области глубоких полярных бассейнов. А уж континентальные-то шельфы — сто пудов! Аккурат в канун двадцать первого столетия по вашим, други, наработкам и с помощью дедуктивного метода познания мира была создана модель Панарктического ледникового покрова! Кр-р-расота! И теперь одна только наша мариногляциология чего стоит!

— Да ладно, — смущенно пожал я плечами, чувствуя, как в голове потревоженным ульем гудит и ворочается сонмище неведомых мне терминов и понятий. — Впрочем, передавайте ей привет.

Он на мгновение запнулся и посмотрел на меня тяжким взором.

— Кому передавать?

— Ну, этой вашей… Марине, — пролепетал я, с ужасом чувствуя, что ляпнул чего-то лишнего, и вот сейчас меня разоблачат.

— Петровне что ли? Бухгалтерше из третьего отряда? — Нахмурив кустистые брови, уточнил бородач.

— Ей! — Радостно заорал я, благо двигатели тут же взяли какую-то новую, нестерпимо сочную ноту, и продолжение разговора наконец-то стало невозможным по техническим причинам.

Федотов только рукой махнул: чего там, прилетишь сам и выскажешь почтение этой своей Марине.

Чего я точно не ожидал, так это нападения с земли.

Хотя какая тут земля! Сплошные снега, спрессованные свинцовыми ветрами, от которых не спасает даже крем-маска, в считаные секунды застывающая на лице веселенькой розовой личиной и делающая вас похожим на манекен. Тюбик с кремом я заблаговременно вынул из кармана стеганого полушубка и уже собрался аккуратно выдавить его на мягкую губку, как внизу, под днищем вертолета, разверзся ад.

Пологий, ничем не примечательный белый бархан взорвался фонтаном снега, и из него стремительно выпрыгнуло нечто, показавшееся мне поначалу просто большим сугробом. Сугроб, однако, был настроен весьма агрессивно: две бесформенных лапы взметнулись высоко вверх, норовя уцепиться за вертолетные лыжи.

— Костец тебя подери! — Донеслось из пилотской кабины.

Шадрин, по совместительству еще и пилот вертолета В-19, добытого на полдня всеми правдами и неправдами исключительно благодаря шарму Тайны, заставил винтокрылую машину резко вильнуть вправо и вверх, но опоздал.

Снежное чудовище повисло на правой посадочной лыже и тяжело качнуло всем своим бесформенным телом. Вертолет вздрогнул, накренился, затем кое-как выровнялся и завис над снеговой равниной.

Натужно урчали моторы.

Шадрин деловито манипулировал рукоятями и переключателями приборной панели.

Монстр же висел под нами, не издавая ни звука. Теперь я уже мог разглядеть среди косматых завитков снежно-белой шерсти горящие глаза, кожаную нашлепку серого носа, из ноздрей которого вырывался пар напряженного дыхания, и окруженные прядями белесых волос когти!

Правда обычный полярный умка, даже возрожденный в последние три столетия легендарный арктодус, даром что был и остается крупнейшим наземным хищником метрополии, вдвое уступил бы размерами снежному монстру Беллоны, чьи решительные повадки заставили нас с Тайной порядком струхнуть.

А Шадрин, мужик спокойный и основательный, расчетливо бросал винтокрылую машину из стороны в сторону, пытаясь избавиться от снежной зверюги. Будь моя воля, на всех моделях вертолетов устанавливал бы пулеметную турель под днищем на случай встречи с такими вот мохнатыми гимнастами, грузными и неповоротливыми лишь с виду.

— Их так пули не берут, — невозмутимо бросил, даже не повернув головы, Шадрин. — Надо бить в нос или глаза, там у них «треугольник смерти»… Держитесь-ка!

Он заложил крутой вираж, завалив машину набок. Точно птица стала на крыло. Поэтому я заорал уже запоздало, когда лохматые грязно-белые лапищи взметнулись над правым иллюминатором, прямо перед моим носом.

Мне даже показалось, что я слышу скрежет когтей хлада, — так зовут этого хищника снежных равнин Беллоны.

Но Шадрин-то, Шадрин!

Доверив дело автопилоту, он бросил органы управления машиной и молнией метнулся в пассажирскую кабину. В его руке что-то блестело, отливая синевой.

Я едва успел сообразить, что это устрашающего вида острога, выполненная из какого-то авиакосмического сплава, вероятнее всего титанира.

Шадрин распахнул иллюминатор — в кабину ворвались колючие снежинки и ревущий воздух.

И, когда тело нашего непрошеного «пассажира» по инерции шло раскачкой вверх, пилот хладнокровно всадил острогу в глаз хлада.

Какая твердость руки требовалась! Какой расчет! Какая взрывная сила мышц!

После чего Шадрин, не теряя ни мгновения и даже не оглянувшись на нас, чтобы насладиться произведенным эффектом, вернулся в пилотскую кабину.

Мы с Тайной видеть гибели хлада не могли, мы лишь вжимались в пассажирские сиденья, до судорог вцепившись в подлокотники…

Вертолет в последний раз тряхнуло. После чего он взмыл вверх, и мы, прильнув к застуженным стеклам иллюминаторов, увидели на снегу распростертую тушу. Она почти сливалась с окружающей ее снежной равниной. Лишь брюхо отливало грязноватой желтизной, а морду забрызгало кровью, показавшейся мне черной как капли смолы.

Едва приметной тонкой спицей торчала из черепа поверженного гиганта титанировая острога…

Мы уверенно приближаемся к орбите Гипериона — маленького естественного спутника, что кружится на расстоянии полутора миллионов километров от препоясанного кольцами газового гиганта по имени Сатурн.

Когда-то здесь летали только автоматические межпланетные станции размером с автомобиль, а теперь обретается орбитальный монстр «Прометей IV». Одного только научного персонала на станции человек сорок, а уж так называемого технического, то есть военных всех мастей — не счесть!

Всё главное начнется послезавтра. Послезавтра День-141 — дата выхода основной части экипажа из тестовой гибернации…

Ну а сегодня можно раскупорить бутылочку шампанского и перечесть «Женитьбу Фигаро»…

Хе-хе, какая еще женитьба, какого Фигаро? А вот бутылочку, пожалуй, можно.

Ну… за Сатурн!

Когда готовились к полету, у медиков ЦУПа — о конечно! — нашлись хитроумнейшие соображения касаемо того, что я должен лечь в тестовую гибернацию вместе с большинством других членов экипажа. Но я решительно настоял, что именно мне, капитану «Звезды», необходимо войти в состав первой полетной вахты.

(Не следует путать первую полетную вахту со стартовой! Первая вахта открывается после того как заканчивается стартовая! На стартовой вахте бодрствует весь экипаж корабля, а вот на первую остаются только четыре человека.)

Нет, я хотел в первую вахту вовсе не потому, что намеревался улыбаться в телекамеру, подобно моим предшественникам с «Гагарина» и других пилотируемых звездолетов. Экспедиция наша секретна. Официально «Звезда» и «Восход» вообще не существуют, так что какой-либо социально полезной нагрузкой наш отлет не отягощен.

Но мысль о том, что отрезок маршрута от Марса до Сатурна «Звезда» пойдет без своего капитана, была для меня нестерпима. Вот поэтому-то я поставил одним из условий своего предстоящего командования кораблем обязательное бодрствование в первую вахту. Благо тогда еще условия ставить было возможно.

Меня в моем решении поддержал и Васильев, КБТ (криобиотехник).

КБТ — важнейший член экипажа фотонного звездолета. А вовсе не я, как бы мне ни хотелось обратного.

Именно КБТ отвечает за гибернацию. За то, чтобы каждый член экипажа разместился в своем гробу хрустальном со всем возможным комфортом. Чтобы уход в физиологическое запределье, в управляемую летаргию, прошел не как-нибудь, а за-ме-ча-тель-но. И, главное, чтобы потом, спустя сотни и тысячи дней, все мы раскрыли глаза и наши легкие, расправляясь, сделали первый вдох. Не судорожный, не свистящий! А самый нормальный, обычный вдох.

Вспоминаю нашу первую встречу…

Васильев был для меня человеком совсем новым, в деле непроверенным. Я с ним обстоятельно побеседовал. Нашел, что мне весьма импонирует его позиция сугубого прагматика, в чем-то даже педанта. Именно таким я и хотел видеть своего криобиотехника — трезвым, расчетливым, хладнокровным, умеющим всегда встать над эмоциями.

На первой встрече с экипажем «Звезды» Роберт — так зовут Васильева — сказал:

— Обеспечивать жизнедеятельность двух десятков человек в течение восьми тысяч суток на борту такого большого космического корабля как «Звезда» современная техника, в принципе, может. Но рисков слишком много. Поэтому основную часть времени каждый из нас пролежит в гибернации. Как на пути туда, так и на пути назад.

Он окинул внимательным взором всех космонавтов.

— Вы ведь, надеюсь, собираетесь еще и возвратиться, нет?

Ответом ему было всеобщее оживление в кают-компании, имитировавшей соответствующий отсек «Звезды», и усмешки космонавтов, людей в большинстве своем бывалых и тертых.

— А как же принцип наноаквариума? — Осведомился лингвист Щедриков. — Ведь вроде бы научились запускать на борту кораблей все вещества по замкнутому циклу регенерации? Особенно сейчас, когда бортовые реакторы могут обеспечивать всё это энергией в течение десятилетий?

Щедриков задал свой вопрос совершенно спокойно, без вызова и подначки. Еще один кирпичик в стену моей уверенности, что психологический климат в экипаже будет умеренно континентальным.

И все же я с удовлетворением отметил, что вопрос задал человек, не входящий в первый десяток списка личного состава, человек, относящийся к «пассажирам». Ведь в первом десятке значатся люди, без которых корабль не переживет даже минимальных поломок.

Вопрос был все-таки из области любительщины, и Васильев ответил в присущей ему манере: по существу.

— К сожалению, Георгий Владимирович, — (уже к первой встрече Васильев знал всех членов экипажа «Звезды» по имени-отчеству), — полная рециркуляция кислорода и жидкостей вкупе с нашими плантациями, оранжереями и белковыми синтезаторами — это всё вместе достаточно капризная штука. Никто не даст полной гарантии, что система не разладится и мы сможем прожить на «Звезде» безбедно полтора десятка лет. А потом еще столько же в ходе возвращения. Поэтому, не вдаваясь в детали, скажу главное. Реалистический инженерный расчет сделан таким образом, чтобы наш экипаж, в случае чего, смог некоторое время поддерживать работоспособность при условии полного выхода из строя СЖО. Вне зависимости от состояния оранжерей, белковых синтезаторов и водоочистителей мы сможем питаться, упрощенно говоря, тушенкой, шоколадом, витаминами и питьевой водой из резервных баков. В действительности же наш рацион составлен из ста семидесяти различных наименований. И вот такого рода рацион рассчитан на 600 полетных дней. И еще на 600 дней пребывания в целевой системе.

— А если возникнет необходимость пробыть в целевой системе, скажем, 700 суток? — Спросил кто-то из дальнего угла кают-компании.

— Если возникнет такая необходимость… — Васильев сделал паузу.

Лицо криотехника было бесстрастным и строгим, как у Пекарева, преподавателя математики в академии, которого я запомнил на всю жизнь благодаря его упорному, прямо-таки маниакальному пристрастию вызывать к доске кадетов исключительно на букву «Н».

— …Если возникнет такая необходимость, — повторил он, — то на обратном пути одно из двух. Либо оранжерея нас все-таки прокормит, либо придется совсем не вылазить из гибернации… Сократить вахты до трех человек, до двух… Так что будем дружить, — подытожил Васильев и неожиданно подмигнул аудитории.

На сей раз ответом ему было всеобщее молчание.

Впрочем, Васильев и не нуждался в комментариях. А сразу по окончании встречи он представил мне список предложений по первой полетной вахте. В списке бодрствующих значился и я.

«Что ж, кажется, сработаемся», — подумал я тогда.

Первая вахта «Звезды», открывшаяся в День-36 после того как большинство членов экипажа легло в тестовую гибернацию, включала меня, первого пилота, инженера-двигателиста Каплана и старшего инженера Изюмцева.

В ведении Каплана находились все двигатели корабля, но в первую очередь, конечно, ГЭУ, то есть субсветовой фотонный движок. Ну а в ведении Изюмцева находилось вообще всё, включая и ГЭУ тоже!

С Эдиком Изюмцевым у меня были три совместных межпланетных полета и один спецрейс, назначение и цели которого раскрыть по сей день не имею права. Во всех этих полетах Эд проявил себя суперпрофессионалом и опытным эксплуатационщиком космической техники, знающим до последнего винтика любой корабль и способным держать ответ за каждый его агрегат.

Но Изюмцев был не просто хорошим эксплуатационщиком. Был он настоящим подвижником, неукротимым покорителем космоса. В самые критические минуты Эд показывал себя настоящим мужиком, верным товарищем и одновременно — авторитетом для всех, не слабее даже моего собственного, командирского. Поэтому когда я узнал, что старшим инженером на «Звезду» поставлен Изюмцев, на душе сразу потеплело. Я твердо знал: случись что, и он первым встанет во главе борьбы за живучесть «Звезды», а если потребуется, то и за спасение экипажа.

А еще у него был Пятый Ключ.

Что такое ключи на звездолете? Это то, без чего не работают органы управления и не запускаются двигатели.

Если у вас нет ключей — вам в ходовой рубке делать нечего.

Когда я впервые увидел их, еще будучи зеленым кадетом, я поначалу толком даже не понял, что передо мной. Две пластиковых карты и два ключа. Все вместе прошиты общим стальным тросиком.

Конечно, не очень-то похожи они на привычные каждому железки, открывающие механические дверные замки, но вполне себе ключи — с самым традиционным геометрическим рельефом бородок.

— Ключи вставляются соответственно в гнезда, — пояснял наш преподаватель астрогации по фамилии Слепаков, которого мы прозвали Соответственным. — В другие гнезда соответственно вставляются пластиковые карты. С магнитных лент и чипов карт производится считывание кодов и тогда система управления разблокируется. Самым, как говорится, соответственным образом.

Для себя я, кадет Петр Надежин, тогда уяснил раз и навсегда: разных там фокусов и валидаций по глазным хрусталикам и отпечаткам пальцев на серьезной космической технике нет. Вся эта оптическая угадайка — для научно-фантастических романов и их читателей. Соответственно!

Еще я понял, что в этой сфере всякий индивидуальный момент — тоже от лукавого.

Все ключи одинаковые и таковыми должны быть. На пластиковых картах, конечно, записана необходимая информация о владельце, но это в основном для ведения автоматических протоколов.

Ключи же физически всегда абсолютно одинаковы, как един и уровень доступа у всех, кто ими владеет.

Владельцев ключей на любом крупном корабле пятеро.

Четыре комплекта распределены между мной, моим заместителем и двумя пилотами. А вот пресловутый Пятый Ключ — у старшего инженера.

Вашего покорного слугу кадета Надежина поначалу остро интересовало, почему командир звездолета, его заместитель и пилоты носят ключи всегда при себе, причем согласно Уставу — непременно на груди. А вот «старшой маслопуп» наоборот — хранит ключ исключительно в сейфе, что вмонтирован в стену его личной каюты, которую он не вправе делить ни с кем.

В перерыве между двумя парами лекций, помнится, я поймал в коридоре Соответственного и напрямую спросил его, в чем смысл разницы в ношении ключей, и почему для главного инженера сделано такое знаменательное исключение.

Профессор Слепаков некоторое время разглядывал меня, точно силясь проникнуть в суть моего вопроса. После чего изрек:

— Видите ли, кадет, в чем дело. Старший инженер — не хозяин ключа, а всего лишь его хранитель. Имеет право его достать и применить исключительно в случае, если по какой-либо причине будут утрачены все остальные комплекты ключей. Все четыре соответственно.

— А по какой именно причине? — Настаивал я. И в эту минуту вдруг увидел тонкую белую полоску глубокого шрама, змеившуюся над ухом Слепакова и терявшуюся на затылке под седым пухом старческих волос.

Прежде я того шрама никогда не замечал, да и кто из нас, кадетов, по совести сказать, приглядывался к чудаковатому старому сухарю?

А тут я вдруг разом вспомнил, где учусь, и кто нам преподает науки и специальности, и как много у нас учебных материалов с грифами «Для служебного пользования» и «Секретно».

— Таковых причин немало, кадет, — бесстрастно произнес Слепаков. — Воздействие сверхнизких и высоких температур, химический ожог, удушье, отравление, проникающее ранение, компрессионная травма… Много есть вещей, не совместимых ни с жизнью владельца ключа, ни с сохранностью самого ключа.

Он замялся, и я подумал, что сейчас он непременно прибавит свое излюбленное словечко.

Но Слепаков лишь коротко кивнул мне на прощание и засеменил по коридору на очередную лекцию такой же странноватой как и он сам, слегка подпрыгивающей, птичьей походкой.

А я смотрел ему вслед и видел, что одна нога Слепакова заметно короче другой и при этом еще и слегка вывертывается при ходьбе в сторону. Точно ее когда-то выдернули из сустава, а обратно на прежнее место вставить почему-то не захотели. Или просто не смогли.

Первым из гибернации вышел КБТ Васильев (точнее, его вывел из гибернации компьютер, заставив капсулу выполнить соответствующие действия). Вслед за чем приступил к выводу из тестовой гибернации основной части экипажа.

Процедура это многоступенчатая, требующая соблюдения очень точного временного графика (который индивидуален для каждого космонавта), но благодаря полной автоматизации процессов — вполне посильная даже для лаборанта.

Другое дело, что в отличие от лаборанта Васильев умел проводить гибернацию в обе стороны и вручную. И если бы у чьей-то гиберкапсулы что-то сломалось, Васильев мог бы спасти ситуацию личным вмешательством.

На тот же случай, если бы сломалась гиберкапсула самого Васильева, каждый третий член экипажа получил минимально достаточную подготовку… Но даже думать о таком обороте дел было страшно.

В общем, КБТ начал выдавать мне пробужденных космонавтов одного за другим, со средним темпом одна тушка в двадцать минут.

И очень хорошо. Потому что люди нужны были позарез!

Уже подходило время запуска «Тора-3» — самого небольшого по диаметру, внутреннего буксира. Но хотя он и имел наименьший поперечник «дырки от бублика», толщина его кольцевой трубы была наибольшей и потому он обладал весьма внушительными запасами рабочего тела.

Было отрадно сознавать, что здесь, в окрестностях Сатурна, мы всё еще не одиноки.

Станции «Прометей I» и «Прометей III» уже прогревали лазеры, а к охоте на «бублик», который будет сброшен нами после выработки рабочего тела, приготовилась маленькая флотилия вспомогательных кораблей.

Глупо разбрасываться громадными буксирами, когда их вполне возможно использовать повторно.

Кроме того, мы с Панкратовым получили от передовой бригады ЦУПа, развернувшейся на борту «Прометея IV», контрольный радиозапрос. ЦУП настойчиво интересовался, всё ли у нас в порядке. В случае необходимости вспомогательные корабли были готовы оказать нашим звездолетам любую помощь вплоть до полной эвакуации экипажей.

Я снова остро ощутил, что мы — на пороге неизвестного будущего, вблизи от точки невозврата. И былые тревоги, которые я тщательно норовил скрыть от подчиненных, ожили в моем сердце с новой силой.

Между тем члены экипажа один за другим возвращались в строй.

Кратко переговорив со мной и поделившись впечатлениями от долгого криосна, каждый изучал ситуацию в сфере своих служебных обязанностей.

Им предстояли еще хроно- и гравиакклиматизация, но все члены экипажа, бывшие к полудню по корабельному времени уже в строю, предпочли переносить все свои физиологические лишения, что называется, на ногах.

Васильев в принципе не возражал, и я предоставил ребятам приходить в себя каждому по собственному усмотрению. Шестнадцати часов, как предупредил меня криобиотехник, будет вполне достаточно, чтобы вышедший из гиберкапсулы почувствовал себя более-менее полноценным человеком, а самое главное — членом экипажа.

Реабилитация проходила на удивление быстро и без видимых проблем.

Поэтому когда Роберт связался со мной по личному каналу и попросил прийти в «спальню», как мы называли отсек с гиберкапсулами, у меня его просьба поначалу вызвала легкое недоумение. Не дело, когда КБТ вызывает командира корабля, да к тому же столь приватно…

Но в «спальне» меня ожидало то, что… что, увы, снимало все вопросы.

Васильев не стал вдаваться в пространные объяснения и просто провел меня туда, где морозно серебрились крышки двух нераскрытых капсул.

Все остальные кроме четырех в последнем ряду, пока еще законсервированных для меня и трех других человек первой полетной вахты, были раскрыты и белели своим пористым нутром.

— Это последние? — Осведомился я, все еще не понимая, что происходит.

— Номер семь и номер четырнадцать, — уточнил Васильев. И добавил:

— Пробуждение последних пяти космонавтов мною активировалось практически одновременно в порядке эксперимента. С разницей лишь в две-три минуты. И, тем не менее, двое из них всё еще там.

Мне не нужно было справляться со схемой-памяткой. Расположение капсул экипажа «Звезды» я знал как свои пять пальцев.

Номером семь был Борис Багрий, астрофизик, «пассажир». Отличие этого специалиста от штатного космонавта-астронома «Звезды» в том, что астрофизик не способен в одиночку привести корабль домой. То есть, если потребуется, наш «обер-звездочет» Вершинин сможет выполнить функции штурмана-астрогатора и даже пилота. Астрофизик — нет, не сможет.

Зато Боря Багрий лучше всех разбирается в фотометрии, спектральном анализе, радиоастрономии и прочих премудростях физики космоса. И не просто «разбирается», а умеет чинить любую из астрофизических установок, которых на «Звезде» не меньше дюжины.

А в капсуле номер четырнадцать лежал химик Хассо Лаас. Тоже «пассажир», что характерно.

Помимо того, что он являлся высококлассным знатоком целого букета естественных наук (а не только химии), этот улыбчивый человек был еще и вторым дублером инженера СЖО, что при назначении вахтовых смен расширяло пространство для маневра.

И, тем не менее, они оставались все еще там, в гиберпространстве, как шутливо выражался как раз Лаас.

Я ожидал разъяснений криотехника, но вместо этого Роберт жестом пригласил меня к седьмой капсуле.

— Все анализы и результаты посткриогенного тестирования организма в норме, — сообщил он. — Визуально состояние астрофизика Багрия также соответствует всем нормам вполне здорового, полного сил человека. Однако он до сих пор не только не проснулся, но даже не сменил фазы дыхания. Так что на сегодня Борис Багрий — наша проблема номер один. Но есть и другая.

После чего Васильев решительно проследовал во второй ряд капсул, к Лаасу.

— Однако… — пробормотал я.

В полутьме, царившей под стеклопластиковой панелью, я отчетливо разглядел лишь очертания тела. Голову химика и верхнюю часть туловища вплоть до солнечного сплетения закрывала широкая полоса раздвижной панели, способной скрыть человека полностью.

— Вот это и есть Хассо Лаас. Наша проблема номер два, — негромко произнес Васильев.

— Почему он закрыт? — Сухо спросил я.

— Помимо меня сюда имеет доступ еще ряд людей, — пояснил криобиотехник.

— Членов экипажа, — поправил я его.

— Членов экипажа, — согласно кивнул Васильев. — Помимо вас, Петр Алексеевич, это ваш зам, первый пилот, старший инженер и еще вдобавок врач Виноградов. Кажется, его основной профиль — дантист?

— Юрий Всеволодович — специалист широкого профиля. И по своему служебному положению имеет свободный доступ во все отсеки и помещения корабля, где находятся люди, его потенциальные пациенты, — отрезал я.

Не хватало еще, чтобы члены экипажа обсуждали Устав Экспедиции, а заодно и профессиональную компетенцию друг друга!

— Понимаю, Петр Алексеевич. Но кого он станет лечить здесь, в гиберзале? Багрия? Или, упаси Боже, Лааса?

— Кажется, у вас порядком взвинчены нервы. Что случилось, Роберт Юрьевич? И что с Лаасом?

— Извините, — пробормотал криотехник. — Вам это обязательно нужно увидеть. Просто я пока прикрыл… от посторонних глаз…

И явно чувствуя, что опять встал на скользкий путь обсуждения Устава, Васильев нашарил на боковине капсулы нужную кнопку, после чего панель медленно поехала вниз, к ногам погруженного в ледяной сон химика.

Помнится, я еще машинально отметил, что Роберт почему-то не воспользовался инфракрасным пультом управления, что было бы гораздо удобней. Но в следующую секунду мне было уже не до дистанционных удобств.

Стекло гиберкапсулы сделано почти прозрачным, лишь с легким матовым эффектом, который не мог скрыть странной метаморфозы, произошедшей со спящим химиком. Глаза Лааса заплыли как от конъюнктивита, превратившись в узкие щелочки, точно прорезанные острым ножом в коже бесстрастного, неподвижного лица. Невесть по какой причине кожа эта приобрела отчетливый грязно-оливковый оттенок и вдобавок стала рыхлой и землистой, отчего лицо спящего походило на карнавальную маску из пористой резины.

Конечно, это не было дефектом оптики. Я едва не прокусил губу, смотря в эти узкие щели, за которыми не видно было и намека на разум. И вместе с тем меня не покидало странное ощущение, что химик Лаас сейчас жив, в полном сознании и, возможно, даже слышит и видит нас.

Хотя почему — странное? Разве все мои сны последних дней — естественны и нормальны, в особенности для командира звездолета, который уже вряд ли возвратится на Землю? А я по-прежнему все клял и клял себя за непростительную ошибку, минутную слабость, о последствиях которой мне, наверное, уже не суждено узнать никогда…

— Думаю, это последствия генной адаптации экипажа к долгосрочному криосну, — ровным, бесстрастным тоном произнес Васильев, избавляя меня тем самым от необходимости задавать дурацкие, но неизбежные вопросы. — Судя по состоянию кожного покрова, конкретно программы «Амфибия». У Лааса все основные внешние признаки этого процесса начали активно проявляться лишь в последние восемь часов.

Вот тут я воззрился на криотехника с откровенным недоверием.

Получается, что эта стремительная, прямо-таки взрывная мутация была вызвана не чем иным как процедурами вывода химика из криосна?! А организм Лааса почему-то активно воспротивился этому выводу…

И я в очередной раз с удовлетворением отметил, что решение об обязательном пробуждении всего экипажа после тестового сна было правильным. Услуги врача Виноградова понадобятся нам очень скоро.

Оставалось лишь кратко обсудить с Робертом некоторые детали предварительного осмотра Лааса. Хотя и без осмотра было ясно: побочные эффекты программы «Амфибия» уже дали о себе знать. И, возможно, не только в нашем экипаже.

Это и впрямь оказался зонд. Старый, ржавый, дышащий тайной.

Такие аппараты во множестве входили в арсенал первых звездолетов и использовались как радиоуправляемые разведчики с неплохой автономностью. Они были способны обращаться по орбите сутками, лететь в атмосфере долгими часами, а при необходимости приводняться или приземляться на поверхность исследуемых планет.

Они проводили множество замеров, таращились в неизведанное любопытными телекамерами, заваливая материнский корабль петабайтами данных. Многие зонды уже никогда не возвращались на борт, а продолжали исследования в автономном режиме, время от времени принимая свежую информацию от центрального корабельного «Олимпика», который рассчитывал для них оптимальную программу исследований.

На трехмерной модели нашего зонда были отчетливо видны не только гофрированные ударом тугоплавкие листы обшивки, но также смятые аэродинамические поверхности и обломки панелей солнечных батарей. Размеры последних указывали на большой по тем временам ресурс автономности зонда, а значит — на способность удаляться от корабля на внушительные расстояния. Особенно в космосе, конечно.

Трудно сказать с какой высоты зонд сверзился тогда, в двадцать втором веке, и на какую глубину он ушел в грунт при ударе. Но сейчас над ним было семь метров льда и булыжников.

Точка падения зонда находилась в восьми километрах от зимовья. Близко! Случайность, или?..

Чтобы извлечь зонд из криолитового грунта, мог понадобиться не только мощный экскаватор, но и автоледоруб. Доставить их воздухом в район отметки 326 Афанасьевского кряжа, как значилось место зимовки на местной карте, значило вымаливать у «геостроевцев» транспортный «Перун», а то и летающий кран «Голиаф».

Поэтому Николай предложил связаться с военными, благо те на Беллоне все-таки имелись, хотя и в умеренных количествах. А где военные, пусть даже и в самых умеренных количествах, там инженерной техники — валом.

Что касается политеса и средств материального стимулирования, тут снова сработали РАНовские навыки Шадрина. К слову, наем техники обошелся нам всего лишь в треть суммы, выложенной за данные СР-сканирования с борта «Перуна». А поскольку в этот раз выпал мой черед становиться спонсором дня, экономии финансов было отдано большинство голосов нашего маленького, но дружного штаба оперативных действий.

Над извлечением информации с зонда мы провели двое суток, и еще пять дней ушло на предварительную расшифровку.

Не знаю как для других, а для меня это был настоящий момент истины, только растянутый на неделю напряженного поиска кусочков разрозненных файлов, склеивания их воедино и тщательнейшего изучения.

В те дни я чувствовал себя ныряльщиком, впервые отважившимся нырнуть на прежде недосягаемую глубину…

На сто пятьдесят метров?.. На двести?..

Предстоящей глубины погружения из нас четверых не знал никто.

Итак, чего же мы добились от зонда?

Он принадлежал «Восходу».

Он был последний раз запущен с борта звездолета 10 апреля 2161 года. И разбился о Беллону 14 апреля 2161 года. (До этого, в течение предшествующих 260 суток, зонд запускался еще 9 раз — живучая оказалась птичка.)

Львиная доля всех данных оптического канала была утрачена безвозвратно.

Радиолокационного, радиометрического, инфракрасного — тоже.

В буфере радиоканала (зонд можно было использовать как ретранслятор — это, как я понимаю, одна из базовых возможностей всех подобных зондов) сохранилось некоторое количество реплик.

Но прослушивание радиообмена нескольких членов экипажа, хотя и имело отличный от нуля мемориальный смысл, сенсации нам не подарило.

Еще у зонда сыскался отдельный процессорный блок для ведения боевых действий (а вот это сенсация!). Потому что у зонда — представьте себе — имелся отсек, который можно было использовать для размещения дополнительного научного оборудования, но можно было — и для подвески ракет класса «космос-космос».

Правда, у нашего найденыша подобный отсек был пуст, но пристрастный осмотр крепежных узлов, предпринятый Шадриным, позволял судить, что, судя по сорванным пломбам и удаленной полимерной консервирующей смазке, как минимум один раз на зонд ракеты подвешивались (ну сенсация же!!!).

У боевого процессорного блока имелась своя долговременная память, вполне сохранная. То есть можно было предположить, что все операции с оружейным отсеком и его содержимым, а равно все эволюции, выполненные зондом в загадочных боевых целях (с кем воевали-то?), были туда записаны.

Но вот она, незадача: содержимое памяти было зашифровано так, что ни смагинский «Олимпик», ни прочая его хитроумная аппаратура код расколоть не смогли.

Наконец, оставался собственно «черный ящик», то есть особо прочный бортовой самописец, ведущий протокол полетных эволюций зонда.

Из самописца Смагин, корпея по шестнадцать часов в день, доставал всё новые цифры. Тысячи, тысячи цифр.

Высоты, курсовые углы, пеленги, скорости, скорости, орбиты, орбиты, орбиты, траектории, траектории, траектории, траектории…

В центре Смагинского трейлера вращалась громадная модель-голограмма Беллоны.

На нее были наброшены обе координатные сетки — современная и та, которой, судя по содержимому мозгов зонда, пользовалась Четвертая Межзвездная Экспедиция.

Также на голограмме Беллоны было указано место, где находилось зимовье погибших «восходовцев», место обнаружения нашего зонда и еще три десятка точек не вполне ясного для меня смысла.

Модель Беллоны была опоясана кольцом орбиты «Восхода». Поскольку абсолютно точно установить из отчета госкомиссии все данные о местоположении «Восхода» возможности не представлялось (тоже вот моментик: отчет госкомиссии, а такая «мелочь» как характеристики орбиты безлюдного звездолета, обнаруженного в 2165 году «Афанасием Никитиным» — не-е-ет, это лишнее, да кому они нужны), Смагин то и дело протягивал руку и переставлял «Восход» с орбиты на орбиту, примеряя его так и этак.

Затем к орбите «Восхода» добавился пучок вероятных маршрутов последнего полета зонда.

По мере дешифровки новых данных «черного ящика» пучок становился всё плотнее, плотнее…

Пока в один прекрасный миг мы не увидели весьма протяженную петлю, выброшенную от «Восхода» куда-то прочь, вдаль от Беллоны.

Чтобы эта траекторная петля поместилась в трейлере, Смагину пришлось прихлопнуть масштаб модели на полтора порядка и Беллона превратилась в мячик для игры в пинг-понг.

В общем, траектория зонда уходила в космическую пустоту где-то на полтора миллиона километров. Потом как-то некрасиво ломалась и уже под другим углом еще некоторое время продолжала уходить вдаль, а затем снова ломалась, перехлестывалась петлей и возвращалась к Беллоне.

Половину 14 апреля зонд потратил на то, чтобы сбросить скорость тройным суборбитальным маневром с торможениями в стратосфере планеты. Аппарат намотал в итоге четыре витка орбиты, вошел в атмосферу, снизился, сбросил скорость и… жестко приземлился в восьми километрах от зимовья космонавтов на Афанасьевском кряже.

Разбился, попросту говоря.

С пустым отсеком для вспомогательных приборов и вооружения.

С пустым отсеком…

Потерял управление?

Или он выполнил свою последнюю миссию, доставил нечто (выбросил или выпустил это нечто с заданной высоты), а потом уже упал, поскольку стал не нужен?

Что бы вы по поводу всего этого подумали на нашем месте?

— Не знаю что и думать, — вздохнула Тайна.

— И я, — согласился я.

Мы топтались на морозном воздухе, глядя вдаль, на север.

Вытащивший нас на мороз Шадрин стоял в нескольких шагах от нас и говорил по рации со своим родственником в «Геострое».

— Лично у меня такое ощущение, что зонд доставил из космоса на планету какую-то посылку… Но какую? Вот бы расшифровать память оружейного процессора!

— Вопрос еще: где он эту посылку взял? Что за петля такая в его траектории странная?

— Н-да-а…

Шадрин закончил разговор и, радостный, подбежал к нам.

— Всё как я сказал! Ничего не отменилось! Сейчас жахнет! Быстро надевайте очки!

Шадрин обещал показать нам работу терраформирующего орбитального лазера мощностью в пять тераджоулей.

Собственно, распоряжением по Пятому Отдельному инженерно-строительному полку войск связи всем нам уже несколько минут надлежало находиться в укрытиях, но Шадрин заверил нас, что «главное не хлюздить» и «очки всё фильтранут, а ударную волну ветер погасит».

— Как обычно, волну гасит ветер, — пробормотала Тайна. И я во второй раз не понял смысла ее слов.

Мы натянули на глаза СИР-очки.

Они полностью исключали контакт световых фотонов из окружающей среды с сетчаткой глаза. Приняв картинку извне, СИР-очки на лету обрабатывали ее и показывали глазу только то, что он мог вынести безболезненно.

Но, надо сказать, даже в СИР-очках зрелище было не для слабонервных.

Луч лазера огненной рапирой резанул по линии горизонта под неожиданно острым углом — лазер работал по средним широтам Беллоны, находясь на орбите, близкой к плоскости экватора.

Лазер с изумительной быстротой передал атмосфере и поверхности планеты энергию десятка термоядерных бомб.

Полнеба запылали.

Взорвались, мгновенно превращаясь в плазму, мегатонны льдов, грунтов, базальтов.

Потом пришел сейсмический удар — балла этак на три.

Потом, наконец, добежала и сравнительно медленная воздушная ударная волна — та самая, которую якобы должен был погасить сильный южный ветер.

Может он что-то там и погасил, но, если бы не защита четырехметрового капитального забора части, я думаю, полетели бы мы все кувырком, как кегли.

Лазер шарахнул еще раз.

И еще…

Я вспомнил наконец о своих прямых обязанностях и схватился за медиакамеру…

А минуты через три нас накрыло грозовое облако — тугое и черное, как пакля. В нем глухо ворочались грозовые разряды, а потом на землю хлынули радиоактивные осадки…

Шучу. Никакой радиации, конечно же.

На землю хлынул дождь. Теплый майский дождь!

На Беллоне, над заснеженной тундрой… Представляете?

И вот под этими теплыми струями дождя появился Смагин.

Абсолютно счастливый.

Смагин сказал:

— Ракетоплан, друзья мои. Зонд летал на ракетоплан.

— Чего?! — Закричал я, показывая на ухо, не слышу мол (в самом деле, от всего этого терраформационного разгула было шумновато).

— Ракетоплан! — Выкрикнул Смагин. — Я нашел ракетоплан! Он здесь, в системе, на астроцентрической орбите!

Итак, стало окончательно ясно, что наше предприятие способно было вызвать пристальный интерес весьма могущественных ведомств, шутки с которыми традиционно плохи.

К тому же требовались огромные деньги, техническое оборудование, разного рода дефицитный транспорт, а значит — надежные связи в самых разных конторах…

Помимо винтокрылого, снегокопательного, мерзлото-бурительного и сухопутно-вездеходного нам теперь был до зарезу нужен еще и космический корабль.

Потому что данные расшифровки эволюций «восходовского» зонда по мнению Смагина свидетельствовали о невероятном: где-то здесь, в системе Вольф 359, на одной из астроцентрических орбит, более-менее близких к орбите Беллоны, болтается ракетоплан! Он же — катер.

Огромный воздушно-космический самолет 2140 года выпуска!

Исполинская по тем временам куча денег, воплощенная в сталь, титан, алюминий, которая в силу своей конструкции, по меткому изречению кого-то из журналистов той эпохи, способна не только вылетать в космос как в трубу, но и регулярно оттуда возвращаться.

С одним лишь «но». Сведения зонда пока что не дали даже намека на принадлежность ракетоплана.

То, что зонд «восходовский», было бы естественным следствием всего предыдущего хода событий: верный пес не должен отходить далеко от хозяина, последним и единственным реальным следом которого оставалось зимовье на Беллоне.

Кроме того, мы отлично знали, что именно звездолет капитана Панкратова тащил на себе большинство технических средств, и зонд мог принадлежать ему с большей вероятностью, чем «Звезде». А вот катер?

Тайна, конечно, мечтала, чтобы ракетоплан оказался летающей лабораторией со «Звезды». Мы же с Шадриным как сугубые реалисты больше склонялись к «Восходу».

И, похоже, только Смагин-младший был озабочен реальной проблемой: а как же его, собственно, отыскать, товарищи авантюристы?

Потому что «на одной из астроцентрических орбит вблизи орбиты Беллоны» это, может, достаточно точный адрес для глобальной системы ПКО Земли. В том смысле, что ее средства космического поиска настолько совершенны, что способны отыскать по подобному общему целеуказанию объект размером с планетолет в любой точке Солнечной системы… ну или по крайней мере в пределах орбиты Земли.

Но обычный одиночный телескоп, или гражданский навигационный радар обнаружить такую крошечную штучку на таком удалении не смогут. Только по чистой случайности. И даже то обстоятельство, что орбита Беллоны имеет диаметр значительно меньший, чем орбита Земли, ситуацию не спасало.

Мы оказались в дикой ситуации: мы верили в то, что над нашими головами в черной бездне есть материальный свидетель Четвертой Межзвездной куда более весомый, чем найденный нами зонд, и в то же время не располагали техническими средствами для его поиска.

Пришлось продолжать ковыряться в цифрах зонда, надеясь, что удастся выудить еще что-то и тем сузить круг поиска.

Когда в музейных запасниках уже не хватает места для всё новых свидетелей «времен очаковских и покоренья Крыма», как говаривал желчный классик-дипломат, их сгружают на склады Министерства Культуры. Там они и доживают свой век — тихо, мирно и не засоряя почвы.

Когда же Земля, а тем паче активно развивающиеся новые космические фактории решительно отказываются от устаревших образчиков транспорта, вооружений и иной техники, место им уготовано одно — ЗАВТОНы-«консервы» вроде Беллоны. Эдакий технический дом престарелых.

Когда стало ясно, что нам предстоит лететь в космос, мы первым делом изучили доступный нам транспорт.

По сути нужен был только перекладной — на орбите нас уже поджидала зафрахтованная Федором ОКС «Дромадер», космическая станция геологического управления.

Я никогда не видел такой маленькой станции. Фактически это были, по-моему, два состыкованных вместе списанных орбитальных мусорщика, к которым добавили жилой и хозяйственный модули, стыковочный дебаркадер, топливохранилище и станцию Х-связи.

Название «Дромадер» как нельзя лучше подходило к этой летающей перевалочной базе вахтовиков астро- и геологоразведки, откуда вновь прибывших специалистов разбирали ведомственные катера. Однако в случае необходимости «Дромадер» (точнее, его часть в виде отстыковавшегося судна-мусорщика — она классифицировалась как СОМ, спасательно-оперативный модуль, и, само собой, была окрещена «Сомом») мог доставить пассажиров до орбиты назначения любой степени удаленности и своим ходом.

Согласно полученным данным об орбите ракетоплана Четвертой Межзвездной, мы имели шансы долететь до него на «Соме» за 16 часов.

Нам, прямо скажем, крепко повезло: до ракетоплана не было и тридцати градусов орбитальной дуги. А ведь могло оказаться и сто восемьдесят! Причем в этом случае ракетоплан находился бы с Беллоной в противостоянии, будучи затенен от нас центральным светилом. Соответственно, он не принял бы наш инициирующий радиоимпульс и, стало быть, не ответил бы на него!

Итак, 16 часов лету…

Ерунда!

Главное — не пожалеть топлива на начальный разгон, а там сама физика до ракетоплана доведет, дружно полагали мы, одновременно чувствуя, как головы начинают бешено кружиться при одной лишь мысли о столь близком соседстве с первым форпостом нашей такой таинственной и столь глубоко законспирированной мечты.

Конечно, вариант «Сома» был привлекателен не самим фактом того, что на нем можно было до ракетоплана долететь. Как следует порывшись в ангарах «Геостроя» (ох, какие станции госарсенала величественно плыли по орбите Беллоны, я еще расскажу о них!), мы в итоге нашли бы какой-нибудь флуггер или планетолет, которые в считаные часы домчали бы нас до цели.

Но можно было ли признать флуггер или планетолет оптимальными средствами достижения наших целей?

Ведь вопрос был в том, как на ракетоплан высаживаться!

Простой, думаете, вопрос?

— Стыковочные шлюзы нашего найденыша могут попросту не работать, — сказал Смагин.

— Или не совпадать «папами» и «мамами» с современными шлюзами, — добавил Шадрин.

— Да плюс карантинные требования, — протянула Тайна.

— И радиационная опасность, — пригорюнился Смагин.

— А еще он может вращаться вокруг своей оси так, что к шлюзу будет вообще не подступиться, — нагнал дополнительной жути Шадрин.

— Тут, короче, нужна коробка с нормальной док-камерой.

— Ого!

— Ага.

— …Док-камера вообще-то есть на любом мусорщике.

— Да ну?

— Ну да. Мусорщик — он же как китовая акула. Распахивает пасть и гребет в нее с орбиты всё подряд.

— Тоже мне док-камера.

— А на всех мусорщиках, начиная со второй половины прошлого века, это и есть док-камера. В одном из режимов. У них у всех вторая профессия — орбитальное судно-спасатель.

Первые полчаса полета на спасательно-оперативном модуле были феерически прекрасны.

Мы плавно отошли от «Дромадера».

Аккуратно сориентировались в пространстве.

Принялись неспешно поднимать орбиту.

Как я понял позднее, Бирман в те минуты находился в поле зрения диспетчеров больших терраформирующих станций, которые висели на геостационаре, и не хотел нарушать ни одного параграфа пространных правил гражданского космического судовождения.

А потом показались сами станции.

Точнее, одна из них — тот самый тераджоульный лазер с названием из латинской аббревиатуры, работу которого мы видели на Беллоне.

О, вот это было зрелище!

Больше всего станция напоминала ежа. Правда, геометрически безупречного и сияющего, как новогодняя елка.

Но только вот каждая игла ежа имела длину в семь километров и представляла собой отдельный тракт прогона квантов накачки.

Все тракты сходились к «брюшку» ежа, где в фокусе было помещено некое жутко секретное центральное тело, которое в конце концов под воздействием поступивших потоков энергии и превращалось целиком в плазму, испускающую собственно рабочий луч, уходивший к цели.

Все остальные элементы конструкции, которых было немерено и описание коих заняло бы ни один десяток страниц, предназначались для того, чтобы питать квантовые тракты энергией, ориентировать станцию в пространстве и отводить грандиозные избытки тепла.

— Никогда не понимал, — сказал Смагин, — почему бы не поставить подобные станции на службу ПКО.

— Неэффективно во всех смыслах, — ответил Бирман. — Скорострельность — низкая, себестоимость выстрела — гигантская, но главное — совершенно исключено оперативное наведение.

— А против астероидов? — Не сдавался Смагин. — У них-то траектория предсказуемая!

Бирман покачал головой.

— И против астероидов тоже малоэффективно. Во-первых, у многих из них не настолько предсказуемая траектория, насколько принято думать. А во-вторых — с ними, вы же знаете, могут нормально справляться средства общего назначения. Ракеты ПКО или главный калибр линкоров. Лишь бы головы были термоядерными.

А вот уход «Сома» с беллоноцентрической орбиты и погоня за ракетопланом оказались куда более утомительным занятием, чем я полагал.

Бирман перестал стесняться диспетчеров — и понеслось!

Судно-мусорщик, оказывается, имело динамику, близкую к боевому кораблю — ох, недаром многие из них в военное время подлежат мобилизации в качестве тральщиков! А сроки, в которые трапперу хотелось вписаться во что бы то ни стало, да и сама навигационная задача диктовали Бирману весьма жесткую манеру пилотирования.

Так что к тому моменту, когда наш ракетоплан наконец показался на мониторах СИС — судовой информационной системы — мы уже накушались перегрузок по горло; как положительных, так и отрицательных.

Пока то да сё, пока синхронизировали траектории, все мы имели возможность вдоволь насладиться зрелищем нашей добычи.

Ракетоплан… внушал.

Обрамленная серебристым силуэтом контражура темная масса, напоминающая хищную птицу, неподвижно висела слева по курсу от «Сома», лишь изредка покачивая крыльями, будто и впрямь поймав поток восходящего воздуха…

Что? Чего это он качал крыльями?

Ну хорошо, хорошо…

Ни о каком воздухе, разумеется, не могло быть и речи, но я как репортер имею право на художественный вымысел и на образность — двоюродную тетку таланта.

К ракетоплану приблизились два зонда, выпущенных Бирманом. Он изучал состояние стыковочных узлов старинного катера на тот случай, если почему-то не удастся принять его в док-камеру. Ну и вообще — осматривался, принюхивался…

Разумеется, всё происходящее сейчас между нашим судном и ракетопланом вызывало мой самый живой интерес.

— Ну, как идет процесс? Как тормозим? — Солидно поинтересовался я, глядя в спину траппера, не сводившего глаз с мониторов, на которых жили собственной жизнью столбики цифр и пучки графиков. Налицо была тенденция к замедлению процессов и уменьшению величин контрольных цифр — я от природы наблюдательный!

Траппер на секунду обернулся ко мне и смерил меня взором с головы до ног. После чего процедил сквозь зубы, недобро сфокусировав при этом взгляд на кончике моего носа:

— Нормально тормозим. Еще вопросы будут?

Он вновь повернулся к экрану, а я, слегка пристыженный, вынужден был смолкнуть.

Но очень скоро в роли назойливой мухи меня сменила любопытная Тайна, а от нее так просто не отбрыкаешься.

И траппер отрывочно, капля по капле, но все же начал объяснять нам некоторые свои действия.

Разумеется, объяснял он лишь то, что сам считал нужным. Но и эти жалкие толики сложнейшей науки прецизионного маневрирования в открытом космосе я понимал даже не через раз — через десять!

Судя по репликам Бирмана, он попытался наладить общение с мозгами ракетоплана. Но ЦПК — центральный полетный компьютер (то есть парсер) — пришельца из прошлого всё так же молчал, как и прежде, не подавая признаков жизни.

Работала только автономная аварийная система — та самая, которая откликнулась на наше кодовое слово. Она и сейчас на него исправно откликалась — Бирман пару раз проверил.

Но и только.

Что ж, пора было действовать.

Торможение мы почувствовали легким перегрузом на уровне поджилок и нутра, подобно тому как диафрагма в моей груди всегда реагирует на слишком уж мощные басовые звуки. А вот прецессии, которая зачастую выливается в малоприятную болтанку, не было и в помине: ориентация «Сома» поддерживалась и контролировалась мощными силовыми гироскопами — основой основ системы стабилизации космических кораблей.

С нами незримо присутствовал также Минералов — по телеметрии разумеется, с борта «Дромадера». Он помогал Бирману, и притом крепко помогал!

Наблюдая за обоими спецами, я пришел к выводу, что, несмотря на четкую субординацию в паре «ведущий-ведомый», Бирман с Минераловым исполняли различные функции. Первый был управленцем с самыми широкими полномочиями, координатором и главным исполнителем в одном лице. Во всяком случае было ясно: на борту ракетоплана мы не сможем сделать и шага иначе как вслед за Бирманом.

Минералов же служил прежде всего расчетчиком, определяя все параметры орбиты корабля и пересылая необходимые данные с парсера на парсер.

В ту минуту Минералов как раз закончил расчет движения и Бирман дал несколько мощных импульсов, необходимых «Сому» для непосредственного сближения с ракетопланом.

— Нашему Минералову цены нет, — хохотнул траппер. — В особенности когда он рассчитывает возможные схемы наших с ним действий при различных нештатных ситуациях. Это не схемы — роман Дюма в трех томах! Вам было бы интересно глянуть, — кивнул он Федору.

Я мстительно зыркнул на Смагина-младшего. Будешь в следующий раз присваивать себе чужие профессии, дорогуша! Небось и элементарную информашку на полтора десятка строк не осилишь — употеешь кувыркаться, как говорит один мой знакомый, дед Антип на прииске Ахтырка Магаданской области.

— Надеюсь, с вами нам никаких нештатных ситуаций ожидать не приходится? — Фальшивым голосом защебетала Тайна. — Что тут может случиться, на «Соме»?

И она легонько пристукнула сапогом гермокостюма о палубу.

В тот же миг в недрах «Сома» что-то гулко и тяжело завозилось. Затем послышался отдаленный лязг, напоминающий глухое ворчание зверя, предупреждающего незваного пришельца: только попробуй переступить порог моего дома!

Тайна против воли вздрогнула всем телом, да и мы с Федором озадаченно переглянулись.

— Случиться может всякое, — пожал плечами Бирман. Невидимый Минералов что-то сказал ему в наушники, и траппер согласно кивнул. — Например, непопадание вашего э-э-э… объекта внутрь дока. А?

Он внимательно посмотрел на смешавшуюся Тайну, выдерживая томительную иезуитскую паузу.

— Но вам не о чем беспокоиться. На этот случай у «Дромадера» всегда есть стыковочный модуль-метаморф. Это именно он сейчас активировался. Всегда полезно держать «морфа» в боевой готовности.

Вслед за тем Бирман продемонстрировал нам на схеме стыковочного модуля где эффективнее установить стяжки стыка, и даже любезно показал, как при помощи метаморфа производится очистка атмосферы внутри аварийного космического аппарата и нагнетание в него дополнительных объемов воздуха.

У всех нас троих, понятное дело, вертелся на языке вопрос о противорадиационной защите, но траппер заверил нас, что соответствующие меры будут приняты, если только в них выявится необходимость.

Огненный столб ударил в жерло «Харибды», точно намереваясь испепелить всю ее жаропрочную начинку и проникнуть в самое сердце корабля.

Через десять секунд еще одна мощная плазменная струя с невероятным проворством устремилась к звездолету.

А затем — третья, четвертая…

Эти потоки огненной материи были дарами огромной автоматической станции АСОП-12 — «ловца комет».

«Харибда», умница, трудилась вовсю. Она принимала тысячи килограммов газообразного вещества, состоящего преимущественно из атомарного водорода, углерода и кислорода, охлаждала до приемлемых температур и отправляла на бортовую фабрику топлива.

При этом моя «Звезда», чтобы подставить «Харибду» точно под огненный плевок с борта «ловца комет», двигалась сейчас лагом — бортом по направлению движения. Да еще и подрабатывала почти непрерывно вспомогательными двигателями, чтобы доразворачиваться вслед за постепенно отстающим «ловцом комет».

Хотя полет столь странным манером в безвоздушном пространстве, где нет сопротивления среды, и не сопряжен с принципиальными сложностями (мы могли бы развернуться хоть на сто восемьдесят градусов, выставив выключенный фотонный двигатель прямо по курсу), задача прецизионного ориентирования нашего длинного звездолета с «Харибдой» на макушке с точностью до малых долей угловой секунды была весьма нетривиальной. Естественно, трудились над ней в первую очередь бортовые компьютеры, но и от полного расчета ходовой рубки (я, два пилота, штурман) требовалась предельная концентрация.

Всего «ловцов комет» было семь — автоматических титановых монстров, снабженных на всякий случай и функциями дистанционного управления. При необходимости оператор с борта любого из наших звездолетов мог орудовать ими с легкостью демиурга. Будто передвигал шахматные фигуры на огромном пространстве этого обманчиво пустого сектора космоса, в трех световых месяцах от Солнца.

«Звезда» и «Восход» шли сейчас внутри колоссального Облака Оорта, по более чем условной границе между его внутренним диском и внешней сферической мантией, где наличествовал заметный скачок плотности распределения кометного вещества.

Оортово Облако представляло достаточно серьезную опасность для нашей экспедиции. Только внешняя его сфера таила несколько триллионов кометных ядер, из них добрых пять сотен миллиардов — весьма внушительных размеров. Расстояния между ними были впечатляющими, миллионы километров, но при нашей скорости они не казались такими уж большими.

Адекватно оценить подобные масштабы и насыщение этого космического бульона ледяными пельменями человеческий разум просто не в состоянии.

Впрочем, кому бульон с пельменями, а кому и что поизысканней.

— Необозримый шейкер, набитый колотым льдом, — сказал однажды о кометном облаке Гена — капитан «Восхода» Панкратов, — когда мы с ним, пилотами и штурманами в десятый раз изучали лоции предстоящего маршрута.

Фраза тут же пошла в народ. Во всяком случае, в экипаже «Звезды» это дикое, первобытное облако обломков отныне стали в шутку называть не иначе как «коктейлем Оорта-Панкратова».

Что ж, если это и впрямь коктейль, то мы, земляне, со своими звездолетами тогда — крохотные лилипуты, разумные песчинки, дерзающие пригубить его тонкими соломинками-«ловцами», дабы лишний раз подзаправиться рабочим телом.

«Ловец» с номером 12 тем временем в который уже раз отстрелялся по «Звезде» и теперь готовил плазмогенератор к последней перекачке рабочего тела.

Дождавшись его последнего выстрела, «Звезда» отвернется от него и переориентируется на два десятка градусов, подставляя свою «Харибду» следующей станции, АСОП-10, в ожидании череды новых плазменных выстрелов…

Мертвые тела я увидел почти сразу, когда перешагнул высокий порог четвертого отсека по правому борту, более всего походившего на кладовку с холодильным отделением. Уверен, что даже видавший виды Бирман с первого взгляда не распознал бы что предстало перед нами. Но я был один и мог осветить помещение единственным мощным фонарем.

А потом всё прочее, увиденное на ракетоплане прежде, тотчас ушло из головы, отступило на задний план и затаилось там в скорбном ожидании.

Будто я находился на «Соме», а потом р-р-раз — и по мановению руки переместился на катер. Хотя легкость действия и чересчур явное непротивление обстоятельств все-таки должны были вызвать у меня хотя бы легкий холодок подозрения: что-то здесь не то, слишком уж гладко, совсем уж масляно мы проникли внутрь ракетоплана.

А начиналось… Начиналось всё просто прекрасно.

Я еще ни разу не бывал в док-камерах космических кораблей. Тем более в таких специфических, через которые прошли миллионы тонн космического мусора, отработанных одноразовых ускорителей, сброшенных топливных баков, отстреленных теплозащитных экранов…

И вот побывал.

Весьма нестандартным образом — в миниатюрном четырехместном гусеничном боте, забронированном свинцовыми плитами по самое не могу.

По словам Бирмана, привычно подтягивающего винты водительского кресла, бот был создан специально для таких ситуаций: когда требовалось осмотреть подобранный в док-камеру опасный космический объект или провести спасательные работы на радиоактивном аппарате.

Минералов тем временем переслал шефу по телеметрии обобщенную сводку данных, поступивших от автоматов-«стерлядей».

— Проект «Барк-2», — сухо сказал Бирман, внимательно изучая на экране силуэт ракетоплана, постепенно заполнявшийся разноцветными квадратиками, фигурками, условными значками. — Первый опытный образец полетел в 2135 году, первое использование — 2138 год, грузопассажирские перевозки в системе спутников Юпитера. После ряда доработок и адаптаций введен в состав Третьей Межзвездной как штатная воздушно-космическая транспортная система… Как видим, в состав Четвертой Межзвездной тоже…

Док-камера сейчас играла роль карантина, пока Минералов с Бирманом доуточняли степень радиационной и биологической опасности. Ракетоплан определенно фонил, хотя и в достаточно терпимых пределах. А вот что касается вирусов и бактерий, разобраться с ними было сложнее.

Обшивка ракетоплана уже была омыта дезинфицирующим составом из специальных форсунок, но наши партнеры не хотели рисковать, и потому мы оставались в герметичном боте. А там видно будет.

— На эти катера ставили газофазные ядерные двигатели, — продолжал траппер. — Запасы рабочего тела и топлива для катеров экспедиция могла частично восполнить, организовав небольшое ядерное производство вокруг штатных реакторов модульного городка… Во всяком случае, так считали разработчики!

Даже хилая полоса пропускания динамика не укрыла от нас презрительный смешок. По всему видать, наш Вергилий весьма скептически относился к такого рода технологиям четырехвековой давности.

— Что за топливо? — Уточнил Смагин.

— Америций, газофазные топливные элементы. Ну, это на реакторе, и плюс ксенон основным рабочим телом. Хотя может пользовать и водород, и гелий.

Не могу сказать, что такие разговоры добавили мне оптимизма. По всему видать, движок ракетоплана в плане радиоактивности — довольно-таки «грязный» агрегат. А ну как если там все переборки заляпаны долгоживущими изотопами?

— Ну что, готовы?

Бирман ловко втиснулся на водительское место, и легкая стесненность мигом превратилась в порядочную тесноту. Мы ведь уже давно облачились в казенные «Астроны» — вакуум-скафандры гражданской модели с усиленной радиационной защитой.

— Тогда — с Богом! Минералов, я тебе сейчас передал полное телеуправление «Сомом», а значит — ты его прямой наместник, учти, — хохотнул траппер. — Вверяю в твои руки жизни и здоровье этих трех любознательных товарищей, а заодно и свою собственную. Ты слышишь, наместник?

— Не наместник. Только дублер, — лениво отозвался динамик. — Ни пуха!

Наше дружное ответное рявканье «К черту!» заглушил пронзительный свист. Это за нами герметизировался люк туннеля.

Наш бот, медленно ползущий по док-камере, миновал щиты с датчиками электрораспределительной системы.

Мерно пульсировал синюшным, покойницким светом крохотный дисплей последнего на нашем пути терминала ручного управления воротами дока.

Еще через десять метров, на специальной ферме, были закреплены несколько гермокостюмов и баллоны наподобие акваланговых.

— Эликсир жизни, — пояснил Бирман, перехватив мой взгляд. — Газовая смесь кислорода с азотом. Там давления — выше крыши. Последний оплот жизнеобеспечения, если что.

Он дурашливо выпучил глаза, выкатил из орбит так, будто невидимая сила распирала его изнутри. И подмигнул Тайне.

Та зябко поежилась, хотя в «Астроне» было жарковато.

Когда прошла первая оторопь и ко мне вернулась способность трезво мыслить, я решил, что передо мной, наверное, некое подобие зеркала.

Да! В самом деле! Почему бы и не висеть выпуклому светящемуся зеркалу в подсобке реакторного отсека ракетоплана? Всё для вящего уюта и пущего удобства смотрителя пламенных сердец крылатой машины!

Хотя, конечно, это странное зеркало обладало подозрительной самостоятельностью, а равно почти ницшеанской волей и свободой выбора. Потому что секунду назад оно по собственному усмотрению обрамило мое отражение веселеньким золотым ободком. Так что теперь изумленная физиономия вашего покорного слуги помимо гермошлема была окружена еще и неким подобием сияющего нимба.

Мама миа!

Впрочем, до святости мне как от Беллоны до Луны. И зеркало, видимо, само понимая это, прямо на глазах медленно трансформировалось. Сияющий нимб угас, и вместо него мое отражение теперь предстало в светло-голубом, будто бы ледяном обрамлении. И лед этот тускло поблескивал светящимися точками-хроматофорами.

Да-да, именно хроматофорами. Экран, на который я уставился как центральноафриканский варан на новые ворота, был стопроцентно органическим.

Оказалось, нужно было просто хорошо осветить и его, и кожаную рухлядь, служившую экрану своеобразным пьедесталом, чтобы безошибочно определить: передо мной… существо!

Без башки и плеч, но зато с действующим зеркальным визором на верхушке тела. И слава Богу, что оно при этом еще и дохлое! Потому что с такими-то размерами существо могло представлять серьезную опасность!

Не сводя глаз с экрана, я бесстрашно приблизился вплотную и осторожно протянул — нет, не руку, разумеется, я же не круглый идиот! — а тонкий щуп из перчатки с манипулятором на конце, способным своими стальными пальцами и динозавру нос прищемить, и пыльцу отряхнуть с нежного цветка персика.

Протянул, пощупал — и озадаченно крякнул.

То, что выглядело как фосфоресцирующий экран, на самом деле представляло собой перепонку между растопыренными пальцами невероятно развитой конечности! Структура пальцев каковой конечности здорово напоминала крыло земной летучей мыши.

— Эге, — хмыкнул я, — уж не родственник ли ты древнего бандита-сенатора Бэтмена, защитника североамериканской плутократии?

Увы, в тот знаменательный миг я не мог и представить, насколько ирония моя была близка к парадоксальной истине!

Острее сфокусировав фонарь, я внимательно рассматривал складки мантии-перепонки, стараясь, впрочем, лишний раз не касаться длиннющих тонких пальцев.

Да-да! Именно пальцы проницали широченную мантию почти так же, как это присуще нашим летучим мышам, всем этим крыланам и подковоносам: сверхдлинные кости и между ними тонкая кожистая перепонка.

Только больно уж здоровенная она была, коль скоро заменяла этому беллонскому бескрылану-мутанту его башку! Да при этом еще непостижимым образом отражала мою физиономию, хотя и в странном свете, а тем паче — обрамлении!

— Хорош ангелочек, — иронически фыркнул кто-то в моем ухе.

Я от неожиданности едва не подскочил до подволока.

Сукин сын Минералов!

Я забыл, что он всю дорогу нагло подсматривает за нами.

— Ты всё видишь? — Тем не менее уточнил я, чтобы хоть как-то прийти в себя.

— Яко днем, — заверил он через семь секунд, которые требовались радиоволнам, чтобы смотаться до «Дромадера» и вернуться обратно. — У тебя в шлеме камера, и я уже давно подобрал нужные светофильтры. Видеозапись тоже ведется — на всякий случай, чтобы родственники потом претензий не предъявляли.

— И что ты об этом думаешь? — Буркнул я. — В смысле — о такой вот животине?

…Семь секунд…

— Животина занятная, — ответил Минералов. — Я уже передал картинку всем остальным. Сейчас они подойдут к тебе, и вы сможете всласть подискутировать.

— А у тебя, значит, никаких мыслей? Это ж, небось, какая-то ваша беллонская тварь, а? Или у нее другая прописка?

…Семь секунд (до чего же длинные!)…

— Пока что у нее единственная прописка — ваш ракетоплан, — сказал Минералов. — На Беллоне таких существ сроду не бывало… Хотя мысль у меня имеется… Но для начала ответь мне на один вопрос. Вы говорите, этому катеру четыре века? И всё это время он болтается тут, на орбите Вольфа 359?

— Четыре с половиной, если точнее, — кивнул я.

— Тогда почему во-он та штуковина у этого мертвого существа светилась?

Я уж было собрался раскрыть рот, чтобы популярно объяснить ему особенности своей профессии и работы, из которых вытекает, что в мои должностные обязанности вовсе не входит умение разбираться в физиологии дохлых инопланетных крыланов-мутантов… Но тут же захлопнул пасть, да так что аж зубы клацнули.

Я вдруг отчетливо понял возможную причину столь внезапно охватившей меня в последний час слабости и внезапного упадка сил, что со мною бывает крайне редко. Хотя ощущения магнитозависимого от солнечных бурь человека мне в общем и целом известны.

А что если эта штука может питаться каким-то из моих физических полей?!

«Экран», или что там он есть на самом деле, долгие годы пребывал в состоянии глухой спячки. Но вот он в кои-то веки учуял возмущения на борту катера.

Какие? Да хоть бы вот в электрических потенциалах возмущения!

После чего немедленно принялся нагло выкачивать дистанционно всю энергию. Причем выбрал из четырех возможных энергосущностей самую разумную, по-мужски симпатичную и вдобавок обладающую тончайшей душевной организацией.

Получается, что с неделимостью этого бескрылана я малость поторопился. По всем статьям пред моими очами и объективом камеры Минералова сейчас предстал симбионт.

Существо, основная часть организма которого давно умерла… Зато вторая, меньшая, прицепившаяся к его телу мосластой коленчатой ходулей, знай себе собирает энергию отовсюду, докуда способна дотянуться!

А коли не дотянется — не ровен час спрыгнет и поскачет за мной на этой своей ходуле высасывать последние капли репортерской кровушки, чтобы потом спроецировать на свой экран-опахало новый телешедевр «Репортер в сухом остатке»!

Смейся, читатель!

Смейся…

А мне в тот миг вдруг стало не до смеха. Я на всякий случай отошел от «экрана» подальше и поделился своими опасениями с Минераловым.

— Не ходуля. Мезопода, — лениво поправил он.

— Чего-о?!

…Семь секунд…

— Среднюю или центральную конечность этого существа предлагаю именовать «мезоподой», — терпеливо пояснил Минералов.

— Я всякие мудреные слова, конечно, люблю. В рамках профессии, — осторожно заметил я. — Но учти: если это просто коварный розыгрыш, и «мезопода» на вашем беллонском арго означает какое-нибудь непотребство в особо крупных размерах…

…Семь секунд…

— Никакого непотребства. «Мезопода» дословно значит «средняя нога». Хотя функционально то, что ты видишь перед собой — скорее все-таки «нижняя рука». — Тон Минералова был само равнодушие. — Но «мезопода» звучит красивее, согласен?

Мне было, если честно, всё равно.

Но вот то, что Минералов смог проанализировать изображение и установить, что передо мной не два существа, а одно, меня успокоило.

— Вот и отлично. А сейчас, пожалуйста, подойди к нему поближе и давай его осмотрим повнимательнее.

Ростом существо было под два метра, но за счет худобы казалось еще выше.

Я специально употребил здесь понятие «рост» вместо «длины» — по всем статям монстр явно был прямоходящим. Да-да, именно монстр, потому что иначе и не назвать мосластого трехногого урода с почти человеческим всем, что пониже живота и, как известно, придумано самим сатаной, но совершенно негуманоидными особенностями тела выше пояса.

Да-да, ног у него было три.

Две боковых выглядели сравнительно стандартными ногами, а вот третья, так сказать, задняя, имела обратный изгиб колена. Как у кузнечика.

На этом фоне то, что висело у монстра меж ног, несмотря на внушительные размеры и замысловатые нюансы вроде подкожных колец, следовало понимать вполне традиционно. Как это принято иметь нашему брату-млекопитающему.

Однако там, где у меня висит живот, и с этим, наверное, уже ничего не поделать, существо было оснащено костным образованием, туго обтянутым серой кожей. Более всего оно напоминало сращенный с мертвой плотью монстра и прикрытый складчатым кожистым клапаном старинный автомобильный руль. Из-под этого клапана и выходила единственная средняя конечность существа — «мезопода» как назвал ее Минералов.

Торс — крепкий и округлый, что нередко встречается и у земных высших приматов. Руки — тоже по-обезьяньи длинные.

Каждая ладонь имела по шесть пальцев в несколько узловатых фаланг. Считай, суммарно три очка форы нашему четырехпалому трапперу. А что, неплохой партнер для Бирмана: вдвоем они нахапали бы втрое больше клиентуры и выгодных подрядов.

Ткани существа выглядели странно. Прежде ничего подобного не видел.

Его мышцы, кожа и даже перепонки мезоподы были густо насыщены выступающими сосудиками, более всего смахивающими на жилки проводов. И я почему-то решил, что это имплантаты, причем скорее всего — электропроводящие.

Его ткани, предположил я, должны хорошо запасать электричество, а при необходимости выдавать его любыми порциями. Если же долго копят, то выброс может быть спонтанным. Иначе чем еще объяснить, что мантия существа учуяла мое тепло, дистанционно высосала из меня толику энергии для подкачки и засветила экран, видимо, просто избавляясь от излишков, нежелательных к аккумуляции?!

Из-за обилия этих прозрачных жилок, многие из которых вдобавок отливали рыбьим серебром, некоторые участки тела и в особенности конечности существа визуально очень походили на лед. Обычный водяной лед.

К этому стоит добавить еще биохимию целых россыпей люминофорных клеток, временами тускло вспыхивающих по всей поверхности этого невероятного тела разноцветными пятнами, но главным образом группировавшихся на груди и ходильных конечностях существа.

В целом получался уже целый сонм наук и все они были заключены в моей поразительной находке, как в сосуде тускло мерцающих секретов.

Представляете, какую ценность он мог представлять для тогдашней земной ксенобиологии?

А для нынешней?

Гигантскую!

Как заядлый любитель пофантазировать, я тут же быстро прикинул в уме варианты возможного развития событий, разыгравшихся вокруг «Казарки» четыре с лишним столетия назад…

Оставшись на зимовку, экипаж «Восхода» встречает на Беллоне существо, представшее передо мною во всей своей отталкивающей красе.

Или аккуратнее сказать: не встречают, а находят. Поскольку не факт, что существо было живо.

Сочтя его весьма ценным промежуточным результатом всей экспедиции, земляне сажают (или грузят) существо на ракетоплан. В сопровождение выделяют трех человек. Их задача: транспортировать монстра в одном из двух возможных направлений.

Первое: на «Восход» или следующую с ним параллельным курсом «Звезду».

Второе: наудачу, докуда смогут долететь. Это, само собой, только в том случае, если они принимают, что Четвертая Межзвездная потерпела фиаско. (Почему? Это еще предстоит выяснить, но в качестве рабочей гипотезы я тогда принял эпидемию неизвестной болезни.)

Ну а куда можно долететь на ракетоплане?

Не до Солнечной же системы?

В принципе, можно и до Солнечной, поскольку ракетоплан смог бы набрать скорость порядка сотни километров в секунду. Этого более чем достаточно для того, чтобы покинуть систему Вольф 359 и полететь куда-то в направлении Солнца. Приблизительно. С точностью до миллиардов, если не триллионов километров.

Причем летел бы он какие-то несчетные тысячи лет.

То есть глупость, конечно…

А что не глупость?

Выход на стационарную астроцентрическую орбиту вокруг Вольф 359. То есть именно туда, где мы ракетоплан и нашли…

Ну хорошо. То есть они, как бы это сказать, законсервировали самый ценный по их мнению результат экспедиции в самом надежном месте — на астроцентрической орбите? Так, что ли?

После чего все три космонавта умерли, да?..

А что мы можем сказать относительно того, нашли наши космонавты в 2161 году существо мертвым или живым?

Ничего определенного.

А что мы можем сказать относительно происхождения существа? Откуда оно?

Труднее всего допустить возможность тайного существования на Беллоне расы крупных однорукокрылов — этот вариант названия для двухметровой мосластой образины показался мне наименее благозвучным, а потому наиболее удачным.

Следовательно, существо так же забрело сюда, как и земляне, из какого-то другого обжитого мира Галактики…

Возможно, если оно и впрямь разумно, существо прилетело сюда сознательно, на своем звездолете? Причем его корабль потерпел крушение на Беллоне? И его история развивалась параллельно с эпопеей космонавтов «Восхода»? В таком случае получается, что Беллона — место исторической встречи двух цивилизаций, доселе и не подозревавших о существовании друг друга!

Исторической встречи.

Хорошо бы, если б мирной встречи.

Меня вдруг начали снедать сомнения насчет того, что земляне в этой паре — сторона доминирующая или хотя бы равноправная.

Почему, собственно, мы должны полагать, что перед нами тело мирного ученого или пилота космического научно-исследовательского аппарата?

А если это кровожадный боец внеземного элитного осназа? Каковой осназ высадился на Беллоне в 2161 году, порешил всю экспедицию, а напоследок завладел их ракетопланом?

Чем не версия?

У меня тут же возникло естественное желание оказаться от однорукокрыла как можно дальше — как минимум на борту «Дромадера». А еще лучше на каком-нибудь «Гросвальде», летящем домой, на Землю.

В тот же вечер — хотя понятие вечера на космическом корабле достаточно условно — мы устроили по горячим следам всех наших находок настоящее производственное совещание.

Тайна постоянно выдвигала предложения, одно безумней другого. Между прочим, совершенно забывая при этом, что уже объявлена в розыск.

— Есть еще одна новость, которую мне прежде не хотелось вам сообщать, — первым делом сказал Федор, едва мы, обеззараженные и проветренные, расположились со всем возможным комфортом в кают-компании «Сома». — Уже четвертый сеанс подряд Николай не выходит на связь. И я почему-то связываю это прискорбное обстоятельство с нашей тайной. В смысле, Тайной.

Он подмигнул девушке, но та в ответ лишь фыркнула, вложив в этот звук всё свое презрение к «жандармам и сатрапам», как она в последнее время именовала инспектора Сазонова и прочих правительственных сыщиков, претендующих на ее геростратову душу.

— Когда мы предъявим миру нашего «короля», все мои шалости будут квалифицрованы адекватно! Их объявят именно тем, чем они и являлись: борьбой за справедливость в истории приоритетов российских космических открытий! — выпалила она.

— Не сомневаюсь, так оно и будет, — заверил я. Но получилось слишком бодро, а значит — фальшиво.

— Как бы там ни было, на Беллоне нас может ожидать горячий прием, — дабы прекратить обмен пустыми любезностями, подытожил Федор. — Я переговорил с Бирманом по поводу действия нашего контракта, и он подтвердил наши права на «Сом» в течение ближайших дней в рамках условий найма. Поэтому есть предложение. Мы передадим погибших космонавтов и… «короля»… да, пусть будет «король»…

В ту минуту Тайна даже покраснела от удовольствия. Добиться смагинского одобрения даже просто на уровне голого термина, по всему видать, дорогого стоило.

— …Передадим нашей администрации на Беллоне. Но, — продолжал Федор, — совершить это мы всё равно сможем лишь после того как наш «Сом» достигнет «Дромадера» и состыкуется с ним. А у «Сома», — Федор округлил глаза и сделал нарочито простое лицо, чтобы каждый из нас понял: сейчас будет предложена какая-то особенная иезуитская хитрость, — представьте себе, ведь может и кое-что сломаться. Такое, из-за чего наше возвращение на «Дромадер» затянется на сутки… другие-третьи… Понимаете?

— Да, — коротко сказала Тайна.

— Как не понять. Чего только не ломается на этих старых мусорщиках, — покивал я.

— Отлично, — сказал Федор. — Пока же предлагаю их всех оставить на ракетоплане. И космонавтов, и «короля». И вообще по возможности оставить там всё как есть… Всё — за исключением инфоносителей. Их необходимо изъять, скопировать, после чего изучить самым скрупулезным образом. На забор данных и общую их систематизацию я бы положил двадцать четыре часа, считая с близящейся полуночи. Следующие двое суток — анализ. Есть еще идеи?

— Весь архив скопированной информации надо бы закинуть на какой-нибудь неприметный, весьма удаленный носитель, — предложил я. — О существовании которого известно лишь ограниченному кругу лиц.

— Я думала об этом, — сказала Тайна. — Если только наш Николай, не дай Бог, угодил в ощип, или даже просто пока зафигурировал, надо действовать в длинный объезд его каналов — они, скорее всего, уже под надзором…

— И? — Вопрос Смагина прозвучал скорее риторически.

— У меня есть такой адресок на Беллоне. Один странный человечек, с острым носом и таким же умом.

— Хм… Он не из Экипажа? У него нет Родственников? — Уточнил Федор.

— Ни в коем случае, — заверила Тайна. — Заядлый астрофизик, узкий спец, но гений в своем роде. Абсолютно безумный человек во всем и особенно в быту и обиходе. Зато когда речь заходит об этой его астрофизике — просто маршал Жуков какой-то! Всех оппонентов рвет и крушит на своем пути. Светило!

Обеими руками она изобразила воображаемый венчик сияния над головой. Симпатичный жест и, на мой мужской вкус, для дамы очень даже привлекательный.

— В свое время я оказала ему одну услугу. Надеюсь, у него хорошая память. А ежели испортилась, я напомню, — нехорошим голосом подытожила Тайна.

— Отлично, — кивнул Федор. — Тогда давайте распределим обязанности. Информация ждет и грозит простыть.

На себя наш капитан-предприниматель возложил, как и следовало ожидать, наиболее сложные, громоздкие и заковыристые работы. А именно: запуск всех компьютеров «Казарки». В случае же отказов — изъятие всех информационных носителей и вообще любых устройств, способных предоставить хоть какие-то сведения об экспедиции и ее участниках, включая мертвого пришельца. Ну или, выражаясь осторожнее, мертвое внеземное существо.

Я как журналист, привыкший компоновать и систематизировать большие потоки информации, готовя обзоры и дайджесты еще в пору былых дежурств по нашему новостному порталу, вызвался заняться поиском нужных нам зерен, отделением плевел и пустого информационного шлака. Но к моему удивлению на этот же сектор работ претендовала и Тайна.

— Костя, — мягко сказал Федор. — Ты, конечно, профи, и умеешь работать с текстами как никто другой. Но у нашей Тайны есть к этому особенная склонность. Многолетняя.

— Просто я с самого детства роюсь по архивам и музейным запасникам в поисках любых сведений о «Звезде», — улыбнулась девушка. — А теперь, получается, и по «Восходу». У меня глаз так навострился, что мгновенно выхватывает нужное слово из целой страницы.

Некий высокий чин из одного малоафишируемого ведомства в порыве бахвальства как-то заявил мне, что квалифицированный шпион способен на основе содержимого мусорной корзины планшета из любой канцелярии любого министерства сваять тридцатистраничный отчет об экономическом и социальном положении государства.

Мы, конечно, не шпионы, но поэтапная реконструкция событий экспедиции «Звезды» и «Восхода» в районе звезды Вольф 359, сработанная всего лишь за двое суток напряженной работы, думаю, сделала бы честь любому из героев Святозарова — короля российских космодетективов.

Итак, что же мы узнали?

К середине 2160 года «Звезда» с «Восходом» покрыли грандиозное, не укладывающееся в голове расстояние в 67 триллионов километров и вполне благополучно приближались к цели.

До звезды Вольф 359 оставалось пятьдесят миллиардов километров и примерно две с половиной сотни суток лёта (это из-за постоянного торможения; на крейсерской скорости, конечно, 50 миллиардов кэмэ звездолеты прошли бы значительно шустрее), когда команды были выведены из гибернации в полном составе. В том числе пробудился и весь научно-исследовательский персонал.

Чем они занимались?

Выражаясь сухим языком отчета: интенсивными инструментальными исследованиями звезды Вольф 359 и ее окрестностей.

А по-русски?

Радиолокацией. Замерами корпускулярных потоков. Гравиметрией. Болометрией.

Прослушиванием эфира во всех мыслимых радиодиапазонах.

Спектрометрией. Магнитометрией.

Астрономическими наблюдениями в оптическом спектре.

Астрономическими наблюдениями в инфракрасном спектре.

Астрономическими наблюдениями в ультрафиолетовом спектре.

А все-таки по-русски?

Ну конечно же поисками Кричащего Креста! Хоть каких-то намеков на объекты искусственного происхождения, входящие в Кричащий Крест! Ну и, заодно, поисками естественных спутников Вольф 359, то есть, проще говоря, планет.

А еще?

А еще — ремонтом, ремонтом, ремонтом…

За пятнадцать лет оба корабля успели изрядно обветшать. Хотя и находились они под непрестанным надзором дежурных полетных вахт, которые осуществляли текущую починку самых разных поломок (в критических случаях к работам привлекали одного-двух спецов, временно выводимых ради этого из гибернации), но все-таки нехватка рабочих рук сказывалась самым фатальным образом.

Так, например, «Восход» подошел к окрестностям Вольф 359 с, цитирую, «износом первого щита на 32 % и окончательным выходом из строя двух спекуляр-насосов, что, в свою очередь, влекло за собой ускоренный прогар еще 15 % площади щита», а также «остановленным по причине аварийного состояния вторым жилым модулем».

Поломки эти, как я понял, еще не были чем-то в прямом смысле слова смертельным, но и систему охлаждения щита, и искусственную тяжесть в жилом модуле капитан Панкратов, само собой, хотел восстановить.

Поэтому большинство пробужденных космонавтов были брошены именно на этот фронт работ.

Так что вскоре насосы заработали. Кто бы сомневался…

Но и «интенсивные инструментальные исследования» дали свои плоды.

Звездолетами были открыты три новых небесных тела. Три планеты.

Одна из них, ближайшая к светилу, разумеется, и была нашей студеной Беллоной.

Причем Беллона, как установили довольно быстро (благо такие вещи астрофизикам видны издалека), имела атмосферу с достаточно высоким содержанием кислорода, да вдобавок еще и находилась в зоне обитаемости! То есть на оптимальном удалении от центрального светила системы. Не настолько далеко, чтобы вся ее атмосфера сжижилась и смерзлась (как частенько бывает на невезучих планетах), но и не настолько близко, чтобы вся жидкость на ее поверхности, испарившись, перешла в газообразное состояние и сформировала толстую, непроглядную, «войлочную» атмосферу (как это произошло с нашей родной Венерой).

Если быть точным, средний радиус орбиты Беллоны составлял 1,2 миллиона километров.

Поразительно мало по меркам Солнечной системы! Ведь у нас даже Меркурий, ближайшая к Солнцу планета, держится от светила на почтительном удалении и никогда не приближается к нему меньше чем на 46 миллионов километров! И притом на поверхности Меркурия так жарко, что там серебрятся озера жидкого олова! Куда уж сохраниться воде в жидком состоянии!

А вот Беллона, получается, находится к своему красному солнцу в 38 раз ближе, и ничего — остается в «зоне обитаемости»! А всё потому, что светимость Вольфа 359 в тысячи раз ниже, чем у Солнца; вот и зона обитаемости в сотни раз уже солнечной.

Вот за такие парадоксы я в отрочестве и любил физику космоса, потому и мечтал стать капитаном Главдальразведки…

Ну а нахождение небесного тела в зоне обитаемости — это всегда повышенные шансы разжиться водичкой в жидком состоянии.

Поэтому астрономы, в первую очередь, рекомендовали командованию экспедиции прозондировать именно свежеоткрытую Беллону. (Кстати, название ей тогда еще не присвоили, она проходила в документах экспедиции того периода под безликим шифром «Вольф 359-a».) Для каковых целей было решено использовать и все мощности корабельных обсерваторий, и зонды «Феникс»…

А я тут же припомнил знаменательные слова одного случайного знакомца по моему единственному в жизни среднеазиатскому вояжу, туркменского аксакала Ахмеда, который в двадцать седьмом веке по-прежнему расхаживает по своим родным пескам, облаченный в засаленную меховую шапку, широкие шаровары и толстый стеганый халат. А в карманах халата отлично соседствуют планшет и кресало для розжига костра из верблюжьего навоза-кизяка — по ночам в жарких пустыням зверски холодно.

— На Востоке говорят: вода — это жизнь, джигит Костя. Пей больше воды, Костя, и всегда будешь живой.

Кстати, именно после той редакционной поездки у меня появилась привычка всегда держать в холодильнике лишний баллон минералки. А вот прихлебывать в жару обжигающе горячий чай я, увы, так и не выучился, хотя перепробовал все варианты: от зеленого копченого до парагвайского мате.

Что ж, воду на Беллоне увидели еще издалека, средствами корабельных обсерваторий.

Спектральный анализ убедительно свидетельствовал: на вновь открытой планете в атмосфере присутствуют водяные пары. Стало быть, там и на поверхности определенно может быть вода, а значит, будем жить, ура! Это ли не радость ученого, не эйфория исследователя?

Ну а чтобы поскорее посмотреть на Беллону вблизи, были высланы зонды «Феникс». Две штуки. Один — «Восходом», другой — «Звездой».

А что такое «Фениксы»? О, поскольку они использовались и предшествующими межзвездными экспедициями, «Первый век» повествовал о них достаточно пространно.

Эти зонды (кашалоты в сравнении с той искореженной малюткой, которую мы извлекли из вечной мерзлоты в районе Афанасьевского кряжа) относились к классу БМС — больших межпланетных станций. Подобно транспортно-пассажирским ракетопланам, они располагали собственными газофазными ядерными двигателями, но были беспилотными и не предназначались для многоразового входа в атмосферу планет.

В лучшем случае, если удовлетворялся ряд условий по гравитации и плотности атмосферы, БМС могла, используя тепловой щит, парашютную систему и тормозные двигатели, один раз шмякнуться на поверхность планеты, ведя при этом непрерывную трансляцию данных.

В этом плане БМС стояли близко к межпланетным станциям еще первых десятилетий исследования космоса — «Лунам», «Марсам», «Венерам», «Маринерам», «Кассини». Хотя и были они, конечно, куда более совершенны во многих отношениях.

Так вот, две БМС «Феникс» были выпущены прямиком к Беллоне.

Одна станция должна была пройти от планеты на расстоянии в пятьсот километров, передав детальные снимки и информацию от различных датчиков.

Другой предстояло на огромной скорости врезаться в атмосферу планеты и сгореть в ней. Но зато передаваемые станцией в последние минуты данные обещали идти с высот до двадцати километров. В частности, ожидались заметно более детальные фотографии, чем от первого «Феникса».

Я какое-то время скрипел мозгами, не мог понять — зачем вперед себя высылать ценные «Фениксы», да притом так быстро гробить оба: один пролетит мимо Беллоны и унесется в галактические дали, потому что из-за слишком большой скорости не сможет стать искусственным спутником планеты, а другой сгорит к чертовой бабушке?

Но смысл имелся.

Смысл был в том, что «Фениксы» обещали заметно — суток на сто тридцать — опередить звездолеты в гонках к Беллоне.

Потому что звездолеты, согласно плану, в итоге как раз тормозились до мизерной скорости порядка семи километров в секунду — чтобы оказаться на орбите Беллоны. А вот от «Фениксов» этого не требовалось!

Зато полученная от них по телеметрии информация могла оказать кардинальное влияние на дальнейшие планы экспедиции. (Да чего уж там! Уверен, что все космонавты не теряли надежды встретить в системе Вольф 359 инопланетный разум и каждый в глубине души ждал, что на фотографии, переданной с борта «Феникса», будет улыбаться им зеленый человечек с букетом зеленых роз.)

В общем, «Фениксы» полетели. Вроде бы искать на Беллоне воду, а на самом деле — зеленых человечков.

Кстати, тут я завязал себе памятный узелок на будущее — посмотреть.

Дело в том, что с момента отлета этой экспедиции ее участникам уже не поступало никаких сведений об актуальном состоянии прикладной экстрасолярной планетографии.

А ведь в те же годы в соседних звездных системах Млечного Пути их коллеги, бессловесные и рукотворные, вписывали в эту самую планетографию страницу за страницей.

Если мне память не изменяет, где-то в 2145 году или около того, очень близко ко времени отправки «Восхода» и «Звезды», посланный к ближайшей нам тройной звезде Альфа Центавра беспилотный МАК обнаружил планету, почти полностью покрытую океаном.

И в этом Великом Океане автомат умудрился отыскать живых и даже многоклеточных обитателей!

Вот только планета-океан оказалась вовсе не землеподобной, условия существования — никак не пригодными для землянина, а существа — ну совершенно безмозглыми!

«То есть, — эту мысль надо как следует скрыть от Тайны… Вперед, капитан! — хотя и возникает соблазн приписать приоритет открытия первой экстрасолярной планеты с большими запасами воды в жидком состоянии Четвертой Межзвездной, фактически это не так. МАК, прилетевший к Альфа Центавра, Панкратова с Надежиным опередил.»

Лаас сидел в кресле спиной к двери и смотрел какой-то старый фильм. В наушниках.

На экране Земля очень-очень медленно врезалась в огромную планету.

— «Меланхолия», — резкие металлические звуки, которые издавал речевой синтезатор Хассо Лааса, всякий раз заставляли меня вздрогнуть. Но главное: он же в наушниках! Он не мог слышать, как я вошел!

— Был такой европейский режиссер в начале двадцать первого века, Ларс фон Триер, — продолжал Хассо, не оборачиваясь. — Он снял фильм о том, как Земля намерена врезаться в планету под названием Меланхолия.

— Но, конечно же, герою это лишь снится? — Предположил я. — Или не снится, но европейцы просят русских одолжить им Царь-Бомбу, оставшуюся на складе после «холодной войны», строят огромную ракету, герой летит и взрывает Меланхолию, обломки которой проносятся мимо Земли?

Лаас крутнулся в кресле.

— Нет, — коротко ответил он.

На меня смотрели два круглых черных стекла вместо глаз и хромированная металлическая личина, похожая на хоккейную.

Я уже давно привык к тому, что химику приходится носить изготовленную специально для него железную маску. Ее сделали еще тогда, в первый год полета.

Успел привыкнуть не думать о том, что под ней. Пусть этим занимаются врач и генетик.

Но к своеобразной манере Хассо Лааса вести беседу привыкнуть было нелегко.

— Неужели у фильма нет счастливого конца?

— Нет. Мне кажется, не будет его и у нашей экспедиции. Меланхолия владеет нами. Мы тонем в ней, как тонет наша планета, — химик, не оборачиваясь, ткнул указательным пальцем в экран, где нестерпимо медленно Земля въезжала в синее брюхо планеты-убийцы.

Я нахмурился.

— Вы сгущаете краски.

— Ничуть. Вы же знаете результаты обработки информации от «Фениксов». На первой планете нет разумной жизни. По крайней мере, там точно нет технологической цивилизации, которая могла бы создать радиоизлучающие объекты такой мощности, какие составляли Кричащий Крест. И весь экипаж уже это знает. А ведь каждый… каждый из нас, пошел на жертвы… и на эти жертвы в том числе, — Хассо постучал пальцем по своей маске, — только потому, что верил: мы встретим других. Других, таких же как мы.

— От первой планеты нас все еще отделяют миллиарды километров. Я не понимаю, как можно столь категорически отвергать присутствие там цивилизации.

— Петр, вы умный человек, всё вы прекрасно понимаете. А нет — так перечитайте мой отчет! Цивилизация, которая имеет развитую индустрию, обязательно выбрасывает в атмосферу ряд веществ, которые мы, химики-ксенологи, называем «маркерами разума». В атмосфере первой планеты станция «Феникс» не обнаружила ни одного такого маркера. Это также прекрасно согласуется с тысячами фотографий, переданных станциями. Нет городов. Нет автострад. В океанах нет кораблей. В небесах нет реактивных самолетов с их характерными горячими следами в инфракрасном спектре. А на ночной стороне планеты нет светящейся паутины освещенных дорог.

Пессимизм химика вконец меня измотал. И я, чего уж там, рассердился не на шутку.

— Товарищ Лаас, — сказал я официальным тоном. — Я понимаю, что вам, как и всем нам, тяжело далась наша шестнадцатилетняя экспедиция. И готов согласиться, что вам она далась куда сложнее, чем остальным… исключая, возможно, Багрия… Но даже ваша… кхм, болезнь… не дает вам права!..

Честно говоря, я не знал, как продолжить. И чувствовал себя довольно глупо. Тем более, что моя гневная речь звучала перед бесстрастной маской и двумя черными, непроницаемыми для сторонних взоров стеклами.

К счастью, у меня на поясе тренькнула трубка интеркома.

— Надежин слушает.

— Товарищ командир, это Вершинин.

То, что это Федор Вершинин, наш штатный корабельный космонавт-астроном (не путать с астрофизиком), мне сообщил интерком надписью на дисплее. Но, уж не знаю почему, все мы при пользовании внутрикорабельной личной связью всегда предпочитали в начале разговора называть себя.

— Да, Федор.

— У меня для вас экстренное сообщение.

— Слушаю.

— Я прошу вас как можно скорее зайти ко мне в обсерваторию. Я бы хотел говорить с вами лично.

Голос у Вершинина был настолько странным — смесь настороженности, почти испуга, с какой-то затаенной эмоцией (радостью?) — что я не отважился перечить.

— Хорошо, Федор. Буду у тебя через двадцать минут. Отбой.

Только теперь, собравшись покинуть каюту химика, я вспомнил, зачем вообще к нему заходил. Продолжать свою гневную филиппику мне расхотелось, я сказал просто:

— Да, Хассо… Я сегодня сварил свой фирменный борщ. Вот, занес вам. И отдельно креветки, как вы любите.

Я сделал пару шагов по каюте и поставил два пластиковых бачка, плотно закрытых крышками, на столик каюты.

— Спасибо, Петр Алексеевич. — Химик не называл меня «Алексеевичем» уже несколько лет! — Такая трогательная забота.

Речевой синтезатор Хассо не выражал никаких эмоций.

На борту «Звезды» расположены три обсерватории.

Каждая оснащена первоклассным оборудованием, и уж конечно оптическими телескопами.

Сейчас, когда «Звезда» регулярно включала маршевый двигатель, используя его для торможения, огромный фотонный отражатель заслонял обзор прямо по курсу для двух основных обсерваторий.

Поэтому, когда мы хотели поглядеть строго вперед, мы проводили весьма своеобразную процедуру.

Мы останавливали вращение второго жилого модуля.

После этого в нашу третью, малую обсерваторию, прилепленную сбоку от оранжереи, переходили один-два космонавта.

Затем механизированная раздвижная штанга, сложенная по-походному вчетверо, приходила в движение, раскладывалась и выносила малую обсерваторию на двести метров прочь от жилого модуля.

Благодаря этому обсерватория выходила за габарит отражателя фотонного двигателя и делалось возможным наблюдение строго по курсу корабля.

Возможно, ради удовлетворения одних только прихотей астрономов инженеры не стали бы так усложнять конструкцию звездолета. Но возможность глядеть прямо по курсу при движении отражателем вперед не только при помощи сравнительно легких камер и радаров, расположенных на законцовках хвостовой группы радиаторов, но и посредством мощной астрономической оптики имеет огромное значение для безопасности навигации.

Но усложнение не могло быть бесконечным и, конечно же, комфортабельность пользования малой обсерваторией пострадала первой.

Штанга, на которой крепится обсерватория, не настолько толстая, чтобы внутри нее мог разместиться лифт. Поэтому лифт в итоге смонтировали не внутри, а… снаружи.

Да-да, каретка легкого лифта, представляющего собой тесную герметичную капсулу с парой иллюминаторов, ездит туда-сюда по штанге вдоль направляющих тросов.

И если вы почему-то хотите присоединиться к наблюдателям, засевшим в малой обсерватории, уже приведенной в рабочее положение, вам приходится проехать двести метров по космосу.

Да, в герметичной капсуле.

Но все-таки — по космосу.

Мне, впрочем, нравилось. Ну да я космонавт от Бога, давно уже привык признавать этот факт без ложной скромности.

А теперь представьте себе: выйти из каюты Хассо Лааса; дойти до центрального холла первого модуля; сесть в лифт; доехать до Осевого Коридора; сесть в скоростной лифт; доехать до крепления второго модуля; сесть в лифт; доехать до центрального холла второго модуля; надеть полный скафандр; сесть в легкий лифт; доехать до малой обсерватории.

Сколько получается?

Двадцать две минуты — при всей моей квалификации, ловкости, отработанности движений.

Когда я наконец вплыл в обсерваторию, где меня поджидал Вершинин, первым, что сказал мне астроном, было:

— Ну сколько можно вас ждать, Петр Алексеевич!

Он едва не плакал.

— Я же сказал: двадцать минут.

— Да я вас уже час жду!

— Двадцать две минуты.

Вершинин посмотрел на часы с таким изумлением, будто видел их первый раз в жизни.

— Хм… Да… Вы правы… Извините.

— Забыли. Выкладывай, зачем звал. И учти: если оно того не стоит…

— Обнаружен d-компонент! — Выпалил астроном. После чего уставился на меня с видом: «Ну же! Ну! Падай в обморок!»

— Федор, конкретнее, — сухо сказал я. — Компонент чего?

— Системы! Я обнаружил четвертую планету!

Тут только до меня дошло, что эти его «компоненты» — профессиональный жаргон астрономов. Первую планету они обозначили Вольф 359-a, вторую — Вольф 359-b, третью — Вольф 359-c.

Стало быть, обнаружен Вольф 359-d?

Примечательно — в холодном высшем смысле. Но, учитывая, что вторая и третья планеты оказались скучными, невероятно холодными копиями нашего Плутона, отчего следует испытывать какой-либо особенный энтузиазм в связи с открытием еще одного каменного, безжизненного мира?

— И всё? — Спросил я. — Это всё?

Тут астроном наконец сообразил, что мы с ним сейчас явно не на одной волне.

— Петр Алексеевич, по порядку. Четвертая планета определенно крупнее третьей и второй. И у нее внушительное альбедо, что нехарактерно для каменных небесных тел без атмосферы. Раньше мы ее не видели, потому что шли через толщу протопланетного облака-диска. А четвертая планета, по всей вероятности, обращается как раз в плоскости облака, а не как остальные планеты системы.

— Федор, это всё прекрасно. Особенно альбедо. Но скажи главное: она же, эта твоя планета, не находится в зоне обитаемости, как первая, как a-компонент, верно? Иначе вы, ученые, ее бы уже давно открыли? Хотя бы по гравитационным возмущениям орбиты a-компонента?

Я, по мнению Федора, наконец проявил достаточно заинтересованности, и астроном заметно повеселел.

— С зоной обитаемости не всё так просто, Петр Алексеевич! Да, сейчас d-компонент находится от центрального светила дальше, чем с-компонент, третья планета. Но даже если судить по первой серии наблюдений, планета движется не по эллиптической орбите с малым эксцентриситетом, как вторая и третья планеты системы. Напротив, у нее, судя по всему, огромный эксцентриситет. Больше, чем, например, у Плутона! Планета явно зайдет внутрь орбиты с-компонента, а затем и b-компонента! И, только не смейтесь, в конце концов ее орбита пройдет и через зону обитаемости.

— Это уже не планета, а комета какая-то. Ты уверен, что открытое тело достаточно массивно для того, чтобы его можно было считать планетой?

— Мы сейчас слишком далеко, да и оборудование в этой обсерватории неважнец. О массе и размерах объекта пока что судить с уверенностью не берусь. Могу лишь говорить о том, что d-компонент слишком ярок для кометы на таком удалении от столь слабого светила как Вольф 359. Впрочем, на таком удалении и от Солнца ядро кометы тоже оставалось бы еще очень холодным, без формирования сколько-нибудь заметной комы.

Я наконец сел и жестом пригласил присесть Федора.

— Хорошо, положим, планета… — задумчиво сказал я. — Ну и что? Отчего тогда у нее такое уж, как ты говоришь, внушительное альбедо? Лед?

— Лед, — бодро закивал Федор. — Но, возможно, и просто океаны. А еще, возможно, атмосфера. Облачность. Как на Венере. Но не совсем. Не такая горячая.

— Ну-ну, — поощрил его я.

— Представьте себе, — взялся позитивно фантазировать Федор, — что перицентр орбиты планеты столь близок к звезде, что там она получает очень много тепла. Ну как Венера или даже Меркурий. А потом улетает к черту на кулички, к своему далекому апоцентру, постепенно охлаждаясь. Но представьте себе также, что и количество влаги в атмосфере, и гидроресурсы планеты столь внушительны, что ее тепловая инерция препятствует полному промерзанию мирового океана насквозь. А может быть даже и замерзанию его поверхности. То есть это мир толстой облачности, мир влаги. Но не обязательно — мир вечных льдов, как первая планета системы! Понимаете? Она ныряет в зону обитаемости, причем ныряет так глубоко, что обжигается о центральное светило! И тепла от этого ожога ей хватает, чтобы не промерзнуть насквозь в своем путешествии на край звездной системы!

— Ну да, да, — покивал я, — фантазировать ты горазд. Это всё?

— Пока всё… Нет, погодите! Перед тем как связаться с вами я запрограммировал обсерваторию на цикл автономных наблюдений и заказал «Олимпику» дать собственные интерпретации оптического потока данных. Дело в том, что хотя мы пока не можем разрешать диск планеты оптически, ничто не мешает нам путем компьютерного сопоставления тысяч снимков планеты…

— Знаю-знаю. Дальше.

— Да вот, собственно, где-то через минуту машина будет готова выдать фоторобот нашего подозреваемого. И даже несколько.

Я не очень люблю все эти компьютерные экстраполяции, поскольку слишком хорошо знаю им цену. Мне по нраву четкие, большие, красивые снимки в оптическом диапазоне.

Но, чтобы не обижать Вершинина, я согласился подождать «фоторобот».

Из принтера одна за другой полезли распечатки. Вершинин взял все четыре, разложил их под зажимами на столе, чтобы не летали (невесомость!). И, явно не ради внешнего эффекта, совершенно нефигурально обалдел.

— Ух ты… Вот это организм, Петр Алексеевич!

— Ну комментируй, комментируй.

— Поглядите-ка. На всех четырех интерпретациях нет обычного, классического сферического тела. То есть нет, скажем так, «просто планеты».

Это я видел и сам. Но хотел, чтобы профессионал как-то прояснил картинки, описал их собственными словами.

— На первой распечатке — тесная двойная планета. Мы никогда не наблюдали ничего подобного, но, теоретически, это считается возможным. На второй видим тоже случай странной симметрии, когда вокруг планеты ходят две пары крупных соорбитальных спутников. Такие системы небесных тел нами тоже ни разу не были открыты. Но, если так на глазок судить, мне кажется, что приливные силы такие спутники разрушат. По крайней мере, при тех взаимных пропорциях, какие нарисовал «Олимпик».

— А что, «Олимпик» не мог сам скорректировать свои фантазии с учетом приливных сил?

— Я не просил его пока что этого делать. Меня интересовала любая вольная интерпретация поступающих данных. То есть серии из тысячи фотографий, содержащих нескольких пикселей различной интенсивности, если выражаться формально и строго… Но вернемся к нашим баранам. На третьей картинке видим планету с непривычном массивным кольцом. Вроде как у Сатурна. И, наконец, на четвертой нечто совсем уж неприличное: планета с двумя кольцами, плоскости которых развернуты друг относительно друга на шестьдесят градусов.

— Почему неприличное? — Не понял я.

— Потому что подобная конфигурация уж точно невозможна. Все кольца могут быть только вложенными и находиться в одной плоскости.

— Уверен?

— Уверен… Впрочем… Послушайте, Петр Алексеевич! — глаза Вершинина вспыхнули страстным огнем познания. — Такая конфигурация не может сложиться естественным путем. Но если ее создали искусственно…

Вершинин поглядел на меня со значением. Понятное дело, намекал, что там, на d-компоненте, живет цивилизация посерьезнее земной, которая занимается астроинженерией и вот в числе прочих проделок выстроила она вокруг своей планеты два кольца.

Я постарался как мог остудить пыл астронома.

— Федор, но это же всего лишь картинка, нарисованная компьютером. Там наверняка нет никаких колец!

— Но что-то там есть, Петр Алексеевич. Что-то очень необычное. Я чую!

— Либо просто имеем дело с какой-то систематической наблюдательной погрешностью. Или с поломкой оборудования. Если «Олимпик» по двум пикселям четверную планету нарисует с восемью кольцами — тоже будем верить?

— Аргумент насчет оборудования принимается, — неожиданно трезво сказал Вершинин. — В таком случае прошу временно развернуть корабль на пятнадцать градусов относительно центра масс с тем, чтобы привести d-компонент под более мощные телескопы главной обсерватории.

Я поморщился. Легко сказать «временно развернуть»! Есть же график торможения и связанных с ним включений маршевых двигателей…

Но в глубине души я с Вершининым уже согласился: и впрямь, из пелены газопылевого диска проступило что-то очень, очень необычное… Ради которого можно было и график торможения пересчитать.

— А еще туда надо послать хотя бы один «Феникс», — добавил Вершинин.

— Пошлем, — без колебаний согласился я.

— Товарищи, говорит командир корабля Петр Надежин. Пятнадцать дней назад наш астроном Федор Вершинин вблизи от внутренней кромки газопылевого диска обнаружил небесное тело, которое он проинтерпретировал как четвертую планету системы Вольф 359. Он назвал это тело «d-компонентом» и сообщил о своем открытии мне конфиденциально. Поскольку мы не нашли следов Кричащего Креста и поскольку наши зонды не обнаружили на первой планете признаков разумной жизни, все мы, каждый по-своему, тяжело переживаем эти неудачи. Мы с Федором не хотели раньше времени дарить вам, нашим верным соратникам, необоснованных надежд. Мы решили всё тщательно перепроверить и набрать внушительный массив наблюдений d-компонента. Сегодня, по истечении двух недель, мы делимся с вами всей собранной информацией без каких-либо искажений и купюр. Предоставляю слово астроному Федору Вершинину.

— Товарищи, здравствуйте. Я хочу сразу подчеркнуть, что нас и сегодня еще отделяют от так называемого d-компонента почти два миллиарда километров, то есть расстояние более чем внушительное. Соответственно, те факты, которые касаются поверхности планеты, ее атмосферы, облачного покрова и структуры окружающих ее колец я не готов назвать конечными, не подлежащими коррекции. Однако всё то, что касается траектории движения так называемого d-компонента, было проверено мною пятикратно и не подлежит ни малейшему сомнению.

В конце фразы голос Вершинина предательски задрожал и астроном сделал паузу, чтобы выпить апельсинового соку и перевести дух. Затем продолжил.

— Начну с общей информации. Обнаруженное нами тело действительно оказалось планетой. Планетой типа «сверхземля». Для тех, кто недостаточно четко владеет астрономической терминологией напомню, что термин «сверхземля» применяется к любой планете земного типа в том случае, если она хотя бы на один-два процента превосходит Землю по массе, размерам, ускорению свободного падения на поверхности. Наша находка, насколько мы можем видеть, превосходит Землю по диаметру на шесть с половиной процентов. Что же касается ее массы и, соответственно, ускорения свободного падения мы пока не можем судить об этих величинах со всей уверенностью. На поверхности так называемого d-компонента есть вода — по крайней мере, водяной лед. Также имеется сравнительно тонкая атмосфера. Однако я позволил себе сделать предположение, что часть атмосферы лежит прямо на поверхности планеты в замерзшем, жидком и, возможно, даже кристаллическом виде…

Вершинин снова выпил соку.

— …Почему я так думаю? Потому что планета — и это самое главное — не принадлежит системе звезды Вольф 359, а прилетела откуда-то издалека, из неведомых нам галактических просторов. Потому я и говорю о ней «так называемый d-компонент». Поскольку в действительности она никакой не компонент, а, так сказать, планета, которая гуляет сама по себе. Или, как говорят астрономы, планета-сирота. Она движется с интерстелларной скоростью. Но самое главное, товарищи: я смоделировал дальнейшую траекторию планеты-сироты. И получил, что примерно через сто двадцать суток она врежется в звезду Вольф 359. Да, именно так. Мы открыли прилетевшую из глубокого космоса суперземлю, окруженную тремя загадочными ледяными кольцами предположительно искусственного происхождения, и вынуждены будем смириться с тем, что она погибнет при столкновении со звездой Вольф 359 на наших глазах.

Вычислительная навигационная задача: Достичь небесное тело «d-компонент» за 60 суток на МКК-5 «Звезда» и перейти на низкую опорную орбиту вокруг этого тела.

Решение ЦПК: При соблюдении норм полетной безопасности решить задачу невозможно.

Вычислительная навигационная задача: Достичь небесное тело «d-компонент» за 90 суток на МКК-5 «Звезда» и перейти на низкую опорную орбиту вокруг этого тела.

Решение ЦПК: При соблюдении норм полетной безопасности решить задачу невозможно.

Вычислительная навигационная задача: Достичь небесное тело «d-компонент» за 90 суток на МКК-4 «Восход» и перейти на низкую опорную орбиту вокруг этого тела.

Решение ЦПК: При соблюдении норм полетной безопасности решить задачу невозможно.

Вычислительная навигационная задача: Определить условия достижимости небесного тела «d-компонент» за 60 суток на МКК-5 «Звезда» и перехода на низкую опорную орбиту вокруг этого тела.

Решение ЦПК: Масса корабля должна быть уменьшена на 9 %. Для этого должны быть демонтированы оба носовых щита, газозаборник «Харибды», шесть пластин первой группы радиаторов, сброшены оба катера проекта «Барк-2».

Вычислительная навигационная задача: Определить условия достижимости небесного тела «d-компонент» за 90 суток на МКК-5 «Звезда» и перехода на низкую опорную орбиту вокруг этого тела.

Решение ЦПК: Масса корабля должна быть уменьшена на 3 %. Для этого должен быть демонтирован первый носовой щит.

Вычислительная навигационная задача: Определить условия достижимости небесного тела «d-компонент» за 90 суток на МКК-5 «Звезда» и перехода на низкую опорную орбиту вокруг этого тела без соблюдения норм полетной безопасности.

Решение ЦПК: Корабль должен набрать скорость 390 км/с и, соответственно, сбросить эту скорость с перегрузками 6g и более. Подобные ускорения потребуют работы ГЭУ в критическом режиме, что с вероятностью более 40 % повлечет за собой деформацию или частичное расплавление зеркала-отражателя.

— Добрый день, Геннадий.

— Добрый день, Петр.

— Вы там у себя, конечно, уже обсудили доклад Вершинина. Насчет d-компонента.

— Конечно.

— Я прогнал на «Олимпике» различные варианты. Если «Звезда» сбросит носовой щит, она успеет перехватить d-компонент за 30 суток до падения последнего на Вольф 359. У нас будет как минимум две недели на исследования.

— Но без одного щита, ты же знаешь, риск на обратном пути будет огромный.

— Я не верю в обратный путь, Геннадий.

— Не имеешь права не верить, Петр.

— Генка! Пойми! Это же фиаско! Фиаско! Мы летели шестнадцать лет! Мы верили во встречу с настоящими инопланетянами! С настоящими! Но их здесь нет! И следа! Никого! Ничего! И вдруг — подарок! От самого Бога! Неожиданный! Невероятный! Планета-сирота! С тремя кольцами! Каких не бывает! Не может быть! Ты понимаешь, что возможно только одно объяснение этим кольцам?! Только одно?!!

— Ну и какое объяснение?

— Они искусственные! Их построили! Инопланетяне! Зеленые человечки!

— Петя, это всего лишь гипотеза. Даже кольца — гипотеза. В телескопы еще ничего толком не видно. Кольца рисуют наши компьютеры, а компьютеры запрограммированы людьми. Надо посылать «Фениксы» точно так же, как мы посылали их к первой планете. Посылать, смотреть вблизи, делать выводы.

— Мы уже послали один «Феникс». Но до того дня, когда он подойдет к планете-сироте близко, пройдет прорва времени! А мы будем по-прежнему лететь к первой планете! И если потом «Феникс» покажет кольца или что-то поинтереснее, на основании чего мы решим перехватить d-компонент, ему останется до падения на Вольф 359 всего лишь неделя. Решим погнаться — и тогда точно угробим корабли. Любое наше решение уже не будет значить ничего. Решаться надо сегодня, сейчас.

— Петя, ну вот допустим ты сегодня взял и полетел. Как-то выбросил носовой щит, палишь драгоценную антиматерию… Но даже если ты перехватишь d-компонент, даже если у планеты действительно есть три искусственных кольца — где гарантия, что будет контакт? Тебе рассказать сценарии, при которых неизвестная нам внеземная цивилизация отжила свое десятки тысяч лет назад? Сотни? Миллионы? Она отжила, а неизвестные нам машины неизвестно зачем поддерживают эти кольца вокруг планеты в сносном состоянии. Зачем-то. И ты начинаешь биться над этими загадками, ломать себе голову, сходить с ума. А планета падает на звезду. Она всё ближе и ближе. А ответов нет. И вот планета уже вся в огне. Она уходит в месиво раскаленного гелия. А ответов ты не получил. И никогда не получишь. Никогда.

Панкратов замолчал.

Молчал и я. Наконец решился.

— Гена, есть одна идея. Подойдя вплотную, на траекторию планеты можно повлиять. Если всё сработает, то, согласно моей оценке, она пройдет мимо звезды на расстоянии трети миллиона километров. Это близко, но и звезда тусклая. Уже на расстоянии в семьсот тысяч километров планета будет в безопасности. Начнет удаляться от Вольфа 359. Цейтнота больше не будет. И мы сможем ее нормально поизучать.

— Как? Как ты намерен влиять на ее траекторию?

— Закрытый Режим ГЭУ.

— Закрытый Режим ГЭУ предназначен для использования в крайних ситуациях для самообороны от агрессивных действий внеземного разума. Какое отношение он имеет к траектории d-компонента?

— На обычную планету класса «суперземля» повлиять было бы едва ли возможно. Но у этой есть кольца. Всё дело в них. Можно ударить фотонным двигателем, переведенным в Закрытый Режим, по одному из тех двух колец, которые расположены вне экваториальной плоскости планеты. В предположении, что кольца действительно состоят в основном из водяного льда и структурно близки к известным нам кольцам Сатурна, можно рассчитывать на то, что кольцо не просто разорвется, но начнет разрушаться в секторе порядка тридцати градусов…

— Понятно, можешь не продолжать… Центр масс всей системы «d-компонент» сместится, возникнет момент, всё это дело действительно поведет в сторону… Что ж, неплохо… Неплохо. Светлая у тебя голова. Позволишь просчитать самому вместе с моими спецами?

— Да пожалуйста, считайте.

— Добрый день, Петр.

— Привет, Гена.

— Мы построили несколько моделей d-компонента и посчитали его поведение в зависимости от различных воздействий на его кольца.

— Мы тоже.

— У нас получилось, что нет возможности пренебречь нестационарностью, обусловленной непредсказуемым разрушением колец, которое будет происходить под воздействием солнечного ветра Вольфа 359 и его же лучистой энергии.

— У нас получилось то же самое.

— Проще говоря, сейчас нет возможности предсказать, как на самом деле пройдет планета относительно диска звезды. Возможно попадание в центр диска, со смещением от центра, в край, и, наконец, прохождение на некотором расстоянии от края. Разброс оценок возможного расстояния расхождения тоже велик: от одного сантиметра до ста тысяч километров.

— Верно. Но наши расчеты показали также, что в каждых двух случаях из пяти мы будем иметь возможность сместить траекторию движения d-компонента на величину более двухсот тысяч километров, что даст возможность спасти планету. По крайней мере, не вся ее атмосфера будет потеряна, скажем так.

— Но в трех случаях из пяти планета теряется безвозвратно. То есть шансы меньше половины.

— Да.

— «Звезда» выбрасывает один щит. Сжигает много топлива. Потом сжигает еще больше антиматерии, разрушая одно из колец планеты. Всё это происходит в безусловном порядке, Петр. А взамен призрачный шанс, что планета — обваренная, обожженная, избитая сильнейшими радиационными потоками — все-таки не упадет на Вольф 359. А приливные эффекты? А, в конце концов, магнитные воздействия на железное ядро планеты? Где гарантия, что ее не разорвет на куски? Мы ведь к моделированию этих эффектов пока даже не приступали!

— Сам знаешь, что никакое «моделирование» не поможет. Достаточного объема точных входных данных о геологии и тектонике планеты нет сейчас, не получим мы его и за несколько недель исследований… Да, я согласен, что шансы спасти d-компонент не столь велики, как мне бы хотелось… Но, Генка, мы хотя бы посмотрим на нее вблизи! Высадимся! Увидим тех, кто построил эти кольца!..

— …Либо высадимся и не увидим никого.

— Хорошо. Я понял тебя. Ты — против.

— Да. Я — против. Я с-считаю, — у Панкратова снова обозначилось заикание, — что мы должны выслать к d-компоненту все три «Феникса», которые у нас остались. Но оба н-наших звездолета следует оставить на прежнем курсе. Мы сближаемся с первой планетой, переходим на орбиту, приступаем к исследованиям. А исследования d-компонента проведем «Фениксами» и инструментально, с б-борта звездолетов. Благо в конце концов планета пройдет мимо нас сравнительно близко, в трех миллионах километров.

— Петр Алексеевич, разрешите?

На пороге моей каюты стоял КБТ Васильев.

— Входите, Роберт.

— Багрий просыпается.

Васильев сказал это спокойно, буднично. Я, погруженный в свои невеселые думы, не сразу понял смысл его слов.

— Багрий?

— Да.

Астрофизик Борис Багрий, как и химик Хассо Лаас, в первый же год полета стал жертвой генетических модификаций по программе «Амфибия». Удивительно, что у этих двоих проблемы проявились в первой же тестовой гибернации, в то время как все остальные члены экипажа перенесли многочисленные погружения в управляемый криосон без особых проблем, по крайней мере без выраженных внешних симптомов.

Конкретно Багрий, в отличие от Лааса, тоже не демонстрировал изменений кожных покровов. Но он ни в какую не хотел просыпаться!

Он не вышел из тестовой гибернации. Не выказал вообще никаких признаков пробуждения!

Когда через год я решился и попросил Васильева предпринять в отношении Багрия какие-либо форсированные действия, снова ничего не получилось. Астрофизик — безмятежный и величественный, как каменный рельеф египетского фараона на крышке гробницы — лежал в своей криокапсуле. Тело его не выказывало никаких поползновений к тому, что ему хочется покинуть ее.

В общем, начиная с третьего года — когда я начал привыкать к тому, что Хассо Лаасу придется носить маску по меньшей мере ближайшие тридцать лет — я уже внутренне смирился с тем, что Багрия придется переписать из членов экипажа в категорию балластного груза.

И вдруг — нате!

Я глубоко вздохнул.

— Ну раз просыпается, — ответил я Васильеву, — тогда будите. И как разбудите — позовите, пожалуйста, меня.

По словам Васильева, Багрий в ответ на вопрос «Как спалось?» как ни в чем не бывало бодро ответил «Отлично, спасибо! Я так понимаю, Сатурн на носовом клюзе?»

Когда же Васильев плавно подвел Багрия к мысли, что на «носовом клюзе» у нас уже не Сатурн, а звезда Вольф 359, астрофизик не выказал особого разочарования.

В общем, Багрий, вопреки всем моим худшим ожиданиям, был вроде как в норме.

Но, в любом случае, хотя он и не заговорил после пробуждения на мертвых языках Евразии или там на птичьем наречии неведомых инопланетян, его пробуждение произвело на меня огромное впечатление.

— Здравствуйте, Борис, рад видеть вас в добром здравии, — сказал я ему.

— Здравствуйте, Петр Алексеевич.

— Борис, вам, возможно, покажется странным мое предложение…

Краем глаза я отметил, как удивленно взметнулись брови присутствующих при нашем разговоре ответственных спецов — криобиотехника, генетика и врача.

— …Но я предлагаю вам, как единственному астрофизику на нашем корабле, немедленно присоединиться к закрытому консилиуму узких специалистов. Если вы не чувствуете в себе достаточных сил — можете смело отказаться.

— Я… я чувствую себя вполне. Так что можете мною смело располагать, Петр Алексеевич, — Борис широко улыбнулся.

— Но, товарищи… — начал было генетик, однако я прервал его решительным жестом:

— Извините, Юрий Олегович, я заберу у вас Бориса. На часик. Обещаю, через шестьдесят одну минуту вы получите его в свое полное распоряжение.

Криобиотехник Васильев вопросительно глядел на генетика, врач — на Васильева.

Этот трибунал святейшего научного обвинения, конечно же, хотел подвергнуть мозг и ткани Багрия тысяче изощреннейших пыток — пусть и безболезненных.

И я их очень даже понимал. Но мне, лично мне, Багрий нужен был сейчас как великолепный астрофизик с развитой интуицией.

Наконец Васильев коротко кивнул.

Еще бы. Попробовал бы он спорить со мной в открытую!

Астроном Вершинин, астрофизик Багрий, главный инженер Изюмцев и я — вот и весь консилиум.

Мы начали с того, что я попросил Вершинина рассказать Багрию об открытой нами планете-сироте.

Багрий с первых же слов астронома весь просто-таки засветился от удовольствия.

Еще бы! Лично для него загадочный космический объект с макрообразованиями предположительно искусственного происхождения (кольцами) был даже соблазнительнее, чем сами зеленые человечки. (Точно так же, для нашего радиофизика больший интерес представлял сам Кричащий Крест, нежели цивилизация, его породившая; и как же я ему, бедолаге, сочувствовал: мы прилетели, а радиообъекта давно нет!)

Ну а когда Вершинин закончил словами «Увы, вся эта красота через сто одиннадцать дней свалится на Вольф 359» — на Багрие буквально лица не было. Казалось, радость ушла не из сердца этого человека, нет — радость ушла из Вселенной.

— Да как же это так, а? Как же так? — Бормотал Багрий. — Точно? Ошибки в расчетах нет?

— Проверял несколько раз, — пожал плечами Вершинин. — Увы, никак не проходит d-компонент зону уверенного гравитационного захвата Вольфом 359. Но и на стационарную орбиту не становится. Значит — свалится. На звезду. Есть кое-какие нюансы выбора траектории, но — и только.

Что же касается нашего старшего инженера, Эдуарда Изюмцева, он лишь сосредоточенно слушал и помалкивал. Инженер, определенно, не мог взять в толк зачем вообще его пригласили, но, будучи опытным космическим волком, не торопил события.

— Но мы еще не закончили, Борис, — сказал я астрофизику. — Теперь, уважаемый Федор, я попрошу вас огласить результаты наших расчетов погони за d-компонентом.

Вершинин посвятил Багрия в суть вопроса, которая кратко сводилась к тому, что, сбросив носовой щит, «Звезда» сможет догнать планету за 88 суток (таков был уточненный результат расчетов с учетом того, что мы с d-компонентом последние дни сближались — пусть и неспешно, но, так сказать, автоматически; ведь он летел к звезде Вольф 359 и мы двигались по сути к ней же, с точностью до полутора миллионов километров, что по космическим меркам — совсем немного).

— Так чего же мы ждем?! — Едва дослушав, вскричал Багрий. — Полетели!

Хотите верьте, хотите нет, но именно это я хотел услышать и именно ради этого я астрофизика позвал.

Меня не интересовали его умозаключения. Не интересовала аналитика. Мне был важен его, лично его, моментальный, интуитивный отзыв на полученную информацию.

Я улыбнулся.

— Спасибо, Борис. Вы свободны. Вы, Федор, тоже можете идти…

Когда же дверь моей каюты за ними затворилась, я обратился к Изюмцеву.

— Эд, от тебя требуется ответ на вопрос: можно ли демонтировать и сбросить щит в приемлемые сроки? Интересует ответ для двух ситуаций: корабль в инерционном полете и корабль движется с ускорением в пределах одного «же».

— А тебя, Петя, не интересует мое мнение вообще, в целом, относительно твоей авантюры — погони за этой вашей космической сиротой?

— Извини, Эд, не интересует. Без обид.

— Иными словами, ты склоняешься к тому, чтобы наплевать на мнение всех несогласных и помчаться в погоню за d-компонентом?

— Склоняюсь. Но окончательное решение пока не принято.

На пороге нашего операционного зала застыл в дверном проеме, небрежно привалившись к комингсу, Бирман.

Он с достоинством поклонился.

— Благодарю за комплимент, госпожа Надежина. Прошу извинить, что без стука, но у меня вопрос. Сегодня никто из вас случайно не посещал реакторный отсек ракетоплана?

Лишний раз оказаться в одном помещении со зловещим мертвецом инопланетного происхождения — весьма сомнительное удовольствие. Поэтому мы дружно избегали посещать район реакторного отсека «Казарки». И, стало быть, знаками показали Бирману, что нет, воздерживались.

— А что, собственно, случилось? — Осведомился Федор.

Траппер пожал плечами.

— Вообще-то ничего особенного. Если помните, уходя, я прикрыл тело вашего «короля» большим куском пластика. А сегодня, час назад, я заглянул в отсек и обнаружил пластик лежащим на полу.

— Вот как? — Неспешно выговорил Смагин. — А «король»?

— Всё в той же позе, торчит у стенки как пришпиленный. Что ему сделается, дохляку резиновому, — ответил траппер.

Следует признать, что кожистые покровы «короля», особенно в районе живота и мезоподы, и впрямь походили на резину или искусственный каучук.

— Тогда, полагаю, имеет смысл сходить и глянуть на него, — предложил Федор.

И в ту же секунду у него в планшете тоненько, стеклянно звякнуло. Это Минералов переслал радиограмму с Беллоны.

— Вот тебе, бабушка, и Юрьев дедушка, — пробормотал Федор, ознакомившись с радиограммой.

Это была первая и пока единственная весточка с Большого Снега, как Бирман иногда называл Беллону. И был то запрос на имя Смагина.

Точнее, не запрос, а приказ. Нам угрожали, и притом уже открыто.

— «По возвращении на планету Беллона обязаны незамедлительно явиться…», «в случае обнаружения поименованной гражданки Надежиной А.А. немедленно задержать и…» Да тут сплошные предписания! Хм… Помните, как там у фельдъкурьера? — Задумчиво проговорила Тайна после того, как прочла текст радиограммы. — «Если ищешь след друзей, что шагнули в пламень — всё найдешь среди людей, чьи сердца как камень». А они уже тут как тут. Что ж, видимо пришло время лично познакомиться с людьми, у которых каменные сердца. Положим, о Сазонове я представление имею. А вот кто второй, чья подпись ниже?

— Курамшин Эф Эн, замначальника планетарной комендатуры ГАБ Беллоны, — пояснил Федор. — Я видел его как-то на дне рождения у общих знакомых. Меня представила хозяйка, и этот Курамшин тут же, без обиняков, сказал мне, что правомерность деятельности моей фирмы вызывает у него ряд вопросов. Я ответил: интересует — спрашивайте. Но он весь дальнейший разговор свел в шутку, сказав, что его интерес пока чисто спортивный.

— А при чем здесь Сазонов, почему он подписывает такие радиограммы? — Осведомился я. — Это ж чистая судебная повестка, разве что слегка завуалированная. Помню, мне однажды тоже похожую присылали, в «Русский аргумент». «Господин такой-то, вызываетесь на судебное заседание в качестве обвиняемого». И подпись: прокуратура, советник юстиции какого-то там разряда. Я еще подумал тогда: «Ну и советник! Разряд есть, а про то, что в суде сначала бывают только истец и ответчик — это он, видимо, в университете не проходил». Шеф тогда созвонился с этим прокурором и пригрозил, что опубликует повестку в новостной ленте с соответствующим комментарием. В итоге всё замяли, но неприятный осадок, сами понимаете, остался.

— Очевидно, ведомство твоего знакомца Сазонова возбудило иск в отношении Тайны за осквернение памятников и мемориалов, — ответил Федор. — А Курамшин — почему-то исполнитель и одновременно лицо заинтересованное. Судя по тому, что он точно знает, на какой орбите мы сейчас находимся.

— Почему «почему-то»? — Не сумел скрыть раздражения я. — Да наверняка этот Курамшин и изъял дело Тайны из милицейских анналов! Нужную формулировку придумать дело плёвое. Нацепил гриф «секретно» — и птичка твоя. Так что теперь Тайниными художествами, всей этой ее наскальной живописью, будет заниматься госбезопасность. Как видите, уже занимается. А Николая, небось, уже арестовали.

— Не может этого быть, — прошептала Тайна, едва не глотая слезы. — Николай ни в чем не виноват и за меня не ответчик!

— Ну-ну, — скептически сказал я. — У этих организаций методика как у рыболовного сейнера: сначала всех неводом выгрести, а уж потом, на плавучей базе, сортировать на крупную рыбу и на мелочь пузатую. И ни одна рыбка не пропадет! В случае чего — на консервы. Это я своими глазами видел, в свое время у рыбарей практику проходил.

— В принципе согласен, — сказал Федор. — Поэтому мне, честно говоря, не слишком-то охота встречаться с товарищем Курамшиным.

— А я в свою очередь не слишком-то уверен, что мне удастся убедить товарища Сазонова. Хоть в чем-нибудь, — твердо сказал я.

— Слушайте, а давайте угоним «Сом»? — С надеждой спросила Тайна, совсем забыв, что поодаль стоит Бирман. — Мне совсем не хочется отдавать «Казарку» этим… Чьи сердца как камень.

— Поздно, сударыня, — без тени иронии ответил Бирман. — Извините, господа искатели, что вмешиваюсь, но на мой счет тоже предписание имеется. Почти одновременно с вашим пришло. Фамилии там, правда, другие в подписях, но ведомство одно. А ему перечить даже из уважения к таким замечательным клиентам как вы — себе дороже, сами понимаете.

— Ну, уж коли вы в курсе наших дел, может, поделитесь заодно и своими новостями? — Предложил Федор.

— Охотно, тем более что новостей мало, и секрета из них при всем желании не смастерить, — пожал плечами траппер. — В самом ближайшем времени мне следует привести «Сом» к «Дромадеру». После чего ожидать прибытия специального ревизора, который произведет осмотр всех отсеков станции. По результатам осмотра он примет решение о целесообразности отправки станции в окрестности нашей крепости, принадлежащей ВКС, и последующей ее стыковки с крепостью. От себя к этому добавлю лишь немногое.

Бирман сделал паузу.

— Полагаю, прибытие ревизора на «Дромадер» — вопрос одного-двух дней, поскольку эта фирма никогда не теряет времени по пустякам. Разумеется, утаить от него ваши… эээ… находки я не смогу. Да и не вижу для себя в том резона, честно говоря.

— Спасибо за честность. Дальше, — сердито перебила его Тайна.

— Дальше — чистой воды предположения, — ответил Бирман. — Думаю, ревизор прекрасно знает, что ему следует здесь искать. И кого — тоже.

Они обменялись с девушкой холодными, вежливыми взглядами.

— По этой причине с ним будет группа… эээ… сопровождения. Специалисты, — слегка понизил голос Бирман. — И никаких иллюзий я бы на вашем месте не питал. Потому что группа сопровождения ревизоров такого рода, как правило, состоит из бойцов осназа ГАБ.

— За информацию огромное спасибо, — кивнул Федор. — Вы совершенно не обязаны были нас в нее посвящать. А сейчас, если вы не против, мы бы хотели остаться втроем. Необходимо кое о чем посоветоваться.

Он нарочито медленно отстегнул от воротника микрофон внутренней связи, выключил его и убрал в карман.

— Разумеется, — кивнул траппер, не двигаясь, однако, с места. Как там в «Гамлете»: он ждет вопроса?

— Вы хотели что-то еще сказать? — Холодно произнес наш капитан-предприниматель.

— Напомнить, — в тон ему сухо ответил Бирман. И указал оттопыренным большим пальцем за свое плечо. — Ваш инопланетянин. Пластик на полу. Непорядок.

— Очень хорошо! Очень! — Как всегда в самый неподходящий момент взорвалась Тайна. — Видимо, для того, чтобы уединиться и спокойно поговорить, нам всем троим придется запереться на «Казарке»!.. Пойдем, ребята, не будем мешать тут некоторым. Заодно и с «королем» попрощаемся — чует мое сердце, недолго нам еще осталось его лицезреть.

— Верное решение, — кивнул Бирман. — Но, к сожалению, оставить вас одних на ракетоплане не имею права. По условиям нашего договора я несу ответственность за вас на территории станции, а за ее пределами — читай, в открытом космосе или на борту иных летательных аппаратов, принадлежащих нашей компании или мне лично — ответственность в квадрате. Мне придется вас сопроводить и на ракетоплан. А потом уединяйтесь где и сколько пожелаете — «Сом» в вашем полном распоряжении. В пределах обитаемых отсеков, разумеется.

АСОП — автоматическая станция обеспечения пролета

БМС — большая межпланетная станция

ВКС — Военно-Космические Силы

ВКТ — внутрикорабельная трансляция

ВКТС — воздушно-космическая транспортная система (ракетоплан, планетолет)

ВТОН — внеземная территория Объединенных Наций

ГАБ — Глобальное Агентство Безопасности

ГФЯРД — газофазный ядерный реактивный двигатель

ГЭУ — главная энергетическая установка

ЗАВТОН — закрытая внеземная территория Объединенных Наций

ИОКК — исполняющий обязанности командира корабля

КБТ — криобиотехник

КК — командир корабля

КЛАП — квазилевитирующая аэроплатформа

МАК — межзвездный автоматический корабль

МКК — межзвездный космический корабль (пилотируемый)

НГВД — носовая группа вспомогательных двигателей

ОКС, ОС — орбитальная космическая станция

ОН — Объединенные Нации

ПЗУ — постоянное запоминающее устройство

ПКО — противокосмическая оборона.

СЖО — система жизнеобеспечения

СИР — синтезированная реальность

СОМ — спасательно-оперативный модуль

СР-сканер — спин-резонансный сканер

ТАР — ториевый атомный реактор

ТЯР — термоядерный реактор

ЦГВД — центральная группа вспомогательных двигателей

ЦПК — центральный полетный компьютер

1. Завтра война

2. Без пощады

3. Время — московское!

1. На корабле утро

1. На корабле полдень

1. Пилот мечты

2. Пилот вне закона

3. Пилот особого назначения

4. Пилот на войне

1. Пилот-девица

1. Три капитана

2. Звездопроходцы

1. Повести о космосе