В этом году осень пришла рано. По городу гуляли холодные пронизывающие ветры, помогая дворникам, они добросовестно сметали с асфальта желтые листья. Частые дожди очистили воздух от пыли и казались чудом после изнурительного летнего зноя.

Город сразу стал красивее, вечерами громады домов, словно прихорашиваясь, заглядывали окнами в мокрые зеркала тротуаров.

И сегодня с утра шел дождь. Из распахнувшихся настежь дверей школы высыпала веселая ватага старшеклассников. Славка и Жанна пересекли небольшой уютный сквер и очутились у недавно построенного красивого здания — музея искусств.

— Зайдем? — спросил Славка. — Даже неудобно как-то, живу в городе, учусь рядом и ни разу не был. Голову на отсечение даю — ты тоже.

— Можно, — без особого энтузиазма ответила Жанна. — Только ненадолго: у меня еще много дел.

— В музеи не ходят «ненадолго». Встреча с прекрасным требует времени. И сил, — назидательным «учительским» тоном проговорил Славка. — Поэтому будем исходить из того, что тебя завтра не спросят. Или, как худший вариант, схлопочешь тройку. На нее можно ответить и не готовясь.

— Ладно, уговорил, — махнула рукой Жанна, и Славка направился к кассе.

Ребята любовались пейзажем Лактионова, когда за их спиной раздался голос.

— Юность приобщается к бессмертным творениям? Похвально.

Они оглянулись. Молодой парень, ладный, подтянутый, приветливо смотрел на них.

— Извините. Не помешал? Рянский Александр, — представился он.

Ребята познакомились.

— Вам никогда не приходило в голову, что искусство возникло как протест против преходящего характера жизни человека, как реакция на его смертность, — спросил у ребят Рянский. — Вспомните наскальные рисунки древних. Стремление запечатлеть мамонта, бизона, жену, охоту вызывалось именно тем, что эти мамонт и жена не вечны. Как видите, мотивы, которыми руководствовались наши далекие предки, весьма скромные — оставить после себя память. Но сегодня, — Рянский посмотрел на Жанну и развел руками, — искусство превратилось в выпущенного из бутылки джинна, грозящего уничтожить мир.

— Уничтожить? — удивленно переспросила Жанна, поймавшая себя вдруг на том, что ей нравится этот высокий светловолосый парень.

— Увы! — вздохнул Рянский. — Вы не читали о новых методах обучения живописи во сне? Гипнотизеры выпускают легионы Рафаэлей и Рубенсов. Период обучения — два месяца для тех, кто вообще умел держать кисть, и четыре сеанса для имеющих навыки. Эксперты не в состоянии отличить настоящего Микеланджело от нарисованных этими людьми копий. Через несколько десятилетий, когда все закончат эти курсы, на земле будет минимум два миллиарда гениальных художников. Некому будет сеять хлеб, и тогда наступит конец.

— Ужасная перспектива, — согласился Славка. — Ты как думаешь, Жанна?

— О, я уже дрожу, — съежилась Жанна.

Все рассмеялись.

Они еще долго бродили по музею. Рянский много и интересно говорил о живописи, о художниках. Как-то получилось само собой, что вышли из музея они вместе.

Славка опаздывал на тренировку и вскоре убежал.

— Симпатичный парень, — кивнул в его сторону Александр. — Из него должно получиться нечто дельное. Ваши одноклассницы, конечно, от него без ума?

— Не все, — ответила Жанна.

— Ну, о присутствующих не говорят.

Когда они подошли к дому Брискиных, Жанна неожиданно для себя пригласила Александра зайти.

— А удобно ли? — спросил он.

— Предков нет, — ответила Жанна. И, преодолевая смущение, добавила: — Зато есть исходный материал для коктейля и новые записи.

Большая квартира Брискиных была обставлена изысканно. «Да, мужу этой девочки жаловаться на приданое, видимо, не придется», — подумал Рянский. В гостиной он подошел к висевшей на стене маленькой картине, долго и внимательно вглядывался в нее. Потом отошел назад, склонил голову набок.

— Неужели подлинник? — изумился он. — Матисс? Невероятно!

— Да, — небрежно бросила Жанна, достававшая из серванта узкие хрустальные фужеры. — Вы мне поможете? А я включу магнитофон.

Рянский засучил рукава и стал колдовать над бутылками. Жанна принесла и поставила на журнальный столик хрустальную вазу с фруктами.

— Коктейль готов! — торжественно провозгласил Александр. — Он носит нежное имя «Мэри» и после двух фужеров укладывает наповал. Осторожнее, Жанночка! Вы рискуете, впустив в дом незнакомого мужчину.

— По-настоящему опасные мужчины не пугают, а действуют…

— Ого! Один-ноль в вашу пользу. — Рянский улыбнулся краешком губ. Потом сразу стал серьезным, уставился в дно бокала. — Вы знаете, у меня сегодня особенный день, — не поднимая глаз, сказал он. — Встал утром с предвкушением чего-то необычного, что должно произойти. А потом еще бабушка. Я вас обязательно познакомлю, она — редкий экземпляр. Говорит мне: «Алекс, я видела во сне маму с распущенными волосами на качелях. Тебя ждут большие перемены». Теперь я понимаю, что она имела в виду. — Он внимательно посмотрел на девушку.

Жанна зарделась, почему-то стала передвигать фужеры.

— А кто у вас есть, кроме бабушки? — нарушила она затянувшееся молчание.

— Никого. Бабушка меня, как говорят, вскормила. Ей восемьдесят шесть, и я ее боготворю. У нее лишь один недостаток — она вся в прошлом.

— С каких пор память о прошлом стала недостатком? — возразила Жанна. — По-моему, связь с минувшим заставляет по-новому взглянуть на настоящее, правильно оценить его. Вы ешьте, Саша, — она пододвинула гостю тарелку.

— Спасибо, — Рянский отпил из бокала. — К сожалению, не могу согласиться с хозяйкой, как этого требует этикет. Вы видели югославский фильм «Не оглядывайся, сынок»? — И, не дожидаясь ответа, продолжил: — Впрочем, видеть его не обязательно. Панацея от всех бед — в названии. Идти по жизни, не оглядываясь назад, — единственно правильная стратегия. Начнешь оборачиваться — безнадежно отстанешь и никогда не будешь счастлив.

— Кем вы работаете, Саша?

— А вы кем хотите стать? — вопросом на вопрос ответил он.

— Я еще не решила, но все больше склоняюсь к археологии.

— Это очень интересно. Увы! У меня должность весьма скромная. Более того, она наверняка шокирует обывателя. Позвольте представиться — гид экскурсионного бюро путешествий. Мне нравится моя работа, хотя но образованию я историк. Но вся история укладывается в трех словах: люди рождаются, страдают и умирают. Когда я понял это, то сменил профессию. Сейчас мне приходится много ездить по стране — новые города, новые люди, впечатления. Главное — я свободен.

— А я очень боюсь не найти себя в жизни, — неожиданно призналась Жанна. — Англичане говорят: «Если ты не можешь делать то, что тебе нравится, пусть тебе нравится то, что ты делаешь». Это ужасно, не найти свою точку приложения…

— Да, похоже на пожизненный смертный приговор, — согласился Рянский, вставая. — Я провел незабываемые часы, Жанночка. А теперь разрешите откланяться…

В прихожей он галантно поцеловал ей руку. Девушка вспыхнула.

— Хочу снова увидеть вас. Можно?

Жанна обрадованно улыбнулась.

Распрощавшись со Славкой и Димкой, Колька Хрулев медленно брел домой. На душе было муторно. Не доходя до дому, он сел во дворе на скамейку и тяжело вздохнул.

«Три дня, конечно, я как-нибудь протяну, — безрадостно думал Колька. — Завтра литературы нет, постараюсь не попадаться на глаза Елене. Послезавтра литература — шестой урок. А потом? Потом все!» Он представил себе эту картину. «Хрулев, — спросит Елена, — вы что, в течение двух дней не могли увидеть никого из своих родителей? Придется вам помочь», — под хихиканье девчонок медленно добавит она. И тут уж, как пить дать, через Светку передаст записку.

Колька зло сплюнул и закурил.

«Вообще все устроено несправедливо. В школе одни обязанности. Должен учиться, да еще хорошо, не имеешь права пропускать уроки. Надо быть вежливым, не курить… А прав — никаких. Ну подумаешь, пять раз не был на математике и два раза на химии. И на тебе! Давай родителей. А отец налакается и начнет куражиться». Колька глубоко затянулся, бросил окурок, встал и не спеша направился домой.

Сколько Колька помнил себя, — отец пил. Когда он первый раз увидел подвыпившего отца, его разобрало любопытство, и он спросил:

— Мам, а мам, почему папа шатается?

Потом, когда отец уселся на диван и запел, — это тоже было удивительно, — он опять спросил:

— Мама, а чего папа поет?

Отец цыкнул на него, а Ксения Ивановна поспешно стала укладывать сына в постель.

Отец приходил домой пьяным все чаще, и Колька уже ничего не спрашивал у матери, он прятался, потому что папа сразу становился чужим и страшным. С тех пор в душе мальчика прочно поселился страх.

Степан Кондратьевич считал, что сына надо приучать к порядку с малолетства, но воспитательные порывы обычно обуревали его, когда он был нетрезв.

— Где Колька? Почему подлец не делает уроки? — спохватывался он вдруг в пьяном угаре.

— Играет он во дворе, — испуганно отвечала Ксения Ивановна, старавшаяся, чтобы сын в такие минуты не попадался отцу на глаза. — Да и уроки он сделал.

— Проверю… — Степан Кондратьевич выходил на балкон и громко кричал на весь двор. — Колька! Домой!

Услышав зов отца, Колька стремглав летел домой, он хорошо знал: малейшее промедление чревато для него неприятностями. Но ничего не помогало. Отец уже ждал его с ремнем в руках и, как только Колька входил, начинал стегать его по ногам, приговаривая:

— Вот тебе, паршивец, чтоб сразу шел, чтоб отца и порядок уважал…

Ксения Ивановна пыталась защищать ребенка, вырывала ремень, но Степан Кондратьевич грубо отталкивал ее, гневно кричал:

— Уходи прочь, заступница! Ишь, избаловала мальчишку!

Потом Колька лежал у себя на кровати, горько всхлипывал, прижимался к сидевшей рядом матери и думал: зачем взрослые пьют эту проклятую водку, если от нее столько бед и горя.

Постоянная боязнь наказания сделала Кольку заискивающим, угодливым и злым. Он нередко обижал младших. А когда знакомился с кем-нибудь, прежде всего выяснял: «Тебя наказывают дома?» И, получив утвердительный ответ, уточнял: «Бьют?» Ему очень хотелось, чтобы всех наказывали и били, как его.

Учился он неважно. Пропускал уроки, часто опаздывал, нередко выпрашивал у учителей отметку и, получая, был доволен, когда ему это удавалось. Самым скучным занятием для Кольки было делать уроки. Когда он садился за них, его охватывало страшное уныние, а оттого, что пять раз в неделю надо было учить математику, у него появилось отвращение к этому предмету, и он, всякий раз оттягивая тот момент, когда надо было садиться за тетради или учебники, старался делать что-нибудь другое, более интересное.

Кольку очень тянуло к ребятам сильным, независимым. Его привлекали в них те черты, которые у него самого отсутствовали напрочь. А Славку Лазарева он просто боготворил. Еще с тех пор, как Славку в пятом классе прикрепили к нему для оказания помощи, Колька неотступно следовал за ним и охотно участвовал во всех его проделках. Учителя поговаривали в учительской между собой, что Хрулев — тень Лазарева.

Славка охотно давал ему списывать домашние задания, — это позволяло Кольке небезуспешно балансировать на грани между середнячком и отстающим. В свою очередь Колька платил своему другу искренней преданностью.

Особенно хорошо Колька чувствовал себя, когда они со Славкой приходили к Саше. Здесь все было интересно: и разговоры, которые они вели на взрослые темы, и, главное, Саша, который никогда не подчеркивал своего возраста и обращался к нему как к равному.

Сегодня Саша Рянский пригласил их послушать новые записи, которые, как он говорил, переписал за немалые деньги, но радость омрачилась вызовом родителей в школу.

Колька снял с газовой плиты кастрюлю, налил супу и начал есть, продолжая мучительно искать выход из создавшегося положения. Но выхода не находил, а видел все одну и ту же картину: Елена Павловна, с присущим ей достоинством, постранично листает журнал и показывает отцу Колькины «достижения».

«Черт, и зачем я убегал с математики? — моя тарелку, с тоской думал он и, вспомнив, сколько уроков пропущено, скривился, как от зубной боли. — Что же делать?» Колька, не замечая, давно уже ожесточенно тер полотенцем сухую тарелку.

«А если, — как молния пронзила его мысль, — если на время спрятать журнал?.. Тогда Елене нечем будет доказать мои прогулы.

Колька быстро собрался и помчался к Димке.

Димка возился с транзистором.

— Ты чего, к Саше идти? — спросил он. — Так ведь рано, мы на семь договорились.

— Не-е, Димка, я к тебе. Помоги. Ты же знаешь, Елена моих вызывает за математику. Представляешь, чем пахнет?

Колька многозначительно поднял указательный палец и выразительно цокнул.

— А чем я помогу? — удивился Димка.

— Давай журнал припрячем… Ну, на время… И сколько было пропусков, уже никто не узнает, — убеждал Колька.

— Да ты что? — Димка даже растерялся от такого предложения.

— Понимаешь, я бы сам увел, но на меня сразу падет подозрение. Елена тотчас заявит: «Это дело рук Хрулева, — подражая голосу учительницы, произнес он, — только ему выгодно исчезновение журнала», а на тебя никто не подумает, понял?

Димка подавленно молчал.

— Слушай, Димка, — видя, что тот не торопится соглашаться, Колька решил воздействовать на него иначе. — Можешь ты хоть раз в жизни сделать что-нибудь стоящее? Для товарища… Или вечно всего сторониться будешь?

Димка опустил голову.

— Эх ты, трус, — язвительно бросил Колька, направляясь к двери.

— Подожди… — сдавленно произнес Димка. В эти мгновения ему вдруг припомнились все обиды, которые пришлось терпеть в жизни от ребят и взрослых, и он ощутил невесть откуда взявшуюся решимость поступить так, чтобы ребята наконец изменили о нем нелестное мнение. — Надо подумать, как это лучше сделать…

Шутливо-официальный тон, каким встретил его Арслан, едва он переступил порог, не оставлял у Соснина ни малейших сомнений, что дело, которое им предстоит вести, будет головоломным. Николай хорошо изучил друга и прекрасно понимал, что за веселостью Туйчиева скрывается серьезная озабоченность. Таков уж был Арслан. Принимаясь за расследование каждого нового дела, он испытывал волнение, не покидавшее его до конца следствия: а вдруг не удастся разоблачить преступника. Он почти физически ощущал страдания потерпевших и потому рассматривал нераскрытое преступление как предательство тех, кто верил ему, надеялся на него. Ему уже давно не поручали легких дел, да и должность старшего следователя обязывала ко многому.

— Входите, входите, товарищ капитан. Вам не пристало стесняться, — пошел навстречу другу Туйчиев.

— Коль вы, товарищ майор, не стесняетесь тревожить по пустякам уголовный розыск, я тоже стесняться не буду и расположусь поудобней, — в тон ему ответил Николай, усаживаясь. — И когда только вы без нас научитесь работать? Не успеете дело получить, а уже требуете кого-нибудь в помощь.

— Не кого-нибудь, а капитана Соснина. Ведь стоит преступнику узнать, что вас подключили к расследованию, он моментально приходит с повинной.

— Ну-ну, — шутливо отмахнулся Николай. — Я скромный, не надо похвал. Лучше выкладывайте о ваших делишках.

— О, то, что ты сейчас узнаешь, заставит тебя изменить свое пренебрежительное отношение к нам, уверяю — таких дел ты еще не расследовал.

— Меня ничем не удивишь, — махнул рукой Соснин. — Каждое преступление по-своему специфично и даже оригинально. В этом, пожалуй, и кроется интерес к их раскручиванию.

— Тогда это, — Арслан показал на тоненькое «Дело», лежавшее перед ним, — тебе явно придется по вкусу. Уверен, как только начну тебя с ним знакомить — не оторвешься… — он сделал небольшую паузу, — от расследования. Тем более, что вам, капитан, и начальство просто не позволит это сделать.

— Ладно, ладно, давай свое «Дело».

— Собственно, здесь, — Туйчиев раскрыл «Дело» и, перелистав несколько подшитых бумаг, вздохнул, — содержится минимум интересующей вас, капитан, информации. Если не возражаете, я лучше просто расскажу.

— Только с чувством, а то усну.

— На работе спать не полагается. Это во-первых, во-вторых, чтобы вы не дремали, я сразу всколыхну вас взрывом… Итак, как вам уже, вероятно, известно, около часу дня при включении принесенного в качестве подарка некой Хаматдиновой — студентке пединститута — магнитофона, последний взорвался, в результате чего три человека получили телесные повреждения. При осмотре никаких следов взрывчатого вещества обнаружено не было, поэтому основное внимание уделялось изъятию с места происшествия остатков магнитофона и других предметов, которые могли быть вмонтированы в него. Удалось также обнаружить обрывок магнитофонной ленты…

— И это все?

— Не совсем. Как выяснилось, никакая Хаматдинова в списках студентов не значится. Зато магнитофон проходит по учету как украденный в числе других вещей 17 октября прошлого года из квартиры Рустамова.

— Кем? — быстро спросил Николай.

— Это-то вам и предстоит выяснить, дорогой капитан.

— Понятно. Стало быть, вор и покушавшийся — одно лицо?

— Это тоже надо выяснить, ибо не исключено, что взрыв — дело рук того, кто приобрел магнитофон у вора.

— Против кого же замышлялся взрыв? — в голосе Николая зазвучали нетерпеливые нотки.

— И это вам предстоит расследовать, капитан.

Разряжая затянувшуюся после всех выложенных сведений паузу, Туйчиев предложил:

— Прошу высказываться, коллега, а то вы что-то многозначительно молчите.

— Я молчу потому, что не привык распутывать преступление, неизвестно против кого направленное. Адресат ведь отсутствует.

— Ну, не скажите, капитан, — возразил Арслан. — Немножко фантазии, и у нас будет несколько адресатов, которые, я уверен, не станут обижаться на нас за то, что подарок до них не дошел. Итак, прежде всего мы знаем, что «подарок» предназначался девушке. — Туйчиев взял листок бумаги, прочитал: «Хаматдинова Люция… подарок из Риги». Знаем, что таковая в списках не значится. Но это еще ничего не доказывает…

— Она могла поступать в институт и не поступить, — подхватил Николай, — а ее «благодетелю» сей факт неизвестен. Надо, стало быть, поискать среди абитуриентов.

— Горячо, уже горячо. Кстати, вот тебе и готовая версия. Кажется, я вас расшевелил, капитан? Вы говорите совсем не глупые вещи. А поиск каналов, по которым могла идти утечка взрывчатки — чем не гипотеза? Ну и, наконец, магнитофон… Был же у него после кражи владелец, с которым нам не мешало бы поближе познакомиться.

Теперь Димка был полон решимости, хотя далась она ему, надо сказать, нелегко. Он поможет Кольке спрятать на время классный журнал. Конечно, страшновато, что и говорить, за такое по головке не погладят, если дознаются, но Димка глушил чувство страха и убеждал себя в необходимости хоть когда-нибудь выйти из постоянного состояния забитости и приниженности. Ему страстно хотелось бросить вызов, заставить всех удивиться и этим как бы отплатить, да, именно отплатить всем за нанесенные ему некогда обиды. Несколько охлаждало его воинственный пыл то, что предстоящая кража журнала не должна повлечь его разоблачения и потому, кроме Кольки, никто и знать не будет о Димкиной удали. Но удержится ли он сам? Нет, не сможет, конечно, расскажет Славке, да и Жанне (вот когда она посмотрит на него другими глазами и уже не осмелится больше называть его «Шкилетиком»!) и, конечно же, Саше, который наверняка не станет теперь подшучивать над ним.

Как выразился Колька, операция по изъятию классного журнала прошла на высоком техническом уровне. Ее осуществление они наметили на перерыв между пятым и шестым уроками. Пятым была химия, в конце урока ученики обычно окружали Веру Николаевну, задавали наперебой вопросы, и около учительского стола бывало довольно шумно. На журнал, который лежал обычно на краешке стола, никто не обращал внимания. Этим и решили воспользоваться Димка и Колька. Последний на всякий случай встал у двери, обеспечивая себе сравнительно широкий сектор обзора и готовый при необходимости подать Димке сигнал тревоги. Димка, расстегнув свой портфель, не спеша подошел к столу, потолкался среди ребят и незаметно быстро сунул журнал в раскрытый портфель. Потом медленно направился к двери, и тут они вместе с Колькой стремглав вылетели в коридор. Димка на ходу застегнул сразу потяжелевший портфель. Все произошло мгновенно, и первым их желанием было тотчас же уйти из школы, но Димка правильно рассудил, что отсутствие их и журнала на шестом уроке сразу навлечет на них подозрение. А потому они вернулись в класс и уселись на свои места. Хотя исчезновение журнала на шестом уроке и не вызвало особой тревоги (кто-то высказал предположение, что его, наверное, взяла Елена Павловна для подведения итогов — четверть подходит к концу), Димка сидел как на иголках. Если учитель начинал ходить по классу, Димка съеживался, ему так и казалось — вот сейчас подойдет к нему и скажет: «Осокин, откройте, откройте-ка свой портфель». От этого замирало сердце, и холодок страха полз куда-то в низ живота, а ноги становились ватными.

Колька же, напротив, сидел безмерно счастливый — теперь журнал у них, и он сумел на время отвести от себя опасность наказания за пропуски уроков. Временами он заговорщически подмигивал Осокину: «Ты молодчина, Димка!»

После уроков они вышли из школы по обыкновению втроем. Димка уже успокоился, он шел с высоко поднятой головой, нижняя губа была надменно выпячена, лицо сияло гордостью.

Славка удивился.

— Ты чего солнцем засиял и напыжился, как индюк? — спросил он у Димки.

Тот в ответ лишь загадочно улыбнулся.

— Давай покажем? — Колька дотронулся до Димкиного портфеля.

Ребята остановились. Димка с готовностью открыл портфель и с торжествующим видом показал Славке увесистую тетрадь.

— Журнал? — изумился Славка.

— Ага! — ухмыльнулся Колька.

— Кто же это его?

— Я, — тихо признался Димка, чем поверг Славку в еще большее удивление.

— Он, он, — подтвердил Колька, отдавая дань восхищения другу.

— Димка, ты? — недоверчиво переспросил Славка. — Но зачем?

— Кольке надо пропуски прикрыть, — сверкнув улыбкой, пояснил Димка, а Колька опять произнес свое многозначительное «ага».

— Слушайте, это же здорово! — вдруг оживился Славка. — Теперь Елене наверняка нагоняй будет, ведь ее журнал пропал. Ну, ты, Димка, даешь! — протянул он нараспев и одобряюще похлопал Димку по плечу.

Димка чувствовал себя героем: наконец-то он заслужил признание, утвердился в глазах ребят. Его распирало, хотелось сделать еще что-то значительное, навсегда перестать быть пришибленным. «Шкилетом» — вечным объектом для издевок и шуток.

— Это еще что, — пренебрежительно отозвался Димка. — Мелочи жизни. Просто раньше не хотел я. Понятно? Нет, Димка не ущербный, как это некоторые полагают, — почти с вызовом произнес он.

Славка удивленно вскинул на него глаза: таким видеть Димку ему не приходилось, и он решил остудить его пыл:

— Ну, не задавайся, не задавайся. Можно подумать, подвиг Геракла совершил. Тогда не забывай: тебе еще одиннадцать осталось, — насмешливо бросил он.

Димка просто задохнулся от обиды и уже, не слушая ничего, выпалил:

— Можно и одиннадцать, можно… Да я… я… еще и не то могу… — Оборвав себя на полуслове, он быстро зашагал вперед…

— Располагайтесь. Я не при галстуке, извините. Рад видеть у себя молодых людей, даже если они из милиции.

Он усадил гостей на диван, сам сел в кресло, поджал ноги и совсем утонул в нем — маленький седой человечек в ярком халате. Видны были лишь прозрачные уши да поразительно длинные пальцы, искусству которых когда-то рукоплескал мир.

— Меня давно уже посещают только мои ровесники. Между тем трагедия старости не в близости смерти, а в потере связи с молодым поколением. Так, чем могу? Простите, кажется, задавать вопросы — прерогатива вашего ведомства?

— Мы к вам с просьбой, Илья Евгеньевич. — Туйчиев вынул из портфеля портативный магнитофон, осторожно поставил его на угол заваленного нотами столика. — Послушайте, пожалуйста.

— Все? — удивился старый профессор, когда после нескольких музыкальных тактов магнитофон умолк.

— Увы, — вздохнул Соснин. — Повторить.

— Сделайте милость.

Илья Евгеньевич, наклонив голову набок, снова прослушал запись. Потом еще два раза.

— Стоп! Хватит. — Он забарабанил пальцами по креслу. — Итак. Что это по-вашему? Ах, пардон, — спохватился хозяин. — Я опять начинаю задавать вопросы. Профессиональная болезнь педагога. Сегодня ведь я сдаю экзамен. Не так ли?

Туйчиев виновато развел руками.

— Извольте. Это вторая часть симфонии № 45 фа-диез-минор Гайдна.

— Здорово! — восхитился Соснин. — Если бы еще… Как насчет исполнителей?

— Это сложнее. — Старый профессор подумал немного. — Пожалуй, несколько самонадеянно, ибо в записи есть дефект, но, по всей вероятности, Большой симфонический оркестр Берлинского радио. Симфония записана на пластинку, у нас ее продавали. Да! Могущественная и безбрежная музыка! Вот чем следует наслаждаться, вот что надо впитывать в себя. Ее называют «Прощальной симфонией». А исполняют ее при свечах. В последней части симфонии музыканты один за другим гасят свои свечи и тихо удаляются, заканчивает ее дуэт скрипок.

— Давайте погадаем вместе, Илья Евгеньевич, — предложил Арслан. — Как вы думаете, что можно сказать о человеке, которому нравится это произведение?

— Только одно: это человек высокой музыкальной культуры.

— Интеллигент?

— Упаси меня бог утверждать это! — возразил профессор. — Здесь легко можно впасть в ошибку. Знаете, кто любимый композитор у вахтера нашей консерватории? Глюк! Кстати, мой тоже, — тихо добавил он. — Сейчас будем пить кофе. Мне привезли из Бразилии.

— Спасибо большое, вы нам очень помогли. Мы оставляем за собой возможность прийти к вам в следующий раз. Просто так, без дела. На кофе. А сейчас извините, дела…

Садясь в машину, Арслан, усмехнувшись, спросил:

— Как ты считаешь, мы с тобой обладаем высокой музыкальной культурой?

— А что? Если не тот уровень, то освободят от этого дела?

— Не думаю, — рассмеялся Арслан. — Придется, видимо, повышать.

— Ну вот, — заворчал Соснин, — еще музыкантом я не был. Кажется, все уже искать приходилось: и преступников, и свидетелей, и ножи, и топоры, а теперь вот симфониями заниматься буду. «Фа-диез-минор…» — передразнил он. — Тьфу, язык сломаешь. — Он откинулся на спинку сидения и отвернулся от Туйчиева.

— Искать придется не симфонию, а пластинку, — уточнил Арслан. — Ведь ты слышал, что сказал профессор: у нее есть дефект.

— Дефект! — буркнул Николай. — А сколько у нас в городе вообще пластинок имеется, об этом ты подумал?

— Думаю, много. Но ты же любишь масштабность.

— Это точно, — рассмеялся Соснин. — Ловишь на слабостях?

— Если честно, то без тебя мне пришлось бы туго…

— Ну ладно уж, — смущенный признанием друга, остановил его Николай.

Димка чувствовал: необходимо сказать что-то очень важное, всего несколько слов, их надо только найти и все будет хорошо, но насмешливые взгляды, которые Жанна время от времени бросала на него, лишали его уверенности. С каждым шагом Димка все больше оттягивал разговор и, как все робкие люди, пытался уверить себя, что он это сделает потом, чуть позже, или еще лучше — завтра.

Когда час назад они случайно встретились в сквере и Жанна, приветливо поздоровавшись, предложила побродить, он подумал, что ослышался, настолько неожиданно прозвучало для него это приглашение. Сердце учащенно застучало где-то чуть не у горла: сколько раз он представлял себя гуляющим с этой невысокой светловолосой девушкой, хотя прекрасно понимал, что воображение заводит его слишком далеко. Разве может он понравиться Жанне? Высокий, худой, нескладный, с редкими рыжеватыми волосами, в очках, толстые стекла которых делали его взгляд каким-то приниженным. А уши? Недаром одним из ранних его прозвищ было «Лопух». Вообще если бы объявили по школе конкурс на количество прозвищ, то первое место ему было бы обеспечено. Его рыжие кудри воодушевляли дворовых ребят на сочинение двустиший про рыжих и конопатых. Когда в шестом классе он увлекся транзисторными приемниками, то сразу стал «Локатором», в седьмом классе он вынужден был надеть очки и превратился в «Очкарика». Потом последовательно становился «Антенной», просто «Длинным», «Дохлым», «Дохликом» (так называли его девочки) и, наконец, «Шкилетом». Это последнее прозвище прикипело к нему, как смола, он и не заметил, как начал отзываться на него.

Однажды на уроке черчения Константин Гаврилович сделал замечание Хрулеву, чтобы он не вертелся.

— Я не верчусь, Константин Гаврилович. Я у Шкилета резинку спрашивал, — простодушно ответил Коля.

— У кого? — опешил учитель.

— У Шкилета, — под громкий смех класса повторил Хрулев.

Хотя Димка, казалось, привык, что никто не называл его по имени, в душе постоянно саднило непроходящее чувство обиды.

С годами обида иногда выливалась в приступы злобы, после которых Димка надолго замыкался в себе. В играх сверстников он почти не принимал участия: все у него получалось не так, как у других, хотелось быть удачливым, а выходило наоборот. Если играли в прятки, то водил все время только Димка, в лянгу он «маялся» до тех пор, пока надоедало партнерам.

Наверное, поэтому постепенно Димка научился жить в воображении: здесь был простор необъятный, никто не мешал ловкому, смелому Димке совершать самые невероятные подвиги. Как-то, еще в третьем классе, Димка рассказывал Толику Кириллову о немецкой овчарке Дике, которую привез с границы папа (бухгалтер, белобилетник, никогда не служивший в армии). Вместе с Диком Димка творил чудеса: спасали девушку от бандитов, находили по следу воров, обокравших соседей. Толик слушал эти басни с открытым ртом и восторгался. Но вскоре Толик поделился услышанным с Димкиным соседом — Колей Хрулевым, и Димка сразу стал «Мюнхаузеном». Новое прозвище настолько его уязвило, что он пожаловался маме.

— За что же они тебя так прозвали? — возмутилась Варвара Степановна, не чаявшая души в сыне.

— Не знаю, — соврал Димка.

Видя, что мать собирается в школу, он пытался ее остановить, осознавая, что ребята правы, но Варвара Степановна рвалась в бой за своего Димочку. Так возник первый конфликт с классом. И хотя со временем все забылось, Димка держался теперь в стороне от ребят. Он мечтал поскорее вырасти, не понимая еще толком, что это изменит, но верил: тогда он заявит о себе, и относиться к нему станут совсем иначе.

Он был счастлив, когда увлекся радиоделом и достиг первых успехов — вмонтированный в словарь английского языка транзистор действительно заставил ребят по-новому взглянуть на «Шкилета». И когда Славка Лазарев, кумир класса, вынул из кармана портсигар и спросил, не сможет ли он вмонтировать в него транзистор, Димка с радостью согласился попробовать, рассчитывая в будущем на Славкино покровительство.

Стремясь ускорить свое повзросление, он рано начал курить, ведь сигареты — непременный атрибут настоящего мужчины. Привычка к куреву далась нелегко, первое время его рвало, но Димка не отступал.

Узнав, что сын курит, Николай Петрович пришел в негодование. Состоялся серьезный разговор, вернее длинный монолог Осокина-старшего. Димка слушал молча. Николай Петрович никогда не наказывал его, но хуже любого наказания были для Димки частые нравоучения отца. Осокин никогда не спрашивал мнения сына и, конечно же, ни в чем не считался с ним. Он был глубоко убежден, что точка зрения детей в силу их неопытности, незрелости не может иметь никакого значения. Но, несмотря на безупречную логичность доводов и даже зачастую излишне эмоциональную форму их проявления, Николай Петрович, как правило, не достигал желаемой цели, ибо игнорировал жизненный, хотя и мизерный, опыт сына. В разговоре с сыном у него отсутствовала уважительная основа, он просто изрекал истины в последней инстанции. Это ожесточало Димку, и он ополчался даже против того здравого зерна, что было в нотациях отца.

Положение усугубляла Варвара Степановна, принимавшая обычно сторону сына. И тогда, когда он начал курить, она тайком от мужа стала давать Димке деньги на хорошие сигареты. «А то будешь курить всякую дешевую дрянь — вконец испортишь здоровье», — оправдывалась она перед сыном за свое попустительство.

После октябрьской демонстрации отметить праздник собрались у Рянского. Из их класса были Коля Хрулев, Славка Лазарев и Жанна Брискина.

Димка так и не мог объяснить себе, почему именно в этот праздничный вечер он вдруг увидел Жанну совсем по-иному. Ту самую Жанну, с которой проучился в одном классе девять лет и которую никогда не выделял из других девчонок. Димка даже испугался внезапно нахлынувшего чувства. Не ошибается ли он? Нет, это было действительно так. Ново, необыкновенно: он влюбился. Первым перемену в его поведении заметил Рянский, который весь вечер не отходил от Жанны и часто нашептывал ей что-то доверительное и, наверное, очень смешное, потому что Жанна громко смеялась.

Потом Рянский произнес тост в честь прекрасной половины человечества, «в присутствии представительниц которой отдельные юноши начинают дышать более учащенно», и при этом многозначительно посмотрел на Осокина. Димка побледнел и, стараясь не глядеть на девушку, отвел глаза в сторону. Жанна ничего не замечала, она открыто восхищалась Сашей.

Димка поймал себя на том, что в нем растет неприязнь к этому красивому парню, который ему ничего плохого не сделал. Сегодня он особенно ощущал свое второстепенное положение в этой компании, где все чем-то выделялись: Славик — умом, Рянский — умением взять от жизни как можно больше. Даже Колька Хрулев своей бесшабашностью и полным отсутствием каких-либо идеалов был выше его. Он даже пожалел, что принял Славкино предложение, но разве мог он поступить иначе. С того дня он уже не мог, как раньше, запросто болтать с Жанной и открыто смотреть в глаза.

…Когда они подошли к дому Брискиных, Димка неожиданно для себя, срываясь на фальцет, сказал:

— Жан… это… Знаешь что? Давай дружить.

Он и теперь побоялся посмотреть на нее, зачем-то снял очки и стал протирать их, близоруко щуря глаза. «Наверное, я нелепо выгляжу», — подумал Димка.

Жанна улыбнулась.

— «Что дружба? Легкий пыл похмелья, обиды вольный разговор, обмен тщеславия, безделья иль покровительства позор»…

Что произошло дальше, он плохо помнил. Кажется, она засмеялась! Правда, очень тихо. Но ему этот девичий смех заложил уши своей громоподобностью. Димка стал даже меньше ростом.

— Шкилетик, милый, да ты в своем уме? Ты всерьез веришь в возможность дружбы между парнем и девушкой?

Это было невыносимо — он продолжал оставаться для нее Шкилетом. Обида захлестнула его.

— Ты думаешь, что нужна Саше! — выкрикнул он. — Ему твое богатое приданое нужно! Ну, ничего, вы еще узнаете меня!

Жанна перестала смеяться, повернулась к Димке спиной и, коротко бросив: «Дурак», вошла в подъезд…

В этот вечер его сразил самый страшный недуг — одиночество. Оно было во всем: в редких прохожих, которые спешили домой, в пустынной и бесконечной улице, по которой он долго и бесцельно бродил, в только что состоявшемся телефонном разговоре. «Нам некуда больше спешить, нам некого больше любить…» — горько усмехнулся Алексей и поежился.

Год выдался нелегкий. Частые загородные рейсы изматывали, отдыхать он не успевал, оставив машину на автобазе и наскоро умывшись, он мчался домой: надо было писать курсовые и контрольные работы, садиться за учебники. Уже поздно ночью как убитый валился на тахту. Утром его будил нахальный звонок будильника, начинался новый день, как две капли воды похожий на вчерашний. В воскресенье Алексей занимался дома целый день и уставал еще больше, чем в рабочие дни.

Тяжелый, всепоглощающий труд стер грани между днем и ночью, не давал возможности отвлечься от дела, отдохнуть и почувствовать ту сладкую усталость, которая знакома хорошо поработавшим людям.

В этих трудных буднях было лишь одно преимущество: он почти не думал о Люсе.

Они познакомились два года назад. Студенты пединститута собирали хлопок на полях нового целинного совхоза. Сюда же из города приехали несколько водителей, которые сели за штурвалы уборочных комбайнов. Вечером у здания школы Алексей увидел Люсю и понял, что сама судьба привела его сюда, за двести пятьдесят километров от города. Люсе не понравилась тогда бесцеремонность, с которой он подошел к ней и затеял разговор. Но позже ее заинтересовал этот невысокий паренек с крупными чертами лица, большими рабочими руками и мягким, даже скорее робким характером.

— Как вы совмещаете работу водителя с учебой на физмате? — спросила она однажды у Алексея.

— А я, Люция, сплю пять часов в сутки, — улыбнулся он в ответ.

Девушка поморщилась:

— Называйте меня лучше Люсей. Кстати, Леша, вы почему выбрали математический?

— Кажется, Кант сказал, что в каждом знании столько истины, сколько математики. А я неравнодушен к истине.

— Ну и напрасно, — лукаво блеснула глазами Люся. — Путь к истине лежит не через математику. Он гораздо проще: надо лишь исчерпать все заблуждения, и можете до нее дотронуться.

— Но при такой стратегии может не хватить жизни, — возразил Алексей. — Вот, например, мы в одном институте учимся, а я вас никогда не видел.

— Так вы же заочник.

Вечерами он уходил в сырой туман, весело хлюпал сапогами по грязи и смеялся, когда капля дождя ненароком попадала ему за ворот. Он огибал хлопковое поле и шел к молодому совхозному саду. Сад спал, накинув на себя молочное покрывало тумана, и только иногда листья перешептывались, тихо советуясь между собой, чтобы не нарушать покой.

Люся приходила обычно раньше его. В больших, не по размеру сапогах, она медленно шла ему навстречу. Он ругал себя за это, но ничего не мог поделать, страда была в разгаре, и он опаздывал опять.

Позже, когда они вернулись в город, встречи стали реже, но с каждым новым свиданием Алексей чувствовал, как эта девушка все более прочно входит в его жизнь, заполняет ее.

И вдруг все оборвалось. Люся стала избегать его, потом просто сказала, что не хочет встречаться. Алексей долго и безрезультатно допытывался до причин такой резкой перемены, но Люся молчала…

Он не видел ее уже несколько месяцев. И вот сегодня, бесцельно бродя по улицам, неожиданно оказался у ее дома. Света в ее окне не было. «Ну и что? Это еще не значит, что ее нет дома. Темные окна зачастую ясное доказательство обратного. А я становлюсь злым… Так и до брюзжания недалеко. В злых мыслях самое страшное, что очерствевшие души постепенно сживаются с ними. Может, зайти? Нет, лучше позвоню».

Алексей зашел в телефонную будку, набрал номер и попросил позвать Люсю и наконец услышал родной до боли голос. Он не сразу ответил.

— Алло, — тихо повторила Люся, и ему почудилось — она догадывается, кто ей звонит.

— Звонит мужчина женщине. Хочет пригласить ее на фильм «Мужчина и женщина». Принято? Здравствуй, Люся.

— Здравствуй, Леша. Как дела?

— Ну так как быть с билетами, которые я держу в руках? — не отвечая на вопрос, спросил он.

— Спасибо. Я не могу.

Вот он, этот холодок, который теперь всегда исходит от ее голоса. Вежливый, но безразличный голос Люси действовал на него, как ушат с холодной водой.

— Значит, отменяется, — не то вопросительно, не то утвердительно произнес он. — Ладно. До свидания.

Алексей еще долго держал трубку, вслушиваясь в отбойные гудки, потом осторожно повесил ее.

— Какая-то поразительная способность находить слабости в позиции противника. — Арслан положил на доску своего короля и встал. — Если бы ты так же хорошо работал, как играешь в шахматы, мы бы давно закончили дело.

Николай довольно хмыкнул, аккуратно сложил фигуры и захлопнул доску.

— А знаешь ли ты, в чем слабость твоей позиции? — Николай уселся поудобнее и, не дожидаясь ответа Арслана, стал перечислять: — Во-первых, Хаматдинова не значится ни в числе абитуриентов этого года, ни среди студентов. Стало быть, пока неизвестно, кому адресована посылка. Во-вторых, нигде не зарегистрировано исчезновение взрывчатки, и потому неизвестно, кто мог воспользоваться ею. В-третьих…

— В-третьих, — перебил его Арслан, — вполне достаточно во-первых и во-вторых.

— Пожалуй, — безрадостно улыбнулся Соснин.

— Понимаешь, Коля, мучает меня одна мысль. Ты помнишь вахтера консерватории, о котором рассказывал Илья Евгеньевич? Интересно, он грамотно пишет или делает ошибки?

— Не вижу связи… Постой! Ты хочешь сказать, что вахтер института Гурина неправильно записала фамилию.

— Именно. И тогда мы, мягко говоря, едем «не в ту степь». Ее образовательный ценз, судя по протоколу допроса — три класса церковно-приходской школы.

— Хаматдинова, Хайнутдинова, Хуснутдинова… — медленно чеканил Соснин. — Да, здесь есть поле для деятельности.

— Только после обеда. Я зол от голода, а злые не могут быть объективными.

Они зашли в кафе, сели за столик. Соснин взял меню, покачал головой.

— Фамилия шеф-повара сейчас отобьет у тебя аппетит, — и прочел по слогам: — Харатдинов.

— Ты дашь спокойно поесть? — нахмурился Туйчиев.

— Конечно, дам, — пообещал Николай и пододвинул к себе тарелку с борщом. — Но спокойно ты можешь есть, только если мы отгадаем фамилию. Как ты смотришь на Хасандинову?

Туйчиев чуть не поперхнулся и угрожающе поднял ложку. Когда они доедали бифштекс, Николай вспомнил, что фамилия их управдома Хайрутдинов.

— Хаймардинова, Хакамтдинова, Ханкандинова… — неожиданно вступил в игру Арслан.

— Теперь я вижу, что ты сыт, — обрадовался Николай.

Почти весь следующий день ушел на поиски студенток, фамилии которых были хоть в какой-то степени созвучны с Хаматдиновой. Таких в институте оказалось двадцать семь. Девять старшекурсниц накануне приехали с практики, и пятерых из них удалось найти в общежитии. Остальные уже успели убежать в город.

Расспросы, проверки, снова беседы со студентками, с их знакомыми… Арслану порой казалось, что он стоит у бесконечного, быстро движущегося мимо него конвейера, на котором сидят девушки, самые разные девушки: маленькие и высокие, худые и плотные, блондинки и черненькие, красивые и не очень. У них почти одинаковые фамилии и теоретически одинаковые шансы иметь отношение к зловещему подарку. Свинцовая усталость была коварна, ибо могла в любой момент принять облик тупого безразличия или невнимательности.

Важно было совместить выполнение двух совершенно несовместимых задач: не пойти но ложному следу и не потерять драгоценное время.

— Послушай, Коля, — обратился Арслан к вошедшему на следующее утро в кабинет Соснину. — Давай продолжим нашу вчерашнюю игру. А?

— Мне нечем больше играть, кончились козыри, — нахмурился Николай. — Мы вроде все возможные фамилии на «Х» перебрали. — Соснин тяжело опустился на стул, закурил.

— Умница. Правильно, перебрали. — Арслан покрутил в руке коробок спичек, вынул три спички и выложил на столе букву «К». — Кроме созвучных фамилий на «Х» есть еще и созвучные буквы, с которых эти фамилии начинаются. Для наших фамилий такой начальной созвучной буквой будет «К». Давай прокрутим этот вариант.

— Лады. — Соснин сразу оценил идею друга, потер ладони, встал. — Пойду начинать второй раунд. Позвоню тебе из института.

Через два часа он тихо вошел в кабинет, молча сел на краешек стула, лениво протянул Туйчиеву папку.

— Кажется, приехали. За эту папку ты мне должен три часа, — потирая воспаленные от бессонницы веки, вяло сказал он.

— «Калетдинова Люция, студентка четвертого курса», — вслух прочел Арслан и углубился в личное-дело. Спустя некоторое время он поднял голову. — А почему, собственно, ты остановился на ней? Из-за имени?

— Не только. Вспомни, «подарок» ко дню рождения принесли 13 и в автобиографии тоже 13 января. Но главное в другом. Я провел психологический опыт с вахтершей, продиктовал ей фамилию по слогам. Это победа, Арслан Курбанович! — Он вынул из кармана листок бумаги, на котором были нацарапаны неумелой рукой кривые, расползающиеся в разные стороны буквы: «Хамединова», «Хамадинова».

— Думаю, если ей еще десять раз продиктовать фамилию, то в каждом случае она будет писать по-разному.

— Значит, мы на верном пути.

Славка Лазарев, любимец класса и признанный его вожак, доставлял немало беспокойства учителям своими необычными выходками. Отличник, хороший спортсмен, остроумный, начитанный, Славка выделялся среди своих сверстников. Учился он легко и с интересом, жадно впитывал в себя новые знания.

Читать и писать Славка научился в шесть лет, и потому в первом классе был на голову выше многих учеников. Но его способности и развитость таили в себе и отрицательное начало. Прекрасная память и природное умение логически мыслить делали одинаково легким усвоение всех предметов школьной программы, и поэтому на многих уроках он просто скучал.

Поскольку Славка учился очень хорошо, он никогда не внушал беспокойства учителям. На него все меньше и меньше обращали внимания. Основной упор делался по обыкновению на отстающих, и Славка стал искать выхода неуемной энергии и фантазии. Растущая юношеская сила, жажда дела и новизны стихийно направляли его на проказы.

Поначалу этому не придавалось серьезного значения: как-никак лучший ученик. Да к тому же его приправленные юмором шалости невольно вызывали улыбку у многих учителей и всерьез не принимались.

Отец Славки, научный сотрудник, поглощенный своей работой, имел свою концепцию воспитания. Прежде всего он был категорически против наказания.

— Видишь ли, Маша, — говорил он жене, расхаживая по комнате, — наказание — это расправа. Да, расправа, — видя протестующий жест жены, категорически повторял он. — Разве, наказывая ребенка, мы думаем об его исправлении? Отнюдь. Мы просто даем выход своему раздражению.

Мария Алексеевна, мать Славки, тоже была против наказаний, но, по ее мнению, мальчик должен ощущать на себе твердую отцовскую руку. Правда, она не представляла себе ясно, в каких формах это должно проявляться, но ведь должен же быть мужчина в доме.

Однако Михаил Александрович был непреклонен — больше самостоятельности и поменьше мелочной опеки.

— Пойми, Маша, — не раз говорил он жене, — самое страшное — это переломить характер Славки. Сделать это чрезвычайно просто и легко. Представь себе: мы настойчиво заставляем его несколько раз делать то, что он не хочет. Он выполняет наши требования, но кем он вырастет? Забитым, испуганным. Хорошо ли это?

Жена соглашалась — конечно, нехорошо. Да и Славик не давал особого повода подавлять его желания, ограничивать его самостоятельность. С некоторым оттенком гордости она даже любила говорить окружающим, что почти не бывает в школе, ведь отличная учеба сына делает ненужными эти визиты.

Славка рос предоставленный самому себе. Еженедельно отец или мать с удовлетворением (ведь одни пятерки!) расписывались в его дневнике, заменяя столь необходимые мальчишке задушевные беседы просмотром, как говорил Михаил Александрович, его школьных документов и показателей.

Между тем отношения Славки с классным руководителем Еленой Павловной год от года обострялись.

Хорошо знающая свой предмет преподаватель литературы Елена Павловна никак не могла найти общий язык с классом. Основное внимание она сосредоточила на учениках отстающих, а в целом держала ориентир на середнячков. Эта попытка нивелировать всех, разумеется, исключала дифференцированный подход к каждому ученику в отдельности. Все, что выходило за рамки среднего ученика, по ее мнению, должно решительно отсекаться. На этой почве у нее не раз бывали столкновения с завучем Ниной Васильевной, но директор школы большей частью принимал сторону Елены Павловны, которая умела давать неплохие показатели, хотя в глубине души чаще всего соглашался с завучем.

— Я категорически запрещаю писать сочинения шариковыми ручками. Буду ставить двойки, — заявила Елена Павловна в начале учебного года.

— Почему? — послышались голоса.

— Потому что нельзя, — отрезала Елена Павловна.

— Но… — попробовал возразить Славка.

— Без всяких «но», Лазарев, — оборвала его Елена Павловна. — Последнее время вы постоянно противодействуете мероприятиям, проводимым в классе. Извольте подчиняться и не рассуждать…

На следующий день Елена Павловна обнаружила на своем столе вырезку из газеты, где было помещено разъяснение, что ученикам всех классов разрешается писать шариковыми ручками.

— Кто положил газету? — показывая на вырезку, нахмурившись, спросила она. — И что вы этим хотели сказать?

— Газету положил я, Елена Павловна, — встал из-за парты Славка. — А сказать хотел лишь то, что вы мне не дали сказать вчера.

— Прекрасно, Лазарев. Мы еще вернемся к этому вопросу в другой обстановке, — ледяным тоном произнесла Елена Павловна.

Это был явный намек, что Славке придется держать ответ за свой поступок перед дирекцией школы. Но когда Елена Павловна рассказала об инциденте завучу, сетуя на дерзость Славки и требуя его наказания, Нина Васильевна ее не поддержала.

— А в самом деле, Елена Павловна, почему же нельзя писать шариковыми ручками? — мягко спросила она.

— Да потому, что паста растекается, и мне трудно читать их работы.

— Но надо было так и объяснить ребятам.

— А разве недостаточно того, что я сказала. По-вашему, учитель каждый свой поступок должен объяснять ученикам? Может быть, прикажете еще одобрение их получать? — Елена Павловна не скрывала иронии.

— Нет, я так не думаю, однако не могу понять вашего пренебрежения к мнению учеников, кстати, уже далеко не детей. Не кажется ли вам, Елена Павловна, что вы, — Нина Васильевна сделала паузу, подбирая слова, — несколько прямолинейны в отношениях с учениками, ко всем подходите с одной меркой, требуете беспрекословного подчинения и послушания, не считаясь с их желаниями и интересами?

— Кажется, я не первый год в школе, — обиженно поджала губы Елена Павловна.

— Верно, — вздохнула Нина Васильевна, — но все же я вынуждена просить вас подходить внимательнее к каждому ученику.

Особенно раздражал Елену Павловну Лазарев. И не столько ошибочностью взглядов, как ей казалось, а скорее своим упрямством, стремлением настоять на своем.

Отношения Славки с Еленой Павловной окончательно испортились после того, как она поставила ему единицу за сочинение по «Преступлению и наказанию». Нет, в сочинении не было ошибок с точки зрения грамотности и стиля изложения, оно, как и предыдущие работы Славки, было безупречным. Но он «посмел», — она так и сказала потом при разборе в классе, — не согласиться с «официальной», это слово Елена Павловна произнесла с особым ударением, точкой зрения.

— Я имею полное право высказывать свой взгляд на творчество любого писателя, — категорически заявил Славка.

Нина Васильевна настойчиво пыталась убедить учительницу, что она не совсем права.

— Разве у нас, у взрослых, не почитается как достоинство способность отстаивать свои убеждения, не менять их по первому требованию? — говорила она Елене Павловне.

— Это обычное мальчишеское упрямство, не более того.

— Ну почему же упрямство? Потому, что его точка зрения не совпадает с вашей или моей?

— С общепринятой…

— Хорошо, — согласилась Нина Васильевна, — тогда давайте искать способ изменить его взгляд, а не обрушиваться на Лазарева только потому, что он посмел «свое суждение иметь».

Елена Павловна оставалась непреклонной и по-прежнему видела в Славкином поступке лишь злой умысел.

В институте Калетдиновой не оказалось: начались зимние каникулы. Хозяйка квартиры, которую она снимала, сообщила, что квартирантка уехала, кажется, к родителям в райцентр, расположенный в тридцати километрах от города. В личном деле оказался и адрес родителей.

Наутро друзья приехали в райцентр и подъехали к старому дому. Их встретил пожилой мужчина, с громадными, похожими на усы, бровями. Вошли во двор, по которому металось в поисках пищи неисчислимое количество кур. Громадный волкодав рвался с цепи и отчаянно лаял на незнакомцев.

— Зуфар Анварович, нам нужно поговорить с вашей дочерью, — после того как они представились, сказал Туйчиев.

— А ее нет дома.

— Где же она? — громко спросил Соснин, стараясь перекричать собаку.

— Не знаю. Вообще-то обещала на каникулы приехать. Да, видно, задержалась. Случилось что? — забеспокоился хозяин.

— Может быть, жена знает? — не отвечая на вопрос, спросил Туйчиев.

— Вера осенью умерла, — тихо ответил Зуфар Анварович.

— Извините. Мы не знали. Вашей дочери в городе нет. Где, по-вашему, она может сейчас находиться?

— Ой, не иначе произошло с ней что? — снова заволновался хозяин.

— Пока оснований для беспокойства нет. Просто она нам очень нужна. Так куда она могла поехать?

— Ума не приложу, — Калетдинов потер подбородок. — Может, к племяннику в Ригу. Это двоюродной сестры моей сын, — пояснил он. — Летом собиралась, да не вышло, может, сейчас туда поехала? Вот адрес у меня. Она переписывалась. Вообще-то она у меня самостоятельная. С родителями не считается. После смерти-матери совсем отбилась от рук, — пожаловался он. — Больше вроде некуда ей ехать. Хотя, кто ее знает, — задумчиво произнес Калетдинов.

К обеду Туйчиев и Соснин вернулись в город.

Полученные от отца Калетдиновой сведения не только не внесли ясности в вопрос, где бы она могла находиться, но и заставили по-новому взглянуть на зловещий подарок. Он ведь передавался от брата из Риги? Что это? Случайное совпадение или какая-то зацепка?

Вполне возможно, что передававший магнитофон сказал Гуриной первое, что пришло ему в голову. Но с другой стороны, так тщательно продумав все детали, покушавшийся вряд ли мог действовать здесь необдуманно. Значит, он знал, что у Калетдиновой есть брат в Риге. Кто же он, знающий такие подробности о ее семье? А может быть, это действительно дело рук брата? И хотя пока неясно, зачем это ему понадобилось, по крайней мере исключить полностью такое предположение — нет никаких оснований. Да и отец говорил о нем не совсем дружелюбно, будто что-то недоговаривал.

Сомнения, сомнения и еще раз сомнения… Разрешить их в известной мере могла поездка в Ригу. Можно, конечно, поручить выяснение рижским коллегам, но лучше, если это сделает тот, кто знает все тонкости дела. И на следующий день, с разрешения начальства, Туйчиев вылетел в Ригу.

Дверь кабинета завуча школы Нины Васильевны Волынской приоткрылась, и в нее просунулась вихрастая голова Славки.

— Нина Васильевна, вы меня вызывали?

Не поднимая головы от классных журналов, завуч утвердительно кивнула.

— Заходите, Лазарев, садитесь, — строго произнесла она.

Славка уселся на краешек стула, дальний от стола, и выжидающе посмотрел на Нину Васильевну.

Завуч отодвинула от себя журналы, сняла очки, и тут Славка впервые обратил внимание, какие у Нины Васильевны добрые, усталые глаза, и ему вдруг стало как-то не по себе. Его охватило чувство неловкости: сколько беспокойства причиняет он этой седеющей, некрасивой женщине, которая к нему всегда относилась с пониманием.

— Расскажите, Лазарев, что за инцидент произошел у вас на уроке литературы?

— Нина Васильевна, очень прошу, не надо меня на «вы» называть. — Он растянуто-певуче произнес слово «очень», и было в нем столько непосредственности, что Нина Васильевна, продолжая сохранять строгость, слегка улыбнулась.

— Хорошо, Слава. Я слушаю тебя.

— Честное слово, я ни в чем не виноват… — Славка заговорил быстро, а выражение его лица было таким, что тот, кто не знал его, сразу бы поверил ему. Но Нина Васильевна слушала его, подперев рукой подбородок, и весь ее вид ясно свидетельствовал: ей хорошо известно, что последует за Славкиным честным словом.

— Понимаете, это все проклятый генетический код, доставшийся мне от предков, — он показал рукой на грудь, призывая посмотреть и убедиться: именно там и заключен этот код. — Я бессилен что-либо изменить. На литературе я выполнял лишь заложенную во мне программу, — сокрушенно развел он руками.

— Ох, Слава, Слава… — укоризненно покачала завуч головой.

— Нет, Нина Васильевна, правда. Я даже пытаюсь расшифровать его, надо же управлять собой, но пока безуспешно, — на полном серьезе закончил он и виновато опустил голову.

Славка нравился Нине Васильевне, и новое ЧП с Лазаревым, ее искренне расстроило. Елена Павловна пожаловалась, что Лазарев в присутствии всего класса нагрубил ей, и требовала принять, наконец, к нему самые строгие меры.

— Понимаете, Нина Васильевна, просто я поблагодарил Елену Павловну, — начал Славка на предложение завуча рассказать, как было дело. — В общем, я встал и сказал: «Елена Павловна, большое вам спасибо за замечательную нотацию, которую вы нам сейчас прочитали. Теперь нам хочется жить и учиться еще лучше!»

Нина Васильевна внимательно и строго посмотрела на мальчика и тихо спросила:

— Тебе не стыдно, Слава?

И оттого, что она не распекала его, не кричала, не грозила, а просто по-матерински обратилась к нему, Славке стало не по себе. Он смущенно опустил голову.

— Я извинюсь, Нина Васильевна… в присутствии всего класса…

Он поднял глаза, и Нина Васильевна увидела в них раскаяние.

Остроносый парень с бледным строгим лицом вопросительно смотрел на стоявшего у порога Туйчиева.

— Вы случайно не ошиблись дверью? — насмешливо спросил он.

— Да вроде нет. Ведь ваша фамилия Галеев? — Арслан протянул удостоверение. — У меня к вам несколько вопросов, Рашид.

— Проходите, пожалуйста, — пожал плечами Галеев.

Да, он ждет Люцию, она написала, что приедет на каникулы, после того как он пригласил ее в Ригу. Рашид долго, но безуспешно бродил по комнате в поисках письма Калетдиновой. Познакомился с ней в прошлом году, когда две недели гостил у родственников. Ведь Люция тоже родственница ему, правда, не самая близкая. Они подружились. Знает ли он дату ее рождения? Конечно, 13 января. Нет, в этом году не ездил к ней. Впрочем, этот вопрос Туйчиев задал для формы: сборщик завода ВЭФ Галеев тринадцатого января находился на работе, такую справку дали ему в отделе кадров. Нет, никто из его знакомых не ездил в город, где живет Люция, и никакого подарка для нее он никому не передавал. Впрочем, подарок ко дню ее рождения он приготовил и вручит его Люции, как только она приедет. Рашид вынул из письменного стола кулон с янтарем неправильной формы. Есть ли у него магнитофон? Разумеется. Вот он. Записи разные, в основном хоровое пение. Гайдн? Нет, этот композитор вне сферы его интересов. В день их знакомства Люция пришла к родственникам одна, никакого мужчины с ней не было.

— Постойте! Я, кажется, знаю, где она сейчас может быть! — Рашид хлопнул себя по лбу. — Вот дубина! Конечно. Она в Москве.

Арслан насторожился.

— Почему в Москве?

— Приписка была в письме: приеду в Ригу через Москву. — Галеев говорил медленно, пытаясь вспомнить текст поточнее. — В общем, написано было, что родственник близкий объявился в Москве, хотя, может, и однофамилец. Точно так. И слово «родственник» почему-то в кавычках. Вроде мать ее перед смертью о нем рассказала.

— Может, поищете еще раз? — попросил Арслан, которого очень заинтересовали эти новые сведения.

Рашид снова обшарил все углы, порылся в столе, тряс книги, потом виновато развел руками.

— Что ж, большое спасибо, — сказал на прощание Туйчиев. — Вот мой адрес, дайте, пожалуйста, телеграмму, если Люция приедет.

Москва встретила Арслана тридцатиградусным морозом. Он закоченел сразу и основательно. «Пижон, — потирая уши, выругался он, вспомнив, как тайком от жены в последнюю минуту вынул из портфеля теплую шапку и джемпер и сунул их в шкаф, — так мне и надо, хотя кто знал, что надо будет заезжать в Москву? Интересно, сколько здесь Калетдиновых?»

Калетдинов Мухамет Анварович, 1920 года рождения… Один однофамилец на всю Москву! Настоящая удача! Арслан так обрадовался, как будто нашел Люцию. Он даже не пообедал и сразу спустился в метро на площади Свердлова, доехал до Сокольников, пересел на автобус и через час стоял у небольшого домика на окраине города. Стучать пришлось долго. Наконец во дворе раздались шаги. С минуту его изучали через щель в калитке, и он стойко перенес эту неприятную процедуру.

— Кого надо? — раздался наконец низкий баритон.

— Калетдинов здесь живет?

— Ну и что?

— Да вы откройте. Я от Зуфара Калетдинова, вашего родственника.

— У меня нет никакого родственника. — Хозяина, по-видимому, вполне устраивало вести диалог через закрытую дверь.

— Это касается вашей племянницы Люции.

Туйчиеву показалось, что он не успел произнести последние слова, как калитка широко распахнулась.

«А он старовато выглядит для своих лет», — подумал Арслан, окидывая взглядом полного приземистого мужчину в потертой душегрейке, надетой на клетчатую рубашку: Они прошли по узенькой асфальтированной дорожке в дом.

В низкой комнате пахло хвоей. Из рамки, висевшей у окна, на Арслана глянули большие удивленные глаза девушки.

«До чего похожа на дядю. Одно лицо», — подумал он и сел на предложенную хозяином скрипучую табуретку. Калетдинов примостился на краю дивана и молча сверлил глазами непрошеного гостя.

Арслан протянул удостоверение.

— Дело у меня к вам, Мухамет Анварович… У вас есть племянница?

— Случилось что? — голос хозяина задрожал.

Арслан вспомнил: точно такой вопрос задал Зуфар Калетдинов, даже интонации были одинаковы.

— Успокойтесь, ничего с ней не произошло. По нашим данным, во всяком случае, — не совсем уверенно закончил Туйчиев. — Вы ее видели?

Калетдинов не ответил. Он встал, подошел к окну, поправил занавеску, вернулся к дивану, сел, прикрыв рукой глаза.

Туйчиев терпеливо ждал, не нарушая затянувшейся паузы.

— Нет у меня никакой племянницы, — хрипло выдавил наконец Мухамет Анварович.

Арслан удивленно поднял брови.

— Вы никак от всех родственников отреклись? Сначала от брата, теперь от племянницы отказываетесь…

— Брат есть, слукавил я, — тихо сказал он. — А племянницы нет, это точно.

— Кем же доводится вам Люция?

— Дочь она мне… Дочь.

— Та-ак, — протяжно выдохнул Туйчиев. Теперь ему стало понятно, о чем перед смертью говорила мать Люции своей дочери.

— Что же все-таки случилось с ней?

— Ничего серьезного. Мы просто хотим уточнить у нее кое-что, а она уехала куда-то на каникулы. Думали, может, у вас.

Они помолчали. Арслан пытался поглубже запрятать удивление и чувствовал себя неловко, задев что-то глубоко личное в жизни этого человека. Значит, ему невдомек, что дочь собиралась к нему. Хозяин, нагнув голову, водил пальцем по дивану. Потом посмотрел на гостя и, не дожидаясь расспросов, заговорил.

— В сорок четвертом призвали меня. Вера ждала ребенка. А в начале сорок пятого пришла ей похоронка на меня. Я и в самом деле четыре пули в грудь получил — фриц очередью срезал. Врачи еле отбили меня у смерти. Осенью сорок пятого… — Калетдинов умолк, покачал головой. — Лучше бы остался я тогда с пулями в груди на снегу. Уже подъезжал к дому, а тут встретил на одной из остановок земляка — из отпуска возвращался… Он и обрадовал: «Вера вышла за Зуфара». Жена перед войной еще у него умерла. Я земляку настрого наказал: ты меня не видел — и вышел на ближайшей станции. Приехал обратно в Москву, здесь и осел.

— А фотография откуда? — Арслан кивнул на висевший у окна портрет.

— Четыре года назад не выдержал… Поехал на родину, побродил вечером, как вор, возле дома. Все ждал, а вдруг пройдет. Не прошла. Утром из гостиницы вышел, смотрю — у фотоателье стайка девушек. Веселые, нарядные. Щебечут, смеются, и среди них стоит… Вера, какой я ее первый раз увидел, когда ей было восемнадцать. Сразу дочку признал. До чего похожа на мать. Поплыло у меня все перед глазами, как у контуженного, прислонился к дереву. Пришел в себя, а их уже и след простыл. Зашел в фотоателье. «Да, выпускницы это, школу закончили, на виньетку фотографировались», — говорит мне мастер. Купил у него негатив и вечером уехал.

Туйчиева вдруг обожгла мысль, что Калетдинов, наверное, не знает о смерти своей жены. «Сказать?» — подумал он, но вместо этого спросил:

— Вы кому-нибудь говорили о вашей дочери?

— Где уж там, — горько усмехнулся Калетдинов. — Мне и самому не верится, что она у меня есть.

Рянский жил с бабушкой в небольшом доме неподалеку от центра города. Родители его давно умерли. Высокая, не по-стариковски стройная Елизавета Георгиевна, которой перевалило за восемьдесят, никогда не болела и лишь в последнее время стала сдавать.

В семнадцать лет Лиза Каневская, дочь полковника, вышла в Петербурге замуж за тайного советника Рянского. Летом 1917 муж умер, и она осталась с тринадцатилетним сыном Сергеем. После революции особняк на Фурштадской пришлось оставить.

Шел грозный девятьсот восемнадцатый… Из окна крошечной каморки, где они теперь ютились, виднелись серые громады домов Петрограда, еле угадывающиеся, занесенные сугробами трамвайные пути и проторенная тропа — на барахолку. С каждым днем все дальше уходило прошлое.

Дрова в буржуйке почернели от сырости, не горят. Окуталась едкой гарью уходящая в окошко коленчатая труба, рваненькое пальто не греет, и оттого в комнате кажется еще холодней. Женщина с искаженным гримасой лицом варит воблу. Сергей сидит на корточках перед печкой, щурится на огонь, зябко молчит и слушает простуженный, но еще богатый модуляциями голос:

— Ах, разве я так жила! Ты помнишь, Серж, единственный мой! У нас были серые в яблоках лошади, ложа-бенуар в Мариинском, дача в Крыму. У меня были меха, изумительные фамильные драгоценности — вот вся эта шкатулка была полна. А теперь — видишь, серьги, вот все, что мне осталось на жалкую память. Это я спрятала и храню, не говори никому. Ах, мальчик мой, как жестока и бесчеловечна жизнь!

Театральным жестом, словно надушенный кусочек батиста, она подносит к глазам пропахшее грязной посудой полотенце. Сергей молча вскидывает на мать темные глаза. Шипят и плюются дрова. Воняет вобла.

— Тебе нравится слушать маму? Я верю, верю — бог снова пошлет нам счастье и деньги. И у моего мальчика будет все, что он захочет: шоколадные раковинки, меренги, лоби-тоби. Мы каждый день будем ходить с тобой в синема. Ты достоин совсем другого детства…

Он рос угрюмым, молчаливым, глубоко уязвленным тем контрастом, который был между недавним прошлым и трудными послереволюционными годами. Часто менял работу: был истопником, табельщиком в порту, экспедитором. После женитьбы, в поисках длинного рубля, переехал с женой сначала в Белоруссию, потом на Кавказ и, наконец, осел в Средней Азии, куда в начале тридцатых годов приехала из Ленинграда Елизавета Георгиевна. Приехала погостить, а осталась насовсем.

Саша был поздним и единственным ребенком. К моменту его рождения отношения между супругами разладились окончательно. Сергей Васильевич запил. Он почти не интересовался сыном. Зоя Алексеевна — робкая, застенчивая женщина — преображалась, когда муж приходил пьяным, становилась резкой и злой. Бабушка оправдывала Сергея: «Жизнь у него не сложилась, Зоинька. Он ведь дворянин». — «Плевать я хотела на его дворянство! У Саши рахит, ему усиленное питание нужно, а он все пропивает!»

В пять лет Саша понимал многое из того, что происходит в доме. В восемь его уже начали тяготить назойливо-ласковая мать и редкие встречи с отцом — неприятным и чужим. Отец продолжал пить, завел себе на стороне, как он говорил, «вице-маму». Расшумевшись под гневным хмельком, он часто колотил себя в грудь и визгливо кричал в лицо жене:

— Я, сударыня, задыхаюсь от вашей мелочной, пошлой жизни! У меня душа с запросами!

Мать ежедневно жаловалась Саше, что она «страдалица», а «твой отец — мерзавец, он хочет нас бросить». И каждый раз в такие минуты мальчик вырывался из материнских объятий и убегал на улицу. Часами он стоял у кинотеатра, с завистью глядел, как ухитряются пробираться в кино «зайцами» другие мальчишки. Он не умел — боялся.

К этому времени Елизавета Георгиевна стала единственным человеком, к которому его тянуло. Своими рассказами о прошлом, о той, другой жизни — «жизни-мечте», она целиком завладела внутренним миром ребенка.

Как-то отец услышал один из ее рассказов. В тот день он был трезв, но закричал на Елизавету Георгиевну, как в пьяном угаре:

— Прекратите, маман! Я запрещаю! Хватит того, что вы меня искалечили своими баснями, — и вытолкал сына в другую комнату.

Саша внимательно слушал бабку. Слушал и запоминал. Все. В детском мозгу незримыми всходами вызревала уверенность, что главное в жизни — деньги. Учился он хорошо и без особого труда поступил после школы на исторический факультет, но работать по специальности не стал, так как не мог удовлетвориться, как он говорил, «сухим окладом». Работа гида — частые поездки с туристическими группами — позволяла проводить различные спекулятивные операции, «работал» он аккуратно, не зарывался.

Брискин и Саша сидели в гостиной.

— Я буду с вами предельно откровенен. Мне импонируют люди вашего склада. Не скрою, отдать Жанну за вас — значит, быть спокойным. — Брискин дружелюбно похлопал Александра по плечу. — Насколько вообще может быть спокоен отец, отпуская в жизнь единственную дочь. Курите. — Он протянул ему пачку «Филипп Морис». — Конечно, она должна учиться, диплом нужен, хотя, — добавил он, улыбаясь, — работать по специальности совсем не обязательно.

— Знаете, Аркадий Евсеевич, я остро чувствовал одиночество последние годы, а сейчас благоговею перед Жанной не только за прекрасное чувство, которое она подарила мне, но и за то, что перестал быть никому не нужным.

— Э-э, батенька, — погрозил пальцем хозяин. — Вот здесь позвольте вам не поверить. — Брискин лукаво сощурился. — Только глупцы думают, что одиночество — это отсутствие любимой, друзей — глубокое заблуждение! Одиночество — это отсутствие денег.

Саша рассмеялся.

— Божье — богу, кесарево — кесарю, а что людям? Деньги?

— Вот именно, батенька мой. — Брискин понюхал свисавший из вазы цветок. — Программное изречение. Жанна! — позвал он. — Мы голодны, лапушка. Скоро ты?

— Сейчас! — пообещала дочь из столовой. Через несколько минут она пригласила мужчин к столу.

— Мы сначала к рукомойнику, — сказал отец.

В белоснежной, выложенной итальянским кафелем ванне, подавая Рянскому полотенце, он снова подмигнул:

— Из того обстоятельства, что все в руках человеческих, следует только одно — их нужно чаще мыть.

— Поспешите, а то все остынет, — поторопила их Жанна.

— Вы любите музыку, Саша? — спросил Брискин, когда они после ужина расположились у камина в уютных кожаных креслах.

— Разумеется, — ответил Саша, прихлебывая из крошечной фарфоровой чашечки кофе с коньяком.

— Я обожаю музыку. Родители хотели видеть меня певцом и с трех лет водили в оперу. Когда мне «стукнуло» пять, мы с мамой слушали «Евгения Онегина». Помните, там есть сцена, когда Ларины варят варенье? Я вскочил тогда и закричал на весь зал: «А почему дым не идет из таза?» После этого моя карьера певца рухнула, и было решено, что я стану физиком. Ты бы сыграла гостю, что-нибудь, дочка.

— Пожалуйста! — попросил Рянский.

— Что вы, Саша! — замахала руками Жанна. — Я ненавижу музыку. Папуля на протяжении шести лет держал учительницу и с ее помощью пытался вдолбить в меня веру в мой музыкальный гений. Он и сейчас приходит в восторг от моей игры, хотя единственная вещь, которую я могу играть до конца — полонез Огинского.

— Вы знаете, что эта баловница говорит, когда все-таки удается усадить ее за рояль: «Ну чему ты радуешься, неужели тебя не ужасает, что этот полонез обошелся тебе в несколько тысяч рублей?»

Докладывая Азимову о результатах командировки в Ригу и Москву, Арслан все больше проникался сознанием того, что следствие по делу о взрыве, по сути, не вышло за пределы нулевого цикла. Тот, кому был адресован этот зловещий подарок, по-прежнему оставался неизвестен. И, как бы подтверждая мысль Арслана, Азимов спросил:

— Так можем ли мы, наконец, утверждать, что получателем магнитофона являлась Калетдинова?

— И да, и нет, — подумав с минуту, ответил Туйчиев.

— А точнее?

— Пока более конкретные утверждения преждевременны, — развел руками Арслан. — Хотя, если субъективно, — он сделал паузу, — то это она…

— Хорошо, — нахмурился Азимов, — а на чем базируется ваше субъективное мнение? Интуиция как никак тоже на фактах произрастает.

— Верно, — улыбнулся Арслан. — Кое-что есть, конечно.

Азимов выжидающе смотрел на Туйчиева, и тот продолжил:

— Мы проверили все возможные, — он на миг задумался и тотчас поправился, — почти все возможные фамильные вариации, исходя из той записи, которую сделала вахтер. Лишь один из вариантов подошел — Калетдинова. К тому же совпадает имя, день рождения. Наконец, когда мы попытались, чтобы вахтер на слух вспомнила фамилию, которую назвал ей неизвестный, вручая магнитофон, то она остановилась именно на этой. Кстати, Гурина вспомнила, правда, с небольшим опозданием, — усмехнулся Арслан, — оказывается, передавший подарок сказал, что Калетдинова выпускница. Так вот, ни на одном из факультетов на четвертом курсе нет и в помине студенток с таким именем.

— Это все?

— Нет, — негромко отозвался Арслан. — Мне представляется более чем странным загадочное исчезновение студентки Калетдиновой. Ее нет в институте, — Арслан стал загибать пальцы, — нет на квартире, нет в родительском доме, нет у брата в Риге, хотя она собиралась к нему на каникулы, наконец, нет у отца в Москве, хотя и туда она должна была приехать. — Он задумчиво посмотрел на левую руку, сжатую в кулак после перечисления. — И я не могу не задать себе вопрос: где же она? Вольно или невольно, Махмуд Насырович, я связываю воедино все эти обстоятельства. Что получается? — Арслан оживился. — Цель подарка очевидна: избавиться от кого-то из студенток четвертого курса пединститута. Но в силу ряда причин желаемый преступником результат не достигнут. Поставим теперь на место неизвестного получателя Калетдинову Люцию, что, как вы могли убедиться, достаточно вероятно. Что же тогда выходит? Ее убийство или ранение с помощью заряженного взрывчаткой магнитофона не удалось, но именно она, а никто иной из студенток-выпускниц, исчезает. Согласитесь, предположение, что преступник сумел все-таки достигнуть поставленной цели, но иным, к сожалению, пока неизвестным путем, звучит вполне убедительно.

— Пожалуй, — задумчиво произнес Азимов. — Что-то знакомая фамилия… — И, уже не слушая Арслана, раскрыл одну из лежащих на столе папок и стал быстро перебирать бумаги. Наконец он удовлетворенно откинулся на спинку стула.

— Чудеса, Арслан Курбанович, — в его голосе чувствовалась радость.

Туйчиев удивленно вскинул глаза.

— Как раз перед вашим приходом я просматривал списки уголовных дел, расследуемых в управлении. И вот, пожалуйста, — он ткнул пальцем в бумаги. — Нанесение тяжких телесных повреждений Калетдиновой Люции. Расследование ведет Журавлев. Сейчас пригласим его с делом. — Он начал набирать номер телефона. — Возможно, все станет на свое место.

Ознакомление с материалами дела, которое принес капитан Журавлев — невысокий, располневший мужчина лет сорока, дало немного.

Потерпевшей по нему действительно была Калетдинова Люция, студентка пединститута. Однако расследование Журавлевым велось крайне медленно и недостаточно квалифицированно. На следственную работу Журавлев перешел недавно, до этого он работал в другом отделе, но всегда страстно мечтал быть следователем. Его настойчивые просьбы удовлетворили наконец после получения им заочно высшего юридического образования. Опыта у него не было, и потому расследование шло односторонне, но зато с явным обвинительным уклоном. Он, по сути, не видел разницы между подозрением и обвинением.

— Ох, брат, заносило-то как тебя, — не удержавшись, укоризненно покачал головой Соснин, приглашенный по просьбе Арслана для ознакомления с делом. — Да и полз, как черепаха. Надо же: пять дней устанавливал личность потерпевшей.

— Но при ней ведь не было никаких документов, — удивленно возразил Журавлев.

— И преступник, негодник такой, не оставил визитной карточки, — в тон ему заметил Соснин.

… Калетдинову обнаружили 18 января на полях колхоза «Победа» в бессознательном состоянии. В затылочной части головы имелось повреждение, нанесенное каким-то тупым орудием. При осмотре места происшествия было установлено, что небольшую поляну, на которой лежала Калетдинова, окружал кустарник, и к ней с магистральной дороги вели следы протектора, отпечатавшиеся на выпавшем накануне снегу. Неподалеку от дороги росло несколько тополей. На крайнем из них, на высоте около двух метров кусок коры был сорван. Орудие, которым нанесли повреждение потерпевшей, обнаружить не удалось.

Данные осмотра позволяли предположить, что Калетдинова была доставлена на поляну грузовой автомашиной, вероятнее всего самосвалом марки ЗИЛ-555.

— Что, Калетдинова все еще ничего не может вспомнить? — обратился к Журавлеву Азимов.

— Пока по-прежнему ничего не помнит, да и врачи не разрешают еще допрос.

— Амнезия, — вздохнул Арслан. — Значит, на потерпевшую пока надежды нет. Не расскажет она нам, с кем ехала и что произошло…

— Судя по материалам дела, — ограбление, — перебил его Соснин. — Она ехала в райцентр, к родителям на каникулы. Наверное, у нее с собой был чемодан или дорожная сумка.

— Не исключена и имитация ограбления, если взглянуть на это с позиций расследуемого нами взрыва, — негромко заметил Арслан.

— Вы правы, Арслан Курбанович, — согласился с ним Азимов. — Совпадение в одном лице предполагаемой потерпевшей по одному делу с фактической по другому, при условии, что в обоих случаях речь идет по сути о ее жизни, наводит на мысль о едином исполнителе. И, может быть, расследуя ограбление, мы скорее выйдем на него.

— Я должен принять второе дело к своему производству и расследовать взрыв и ограбление параллельно, — решил Арслан.

Азимов согласился с ним и, обращаясь к Соснину, спросил:

— Что известно о ближайшем окружении Калетдиновой? Нет ли здесь зацепки?

— Квартирная хозяйка Калетдиновой рассказала, что некоторое время она встречалась с неким Алексеем. Иногда он звонил ей, но уже несколько месяцев как не приходит и не звонит.

— Это уже интересно, — оживился Азимов. — Выяснили, кто это?

— К сожалению, пока все попытки безрезультатны, — сокрушенно развел руками Соснин.

— Этот знакомый заслуживает самого пристального внимания, поэтому его установление необходимо максимально ускорить, — решительно потребовал Азимов.

— Ясно, — Соснин встал.

— Нужно также осуществить планомерный поиск автомашины, — задумчиво произнес Арслан. Азимов утвердительно кивнул головой. — Дорога ведет через райцентр, куда следовала Калетдинова, к гравийному карьеру, поэтому поток машин здесь немалый. Надо установить и проверить все автомашины, следовавшие как туда, так и обратно. Возможно, кто-либо из водителей и окажется тем, кого мы ищем.

— Работка-а, — произнес Журавлев.

— Сущий пустяк, — отозвался Арслан. — Каких-нибудь три-четыре сотни машин.

Николай только вздохнул.

Начали с проверки путевых листов на трех автобазах.

Работа была адова, отнимала, как говорил Николай, все сутки и еще отхватывала от следующих. Через три дня отобрали триста пятьдесят машин, которые в тот день находились на трассе автовокзал — карьер. Сто сорок из них двигались в противоположную сторону, но Туйчиев не исключал, что водители этих машин могли видеть девушку, стоящую на обочине или едущую в машине им навстречу. К работе подключили несколько оперативных работников, но повезло, кажется, только Манукяну.

…Манукян медленно подошел к очередному самосвалу, влез в кабину, сел и на мгновение отключился, уснул секунд на тридцать. «Э-э, так не пойдет. На сегодня хватит. Я уже ничего не вижу».

Перед тем, как спрыгнуть на землю, он встал на подножку, осветил фонарем открытую дверцу и заметил едва проступавшую засохшую бурую полоску. «Скорее всего краска, а может, и нет?» Усталость сразу улетучилась…

К концу следующего дня на стол Туйчиева легло заключение эксперта: на внутренней дверце самосвала, который был закреплен за водителем Шульгиным, обнаружены следы крови человека…

Туйчиев поехал на автобазу.

…— Работали на карьере 18 января? — Туйчиев окинул взглядом сидевшего напротив высокого широкоплечего водителя с крупными чертами лица.

— Да кто упомнит, гоняют каждый день на другое место, — после долгой паузы ответил Шульгин. И добавил: — Заработать как следует не дадут.

— Ну, а все-таки, припомните, Шульгин, куда выезжали 18-го?

Шульгин пожал плечами.

— Нет, не помню.

— Восемнадцатого вы сделали шесть рейсов с гравием. Вот путевые листы. — Следователь протянул их шоферу.

Однако Шульгин не взял документы, а лишь бросил на них мимолетный взгляд.

— Вам, значит, виднее. Раз там написано, должно быть, ездил. — Шульгин вытащил из кармана платок, вытер вспотевшие ладони.

— Пассажиров по дороге брали?

— Какие там пассажиры? Я не таксист, — нахмурился шофер. — Машина грязная: цемент, гравий. Кто в нее полезет пачкаться?

— Кстати, о грязи. Давайте выйдем на минутку.

Туйчиев вместе с водителем вышли во двор, подошли к машине.

— Не подскажете, от чего могло образоваться это? — Арслан кивнул на бурую полоску, стекавшую с дверцы.

Шульгин посмотрел на нее косо, как перед этим на путевые листы, поджал губы.

— Кто его знает… солидол, должно быть.

Когда они вернулись в кабинет, Туйчиев сел, пододвинул к себе бумаги.

— Это не солидол, а следы крови, Шульгин. Может, объясните, откуда в кабине кровь?

Водитель молчал.

Туйчиев не торопил его с ответом, делая записи в блокноте. Он вспомнил недавний спор с Николаем. Тот утверждал, что люди не раскрываются в разговоре. «Самое красноречивое, на что способен человек — это молчание, — заявил тогда Соснин. — Покажи мне молчаливого человека, и я скажу тебе, о чем он молчит». Арслан не соглашался, доказывал, что молчание — цитадель для хитрых и глупцов, куда они уходят от окружающих. «А я тебе говорю, — настаивал Соснин, — что умный и глупый молчат по-разному». Туйчиев съехидничал: «Ты, например, не молчишь даже тогда, когда тебе нечего сказать».

«Пусть попробует на зуб этого молчальника, — подумал Арслан, — и поведает мне, о чем он молчит».

— Ну, так что? — поднимая голову, обратился он к Шульгину через минуту.

— Мясо я брал в магазине, должно быть, тогда и запачкал.

— Не подходит, Шульгин. Это кровь человека. Понимаете? — Следователь пододвинул заключение эксперта. — Познакомьтесь.

На этот раз шофер взял заключение в руки, долго читал его, беззвучно шевеля губами.

— Мы будем вынуждены задержать вас, — после тщетных попыток получить ответ сказал Туйчиев.

Однако и такая мрачная перспектива не расшевелила замкнувшегося Шульгина.

Ночь была холодной и беззвездной. Повисший над черно-синей водой туман скрыл от глаз тот крутой зигзаг, который делало в этом месте русло реки. Оставаться здесь дольше не было смысла. Рыбалка позорно провалилась: в полиэтиленовом ведре, которое стояло у ног Алексея, плескалось два сазанчика величиной с ладонь.

Около банки с червяками валялся соменок сантиметров пятнадцати — улов Вадима.

Где-то высоко над ними, по ту сторону реки, гулко и протяжно завыл тепловозный гудок.

— Баста, сматываем удочки, — Алексей встал, рывком потянул на себя удилище. — С меня хватит, я замерз, как цуцик. Надо еще контрольную работу писать.

Вадим зло сплюнул, зафутболил банку с червяками и соменка в речку.

— Погоди, математик, есть идея, — он подошел к мотоциклу. — Я всегда говорил, что удочки придумали неврастеники для укрепления своей ценэс. Расшифровываю по буквам: центральная нервная система. — Он долго рылся в багажнике и, наконец, торжествующе поднял руку с какой-то коробочкой.

— Что это? — удивился Алексей.

— Орудие промысла: глушанем — аж небу станет жарко. Да ты не бойся, здесь никого в радиусе десяти километров нет.

— Откуда у тебя аммонит?

— А что ж, мы даром работаем на «Взрывпроме», что ли? — Вадим присел на корточки, приладил детонатор. — Пожалуй, одного патрона хватит. Держи про запас, — он протянул Алексею второй патрон.

После короткого и сильного взрыва на темной поверхности воды в расходившихся от центра кругах заблестели белые животы больших рыбин. Вадим вошел в реку в высоких рыбацких сапогах и стал подталкивать их удочкой к себе.

Через полчаса мотоцикл взревел и вскоре вынес их на широкую автостраду. Алексей сидел сзади Вадима, в коляске лежал мешок, до отказа набитый рыбой.

— Вы продолжаете отрицать, Мурадов, что в этот день везли женщину. Но ведь вас видели трое водителей. Вот послушайте их показания. — Туйчиев прочитал выдержки из протоколов допросов сидевшему напротив шоферу.

Мурадов, молодой парень, смуглый, с узкими нервными губами и высокими залысинами, продолжал упорно отказываться от установленного следствием факта.

«Что это? Наша ошибка или тактика его поведения? — думал Арслан. — Ведь его уличают товарищи по работе. Сговор? Личные счеты? Не похоже. Тогда что остается? Он лжет. Почему? Боится чего-то или кого-то. Кто же был в его кабине? Калетдинова или другая женщина? Женщина… Никто из водителей не успел ее рассмотреть, какая она из себя, в чем одета. Только Ибрагимов говорит: кажется, в красном пальто. У Калетдиновой тоже красное пальто. Но ведь он мог ошибиться…»

— Я жду ваших объяснений, Мурадов.

— Я уже все сказал, добавить нечего. Никакой девушки в глаза не видел, никого не возил. Путают они все.

«Что-то Коля молчит. Позвонить должен был. Просто не знаю, что с ним делать. Отпустить? Рискованно».

— Придется вам еще побыть у нас, Мурадов. Подождите в коридоре. Я вызову вас.

— Воля ваша, — равнодушно буркнул Мурадов.

К обеду появился наконец Соснин. Ему удалось установить, что Мурадов уже несколько месяцев встречается с буфетчицей кинотеатра Никитиной, муж которой служит в армии.

После недолгого отпирательства вызванная на допрос Никитина подтвердила, что восемнадцатого января за ней заехал Мурадов и они вместе поехали в райцентр, в универмаг за импортными сапожками.

Проверка подтвердила ее показания, да и сам Мурадов уже не считал возможным что-либо скрывать.

— В чем вы были одеты тогда? — спросил Николай.

— В красном пальто. — Она замялась. — Вы уж мужу, пожалуйста, не сообщайте. — Никитина заискивающе посмотрела на Соснина.

— Это не по нашему ведомству, — с плохо скрытой неприязнью ответил Соснин.

…— Скажите, вы следователь Туйчиев? — взволнованно обратилась к Арслану молодая женщина, когда Туйчиев открыл дверь кабинета Соснина, где решил поработать сегодня.

— Слушаю вас. Садитесь.

— Я Шульгина. Прибежала к мужу на работу, мне сказали — он у вас. Очень прошу, отпустите его, он уже все осознал.

В ее голосе сквозила мольба. Она заплакала.

— Да вы успокойтесь. Так что же осознал ваш супруг? — спросил Туйчиев.

— Выпивает он иногда. Но на работе никогда капли в рот не возьмет. — Шульгина вытерла платком глаза и продолжала: — А тут приехал в прошлую субботу днем домой и сразу к буфету, бутылку взял. Выпил — и в машину, я за ним, влезла на подножку, не пущу, говорю, и стала тянуть его из кабины. Ну, здесь он размахнулся и… Стыд какой, пять лет прожили — пальцем меня не тронул.

— Сильно ударил?

— А вы видели его ручищи? — с гордостью сказала Шульгина. И, спохватившись, добавила: — Не очень, толкнул, ну я и ударилась о кабину, губу разбила. Мой-то сразу протрезвел, испугался, значит, извиняться стал. Я простила ему, и вы, пожалуйста, не привлекайте. Дочь у нас, Сашенька, три года ей… — закончила она.

— Завтра к нам в школу должен приехать заведующий гороно, — объявила в начале урока Елена Павловна.

— К нам едет ревизор, — вполголоса, но достаточно слышно, произнес Славка, и класс рассмеялся.

— Лазарев! — одернула его Елена Павловна и продолжала: — Вне всяких сомнений, он будет присутствовать на уроках и, конечно же, в выпускных классах. Поэтому я обращаюсь к вам, — требовательно сказала она, — чтобы вы сделали нужные выводы.

— Елена Павловна, можно спросить? — опять не удержался Славка. Учительница утвердительно кивнула. — А кто он по специальности?

— Историк, — не понимая еще, к чему клонит Славка, ответила Елена Павловна.

— Тогда его не нужно водить на урок истории — и все будет в порядке. Он ведь химии или физики не знает, — довольный своим предложением подытожил под одобрительный гул класса Славка.

— К вашему сведению, Лазарев, он прекрасно знает все школьные предметы.

— Но так ведь не бывает, Елена Павловна, — не унимался Славка, — всезнаек нет…

— Все, Лазарев, — резко оборвала Елена Павловна, — мы не будем устраивать дискуссии по этому вопросу… Итак, начнем урок…

Елена Павловна не ошиблась: когда на следующий день в школу приехал заведующий гороно, он изъявил желание посетить урок в классе Елены Павловны.

Это был второй урок — физика. Работающая в школе третий год Наталья Федоровна, учительница физики, не могла скрыть своего волнения, несмотря на ободряющие взгляды директора школы и самого заведующего гороно.

Славка не сомневался, что его вызовут. Собственно, так было всегда: ведь гостям принято показывать лучшее. Нет, он вовсе не боялся, а пронзившая его внутренняя дрожь объяснялась тем, что в голову пришла прямо-таки шальная мысль: проверить, а скорее даже доказать Елене Павловне свою правоту.

— Лазарев, пожалуйста, — услышал он свою фамилию и направился к доске, полный решимости проэкспериментировать, на ходу обдумывая, как это лучше сделать.

Как обычно, Славка был готов к ответу и начал очень хорошо, но вскоре…

— Интерференция присуща волновым процессам любой природы, — уверенно говорил Славка, — а для того, чтобы наблюдать интерференцию, волны должны быть когерентны, т. е. иметь одинаковые частоты и неизменную разность фаз. Для того, чтобы ее наблюдать, можно воспользоваться весьма простым прибором, состоящим из двух резиновых и стеклянных трубок…

При этих словах на лице Натальи Федоровны появился ужас: Лазарев говорил не по теме. Собственно, он должен был рассказать об интерференции света, но упомянутый им прибор предназначался для наблюдения интерференции звука. Наталья Федоровна растерялась: «Что делать? Что делать? — мучительно и лихорадочно думала она. — Остановить его, поправить? Но тогда… Он же лучший ученик… Интерференцию звука мы проходили раньше… Почему он так уверенно отвечает урок?..» Наталья Федоровна бросила беспомощный взгляд в сторону директора, потом перевела его на Славку, но тот продолжал отвечать как ни в чем не бывало, все так же перемежая две темы.

— …Французский ученый Огьюстен Френель придумал целый ряд новых приборов для наблюдения интерференции и с их помощью доказал, что каждая точка сферы, до которой дошло возмущение, сама становится источником вторичных волн…

«Боже мой! Но это же принцип Гюйгенса», — с отчаянием думала учительница, не решаясь перебить и поправить Славку.

В нарушение всех методических требований Наталья Федоровна даже не объявила Славке отметку: она просто не знала, что ему поставить (на это впоследствии обратили ее внимание присутствующие), но в целом урок оценили хорошо, особенно выделив при этом ответ Лазарева.

Потом, наплакавшись в учительской, она решила поговорить со Славкой и поставить ему двойку. Однако ее удивила улыбка, с которой Славка воспринял известие о двойке.

— Извините меня, пожалуйста, Наталья Федоровна. Я совсем не хотел причинять вам неприятности… Просто я хотел доказать Елене Павловне, что она неправа, — закончил Славка после небольшой паузы.

Узнав об этом, Елена Павловна возмутилась.

— Ничего удивительного, — выговаривала она в сердцах завучу школы, — безнаказанность Лазарева не могла не привести к подобному инциденту! Он, видите ли, решил проверить и доказать!..

— Во-первых, Елена Павловна, — сохраняя спокойствие, ответила Нина Васильевна, — Лазарев наказан: он получил двойку. — Елена Павловна презрительно хмыкнула. — Во-вторых, — не обращая на это внимания, продолжала завуч, — не кажется ли вам, что поступок Лазарева в известной мере спровоцирован вами?

— Мною? — задохнулась от гнева Елена Павловна.

— Но ведь вы заявили в классе, что наш заведующий гороно знает все, — усмехнулась Нина Васильевна. — Кстати, вы, наверное, знаете, я много лет работала с ним в школе, где он директорствовал, и испытываю к нему чувство искреннего уважения за его человечность, большие организаторские способности и глубокие знания, но, увы, не всего, — подчеркнула она. — Да и сами вы отлично понимаете, подобных людей нет и не может быть. Вот поэтому вы неправильно ориентировали класс и, если хотите, проявили неуважение к ребятам, да и к самому Андрею Михайловичу.

Елена Павловна слушала, плотно сжав губы, всем видом показывая свое несогласие.

«Боже, — глядя на Елену Павловну, думала Нина Васильевна, — почему мне так трудно с ней разговаривать? Неужели она не понимает, что нельзя огульно подходить ко всем ученикам?.. Поведение Лазарева еще не самое худшее, что может случиться при таком подходе… А когда ей говоришь, она страшно обижается, да и верно, ведь школе она отдала много лет. Промолчать? Нет! Только не это! Просто надо помягче…» Вслух сказала:

— Понимаете, Елена Павловна, нельзя в классе быть администратором… Собственно, вы это знаете не хуже меня…

Все подступы к установлению личности покушавшегося на Калетдинову и ограбившего ее, казалось, полностью перекрыты. Калетдинову пока допросить не удалось, и, по-видимому, врачи не скоро разрешат беседу с ней.

И хотя Арслан успокаивал себя, что исключение каждого нового лица, попавшего в поле зрения, тоже продвижение вперед, легче от этого не становилось.

Николай сетовал: знать бы конечное число, от которого можно вычитать каждую, проверенную, версию, тогда… Правда, что тогда, он тоже не знал, просто чувствовал себя взбирающимся на крутую гору, высота которой увеличивается пропорционально пройденному пути.

И все же Туйчиев и Соснин решили не оставить без внимания ни одного шофера, проезжавшего в тот день в сторону райцентра.

— Вот увидишь, — уверял Николай друга, — по закону пакости тот, кто нам нужен, окажется последним в списке. Если он вообще есть.

— Тогда, может, начнем с конца? — насмешливо предложил Арслан.

— Бесполезно, — махнул рукой Соснин. — Не имеет значения, как ни крути список, — он последний. У меня всегда так, — вздохнул он.

— Ладно, — согласился Арслан, — пусть последний. Я согласен! Лишь бы не зря…

Утром Туйчиев и Соснин приехали на автобазу и сразу зашли к директору Борисенко. Он разговаривал по телефону, но, увидев вошедших, встал, приветливо кивнул и, не прекращая разговора, показал рукой на стулья.

— А я вам еще раз говорю, заступаться за него нечего. Хватит, понянчились. Нам воры и прогульщики не нужны. Все! — Он повесил трубку.

— Опять к вам, Андрей Герасимович. Надоели, наверное, — Арслан развел руками. — Служба.

— Ничего, ничего. Рад помочь чем могу.

— О ком это вы так лестно отзывались по телефону?

— Есть у нас один разгильдяй, вернее был, увольняю его. Бражников. Украл машину гравия и продал. Мы уже сообщили об этом в милицию.

Арслан заглянул в списки, нашел фамилию Бражникова и спросил:

— Он здесь сейчас?

— Кажется. Сейчас узнаю. Вы извините, с вашего разрешения я поеду. Дела. — Борисенко оделся. — Располагайтесь в моем кабинете. Если Бражников здесь, я его пришлю. До свидания.

Вскоре в кабинет вошел приземистый худощавый парень с изрытым оспой лицом и большими не по росту руками.

— Бражников. Вызывали?

— Садитесь, Бражников. Давно занимаетесь операциями с гравием? — спросил Арслан.

— Что вы?!

Он долго распространялся по поводу несправедливого к себе отношения со стороны начальства. Конечно, у директора есть любимчики, которым все можно, а его чуть что — сразу за ворота.

Бражникову дали вдоволь выговорить все свои обиды, а потом перешли к существу.

На все вопросы Бражников отвечал уверенно и даже несколько нагловато. Да, восемнадцатого января он совершил один рейс за гравием, хотя должен был сделать две ходки. А все из-за этой проклятой машины. Машина, в кабине которой сидела женщина в красном пальто, по дороге ему не попадалась. Сам он пассажиров тоже не брал.

Его отпустили, но какое-то смутное чувство подозрения не проходило. Чувствовалось: Бражников недоговаривает. Нет, никаких объективных данных к этому не было, но в его нагловатой усмешке чувствовался вызов и, когда перед уходом он с деланной наивностью спросил, неужели за одну машину гравия его будут судить, Арслан уже не сомневался, что Бражниковым придется заняться всерьез.

Дело Бражникова вел молодой следователь Соловьев. Ознакомившись с делом, друзья не смогли почерпнуть из него ничего нового. Решили поехать на карьер, поговорить с рабочими.

Прораб Лоскутов, маленький, в телогрейке, в брезентовых рукавицах, как колобок подкатился к «газику» и, казалось, не удивился приезду таких гостей. На вид Лоскутову можно было дать за шестьдесят, но, как потом выяснилось, он был моложе. Красное лицо, изборожденное морщинами, как географическая карта сетью железных дорог, отечные мешки под глазами и склеротические жилки не оставляли сомнения в его давней и близкой дружбе с алкоголем. Маленькие, глубоко посаженные глазки хитро бегали.

— К нему, пожалуй, — обратился Арслан к Соснину, выходя из машины и закуривая, — с зажженной папиросой близко подходить нельзя. Проспиртован до основания. Вот-вот вспыхнет ярким факелом.

Здороваясь с Лоскутовым, Туйчиев понял, что, несмотря на утро, старик уже под хмельком.

— Мы с вами, Лоскутов, побеседовать хотели, а видно, не придется здесь. К нам поедем, там в себя придете, тогда и потолкуем, — обратился к нему Арслан.

— Пошто, гражданин начальник, обижаете, — оскорбился Лоскутов. — Я в аккурат в норме. И зачем пожаловали, знаю. А что зашибаю малость, так степь ведь кругом. У нас знаешь как говорят?

— Как? — поинтересовался Соснин.

— А вот так: сто рублей не деньги, сто километров не расстояние, сто градусов не крепость. А я малость выпил, только 40 градусов. Вот и суди — в норме я или нет.

— Данилыч правильно говорит, — вмешался в разговор стоявший неподалеку экскаваторщик. — Он если не выпьет, то с него и слова не вытянешь. А сейчас — нормально.

Зашли в вагончик, где жили рабочие.

— Ну что ж, Данилыч, раз знаете, зачем мы пожаловали, давайте начистоту и потолкуем, — начал разговор Арслан, располагаясь на скамейке у стола. — Сколько ходок восемнадцатого января сделал Бражников? Одну?

— Можно и начистоту, — согласился Данилыч. — Ежели вы о Бражникове, то он не одну, а две машины увез. Я вот сейчас всю арифметику нарисую. — Данилыч полез за пазуху, достал оттуда замусоленный блокнотик и, отодвинув его от глаз на вытянутую руку, стал листать, приговаривая: — Ишь ты, одну. У меня, мил человек, все записано. Вот, гляди, Бражников 18 января еще одну машину взял? Взял. А рассчитаться не пришлось. Да вслед за ним, не успел он погрузиться, еще одна машина пришла, Алексей, фамилию не знаю, машина № 66-00. Приехал, тоже погрузился. А после обеда опять он же приехал. Вот тебе и вся арифметика.

— Так сколько же раз Бражников приезжал в карьер?

— Известно сколько, два. И Лешка в этот день две левых машины повез.

— Подведем итоги, — предложил Арслан, когда друзья вернулись в город. — Бражников скрыл, что дважды ехал в интересующем нас направлении. Почему? Что толкнуло его на это? Что-то не нравится он мне.

— Странное дело, — усмехнулся Соснин. — У меня он тоже не вызывает положительных эмоций. Уж не тот ли это, кто нам так нужен?

Арслан в ответ неопределенно развел руками, давая понять, что пока все версии допустимы.

Соснин закурил, встал, медленно прошелся по кабинету и, подойдя к Туйчиеву, спросил:

— А как насчет Алексея, № 66-00? Кстати, это уже шестой «неучтенный» водитель. Вообще, ведь равновероятными являются предположения об ограблении Калетдиновой кем-либо из водителей, так сказать, официально проезжавшими в тот день в интересующем нас направлении, либо кем-нибудь из «леваков».

— Что же ты предлагаешь? У тебя, может быть, есть план, как выявить всех этих «леваков»? — нетерпеливо перебил его Арслан.

— План? — как бы переспрашивая, задумчиво произнес Соснин. — Плана, конечно, нет никакого. Просто, понимаешь, вдруг сомнения напали: вот крутимся мы, вертимся, ну, еще пятьдесят, даже пусть, еще сто водителей проверим, а тот, кого ищем, окажется вовсе и не среди них. Будет он себе ходить и посмеиваться над нами, простофилями. Вот и думаю я: может, мы что-нибудь не так делаем?

Арслан встал из-за стола, подошел к Соснину и, положив ему на плечо руку, улыбнулся:

— Ты напрасно, Коля, казнишь себя. Мы выбрали единственно правильный в сложившейся обстановке путь расследования, хоть и допустили некоторые ошибки. Так что бросай хандру — и за работу.

Слова товарища растопили начавшийся образовываться ледок неверия в свои силы. Друзья принялись за разработку плана дальнейших действий на следующий день.

— Прежде всего, следует поставить точки над «и» с Бражниковым. Тебе, Николай, придется проявить свое оперативное искусство: надо, не привлекая внимания, получить экспериментальные отпечатки следов протектора его автомашины. Если экспертиза подтвердит их идентичность со следами, изъятыми при осмотре, то Бражникова мы, как говорят строители, привяжем к местности. Только смотри, Коля, чтобы, кроме двух понятых, никто не знал о получении экспериментальных следов. Если это не Бражников, то как бы не спугнуть. Что касается Алексея, то его я возьму на себя. Но прежде закончим все с Бражниковым. Я пока на автобазу — завершать знакомство с личным составом. Да еще в ГАИ побываю, узнаю, чьей автобазе принадлежит машина 66-00.

В ГАИ Туйчиеву сообщили, что интересующая его автомашина принадлежит той же автобазе, что и машина Бражникова.

Узнав на автобазе, что машину 66-00 обслуживает водитель Самохин Алексей, находящийся сейчас в командировке, Арслан решил пока начать с изучения путевых листов Бражникова.

— Почему вы даете мне только с десятого января?.. — спросил он у бухгалтера, принесшего документы. — Я просил все путевые листы с начала месяца.

— А машина до десятого января на ремонте была.

— И долго?

— Десять дней…

Туйчиев углубился в знакомство с личными делами водителей третьей автоколонны, которые восемнадцатого января проезжали мимо автовокзала порожняком, направляясь в сторону райцентра. На автобазе он пробыл до конца рабочего дня.

«Узнаю-ка я, — решил Арслан, придя на следующее утро к себе в кабинет, — не приехал ли из командировки Самохин. Зря я вчера его фотокарточку не взял. Надо показать ее квартирной хозяйке Калетдиновой. Вдруг это тот самый Алексей? Да, непростительная оплошность. Короче, Бражников Бражниковым, но увлекаться нельзя, да и Самохина пока сбрасывать со счетов не следует».

Когда диспетчер автобазы сообщил, что Самохин прибыл и сейчас находится в диспетчерской, Арслан попросил направить его к нему к трем часам дня, предполагая, что до этого времени они с Сосниным будут заняты Бражниковым.

Не успел Арслан положить трубку, как раздался телефонный звонок. Он услышал радостный голос Соснина:

— Арслан, есть! Я из научно-технического отдела. Только что получил заключение экспертизы: следы на месте обнаружения Калетдиновой оставлены автомашиной Бражникова. Считай, что он у нас в кармане.

— Быстрей приезжай! — обрадовался Туйчиев. — Жду!

Как обычно на большой перемене в учительской было людно и шумно. Петр Семенович, учитель физкультуры, стоя в дверях, поискал глазами и, увидев сидящую у окна Елену Павловну, которая просматривала книгу, направился к ней.

— Елена Павловна, у вас сейчас урок в 10 «б»?

Учительница утвердительно кивнула.

— Мне нужны Лазарев и Хрулев.

Елена Павловна вопросительно посмотрела на него.

— В час дня начинаются районные соревнования по баскетболу, а Хрулев и Лазарев в школьной команде, — пояснил он и, предвосхищая возможное возражение, добавил: — Директор в курсе.

Если бы Елена Павловна хоть отдаленно могла предвидеть, как будут развиваться события при выполнении ею обычной просьбы Петра Семеновича, сколько неприятных минут ей придется пережить, она никогда бы не взяла на себя эту миссию.

Войдя в класс, по обыкновению со звонком, чтобы не терять ни минуты, Елена Павловна сразу же подняла Славку и Кольку.

— Лазарев и Хрулев, вас в спортзале ждет Петр Семенович, вы освобождаетесь от уроков и поторопитесь, пожалуйста, чтобы не мешать нам.

Колька вытащил из парты свой портфель и, на ходу застегивая его, стремглав направился к выходу. Но едва он дошел до двери, как в изумлении остановился, услышав, что говорит Славка.

— Простите, Елена Павловна, но мне не хотелось бы пропускать уроки. — Голос Славки звучал твердо и спокойно.

Класс замер, а Колька, продолжая стоять у дверей, растерянно хлопал глазами. Отказаться на законном основании уйти с уроков! Это было выше его понимания.

В первое мгновение опешила и Елена Павловна. Такого за ее многолетнюю практику еще не бывало. Обычно освобождаемые от уроков ученики не скрывали своей радости и выходили из класса, сопровождаемые завистливыми взглядами остающихся: «Везет же людям!» Но такого…

— Вы не хотите участвовать в соревнованиях, Лазарев? — сухо спросила она.

— Хочу, — сдержанно ответил Славка, — но не могу нарушать Устав школы.

Между тем Колька, видя решительное настроение друга, тихонько вернулся на свое место.

— В таком случае, Лазарев, вам придется объяснить это директору, ибо я выполняю его распоряжение, — Елена Павловна с трудом сдерживала раздражение.

Услышав, что с уроков их отпускают по указанию директора, Колька опять пошел к двери. В классе поднялся легкий гул. Ребята всегда были за Славку, но сейчас они его просто не понимали.

— Да брось ты, Славка…

— Плохо, что ли, пойти на игру?

— Характеристику испортят…

Тут и там тихо раздавались реплики. Однако Славка был непреклонен.

— Я прямо сейчас должен идти к директору? — деловито спросил он и, получив утвердительный кивок, вышел из класса. За ним устремился Колька.

Славка постучал в дверь директорского кабинета и, получив разрешение, вошел. Колька остался в коридоре.

— Вы меня вызывали, Владимир Сергеевич? — почему-то решил спросить Славка.

— В чем дело, Лазарев? — удивился директор. — Почему вы не на занятиях? — голос его был строг.

— Меня послала к вам Елена Павловна, потому что я отказался пойти на соревнования.

Решимость Славки постепенно начала убывать, и он даже пожалел о затеянном, но когда директор школы сказал ему, что он не дорожит честью школы, Славка срывающимся голосом ответил:

— Это неправда… мне дорога честь школы, но почему надо нарушать?..

— Что нарушать? — спросил Владимир Сергеевич.

— Все! Все, чему нас учат! — Славка уже не мог сдерживать себя.

Большой педагогический опыт мгновенно подсказал директору, что сейчас, как никогда, важно не перегнуть палку. И хотя его первым побуждением было немедленно пресечь Славкины излияния, именно в этот момент ему стало ясно: случай этот необычный, выходящий за рамки простого непослушания.

— Успокойся, Слава, садись, — Владимир Сергеевич вышел из-за стола, подошел к Славке, сел рядом. — Я слушаю тебя, — улыбнулся директор.

— Все учителя нам говорят, что Устав школы — закон нашей жизни. — Директор согласно кивнул. — Но ведь Устав запрещает во время уроков участвовать в соревнованиях! — почти выкрикнул Славка. — Вот я и не пошел… — Он махнул рукой и, понизив голос, после небольшой паузы добавил: — Но если вы скажете, я пойду…

— Иди на урок, Слава.

Директор встал, тотчас вскочил со стула и Славка.

«Многие говорят, что им все равно, что о них думают, и правильно говорят, — размышлял Владимир Сергеевич, глядя на Лазарева. — Наверное, это просто защитный панцирь… От чего? От мнения окружающих, которое не всегда совпадает с их собственным мнением? Конечно! Пытаясь доказать твердость своих убеждений, эти люди зачастую облекают свой взгляд на вещи и явления в такую форму, которая противоречит внешне мнению других людей. А в действительности? В действительности они лишь отстаивают право на собственное, суждение.

Наверное, так? Но если так, тогда школа должна культивировать уважение к мнению учащегося, развивать в ученике чувство собственного достоинства, а заодно и внутренний стимул к честной, высоконравственной жизни. Это государственный интерес».

— Иди на урок, Слава, — тихо повторил директор.

— На урок? — обрадованно переспросил Лазарев и, увидев кивок Владимира Сергеевича, выскочил из кабинета.

К удивлению ребят и Елены Павловны, Славка и Колька вернулись в класс. После уроков Елена Павловна стремительно вошла в кабинет директора, всем своим видом показывая решимость постоять за себя. Здесь же была и Нина Васильевна.

— Как же это получается, Владимир Сергеевич? — Елена Павловна не скрывала обиды. — Значит, теперь авторитета учителя не существует? — В ее голосе звучали гневные нотки.

— Присаживайтесь, Елена Павловна, — дружелюбно предложил директор. — Мы как раз по поводу Лазарева сейчас беседовали с Ниной Васильевной. — Директор кивнул в сторону завуча и продолжал: — Вы ведь по этому вопросу? Не так ли? Как это ни печально сознавать, но именно ученик преподнес нам весьма поучительный урок…

— Ни во что не ставить учителя? — вспыхнула, перебив директора, Елена Павловна.

— Вы не совсем правы, — вмешалась Нина Васильевна. — Положение действительно сложилось серьезное. Мне думается, именно с позиций педагогических, воспитательных Владимир Сергеевич поступил правильно.

— В самом деле, Елена Павловна, как бы вы поступили, встав перед дилеммой: авторитет учителя и авторитет закона. Ведь именно так стоял вопрос, — увидев протестующий жест Елены Павловны, настойчиво подтвердил он. — И когда Лазарев сказал мне, что пойдет на игру, если я ему прикажу, мне стало ясно, вот этого-то я и не могу сделать. Не могу, ибо тем самым, хотел я того или нет, фактически показал бы ему и всем: соблюдать Устав школы можно не всегда, он обязателен не для всех. Мы сами виноваты, что создалась такая ситуация, и я приношу вам, Елена Павловна, свои искренние извинения.

— Здесь дело не в Лазареве, хотя он причиняет вам немало беспокойства, — видя, как Елена Павловна обиженно поджала губы, подошла к ней Нина Васильевна. — Но, положа руку на сердце, как учитель, разве вы не понимаете: иное решение вопроса неминуемо создаст у ребят мнение, что требование соблюдать закон — это «только разговоры», а в жизни все по-другому. Я убеждена, если сложилась ситуация, в которой надлежит сделать выбор: отдать предпочтение авторитету учителя или авторитету закона, решение может быть только однозначным, прежде всего закон. Конечно, это большая оплошность со стороны всех нас — создавать подобные ситуации, — огорченно призналась она, — и надо приложить немало усилий для выправления создавшегося положения, но принятое решение, согласитесь, единственно правильное.

— Ольга Дмитриевна?

— Да, кто это?

— Здравствуйте. Вас беспокоит следователь Туйчиев.

— Боже! Что стряслось? — тревожно задрожало в трубке контральто.

— Не волнуйтесь. Ничего страшного. Если сможете, зайдите с сыном ко мне часа в четыре, — Туйчиев назвал адрес.

…После того, как магнитофон похитили из квартиры Рустамовых, милиция искала его везде: на базарах и в комиссионных магазинах, в скупочных пунктах и в мастерских по ремонту (а вдруг сломался, и вор отнес его чинить). Но безуспешно — магнитофон нигде не «всплывал».

И вот теперь, спустя несколько месяцев посте кражи, Николай предложил повторить поиск, как он выразился «на бис». «Он хоть и голландский, но поломаться может», — настаивал Соснин. Арслан не возражал, хотя мало верил в успех этого предприятия.

А сегодня утром в кабинет Туйчиева влетел Манукян.

— С днем рождения тебя, дорогой, — крепко пожав руку Арслану, сказал Манукян и протянул длинную узкую коробку. — Извини, подарок с нагрузкой.

— Спасибо, — хмуро бросил Арслан, рассеянно глядя на галстуки. — Откровенно говоря, я ждал от тебя другого подарка.

— Чем богаты… — невозмутимо отпарировал Манукян. — Дареному коню в зубы не смотрят.

— Ладно. Черт с тобой, приходи вечером.

— Вот это мужской разговор! — довольный Манукян сел и занялся изучением собственных ногтей.

— А здесь что? — Туйчиев развернул сложенный вчетверо листок, который лежал на галстуке.

— Я же говорил тебе — нагрузка.

Это была квитанция на ремонт магнитофона «Филлипс» № 713428, принятого мастерской от Лялина В. Т.

— Молодец! Нашел — обрадовался Арслан и погрозил ему кулаком. — Ты начинаешь входить в форму, Манукян. Так держать.

Ровно в четыре в дверь заглянула Вера Петровна.

— Арслан Курбанович, Лялины пришли.

— Пусть войдут.

Высокая молодящаяся дама в модной импортной шубе, с красивым, но сильно располневшим лицом, заметно нервничала.

Ее сын, худенький паренек лет пятнадцати, большими серыми глазами с нескрываемым интересом смотрел на следователя.

— Садитесь, пожалуйста, — Туйчиев достал бланк протокола допроса.

— Может быть, мальчика можно оградить? Я сама в состоянии ответить на все интересующие вас вопросы. В его возрасте это такая психическая травма. — Лялина поправила прическу. — Я хотела взять с собой супруга, но он в командировке в Москве. Ведь он директор завода, вы знаете?

— Мама! — умоляюще произнес сын.

— К сожалению, оградить от вопросов вашего сына нельзя. Обещаю, что никаких психических травм он не получит. Но сначала вопрос к вам. У вас был магнитофон?

— Почему был? — обиделась Ольга Дмитриевна. — У нас есть магнитофон.

— Давно купили?

— Месяца два назад, кажется.

— А до этого у вас не было магнитофона?

Лялина замялась. Она зачем-то открыла сумочку, порылась в ней, закрыла снова, посмотрела в окно.

— Можно мне?.. — встрял Лялин-младший, но мать перебила его:

— Подожди. Я сама. Конечно, у нас и раньше имелся магнитофон.

— Какой марки?

— Право, я не знаю.

— «Филлипс», — подсказал сын.

— Где вы приобрели его?

— В комиссионном, около вокзала. Там наш знакомый работает, Брискин.

— Вы его ремонтировали?

— Да, вроде…

— Это квитанция на ремонт вашего магнитофона? — Туйчиев протянул Лялиной квитанцию.

— Наверное.

— Ну, теперь расскажите, где ваш старый магнитофон?

— Мы его продали. — Ольга Дмитриевна смотрела на следователя ясными глазами.

— Кому?

— Совершенно посторонним людям, я их не знаю.

— За сколько?

— Не помню сейчас, кажется…

— Мама! — громко перебил Венька. — Зачем ты так… Никому мы его не продавали, я сейчас все расскажу…

В тот ветреный декабрьский день Венька, забрав из мастерской магнитофон, лениво брел по скверу. Когда первые капли дождя упали на землю, он забежал в телефонную будку. Через мгновение ливень уже хозяйничал на улице, низкие серые облака быстро плыли на запад.

«Светопреставление какое-то, — думал Венька, — и, кажется, надолго». Он повесил магнитофон на крюк под телефоном, порылся в кармане. Двухкопеечной не оказалось, пришлось опустить гривенник.

— Слушаю, — послышался в трубке женский голос.

— Капитолина Андреевна? Здравствуйте. Это Веня. Наташа дома?

— Здравствуй, — ответила Наташина мать. — Ее нет.

— Извините. Я попозже позвоню.

Дверь будки открылась, и рядом с Венькой очутился высокий юноша в синей куртке. Не обращая внимания на Веньку, он протянул руку к телефону. Венька попытался выйти из будки, и только теперь, кажется, парень заметил его. Сузив глаза, он улыбнулся Веньке, загородив собой дверь.

— Подожди, абитуриент. Сначала помолись: сейчас буду бить, — предупредил он и сочувственно добавил: — Ничего не попишешь, так надо.

— Да ты что? Пусти…

Сердце у Веньки застучало быстро и глухо. Предательски выдавая испуг, задрожало левое веко.

— Ладно, — внезапно сменил гнев на милость парень. — Обойдемся без мордобоя. Не правда ли?

Он снял с крюка магнитофон. Затем стянул с себя куртку, больно задев локтем Венькин нос, и завернул магнитофон.

Зажатый в угол, Венька не шевелился, только тяжело дышал.

Парень молниеносно разобрал трубку, вынул мембрану.

— В случае нападения звоните «02», — посоветовал он Веньке и вышел в поток ливня, который уже переходил в снег. Где-то у поворота, увидел Венька, к нему присоединились еще двое ребят, и все вместе они укатили на подошедшем троллейбусе.

— …Я очень жалею, что Веня рассказал вам все, теперь его затаскают по судам, а я буду жить в страхе, что ему отомстят. — На глазах Лялиной показались подкрашенные черной тушью слезы. — Никаких претензий мы не имеем. Прошу занести это в протокол.

«А ведь страх перед грабителями — тоже наша вина. Как часто приходится продираться сквозь это унизительное чувство в поисках истины. И как обидно, что преступник нередко рассчитывает именно на страх, который служит ему панцирем от карающего меча правосудия», — подумал Арслан.

— Ваша позиция вредит не только вам, Ольга Дмитриевна, — в голосе следователя зазвучали жесткие нотки. — Она постоянно травмирует Веню, чего вы так боитесь. — Он помолчал немного и добавил: — С помощью этого магнитофона совершено тяжкое преступление.

Лялина побелела.

— Да, да. И, кто знает, заяви вы об ограблении, может, ничего бы и не случилось. Отсюда и наши претензии к вам, — подчеркнул Туйчиев. — Веня, ты не помнишь, какие записи были в магнитофоне?

— Поп-музыка, несколько шлягеров. Две, нет, кажется, три песни Высоцкого, — вспоминал мальчик. — Пожалуй, все.

— А как насчет классики?

Веня улыбнулся:

— Это и есть классика. А если вы про оперу и симфонии, то зачем их записывать? Их надо понимать. Я не поклонник этого жанра.

— Расскажите подробно, Бражников, что вы делали восемнадцатого января?

Вопрос, заданный Туйчиевым, вызвал у Бражникова удивление.

— Да я же рассказал.

— Ничего, повторите еще раз.

— Утром я поехал за гравием на карьер, по дороге машина закапризничала, часа полтора провозился, пока чинил, потом взял гравий и отвез его по месту назначения, куда и было занаряжено.

— Сколько ходок сделали?

— Одну, больше не успел. Я же говорю, машина сломалась.

— В котором часу вы выехали? — спросил Соснин.

— В девять.

— Где сломалась машина?

— Недалеко от автобазы, километрах в трех.

— Значит, вы проезжали мимо автовокзала после девяти часов?

— Да.

— Пассажиров брали?

— Нет.

— Вспомните, Бражников, может быть, все-таки брали?

— Не брал я никаких пассажиров, — Бражников нервно смял окурок и бросил его в пепельницу. — Не понимаю, чего вы от меня хотите.

— Приходилось ли вам в последние десять дней по каким-либо причинам сворачивать в сторону от дороги?

— Нет, не приходилось. Зачем мне сворачивать?

— Кто, кроме вас, мог ездить на вашей машине?

— На моей машине? Что вы, никто не мог.

— Послушайте, Бражников, ложь еще никому не помогала. Зачем вы ездили в колхоз «Победа»?

— В жизни не был там, — угрюмо сказал Бражников.

— К сожалению, факты говорят обратное.

— Там и гравия никакого нет, для чего мне туда лезть? Я же говорю, гравий брал, больше нигде не был.

— Дело гораздо серьезнее, чем кража гравия. Совершенно ограбление, и на месте происшествия обнаружены следы протектора, принадлежащие вашей машине.

Шофер побелел, лежавшие на коленях руки бессильно упали, он почувствовал, как ноги сразу стали какими-то ватными и чужими.

— Будете говорить правду, Бражников? — Арслан спросил спокойно, не повышая голоса.

Но именно это спокойствие и тихий голос следователя больше всего пугали Бражникова. Чувство страха охватило его. Растерянный и подавленный, он только судорожно открывал рот, пытаясь что-то ответить.

— Непричастен я к этому, — наконец с трудом выдавил Бражников.

— Как ваша машина оказалась в стороне от дороги, на полях колхоза «Победа»?

— Стойте, да ведь… — начал шофер и запнулся. Помолчав, он посмотрел на Туйчиева и, встретив прямой, немигающий взгляд, махнул рукой. — Хорошо, я скажу, только я не виноват… Ведь как получилось… Машина у меня старая, часто ломается, тут еще мотор забарахлил, вот и простоял на приколе дней десять, пока ее латали. А на ремонте, сами знаете, какой заработок. Кое-как перебрал по винтику мотор, отрегулировал — застучало мое авто, стал ездить, да толку нет все равно — покрышки совсем лысые. Я начальнику колонны всю плешь проел, а с него как с гуся вода: нету — и весь сказ. Ну, я сам на поиски пошел, поначалу бесполезно. Водички можно? — Выпив воды, он продолжал: — И восемнадцатого, нет, девятнадцатого января мне повезло: пришел рано утром на автобазу, зашел за гаечным ключом в мастерскую, смотрю, в углу стоят совсем еще хорошие покрышки. Я и «оприходовал» их, вроде украл, что ли. Так это на них, товарищ следователь, кто-то в то место ездил, потом, видно, снял, а я, дурак, взял. Честное слово.

— Не слышали, искал кто-нибудь эти покрышки?

— Я еще удивился, что так гладко сошло. Виноват, конечно, но упаси боже, к такому делу, про которое вы сказали, касательства не имею.

Зазвонил телефон. Говорил начальник ГАИ Камалов.

— На окраине города обнаружена оставленная водителем автомашина ЗИЛ-555 с замерзшим радиатором. Номер машины 66-00, как раз та, которой вы интересовались. Машина у нас. Нужна ли вам помощь в выяснении личности водителя?

— Спасибо, Джавал Низамович, он нам уже известен.

Увидев настороженный взгляд Бражникова, внимательно прислушивающегося к разговору, Туйчиев опустил на рычаг трубку и сказал:

— Пока все, Бражников. Мы проверим ваши показания.

Бражников понурился и вышел.

— Ну что? — обратился Соснин к Арслану.

— Звонил Камалов. Говорит, что Самохин бросил свою машину, ее нашли недалеко от кольцевой дороги.

— Вот как! — удивился Соснин.

— Понимаешь, меня настораживает то, что он сделал это именно после того, как я вызвал его к себе на три. Странно, очень странно, — Арслан задумчиво потер переносицу.

— Что предпримем?

— Давай сделаем так. Сейчас поедем на автобазу. Ты займешься там проверкой показаний Бражникова, а я — Самохиным. Идет?

Соснин молча подошел к вешалке и стал надевать пальто.

Всю дорогу на автобазу Арслана ре покидало чувство безотчетного беспокойства, казалось, он упустил что-то очень существенное. Он мысленно перебирал события последних дней: нет, вроде все шло как они наметили. На мгновение он успокаивался, но тут же необъяснимая тревога охватывала его. Это из-за Самохина, чье поведение было совершенно непонятным. Арслан уже отругал себя, что не сразу вызвал Самохина, хотя и понимал, что вряд ли это могло предотвратить случившееся, если Самохина испугал вызов.

Приехав на автобазу, Туйчиев сразу же взял в отделе кадров личное дело Самохина и попросил вызвать к нему линейного диспетчера.

Быстро пробежал скупые биографические данные: Самохин Алексей Федорович, 38 лет, беспартийный, ранее трижды судим…

Арслан еще раз прочел, когда и за что судим Самохин, и подумал, что хорошо бы посмотреть на его фотографию. Почему-то она не приклеена к листку по учету кадров, как это требовалось. Туйчиев просмотрел все дело, но фотокарточки не нашел. Тогда он вынул из конверта, приклеенного к внутренней стороне обложки, трудовую книжку, и едва раскрыл ее, оттуда выпала маленькая фотокарточка.

Через два часа фотография Самохина была размножена и разослана во все райотделы. Начался розыск.

— Хочешь покататься по городу? — Славка вопросительно посмотрел на Жанну. — У нас еще есть время.

Жанна нерешительно пожала плечами, но Славка уже небрежным взмахом руки остановил такси.

— Куда? — угрюмо буркнул пожилой водитель в форменной фуражке.

— Давайте, шеф, по проспекту, а дальше — на ваше усмотрение, — пропуская вперед девушку, ответил Славка.

Жанна молча смотрела в окно, любуясь неузнаваемо преобразившимся за последние годы городом.

Проспект был широким и величественным. Высокие, стоящие по обеим сторонам здания являли собой талантливый сплав современной архитектуры с национальным стилем и поэтому казались легкими, ажурными, плывущими над городом.

— Красиво, правда? — Славка пристально посмотрел на Жанну. — Я совершил в своей жизни один опрометчивый поступок. — Он увидел в зеркале, как водитель посмотрел на них и тихо добавил: — Какого черта я потащил тебя тогда в музей?

Жанна усмехнулась:

— Значит, судьба.

— Ты знаешь, почему я все-таки хожу с тобой к Саше? Меня больше всего интересует методика очаровывания девушек, которой Алекс, владеет в совершенстве. Учусь у него, хочу обезопасить себя от неудачи, если когда-нибудь влюблюсь… во второй раз.

Они еще покатались, потом вышли из машины неподалеку от дома Рянского.

— Заходите, друзья, — обрадовался Саша. В руках у него была грелка. — Садитесь. Я сейчас… Бабушка болеет. — Он ушел в другую комнату.

Жанна уже не первый раз бывала в доме Рянских. И ее всегда восхищала трогательная забота, которую проявлял Александр к Елизавете Георгиевне.

— Кто там? — донесся из-за приоткрытой двери голос бабушки.

— Это ко мне, бабуля, ребята пришли.

Саша вышел из спальни, закрыл дверь.

— О чем это вы дискутируете? — спросил он.

— Я пытаюсь доказать Жанне, что человек должен быть хорошим: его обязывает к этому человеческое происхождение, — пояснил Славка.

— А так ли это нужно — быть хорошим? — прищурился Рянский.

— Не знаю точно, буду ли я хорошим, — неуверенно ответил Славка, — но знаю одно: надо работать и относиться к людям добросовестно.

— Салага! Сам лезешь в сети. Известно ли тебе, отрок, что требовательная совесть превращается в недуг. Добросовестны, как правило, лишь ограниченные люди. Ограниченность они компенсируют добросовестным отношением… К чему? Цитирую тебя: «к работе и людям». Талантливым, а к таковым я, безусловно, причисляю тебя, просто не остается времени на такие мелочи, как добросовестность. Собирать нектар с тысячи цветов ежедневно! Извини, но это удел посредственностей. Талантливый сразу решает проблему и рубит гордиев узел.

«Он чудный! — восторженно думала Жанна. — Я, кажется, теряю голову. Ну и пусть… Мне никогда еще не было так хорошо».

Как бы почувствовав, что Жанна думает о нем, Александр улыбнулся ей.

— Ладно. Хватит. Давайте лучше выпьем. — Он налил коньяк в крошечные рюмки. — Вино промывает мозги и поэтому полезно. Блоковские пьяницы с лозунгом «истина в вине» на устах — мудрецы, — продолжил Рянский экскурс к истокам алкоголизма.

Ребята выпили.

— Может быть, все пьяницы — мудрецы, но, уверяю тебя, не все мудрецы пьяницы. Иначе не было бы цивилизации, плодами которой, как я погляжу, ты неплохо пользуешься, — возразил Славик.

Александр рассмеялся и налил снова.

— Ты задумывался когда-нибудь о том, что лежит в основе нашей жизни, является ее движущей силой? Не знаешь. Ну, хорошо, я подскажу. В основе жизни лежит компромисс. Прежде всего, мы сами — я, ты — продукт компромисса. — Он подбросил яблоко, ловко поймал его и положил в вазу. — Будучи ребенком, ты идешь на компромисс, жертвуя беспечным детством ради аттестата зрелости, затем в юности жертвуешь чудесными ночами, созданными для любви, в обмен на зубрежку, стипендию, диплом. Потом мы всю жизнь уступаем начальнику, жене. Наконец на финише к нам приходит старая с косой и заключает с нами самый главный компромисс: мы уступаем ей суетную жизнь и получаем взамен вечный покой и блаженство небытия. Потом цикл повторяется.

— Ну и что отсюда следует?

— А следует, дорогой мой, вот что: «Ракетодромами гремя, дождями атомными рея, плевало время на меня, плюю и я на время!» Ведь смерти все равно, с каким итогом я приду к ней, она всем платит одну цену. Значит, надо подороже ее продать, продать красивую жизнь…

«Правильно, — мелькнуло у Жанны, — жить надо только красиво, чтобы все у тебя было».

Славка вскочил, неожиданно для себя налил в рюмку коньяку, залпом выпил.

— А какая это такая красивая жизнь? — с вызовом спросил он.

— О! — Рянский многозначительно поднял указательный палец. — Это жизнь, не знающая неудовлетворенных желаний. Любых! — подчеркнул он.

— Любых? — переспросил Славка. — Значит, мы до-разному смотрим на жизнь.

— А как смотрит мой пылкий оппонент?

Славка на минуту задумался.

— Красивая жизнь та, в процессе которой приносишь пользу людям.

Саша и Жанна в ответ заговорщически переглянулись.

Рянский, насмешливо хмыкнув, предложил:

— Выпьем кофе?

— Нет, мне пора, я, пожалуй, пойду… — сказал Славка.

Его не удерживали.

Закрываясь, дверь больно ударила его в плечо, но он все же успел вскочить в трамвай, который, быстро набирая скорость, помчался по широкому, ярко освещенному проспекту.

До конца маршрута восемь остановок. На одной из них надо выйти. На какой именно, он не знал: это зависело не от него. Значит, садиться не стоит. Он остался на задней площадке, окинув рассеянным взглядом полупустой вагон, углубился в газету. Бои в Лаосе… Международный съезд хирургов… Стройтрест приглашает на работу главного бухгалтера…

Прямо на него шел высокий, очень худой мужчина в куртке и кирзовых сапогах.

— Пожалуйста, ваш билетик, — мягко, но настойчиво повторил контролер.

Куда запропастился этот проклятый билет? Только что держал его в руках.

Сидящая неподалеку девушка с удивлением, к которому примешивалась жалость, посмотрела на него. По-видимому, зайцы в ее представлении выглядели иначе.

Ему вдруг стало нестерпимо стыдно.

— Служебный у меня… — одними губами шепнул он.

— Служебный? — громко переспросил контролер. Пассажиры оглянулись. — Прошу предъявить.

Предъявлять не пришлось. Трамвай остановился, и он увидел, что надо выходить. Бросился к выходу, однако «кирзовые сапоги» преградили ему путь.

— Штраф платите! — схватив его за руку, шумел контролер.

Еще три секунды ушло на то, чтобы бросить на пол вагона заохавшего от боли контролера и выскочить из трамвая.

Он оглянулся, — улица была пустынна, вправо уходил темный узкий переулок. Кажется, туда. Прислушался и не спеша пошел вдоль невысокого забора. По ту сторону что-то загремело. «Пустое ведро», — подумал он. Перемахнуть через забор оказалось делом несложным. Но это было последнее, что он успел: тяжелый удар обрушился ему на голову. Он покачнулся, медленно опустился на колено и рухнул на землю…

— Как чувствуешь себя? — Туйчиев положил на тумбочку пакет с фруктами и склонился над кроватью.

— Хорошо, — одними губами прошептал Танич. — Извините, Арслан Курбанович… Сплоховал я… — он мотнул туго забинтованной головой.

— Ничего, все будет в порядке, — ободряюще улыбнулся Арслан.

— Найдите контролера… Я лежал тут, думал… Насколько позволяет разбитая голова, — Танич поморщился от боли, помолчал. — Наверняка он заодно с ним, с Самохиным…

Арслан удивленно вскинул брови.

— Да, да… Билеты проверил только у двух и пошел прямо на меня, а в вагоне ведь было человек двенадцать… Мимо прошел. — Танич закрыл глаза. — Мочки у него нет на правом ухе… Кирзовые сапоги.

— Я все понял, Лева. Сделаем как надо. Выздоравливай, — он дотронулся до руки Танича. — Ребята большущий привет тебе передают.

Из больницы Туйчиев поехал в трамвайно-троллейбусный трест, зашел в отдел кадров.

По приметам, сообщенным Таничем, начальник отдела, полная женщина с большими усталыми глазами, сразу же поняла, что речь идет о контролере Есипове, и протянула Туйчиеву его личное дело.

— Один из лучших наших работников. Шестнадцать лет на линии, — пояснила она.

Минут через сорок в маленькую комнату, в которой разместился Туйчиев, вошли двое мужчин. В одном из них без труда угадывался Есипов. Он радостно улыбнулся и подошел к следователю, протягивая ему руку.

— А где ваш товарищ? — спросил контролер…

— Наверное, скоро подойдет, — успокоил его Арслан.

— Простите, — сказал второй мужчина. — Я председатель месткома Гафуров. Сотрудников сейчас собирать или позже?

«Что за чертовщина? — удивился Арслан. — Какой-то спектакль», — но ничем не выдал своего удивления.

— Со сбором пока подождем, — ответил он.

Гафуров извинился и вышел.

Туйчиев смотрел на сияющего, как начищенный пятак, Есипова, потирая подбородок.

— Расскажите, пожалуйста, что произошло позавчера вечером в трамвае? — попросил он.

— Охотно. Я помог задержать преступника. Правда, он вырвался и пытался убежать, но его поймали.

— А поподробнее можно?

— Значит, так. Я вошел с передней площадки, там стоял сотрудник милиции.

— Кто?

— Ваш сотрудник, он был в штатском, стоял ко мне вполоборота и смотрел в зеркало, которое в кабине вожатого: ему оттуда весь вагон виден. — Есипов понимающе хмыкнул. — Уголовный розыск, говорит, не поворачивайтесь. Видите, на задней площадке парня в кожаной куртке, газету читает? Это опасный преступник. Попытайтесь задержать. У него билета нет. А мы подоспеем. Ну, я и попытался, — контролер кашлянул и, скривившись, потрогал шею. — Болит ужасно, всю ночь не спал.

— Откуда вам известно, что его поймали?

— А как же, — удивился Есипов, — он мне сам сказал.

— Кто он?

— Ну, сотрудник ваш. Встретил я его вчера часов в восемь вечера, совершенно случайно, у дома свояка, — объяснил Есипов. — Он еще меня не заметил, так я окликнул его. Обрадовался: спасибо, говорит, помогли вы нам очень. Приедем завтра к вам на работу, соберем всех и поблагодарим от лица службы.

— Где живет ваш свояк?

— На улице Ломоносова. А что? — забеспокоился контролер.

Туйчиеву вдруг стало смешно. Он представил себе, как самбист-разрядник Танич бросил через бедро Есипова, как тот ворочался ночью, держась за шею, а утром пришел на работу уверенный, что его будут чествовать. Чествовать за то, что он помешал лейтенанту милиции Таничу задержать преступника! Впрочем, улица Ломоносова — это уже кое-что. Если возьмем там Самохина, то можно и поблагодарить. От лица службы.

Когда они подъехали вечером к дому Туйчиева, Николай предложил:

— А что, если завтра махнуть в горы? На лоно природы.

— Какие горы?! — замахал руками Арслан. — Вечно ты со своими экспериментами лезешь. Я выспаться хочу в выходной.

В половине восьмого утра в квартире Туйчиевых раздался звонок.

К телефону подошла Рано.

— Рано, доброе утро! Глава семьи еще спит?

— Здравствуй, Коля. Что-нибудь случилось?

— Да. Вы едете в горы, — весело зазвучал голос Соснина. — Разве ты не знаешь? Играй подъем, через пятнадцать минут мы со Светой будем у вас.

— В горы? Сейчас? — удивилась Рано. — Первый раз слышу.

Но Николай уже положил трубку.

При слове «горы» Шухрат молниеносно спрыгнул с кровати и подбежал к матери.

— Мам! Я с вами, я с вами, — жалобно заныл он.

— Подожди, — строго сказала она и пошла будить мужа. — Вставай, Арслан. Ты, оказывается, обещал Коле, что мы поедем сегодня в горы. А мне ничего не сказал.

Арслан открыл глаза: «Ну и тип этот Соснин. Сделал вид, что не слышал, как я отказался вчера вечером».

Через час старенький «Запорожец» Соснина с уложенными на багажнике лыжами мчался по загородной трассе. Когда они вышли из машины, их со всех сторон окружил морозный солнечный мир. Справа открылась величественная панорама белых гор, вершины которых уходили в синее небо. Прогретый солнцем морозный воздух слегка пощипывал щеки. Здесь, в излюбленном месте отдыха горожан, было шумно и многолюдно.

— Смотрите, какая прелесть! — воскликнула Светлана.

— А я еще не хотел ехать, — вздохнул Николай, помогая девушке закрепить лыжи. — Спасибо Арслану.

Все засмеялись, а Туйчиев бросил в него снежок.

Вскоре они разделились: Соснин с Рано — более опытные лыжники — поехали по подвесной дороге вверх. Арслан, Светлана и Шухрат остались внизу.

Светлана в кокетливой шапочке, щегольского покроя куртке, из открытого ворота которой выглядывал шарф, была хороша.

«Что-то затягивается у них со свадьбой на неопределенный срок», — думал Арслан, глядя на раскрасневшуюся девушку.

— Не отставай, сынок, — крикнул он увязшему в снегу Шухрату и спросил: — Как дела, Света? Давно я тебя не видел.

— Спасибо, Арслан Курбанович, хорошо.

— На всех фронтах хорошо? — многозначительно уточнил Туйчиев.

— Смотрите, вот они! — вскрикнула девушка, не отвечая на вопрос, и показала заиндевевшей варежкой вверх.

Арслан поднял голову: левее их, с крутогора, на бешеной скорости пронесся Соснин, а вслед за ним Рано.

— Во дают! — восторженно закричал Шухрат и помахал рукой.

Мастерски затормозив на полном ходу, Соснин взметнул белое облачко снега и стал ждать Рано.

Когда все собрались вместе, Арслан с Николаем, пообещав вскоре вернуться, медленно пошли на лыжах по равнине.

— А что, неплохо! — довольно проговорил Туйчиев, отталкиваясь палками.

— То-то! — отозвался Соснин. — А еще сопротивлялся. Это из-за извечного духа противоречия, переполняющего тебя. Как с Самохиным.

— Дух противоречия? — переспросил Арслан и сразу стал серьезным. — Хорошо, тогда давай по порядку. Если допустить, что Бражников говорит правду, то получается следующая картина: грабитель, совершив преступление, уехал. Затем он меняет покрышки на машине. Бражников похищает их и ставит на свою машину, навлекая тем самым на себя подозрение в совершении преступления. — Арслан остановился, набрал пригоршню снега, лизнул его.

Туйчиев и Соснин исходили из того, что, поскольку никто из водителей автобазы не заявил о похищении у него покрышек, это говорило в пользу Бражникова. В самом деле, дефицитные покрышки не могли просто валяться на территории автобазы и, следовательно, кому-то принадлежали. Но поскольку кража этих покрышек Бражниковым никого не обеспокоила, оставалось предположить, что их владельцу было невыгодно заявлять о случившемся, а это, в свою очередь, могло свидетельствовать о том, что они принадлежали преступнику. Более того, кража покрышек вполне устраивала преступника, ибо уводила следствие по ложному пути.

— Стало быть, ты утверждаешь, что Самохин причастен не только к ограблению, но и к взрыву? — наступал на Туйчиева Соснин и в ожидании ответа нетерпеливо забарабанил пальцами по палке.

— Не утверждаю, а не исключаю, — поправил его, Арслан.

— Как же не утверждаешь, если вчера говорил, что как только найдем Самохина, все встанет на свои места. Говорил ты так или нет? — настойчиво требовал Соснин.

— Ну, говорил, говорил, — отмахнулся Арслан. — Сам посуди. 13 января некто передает «подарок» для Калетдиновой, «подарок», несущий смерть. Но в силу обстоятельств, не зависящих от дарителя, цель не достигнута, и тогда на Калетдинову совершается нападение. Я устал, давай постоим.

— Чтобы ограбить? — уточнил Николай и остановился.

— Пожалуй, точнее было бы — убрать, — поправил Туйчиев. — Сила удара, нанесенного ей по голове, да и то, что ее оставили в кустах в стороне от дороги в надежде, что ей никто в скором времени не окажет помощь, говорит как раз за то, что ее хотели убить, а не ограбить. — Арслан подумал с минуту: — А вещи были взяты, чтобы навести на мысль об ограблении. Там сказать, на всякий пожарный, если ее быстро найдут. Кстати, то, что потерпевшую так быстро обнаружили, просто случай.

— А то, что она села именно в кабину самосвала Самохина, разве не случай? — спросил Соснин и тут же, не ожидая ответа, добавил: — Они не знакомы друг с другом! Вот ведь что главное, — в голосе Соснина послышались торжествующие нотки, этот довод представился ему наиболее убедительным опровержением мнения Туйчиева.

— Почему? — нисколько не обескуражившись, спросил Арслан.

— Да потому, что иначе она бы ни за что не села к нему в машину. — Видя, что это не убедило Арслана, Соснин стал объяснять: — Если Самохин является тем лицом, кто заинтересован в гибели Калетдиновой, то они не могут быть незнакомы, иначе откуда у него появляется подобное намерение. Ну, а если они знакомы…

— Я понял тебя, — нетерпеливо перебил его Арслан, — но ты не учитываешь, что в обоих случаях Самохин мог быть лишь исполнителем чужой воли. Ведь есть же у нас на примете один такой сомнительный в намерениях ее знакомый. Пока нам не удалось установить, кто этот таинственный второй Алексей. Или у тебя есть данные, что он не знаком с Самохиным?

Николай отрицательно покачал головой.

— В таком случае, ты должен согласиться с тем, что, будучи лишь исполнителем, Самохин с Калетдиновой, скорей всего, не был знаком…

Мимо прошла шумная ватага лыжников.

— Исполнителем, говоришь? — задумчиво произнес Николай. — Вообще-то это не его амплуа, но возможно… — он нагнулся, поправил крепление, закурил и машинально повторил, думая о чем-то своем. — Возможно… возможно…

— Но ты совершенно прав в том, что Калетдинова могла и не сесть в машину. Это действительно может быть случайностью, но с учетом предшествующих событий, случайность эта выглядит совсем не случайностью. Вот поэтому и говорю, что ограбление Калетдиновой, причинение ей тяжких телесных повреждений, закономерное завершение неудавшегося ее убийства с помощью «подарка». — Пошли назад, а то нам попадет.

— Все это так, — согласился Николай, разворачивая лыжи. — Но ведь есть еще вещи совсем необъяснимые.

— Например?

— Например, — судьба самого магнитофона. — Соснин сделал паузу. — Вот смотри, — он нарисовал на снегу несколько кружков, а сверху написал: «Путешествие магнитофона во времени и пространстве». — 17 октября магнитофон был похищен в числе других вещей из квартиры Рустамовых. — Николай заполнил первый кружок и продолжал: — Несколько дней спустя магнитофон этот оказался у комиссионщика Брискина, который перепродал его любительнице импортных вещичек Лялиной. — Соснин заполнил два следующих кружочка. — 22 декабря неизвестные ребята ограбили сына Лялина и отняли у него магнитофон. Потом… — Николай задумчиво покрутил в руках палку и, пропустив два кружочка, решительно написал в следующем: «Пединститут, 13 января», — и пояснил, показывая на пропущенные кружки: — Где еще блуждал наш неутомимый путешественник с 22 декабря по 13 января, пока неизвестно.

Арслан слушал внимательно, не перебивая.

— Надеюсь, Арслан Курбанович, вам все понятно?

Арслан вопросительно посмотрел на него.

— Непонятно, — вздохнул Соснин. — И мне тоже. Никак не возьму в толк, почему у Самохина оказался магнитофон, который в конце декабря неизвестные мальчишки отняли у Лялина? Какая между ними связь? Что это: сорганизованная рецидивистом Самохиным преступная группа? Чертовщина какая-то. Прямо черная и белая магия, — невесело рассмеялся он и махнул рукой.

Арслан согласно кивнул головой и протянул:

— Загадки… А отгадки ты знаешь? Нет? Жаль. Тогда, может, есть предложения?

— Что здесь можно предложить? — хмуро выдавил Соснин. — Если бы я был начальником, то предложил бы, — его голос зазвучал сухо и официально, — максимально активизировать проведение оперативно-следственных мероприятий по установлению и задержанию Самохина, а также мальчишек-грабителей.

— А в качестве подчиненного? — улыбнулся Арслан.

— То же самое…

Друзья так увлеклись, что не заметили, как подъехали Рано, Света и Шухрат. Нападение было неожиданным и поэтому увенчалось полным успехом. Повалив Николая, Света насыпала ему за воротник целые охапки снега. Рано, натирая снежком нос мужу, приговаривала:

— Будете еще говорить о работе? Будете?

Друзья сдались на условиях безоговорочной капитуляции и заверили, что больше не будут вообще разговаривать.

Возвращались, когда солнце уже сидело на вершине горы, усталые, но довольные.

Шухрат дремал на руках у отца.

— Сотворите божескую милость, товарищ капитан, перекиньте на другой участок, — жаловался Манукян. — Я уже виток вокруг нашей старушки-планеты накатал на этих проклятых троллейбусах. По ночам снится, что меня в компостер засовывают. Между прочим, вы знаете, что там творится в часы пик? Запросто могут придавить при исполнении, рискуете оголить уголовный розыск…

— Не паясничай, — нахмурился Николай. — Катайся дальше.

И Манукян продолжал троллейбусные поездки с Венькой Лялиным — искали грабителей, которые в тот день вскочили с магнитофоном в троллейбус у остановки «Горбольница». Самое трудное заключалось в том, что они могли не обязательно сесть в «свой» троллейбус. Венька не заметил номера маршрута, а здесь останавливались четыре троллейбуса, которые шли в разные конце города. Вот и приходилось ездить по всем направлениям.

Сегодня Манукяну попался «счастливый» билет — «555483». Женя улыбнулся сидевшей напротив девушке в очках. «Интересно, если поцеловать ее, очки будут мешать? Наверное, будут. Тьфу, опять ерунда в голову лезет… Так какова же вероятность встречи? Очень просто: в числителе — количество троллейбусов, умноженное на число остановок. Ну, а в знаменателе? Что в знаменателе? Пассажиры? Разумеется. При таких шансах преступника можно ловить, только имея в руках счастливый билет».

Венька стоял у кабины водителя, изредка бросая рассеянный взгляд на Манукяна.

Перед Туйчиевым сидел Брискин. Немолодой, полный мужчина, с холеным лицом, густой седой шевелюрой, в очках. Сегодня утром внезапная проверка расположенного у вокзала комиссионного магазина выявила семь незарегистрированных вещей, в том числе три каракулевых манто и два импортных транзистора. После проведенной вскоре очной ставки с Лялиной Брискин заговорил.

— Вы знаете, гражданин следователь, я в своем роде рекордсмен: уже много лет не попадался. У меня свой метод — я не у всех беру и не все беру. О, далеко не все! — Брискин приветливо смотрел на следователя сквозь толстые стекла очков. — Суровый урок прошлого, когда меня взяли, извините, с французскими комбинациями, пошел на пользу. Разрешите, — он кивнул на лежащие на столе сигареты.

— Курите, Брискин, — Арслан пододвинул ему пачку.

— Благодарю. Когда я вышел последний раз из колонии, решил — завяжу. Нет, нет, это не оправдание. Можете даже не заносить в протокол, — Брискин снял очки, тщательно потер их белоснежным платком. — Тем более, что не завязал. Стал брать только ценные вещи. Вы себе не представляете, — доверительно сказал он, — как хлопотно пристроить надежно вещь и не оставить за собой шлейфа.

— Вы отвлекаетесь, Брискин.

— Простите, но я должен постепенно настроиться. Такая конституция, иначе я вам нагорожу чушь. Правда требует настроя, ведь мне ее не часто приходилось говорить. А теперь все равно. Лучше конец с ужасом, чем ужас без конца.

— Хорошо, — Арслан улыбнулся одними глазами.

— И что мне помешало завязать? Ни за что не угадаете. Женитьба. Никогда не думал, что придется так мучиться. — Брискин закашлялся и потушил сигарету. — Можете поверить, я не юнец и судьба-злодейка не раз поджидала меня с кирпичом в руках в темных подворотнях. Но на этот раз, — он поднял указательный палец, — мне угрожало одно из самых страшных порождений человеческого бытия — брак. Как пел куплетист в моей молодости: «Дамы, дамы, дамы, дамы, через вас одни лишь драмы». Простите, вы женаты? — спохватился Брискин.

Туйчиев утвердительно кивнул.

— Нет, вы правильно поймите, я не развратник и не проповедую полигамию, но и моногамия, извините, не подарочек. Одно время я даже хотел бросить жену, — он улыбнулся. — Но и здесь собственник победил: боязнь, что кто-нибудь подберет брошенное, была слишком велика. Потом жена умерла, но к тому времени появилась Жанна, и я нашел смысл в жизни.

— Вас за что первый раз судили?

Брискин горестно хмыкнул, пригладил рукой шевелюру.

— Правильнее спросить: из-за кого. Виной всему конкретная историческая личность — Филипп Македонский.

Туйчиев недоуменно посмотрел на Брискина.

— Филипп? Это кто — родственник Александра Македонского?

— Отец. Вычитал я в молодости в книге одной, до сих пор наизусть помню, Филипп Македонский говорил: «Никакую крепость, в которую есть тропинка для осла, нагруженного золотом, нельзя считать неприступной». Люди глупцы: осаждают крепости, ведут подкопы, гибнут в атаках, а, оказывается, ничего этого не надо… Так вот, дал я взятку одному полуответственному товарищу и неплохо нагрел руки, но вскоре все рухнуло. Молодость, неопытность, — вздохнул Брискин.

— Вам не надоело это?

— Простите, не понял… — извиняющимся голосом произнес Брискин.

— Я имею в виду ваш образ жизни, — уточнил Арслан.

Брискин грустно улыбнулся. «Запрячут снова, — подумал он. — Их лозунг: «Мы не мстим, а исправляем». Но ведь я неисправимый, какой же смысл меня сажать. И этот симпатичный следователь верит, что я исправлюсь».

«А он вряд ли выйдет из колонии святым — с нимбом над головой, — думал Арслан. — Наверняка возьмется за старое. Ну и что? Зло должно быть наказано. Предположим, эту часть задачи мы выполним. А как быть с перековкой? Никакая система не дает эффекта, если не будет главного: желания исправиться. Преступник должен захотеть жить по-другому, и мы помогаем ему в этом. Конечно, КПД здесь не стопроцентный, но стремиться к его повышению надо».

— Так, значит, человек, принесший магнитофон, вам хорошо знаком? — возвращаясь к началу допроса, спросил Туйчиев.

— Насколько хорошо может быть знаком человек, который несколько раз приносил мне различные вещи по божеской цене и никогда не называл себя. У нас, знаете, не принято интересоваться анкетными данными «своих клиентов». Все построено на доверии. И только…

— Откуда вы его знаете? Почему он приносил вещи именно вам?

— Его привел мой хороший знакомый, фамилия которого вам уже ничего не скажет. Он умер год назад. Грудная жаба. Но помочь следствию — мой долг, тем более, что этот долг будет оплачен — я «заработаю» смягчающие вину обстоятельства. В детстве я неплохо рисовал. Разрешите листок бумаги. Как я понимаю, мой клиент вас интересует больше, чем я.

Брискин быстро набросал на бумаге что-то и протянул Туйчиеву.

На Туйчиева глядел довольно симпатичный молодой мужчина, с несколько удлиненным лицом. Внизу каллиграфическим почерком Брискина было написано:

Арслан чуть не подскочил на стуле.

— Ну что ж, Брискин, на сегодня, пожалуй, хватит, но, думается, вам есть что еще вспомнить, — Арслан нажал кнопку.

Подойдя к двери, Брискин обернулся и обронил:

— Между прочим, однажды я видел его в районе клуба хлопзавода.

Туйчиев еще раз внимательно посмотрел на рисунок. Он уже не сомневался: на листе Брискин довольно умело изобразил лицо Самохина.

После того, как выяснилось, что Самохин неожиданно оказался тем человеком, который совершил квартирную кражу у Рустамовых, его причастность к взрыву магнитофона, по глубокому убеждению Николая, отпадала сама собой. Соснин уже нисколько не сомневался в том, что путь к выяснению всех обстоятельств покушения на Калетдинову с помощью заряженного аммонитом магнитофона надо начинать с розыска грабителей Лялиной. Только они могут указать на последнего владельца магнитофона.

— Пойми же наконец, — убеждал он Туйчиева, — что Самохин не может иметь никакого отношения к взрыву.

— Почему?

— Да потому, что он продал его Брискину, а Брискин продал магнитофон Лялиной, а у сына ее в декабре похитили его неизвестные ребята.

— Все это верно, но где гарантия, что грабители не связаны с Самохиным и магнитофон, пропутешествовав, не вернулся к нему снова? — не сдавался Арслан.

— Где? Да там же, где гарантия того, что он к нему не вернулся. Ведь Гурина не опознала Самохина.

— Но разве из этого не следует, что Самохин сделал это через кого-то другого?

— Нет! — возмутился Николай. — Это уж слишком! — он нервно заходил по кабинету. — Фантастика! Нельзя же находиться, вопреки очевидному, в плену своих ошибочных предположений. Встать на твою точку зрения — значит, допустить, что Алексей Самохин, будучи, исполнителем воли другого Алексея — знакомого Калетдиновой, в свою очередь, перепоручает дело взрыва еще кому-то. Не чересчур ли? Да зачем, объясни мне, это все понадобилось Самохину?

— Во-первых, любая из выдвигавшихся нами версий есть не более, как предположение, требующее проверки. А во-вторых, заданный тобой вопрос не нов. Мы поставили его перед собой сразу же, как начали расследование. Кому мешала Калетдинова? Увы! Нам и сейчас это неизвестно.

— В общем, вернулись на круги своя, — иронически подвел итоги Соснин.

— Почти, ибо только поимка Самохина, возможно, поможет выяснить, были ли у него какие-либо связи с Калетдиновой, хотя я не могу не согласиться с тобой, что при нынешних условиях его причастность к взрыву сомнительна. Но учти, — заметив торжествующий взгляд Николая, поспешил добавить он, — что раз есть сомнения, то нужна проверка, а не просто отбрасывание Самохина как возможного организатора взрыва.

— Значит, будем его ловить и выяснять…

Николай не скрывал, что доволен. Все же Арслан согласился с ним, что причастность Самохина к взрыву призрачна. И, как бы подтверждал это, Туйчиев подытожил:

— Поймать его надо в любом случае, даже если окажется, что он имеет отношение только к квартирной краже.

— Только к краже? — усмехнулся Николай. — А ограбление Калетдиновой?

Это была ошибка. Он не должен был входить в этот дом. Ведь он шел не на задержание, а на разведку, до сих пор не было известно, где скрывается Самохин, и, памятуя брошенное Брискиным «в районе хлопзавода», он уже несколько дней бродил здесь один, стараясь не привлечь внимания. Но понял свой просчет слишком поздно. Еще не успев закрыть за собой дверь, он получил сокрушительный удар в челюсть. Очнулся Николай, оглушенный и обезоруженный, на полу в очень узкой и темной комнате без окон. Соснин с трудом встал, держась одной рукой за раскалывающуюся от боли голову.

Их было двое, но смотрел он лишь на одного. Самохин тоже с интересом, почти дружелюбно, рассматривал его и вертел в руках пистолет Соснина. Второй, худой и сутулый, сидел на табуретке у стола, уставленного разномастными бутылками.

— Из-за меня влип, бедолага, — сочувственно произнес Самохин. — Ну, ничего, не ты первый. Я лучше думал о вашей службе, а ты как кур во щи. Повидаться захотелось? — Он сощурился. — Что ж, давай погутарим. Слово тебе даю. Последнее слово, — добавил он насмешливо.

Сутулый негромко загоготал:

— Ну, ты даешь!

— Я тоже лучше думал о тебе, Самохин, — сказал Соснин. — Неужели ты мог предположить, что я приду один? Дом окружен, и самое лучшее для тебя — сдать оружие и не брать на душу еще один грех.

Ни один мускул не дрогнул на лице Самохина. Не поворачивая головы, он бросил сутулому:

— Ну-ка, глянь вокруг. Сдается мне, что на пушку лягавый берег. Да поаккуратней, без шума.

Тихо скрипнув дверью, сутулый вышел. Соснин нагнулся, стал зашнуровывать ботинок.

— Марафет наводишь? — подошел к нему Самохин.

Молниеносно перехватив лодыжку Самохина, Николай резко рванул ее влево и вниз, успев нанести удар головой в живот падавшего на него шофера. Подхватив выроненный пистолет, Соснин попятился к окну.

Дверь открылась. Вошел сутулый.

— Заливает он, Леха, кончай разговоры, уходить надо…

— Руки на стену! — зло прошептал Николай сутулому парню. Тот, увидев направленный в грудь пистолет, послушно вытянул вдоль стены длинные худые руки с черными ногтями.

На полу тихо стонал Самохин.

… Возбужденный, держась рукой за скулу и сморщившись от боли, Соснин спросил:

— Ну как? Будем начинать?

— Давай, раз тебе так не терпится.

Ввели Самохина.

Это был плотный светловолосый мужчина, невысокого роста, с правильными чертами лица. Он внимательно осмотрел кабинет, бросил мимолетный взгляд на Туйчиева и стал тщательно изучать свои ладони.

— Почему вы бросили свою машину, Самохин? — начал допрос Туйчиев.

Самохин поднял голову, широко зевнул, прикрывая рот рукой.

— Испугался, — выдохнул он.

— Это вы-то испугались? Вы, который ранил нашего сотрудника и меня чуть не укокошил? — спросил Николай и выразительно потрогал скулу.

— Вызова вашего испугался.

— А нельзя ли яснее?

— Почему же нельзя, — с готовностью отозвался Самохин. — Тут ведь как получилось? Последние дни на автобазе слухи разные ходили: дескать, водителя какого-то, который гравием левачит, милиция ищет. Ну, я, как услыхал такое, мигом развернулся. Почему, спросите. Да ведь грешен: одну машину гравия и я раз налево пустил. — Самохин горестно вздохнул. — Судимый же я! — с надрывом произнес он, ударяя себя в грудь. — Поэтому и дал деру. — Самохин помолчал немного, ожидая новых вопросов, но, поняв, что Соснин и Туйчиев ждут его дальнейших объяснений, горестно закончил: — Глупо, конечно. Машину загубил, всех переполошил, даже домой появиться боялся — родные, наверное, с ума сходят. Короче, дурак дураком. Вы уж сообщите им, так, мол, и так, дурак ваш родич. Одним словом, лукавый попутал, а ущерб обязуюсь возместить.

— Так сколько машин гравия вы всего продали?

— Я же сказал, одну всего, — он наморщил лоб, вспоминая. — И было это в конце декабря, — уверенно добавил Самохин.

— Сами возили или с кем еще?

— Сам, конечно.

— Значит, больше за вами таких случаев не числится?

— Точно.

Было ясно, что Самохин относится к той категории допрашиваемых, которые, по известным соображениям, стремятся как можно меньше рассказать следователю о себе. Будучи же изобличенными в ложности своих показаний, они меняют их, объясняя это забывчивостью, ошибкой или другим каким предлогом. Все же остальное они по-прежнему продолжают упорно отрицать, пока новыми доказательствами не будет установлена их ложь в следующем, новом пункте.

— Хорошо. — Соснин подошел к Самохину. — А теперь расскажите, как брали квартиру Рустамовых?

Самохин вскинул голову и, встретив внимательный и, как ему показалось, насмешливый взгляд Соснина, словно говорящий, что ему все известно, но интересно услышать, что придумал по этому поводу Самохин, хрипло переспросил, стараясь выиграть время и осмыслить линию своего поведения:

— Это что еще за квартира?

— Комсомольская, четырнадцать, — уточнил Арслан.

— Не знаю, о чем говорите, — злобно ответил Самохин.

— Как же не знаете? — Самохин снова встретился со взглядом Соснина. — Там еще магнитофон был, импортный, комиссионщик взял его потом у вас. Вспомнили?

— Отдохнуть бы мне. Голова что-то гудит…

— Хорошо, — согласился Арслан. — Поговорим об этом завтра.

— Почему ты отправил его? — Соснин с трудом сдерживал гнев. — Что за поблажки этому типу?

— Никаких поблажек, — добродушно ответил Туйчиев. — Разве ты не видишь, что он сегодня больше ничего не скажет. Бесполезная трата сил и времени.

Николай продолжал настаивать на том, что Самохина как раз и следовало допрашивать сразу после задержания, «по горячим следам», не дав ему возможности опомниться и подготовиться к допросу.

Туйчиев категорически возражал, доказывая ошибочность такой тактики в сложившейся обстановке.

— Пойми, — убеждал друга Арслан, — Самохин уже с момента побега не исключал возможности своего задержания и поэтому наверняка заготовил более или менее удовлетворительное объяснение своим действиям. Кроме того, он немало передумал за тот час, который прошел со времени его задержания до той минуты, когда он переступил порог этого кабинета.

Арслан подошел к окну и открыл форточку. В комнату вместе со свежим воздухом ворвались звуки улицы. Он потянулся, с удовольствием подставляя лицо прохладной воздушной струе, потом, встряхнувшись, решительно направился к столу.

— Мы провели сейчас нужную, очень нужную, — подчеркнул Туйчиев, — разведку боем, вселили в Самохина сомнения, показав ему, что нам о нем немало известно. А теперь давай готовиться к завтрашнему допросу. Нам предстоит предугадать все возможные выходки и увертки Самохина. — Он сделал паузу. — И пожалуй, главная наша цель — Калетдинова.

Арслан вышел из дома рано. Сначала он хотел пойти пешком, но, увидев, что к остановке подошел почти пустой автобус, изменил намерения. Он сел и закрыл глаза. Как всегда перед сложным допросом, он расслаблялся, чтобы потом, у себя в кабинете, собраться, сконцентрировать в единое целое ум, волю, выдержку и энергию. Ему вспомнились почему-то слова любимого всеми студентами профессора криминалистики Фишмана. Лекции тот читал в свойственной только ему манере: расхаживая по аудитории, он неторопливо, словно рассуждая вслух, а не обращаясь к студентам, говорил:

«Допрос преступника… Одно из многочисленных, но, пожалуй, самых ответственнейших и сложнейших следственных действий. Если хотите, это поединок двух мировоззрений, столкновение двух полярных идеологий. Да, да. Это сражение, и следователь не вправе его проиграть, хотя в своей повседневной борьбе с правонарушителями он часто находится в менее выгодном положении, чем последние. Судить об обвиняемом нужно не по тем чисто внешним признакам, которые зачастую лишь маскируют его подлинное состояние, а по целой гамме прямых и косвенных признаков, черточек, едва уловимых штрихов, дающих возможность проникнуть в тайну человеческой души. Следователь должен научиться видеть «второй план», действительный образ человека, которого он допрашивает… Умный, наблюдательный следователь все это заметит, заметив — поймет, поняв — запомнит, запомнив — сделает необходимые выводы. Защищаясь, преступник может прибегать практически к любым уловкам, ухищрениям, подлости, лицемерию. А вы, мои дорогие коллеги, — внезапно остановившись, обращался профессор к аудитории, — вправе в этом поединке использовать лишь исключительно законные методы расследования. Да, да. Только и только в рамках закона. Что? Неравенство? — задавал он себе вопрос. — Безусловно. И единственно, чем можно его компенсировать, это высокой профессиональной подготовкой. Да, да. Именно это ваше основное оружие, мои уважаемые коллеги, его слагаемыми являются — внимательность, быстрота восприятия, критический характер мышления, позволяющий выделить основное звено, разобраться в противоречиях, правильно оценивать обстановку, проанализировать происшедшие события и понять механизм преступления. Не обладая этими качествами, нельзя всерьез рассчитывать на успех в психологической дуэли с преступником».

Арслан отчетливо видел все трудности предстоящего допроса Самохина: надо было построить допрос так, чтобы сам Самохин восполнил бреши в материале, имеющемся у следствия. А оно, к сожалению, располагало минимумом необходимых доказательств. Прежде всего обращал на себя внимание факт категорического отрицания «левых» ходок восемнадцатого января, затем следы протектора на месте обнаружения Калетдиновой и странная метаморфоза с покрышками на автомашине Самохина, наконец, его побег, и на этом улики кончались. Правда, была еще интуиция, профессиональная интуиция, подсказывавшая, что именно на этом человеке замыкается круг с ограблением Калетдиновой и, возможно, со взрывом, хотя последнее все более казалось проблематичным. Никаких иллюзий Арслан не питал, прекрасно понимал, что интуиция хороша лишь как вспомогательное средство для поиска и сбора доказательств. Делу же нужны только доказательства, и добиться их придется в ходе допроса Самохина.

— …Итак, Самохин, начнем с того, что вы внезапно бросили свою машину. Расскажите подробно, что толкнуло вас на этот шаг, чем он был вызван.

— Я же вчера говорил. Испугался. Можно? — он показал глазами на сигареты.

Арслан пододвинул к нему пачку. Осторожно вынув из нее сигарету, Самохин размял ее короткими толстыми пальцами, закурил и с наслаждением затянулся несколько раз подряд.

— Давайте уточним, — предложил Арслан, — сколько раз и когда вы возили гравий для продажи?

— Один раз, гражданин следователь, в декабре. Число точно не помню.

— Не ошибаетесь? Разве больше не было?

Самохин помедлил с ответом, затем решительно произнес:

— Как на духу, не было больше.

— Ложь, Самохин. Следствие располагает данными, что вы и в этом месяце возили «левый» гравий. Какого же числа были вы на карьере?

Туйчиеву показалось, что после этого вопроса Самохин едва заметно вздрогнул.

— Не был я там.

И тут произошло нечто невероятное для Самохина.

Туйчиев, нарушая вдруг тщательно разработанный план допроса, начал задавать бессмысленные, по мнению Николая, не относящиеся к делу вопросы.

— Ну что ж, а теперь расскажите, как вы совершили наезд? — спокойно спросил Арслан.

Удар был неожиданный и совсем не с той стороны, с какой можно было ожидать. Самохин широко раскрытыми от удивления глазами смотрел на Туйчиева.

— Наезд? Какой наезд? Что вы, гражданин следователь, я знать не знаю и ведать не ведаю ни о каком наезде.

Не менее удивленно глядел на Туйчиева и Соснин. Николай встал за спину Самохина и стал делать Арслану знаки: дескать, что все это значит. Но Арслан, не обращая на него никакого внимания, продолжал уточнять детали какого-то неведомого Соснину наезда.

— Наезд, который вы совершили на девочку восемнадцатого января около Янгикургана примерно в половине одиннадцатого утра.

— Ничего такого не было! — срывающимся голосом выкрикнул Самохин. — Неправда это!

«Арслан совсем с ума сошел, — зло подумал Соснин, — какой еще тут Янгикурган, это же совсем в другой стороне».

— Спокойнее, Самохин. Ваша машина сбила девочку и на большой скорости, не останавливаясь, скрылась. Свидетели происшествия запомнили номер машины 66-00. Сами посудите, откуда бы мы его иначе взяли? Мы лишь ждали, пока вы вернетесь из рейса.

— Как я мог наезд совершить около Янгикургана, если там вообще не был в тот день?

— А где вы были? — быстро спросил Николай, начиная понимать суть тактического хода Туйчиева.

— Как где? На карьер ездил, — автоматически ответил Самохин.

— Вы же только что говорили, что не были там восемнадцатого. Где же правда?

Самохин понуро опустил голову, поняв, что проговорился, глухо произнес:

— Был я там, гравий возил.

— В котором часу?

— Точное время запамятовал, но до обеда был.

— Сколько ходок сделали?

— Одну.

— Гравий возили, конечно, по документации? — усмехнулся Соснин.

— Чего уж там, «левый», — махнул рукой Самохин.

— То, что «левый» гравий вы возили в этот день, мы знаем. Только было это во второй половине дня. Утром же, между половиной одиннадцатого и одиннадцатью, вы были в районе Янгикургана, где и совершили наезд.

— Не был я вообще там в это время. — Самохин судорожно провел рукой по лицу.

— А где же вы были в это время? — Туйчиев настойчиво повторил вопрос. — Ну, где? Кто подтвердит это?

— Григорьев… — отрывисто произнес Самохин и тут же испуганно замолчал. Но было уже поздно.

— Кто это Григорьев и что он подтвердит? — не проявляя охватившего его волнения, спросил Арслан.

— Шофер наш, 67-32 его машина. Встретил я его как раз в это время. — Самохин замолчал и, оживляясь, добавил: — Не доезжая автовокзала.

Когда Самохина увели, Соснин улыбнулся.

— А я не сразу понял, почему ты решил «обвинить» его в наезде.

— Знаешь, Коля, в какой-то момент я почувствовал, что наш план допроса дал трещину: Самохин уходит, как вода между пальцами. Я вдруг понял, что дальше признания факта перевозки «левого» гравия с карьера он не пойдет. А это признание недорого стоит, мы и без того знали, что он там был. Для нас важно было установить другое, кто, когда и где видел Самохина до того, как он приехал за гравием. Ну, я и решил сымпровизировать.

— А вообще неплохо получилось, — перебил его Соснин. — Сам того не ведая, Самохин дал нам существенное доказательство.

— Ты зря празднуешь победу. Самохин же ясно сказал, что встретился с Григорьевым, не доезжая автовокзала, значит, в кабине у него не могло быть Калетдиновой. Самохин тертый калач, вряд ли он признается в чем-либо, не будучи уверенным, что это ему ничем не грозит. Посмотрим, — задумчиво протянул он, резко встал и подошел к Соснину. — Ну, что, сразу будем вызывать Григорьева на допрос или на завтра отложим?

— Только сразу…

Девушка в очках вышла через остановку, и Манукян с сожалением проводил ее взглядом. Они доехали до конечной и пересекли площадь. У газетного киоска встали в очередь.

— Ты, что ли, крайний? — спросил у Веньки кто-то сзади.

От этого голоса Венька похолодел, и у него, как-тогда у телефонной будки, предательски задрожало веко. Венька наконец отважился и поднял глаза. «Да, это тот, только тогда он был без очков». Боясь оглянуться, он украдкой посмотрел на Манукяна так, что тот все понял.

— Не крайний, а последний, — поправил Манукян, отвечая за Веньку. — Чему вас только в школе учат! Ты за газетами? — в свою очередь спросил он у высокого рыжеватого парня.

— Нет, за сигаретами, — удивился рыжий. — А что?

— Зачем в очереди стоять? У меня есть, — похлопал по карману Манукян. — Пойдем, времени в обрез, — он протянул ошарашенному парню удостоверение…

…«Что-то нащупал Женя, — думал Соснин, глядя на нарочито медленно приближавшегося к нему Манукяна. — А здорово он похудел, прямо вешалка ходячая».

— Велика беда — похудел, ты на себя глянь, — усмехнулся ему в лицо Манукян.

Ну, талант у парня! Чужие мысли, как семечки, разгрызает. Но все-таки неприятный осадок от такой прозорливости остается. Соснин поежился.

— Ну, кончай свои телепатичные пасы. Выкладывай, с чем пришел?

— Не «с чем», а «с кем». И не пришел, а приехал… на троллейбусе… — скромно уточнил Манукян и приоткрыл дверь, впуская в кабинет Димку Осокина.

Оторвавшись от вязания, Клавдия Никитична Гурина посмотрела на входную дверь и обомлела: прямо на нее шел он. Сердце у нее бешено заколотилось, спица выпала из рук, но она даже не заметила этого, мысли лихорадочно сменяли одна другую, но все они сводились к одному вопросу: что делать?

«Господи, боже мой, точно — он… И пакет опять у него в руках… Кажется, такой же… Что будет-то? Надобно быстро сообщить, да кому? В милицию позвонить, что ли? Пока проканителюсь со звонком, он и уйдет…» И Клавдия Никитична решила проследить, куда пойдет этот парень, где оставит он теперь свой «подарок».

К ее немалому удивлению, парень не проявлял и тени беспокойства — он деловито шел по коридору. Подойдя к двери с табличкой «Методисты заочного отделения», уверенно открыл ее и вошел в кабинет. Клавдия Никитична несколько минут покрутилась около двери и, наконец, решившись, приоткрыла ее. Она увидела, как парень что-то шепчет на ухо Гале Мефодиевой: самой молоденькой из методистов и очень хорошенькой, а та улыбается.

— Ну, что, Галочка, договорились? — отодвинувшись несколько от Мефодиевой, спросил парень.

— Посмотрим на ваше поведение, — кокетливо ответила девушка.

— Тогда договорились. Хорошее поведение — моя слабость. Значит, на той неделе? — полувопросительно подытожил он. — Побежал я, счастливо.

Мефодиева кивнула ему головой и склонилась над стопкой контрольных работ.

— Слышь, Галка, что это за парень к тебе сейчас подходил? — Клавдия Никитична подсела к столу Мефодиевой и старалась пытливо заглянуть ей в глаза, но та, не отрываясь от контрольных работ, коротко бросила:

— Заочник наш.

— А ты фамилию его знаешь и все прочее? — продолжала допытываться Клавдия Никитична.

Мефодиева удивленно вскинула голову:

— Чего вам, тетя Клаша, дался этот парень?

— Зря спрашивать не стану, стало быть, надобно мне, — решительно потребовала Клавдия Никитична.

— Пожалуйста, — Мефодиева язвительно скривила губы, — если вам так надо, могу сказать.

— Ты, милочка, лучше сама на листочке напиши. — Теперь, после случая с Калетдиновой, Гурина уже не доверяла себе.

Пожав плечами, Мефодиева взяла листок бумаги. Написав, она прочла вслух:

— Левшин Алексей, четвертый курс, физмат. — Протянув листок Гуриной, она не удержалась и съехидничала: — Будут еще вопросы?

— Будут, — уверенно пообещала ей Клавдия Никитична, пряча листок. — Только опосля и не от меня.

— …Левшин Алексей Трофимович, студент-заочник, холост, работает водителем в СМУ «Взрывпрома». Короче, познакомься сам с установочными данными, — и Соснин протянул Арслану справку.

— Та-ак, — выдохнул Туйчиев, прочитав документ. — Интересно, а? — обратился он к Николаю.

— Ты имеешь в виду его место работы.

— Вот именно! — подчеркнул Туйчиев. — Прямо или косвенно, это мы еще уточним, но доступ к взрывчатке он, видимо, имел. При нашей бедности — это уже ниточка.

— Только бы не оборвалась, — вздохнул Соснин.

У двери палаты лечащий врач остановилась и еще раз повторила:

— Значит, недолго и очень осторожно. Ей ни в коем случае нельзя волноваться.

Арслан согласно кивнул головой.

— Не беспокойтесь, Рахима Хакимовна, по первому требованию прервем беседу, — заверил Соснин.

От предстоящей беседы Туйчиев и Соснин не ожидали открытий. По факту ограбления Калетдинова вряд ли порадует сообщением ценных сведений. Собственно, врач предупредила их, что этот эпизод полностью выпал из памяти девушки, и просила не пытаться здесь нажимать, что-либо выяснять. Она опасалась, как бы волнение не ухудшило и без того тяжелое состояние больной. Но Соснину и Туйчиеву крайне важно было с помощью Калетдиновой пролить свет на историю со взрывом магнитофона. Ее окружение, знакомые и, главным образом, недруги, вот что хотели они сейчас выяснить.

— Какие могут быть у девушки-студентки недруги? — еще до беседы недоумевал Соснин. — Да не просто недруги, а такие, которые хотят ее смерти! Нет, мне этого не понять.

Арслан соглашался с ним. Но факты, непреложные и непоколебимые факты, говорили об обратном. Необходимо было выяснить все связи Калетдиновой, установить ее знакомого Алексея, пропустить всех через самый плотный фильтр, и найти ту единственную ниточку, которая сможет привести к преступнику. Без помощи Калетдиновой решить эту задачу было невозможно.

— Калетдинова, — обратилась к больной Юлдашева, — с вами хотят побеседовать следователи. Вы не волнуйтесь, просто им нужно кое-что уточнить, — подсчитывая пульс, объяснила врач.

Девушка открыла глаза, тускло посмотрела на пришедших, но спустя минуту глаза ее пояснели, зажглись, впустили в усталый мозг беспокойный и горячий мир.

— Как вы себя чувствуете, Люция? — спросил Соснин.

— Спасибо. Сейчас лучше. — Она помолчала и попросила: — Зовите меня Люсей.

— Почему? — не понял Туйчиев.

— Так все меня зовут, я привыкла к этому имени.

— Прекрасно, — подхватил Соснин. — Люся так Люся. Имя вполне подходящее.

Больная слабо улыбнулась.

— Скажите, Люся, в чемоданчике были какие-нибудь ценности? — начал Туйчиев.

— Нет, — отрицательно покачала головой Люся.

— Мы так и думали, — ободряюще улыбнулся Соснин. — Припомните, пожалуйста, о чем вы говорили в дороге с шофером?

Калетдинова напряглась, пытаясь вспомнить, но по всему было видно, что это ей не удается. На лице девушки отразилась досада. Врач многозначительно кашлянула. Николай забарабанил пальцами по колену, чуть слышно произнес:

— Все ясно…

— Вы любите музыку, Люся? — спросил Туйчиев, меняя тему.

— Очень.

— А какая вам нравится больше — классическая или легкая?

— Знаете, та и другая, но классическая мне ближе.

— Ходили на концерты?

Соснин понял замысел друга: исподволь подойти к магнитофонной записи и ее владельцу.

— Старалась не пропустить ни одного. Правда, не всегда получалось. Знаете, — оживилась она, — мы ходили даже на отчетные концерты в консерваторию.

— Кто мы? — поинтересовался Арслан.

— Я и… — Люся запнулась, но тут же добавила, — девочки из группы.

— Только ли девочки? — шутливо спросил Соснин.

— Ребята к классике равнодушны…

«А он? — подумала Калетдинова, устало закрыв глаза. — Ему нравилась классика. — При воспоминании о нем, она чуть заметно улыбнулась. — Милый, любимый… Где ты сейчас? Мне так плохо. Помнишь, ты называл меня березонькой, и мир был прекрасен. Почему ты не приходишь? Рассердился… Но разве можно сердиться на любовь? Глупенький…»

— Вам нехорошо? — донесся до нее голос врача.

— Нет, нет. Просто очень ярко светит солнце. Пожалуйста, задерните штору…

Туйчиев вопросительно посмотрел на Рахиму Хакимовну. Она кивнула, разрешая продолжать беседу.

— А кто ваш любимый композитор? — возвратился снова к теме о музыке Арслан.

— Как вам сказать? Каждый хорош чем-то своим.

— Ну, например, магнитофонные записи, пластинки классической музыки вы собирали, отдавая предпочтение каким-то определенным или одному из композиторов?

Калетдинова удивленно вскинула брови:

— Я этим не занималась… Я любила слушать, но не коллекционировать, — пояснила она. — У меня и магнитофона нет.

— А проигрыватель?

— Тоже нет.

— И все же, Люся, я повторяю свой вопрос: какому композитору вы отдаете предпочтение? — Туйчиев настойчиво шел к поставленной цели.

Юлдашева недоумевала.

«И что это они о музыке да о музыке? Можно подумать, что они не следователи, а музыканты. Ведь все ясно: девушку ограбили, чуть не убили — так вот и выясняй. А им какой-то композитор нужен, как будто если она его назовет, то сразу поймают грабителя! Чудеса да и только».

— Пожалуй, Гайдн, — подумав, ответила Калетдинова.

— Прекрасный композитор, — согласился Николай.

— А что вам больше всего нравится у Гайдна? — уточнил Арслан.

— Мне? — переспросила она. — «Прощальная симфония». — Грусть отразилась в ее зеленых глазах, она закрыла их и отвернула голову.

«Тогда внезапно пошел дождь, поэтому мы зашли к нему, — опять нахлынули на нее воспоминания. — Кофе, который он заварил, был так ароматен и вкусен… Потом… Потом он обнял меня и, целуя, сказал: «Закрой, березонька, глаза и только слушай…» Он включил проигрыватель. Какая чудесная была музыка. Не открывая глаз, я спросила: «Что это?» — «Симфония Гайдна, симфония нашей любви», — ответил он и погасил свет… Я осталась у него… Он был сама нежность. А потом… Почему он охладел ко мне? Нет, он ласкал и целовал меня, но это было уже не настоящее, не как прежде… Почему же? Когда это случилось? Да, я сказала ему, что у нас будет ребенок, значит, он теперь мой навсегда… Боже! Что он тогда говорил? Это было кошмарно!.. Ах, да! Он все упирал в материальную обеспеченность, вернее — необеспеченность, свою и мою. Его нельзя было узнать! Я тянулась к нему, а он отталкивал меня… Боже мой! Зачем я только стала угрожать ему? Зачем я сказала, что никогда не избавлюсь от ребенка, никогда не убью свое дитя? Но ведь и в самом деле — я люблю его и хочу иметь от него ребенка. Он испугался, он стал невыносим и потребовал, чтобы я перестала его преследовать…»

Калетдинова открыла глаза. Они были полны слез, гримаса страдания исказила ее лицо. Туйчиев и Соснин уже не сомневались, что избрали правильную нить беседы. Где-то здесь, совсем рядом, лежит разгадка этой истории с симфонией Гайдна, записанной на пленке взорвавшегося магнитофона.

Соснин порывался задать Калетдиновой еще несколько вопросов, — они ведь не выяснили, кто такой Алексей, — но врач была неумолима. Напрасно он шептал Юлдашевой, что хочет спросить совсем о другом, Рахима Хакимовна решительно направилась к двери, приглашая их с собой.

Уже у дверей Туйчиев вдруг повернулся, подошел к кровати больной и, показав на средний палец левой руки, спросил:

— У вас здесь было колечко.

— Семейная реликвия, досталось от бабушки… Бриллиантовое, очень красивое, — вздохнула она и разгладила след от кольца на пальце.

— Где же оно?

— Не знаю, — Люся показала на голову и вяло улыбнулась.

— Арслан Курбанович! — нетерпеливо позвала Туйчиева врач.

— Иду, иду, — отозвался он и приветливо махнул девушке рукой. — Поправляйтесь, мы еще увидимся.

Несмотря на всю очевидность совершенного, ребята отрицали факт ограбления Лялина. Магнитофон отсутствовал, и это вселяло в них уверенность. Их расчет, в общем-то невинно-детский, строился на количественном соотношении доказательств: их трое, а Лялин один. Значит, правда на их стороне и поверить должны им.

И Славка и Колька не раз порывались рассказать следователю всю правду и сбросить с себя тяжкий груз, давивший душу все это время, но их удерживало от этого шага мальчишеское понимание товарищества, и они упорно ни в чем не хотели признаться. Димка же решил твердо: ни слова, а то ему худо придется.

Их молчание задерживало расследование по взрыву. Туйчиеву и Соснину важно было выяснить дальнейшую судьбу магнитофона — в чьи руки он попал потом. Только проследив до конца путь этого злополучного магнитофона, можно было выйти на преступника. Сами мальчики исключались: вахтер Гурина никого из ребят не опознала, связи с Калетдиновой у них никакой не было.

И вместе с тем именно этот магнитофон, который Димка отобрал у Лялина, предназначался в итоге, со своим смертоносным зарядом, Калетдиновой.

Путь к неизвестному, доставившему магнитофон в институт, могли открыть только ребята, но они молчали. Необходимо было срочно выйти из этого тупика.

Арслан собрал их вместе, посадил перед собой, внимательно ощупывая взглядом каждого. Мальчишки смотрели по сторонам, изучая стены кабинета.

— Давайте говорить как мужчины, — предложил Арслан.

Ребята удивленно посмотрели на следователя, а Колька насмешливо спросил:

— А это как же?

— На равных, — спокойно разъяснил Арслан.

Колька заерзал на стуле. Димка продолжал оставаться безучастным и сидел, понурив голову, а Славка недоверчиво заявил:

— Не получится. — И, усмехнувшись, добавил: — Мы же — дети…

— Получится, — уверенно произнес Арслан. — Да и какие вы дети, если школу кончаете? Но мне хотелось, чтобы сейчас, в этот момент, вы успешно сдали самый важный экзамен — на человеческую зрелость.

Арслан поднялся из-за стола, взял стул и подсел к ребятам.

— Слушайте, — решительно сказал он, обращаясь к мальчишкам. — 13 января в пединститут пришел молодой человек. Сославшись на занятость, он попросил вахтера тетю Клашу передать посылку студентке Калетдиновой. В посылке был магнитофон… — От взгляда Туйчиева не укрылось, как при этих словах вздрогнул Димка. Колька закрутил головой, и Славка еще больше вжался в стул. — Это был тот самый магнитофон, который ты, Дима, вырвал у Лялина. Калетдинову не нашли, так как она уехала на каникулы, и потому решили временно сдать его на хранение. Комендант оказался человеком дотошным: пока не проверю исправность магнитофона, заявил он, ни за что его не возьму, быть может, он поломан, а с меня потом будут требовать. Никто не возражал. Но когда магнитофон включили… — Арслан нарочно сделал паузу, внимательно следя за выражением лиц ребят, — раздался взрыв…

Изменившись в лице, Славка вперил в Туйчиева острый взгляд.

— Есть убитые? — срывающимся от волнения голосом спросил он.

— К счастью, нет, но могли быть, и в первую очередь Калетдинова. А вы своим нелепым молчанием по сути помогаете убийце, скрываете, кому и зачем вы отдали отнятый у Лялина магнитофон. Корчите из себя героев, а на деле… Короче, оценку себе попробуйте дать сами…

— Димка! — решительно потребовал Славка. — Расскажи!

Димка в ответ пролепетал что-то невнятное и с мольбой посмотрел на товарища, но Славка был непреклонен.

— Это могу сделать и я, но лучше, если ты сам расскажешь, — посоветовал Славка.

Колька, теребя Димку за колено, быстро зашептал:

— Давай, давай…

Димка растерянно переводил взгляд со Славки на Кольку, ища поддержки, но, не встретив ее, понуро склонил голову. Слезы отчаяния навернулись на глаза, он зло смахнул их. Арслан подошел к юноше, положил руку на плечо и дружелюбно предложил:

— Говори, Дима. Я слушаю тебя.

И Дима заговорил. Быстро и счастливо, словно торопясь освободиться от тяжести не покидавших его в последнее время дум. Он рассказал Туйчиеву в подробностях все-все, ощущая при этом большое облегчение.

Григорьев — высокий, худой мужчина, с большой лысиной и сильно выступающим на жилистой шее кадыком — долго вспоминал, куда он ездил в тот день, и кто из знакомых водителей попадался ему в пути. Наконец он назвал несколько фамилий, в числе которых была фамилия Самохина. Где он его встретил? Возвращался в город и около автовокзала навстречу ему попался Самохин.

— Сколько километров вы проехали от автовокзала, прежде чем встретили Самохина? — спросил Николай.

— Так ведь я его встретил, не доезжая автовокзала, — ответил Григорьев.

— Вы не ошибаетесь?

— Да нет, я хорошо помню это. Я еще не доехал до автовокзала, как у меня машина забарахлила. Чихала, чихала и остановилась. Ну, думаю, бензопровод опять засорился. Вылез я из кабины, и в этот момент как раз мимо меня Самохин проезжал. Он притормозил свою машину и спросил, не нужно ли помочь.

Друзья переглянулись, с трудом сдерживая волнение. Если Григорьев не ошибается, то это означает, что к моменту его встречи с Самохиным последний уже миновал автовокзал, ведь автомашины обоих водителей двигались навстречу друг другу.

Вот она, решающая минута! Арслан задает Григорьеву вопрос, от ответа на который так много зависело.

— Был ли у Самохина в кабине пассажир?

— Женщина была какая-то. В красном пальто, — уточнил Григорьев.

— Вы хорошо рассмотрели ее? Сможете узнать?

Григорьев неопределенно пожал плечами.

— Если увижу, возможно, и узнаю. Точно сказать не могу.

Соснин разложил на столе веером около десятка фотографий.

Григорьев внимательно вглядывался в каждую из них, но на одной задержал взор и после небольшого колебания протянул Николаю фото Калетдиновой.

— Вот эта женщина, по-моему, была в кабине Алексея.

Да, это была удача, настоящая удача! И как ни казалось парадоксальным, никто иной, как сам Самохин вложил в руки следователя оружие против себя. Конечно, ночью, лежа в камере, готовясь к допросу, он перебирал в уме все возможные варианты вопросов, на которые должен подготовить нужные ответы, и все же следователь сумел пробить брешь в его позициях. У обескураженного обвинением в совершении наезда Самохина сработал рефлекс самозащиты — пытаясь доказать свое алиби, он невольно предоставил в распоряжение следствия доказательство своей причастности к ограблению Калетдиновой. Правда, он быстро спохватился и попытался тут же убедить следователя, что встреча с Григорьевым произошла до того, как он достиг автовокзала. Он надеялся, что Григорьев забыл о месте их встречи или просто не припомнит, была ли в машине Самохина пассажирка. Все это, разумеется, могло быть, но вышло иначе: расчет Самохина не оправдался. Расследование ограбления Калетдиновой вступило в последнюю фазу. Предстояло дать Самохину решающий бой.

Вызванный на допрос Самохин держался внешне спокойно. Лишь изредка он бросал мимолетные взгляды то на Туйчиева, то на Соснина.

«Ничего, ничего, — думал про себя Арслан, — спокойствие-то твое напускное, и стоит оно тебе немало, но только о Григорьеве мы поведем речь в самом конце. Посмотрим, чьи нервы сильнее».

Расположившись на стуле напротив Туйчиева, Самохин попросил разрешения закурить. Несколько раз глубоко затянувшись, пристально посмотрел Туйчиеву прямо в глаза. Не отводя взгляда, Арслан спокойно спросил:

— Расскажите, Самохин, когда и сколько раз вы возили «левый» гравий с карьера?

На какой-то миг в глазах Самохина промелькнуло недоумение. «Ага! — с удовлетворением отметил про себя заметивший это Арслан. — Не ожидал такого начала!» Вслух же он, не меняя интонации, продолжая свой вопрос, уточнил:

— Постарайтесь припомнить даты.

— Эх, была не была, — махнул рукой Самохин, — один раз всего, но не в декабре, а в январе.

— Вы опять, Самохин, говорите неправду. Восемнадцатого января вы сделали два рейса, причем оба «левые». Это обстоятельство нам доподлинно известно. Вот, можете познакомиться с показаниями Лоскутова по этому вопросу. Надеюсь, знакомство с Лоскутовым отрицать не будете?

Самохин даже не сделал попытки заглянуть в протянутый ему Туйчиевым протокол допроса. После небольшой паузы он медленно произнес:

— Зачем же спрашивать, если знаете…

— Хотим узнать, в каком объеме сохранилась у вас честность.

— Какая уж там честность. Я же не маленький, знаю, что за три машины другая статья положена. Повторность, так, кажется, у вас это называется? — Самохин усмехнулся и с раздражением продолжил: — За три машины срок побольше небось, а мне не все равно, сколько отбывать. Не все равно, понимаете! — вдруг с яростью выкрикнул он. — Ну, да ладно, ваша взяла. — уже вяло, как-то сразу сникнув, закончил Самохин.

— Вот и хорошо, что признались, — Арслан не скрывал удовлетворения. — И самому легче стало. Правда ведь? Я по себе знаю, если что скрываешь, то очень тяжело на душе. А расскажешь — и полегчает. Так. Давайте теперь запишем в протокол ваше признание.

Взяв ручку, Арслан склонился над протоколом, но вдруг поднял голову и, будто что-то вспомнив, обратился к Самохину:

— Между прочим, чуть не забыл. Вы оказались правы, Самохин. Григорьев действительно подтвердил, что встретил вас восемнадцатого. Значит, в Янгикургане в это время вы не были, наезд совершил кто-то другой. Ну, ничего, найдем и его. — Туйчиев выдержал небольшую паузу, глядя на повеселевшее лицо Самохина. — Кстати, почему ваши покрышки оказались на машине Бражникова?

Самохин, провел ладонью по лицу, на миг прикрыв глаза. Затем, глядя куда-то мимо Арслана, устало ответил:

— Эх, семь бед — один ответ. Продал я их, гражданин следователь. Продал Бражникову. У меня еще мои старые были не так уж плохи, и я решил немного подзаработать, вот и продал их Бражникову.

— Когда это было?

— Или в конце сентября или в самых первых числах октября, но скорей всего в сентябре.

— А точнее?

— Точнее не могу сказать. Да вы, гражданин следователь, сами, наверное, точнее знаете. Вы ведь все знаете, — с явной издевкой ответил Самохин.

— Вы правы. Мы знаем это. Только не продавали вы их Бражникову. Просто подкинули ему, зная что ему нужны покрышки. Сделали же вы это девятнадцатого января, Самохин. А теперь расскажите, почему вы так поступили? — спокойно и твердо спросил Туйчиев.

Самохин ничего не ответил.

— Может быть, вы объясните, почему сделали это именно девятнадцатого января, а не раньше или позже?

— Не знаю.

Самохин избрал, своеобразную тактику: там, где он считал, что может сказать что-либо в свою защиту, — он говорил. Если же вопрос ему не нравился, то он молчал или, в лучшем случае, отвечал односложно: «Не знаю».

— Придется вам помочь. Вы прибегли к этому трюку, чтобы отвести от себя подозрение и бросить тень на Бражникова. Вот они — следы протектора вашей автомашины, — Арслан протянул Самохину фотоснимки. — Ну как, припоминаете?

Взглянув на фотоснимки, Самохин изменился в лице и спросил:

— Откуда видно, что это следы протектора именно моей автомашины?

— Из заключений экспертов, Самохин. Можете ознакомиться. Согласно заключению экспертизы следы протектора шин на месте преступления оставлены колесами вашей машины. Вот заключение химической экспертизы: обнаруженная на растущем неподалеку дереве краска идентична краске вашего автомобиля: дерево вы задели бортом, когда уезжали оттуда. Так кто был с вами в машине?

Самохин помолчал, а затем раздраженно ответил:

— Никуда я не ездил. Кто там на моей машине был, не знаю.

— Тогда вы, наверное, помните пассажирку, которую восемнадцатого января привезли в это место?

Арслан показал фотографию места, где обнаружили Калетдинову.

— Никаких пассажиров я не возил.

— А вот Григорьев даже сумел ее опознать. Вот она, посмотрите. — Арслан вынул из ящика стола и придвинул к Самохину фотокарточку Калетдиновой. — Узнаете свою пассажирку?

Самохин долго рассматривал фото, затем ознакомился с показаниями Григорьева, только после этого он произнес:

— А-а, вспомнил, в самом деле, около автовокзала подобрал одну девушку, просила очень. На каникулы, сказала, едет.

— У нее были с собой вещи?

— Чемоданчик был. В общем, довез я ее до райцентра, там она и вышла.

— Опять, Самохин, лжете. Не довезли вы ее до райцентра. Я напомню вам, как это было.

Туйчиев, не торопясь, будто присутствовал при этом, стал рассказывать о том, как Самохин завез Калетдинову в сторону от дороги с целью ограбления, как она сопротивлялась, и он ударил ее монтировкой по голове.

— Вот протокол. Потерпевшая опознала вас по фотографии. Дальше будете рассказывать сами и не забудьте про бриллиантовое кольцо.

Самохин молчал.

— Что же вы молчите, Самохин? Или нечего сказать?

Наконец. Самохин прерывающимся голосом выдавил из себя:

— Хватит. Да, я все сделал…

Во время допроса Левшин вел себя странно: он то становился рассеянным, то, точно собираясь с силами, чрезвычайно внимательным. Он беспрестанно путался в показаниях, особенно в подробностях, связанных с передачей подарка, но в одном оставался постоянен.

— Это недоразумение, — твердил он. — Калетдинова мне ничего плохого не сделала, зачем же мне было так поступать? Я только передал магнитофон, выполняя просьбу неизвестного мне мужчины.

С необычайной легкостью он мог свидетельствовать и «за» и «против» себя, и это заставляло насторожиться, потому что было непонятно, зачем ему это, если он не признается в главном.

— Значит, Левшин, свое знакомство с Калетдиновой вы не отрицаете? — еще раз уточнил Туйчиев.

— Разумеется.

— Расскажите о ваших отношениях, — попросил Арслан.

Левшин надолго замолчал.

— Это были хорошие отношения, — наконец произнес он и грустно улыбнулся. — Мы встречались около двух лет, — он снова умолк.

— Я слушаю вас, Левшин, продолжайте.

— Все не так просто… Где-то с полгода назад нашей дружбе пришел конец.

— По чьей инициативе?

— Не по моей.

— Она стала встречаться с другим?

— Не знаю.

Когда же Левшин, улыбнувшись, признался, что, конечно, при необходимости он мог бы раздобыть у себя на работе немного взрывчатки, это совершенно обескуражило Туйчиева.

«Что за странный тип? — думал Арслан. — Неужели он не понимает всей серьезности своего положения. Надо же! С Калетдиновой он встречался, потом разрыв; заряженный магнитофон в качестве подарка для Калетдиновой вручает Гуриной именно он; взрывчатку нужно достать — пожалуйста, и это он может… А главное, у него есть далеко не абстрактное основание мстить Калетдиновой: ведь его отвергли. Неужто он так хитер и дальновиден, что правдиво рассказывает нам отдельные детали, не сознаваясь в главном, понимая, что мы больше ничем против него не располагаем? В кошки-мышки играет с нами! Тоже мне любитель острых ощущений! Может быть, у него такая авантюрная натура! Не похоже. Очень уж он простодушен. Тонкая игра? Вряд ли. В чем-нибудь он бы себя разоблачил, мы же его буквально со всех сторон прощупали… Что же тогда? Тогда остается одно: он говорит правду. Был, выходит, некий незнакомец, попросивший его выполнить небольшую просьбу, тем более, что Левшин сказал ему о своем знакомстве с Калетдиновой. В самом деле, почему не мог Левшин быть таким промежуточным звеном в преступном замысле гражданина ИКС, если только он вообще существует? Оказал любезность, ничего не зная, ни о чем не ведая. Хорошо, пусть так. А если все же месть? Но мало ли расстаются юношей и девушек? Что ж, убивать за это? Чепуха. Тогда какой же мотив, каковы побудительные причины? Пусто… Выходит, должно было совершиться безмотивное убийство, но зато столь тщательно подготовленное… Да это же, как говорится, сапоги всмятку… Ладно, продолжим по порядку. Во-вторых, зачем Левшину было показываться у себя в институте, где он учится и где его все знают.

Мало-мальски разумный человек на это не пошел бы.

…Значит, Левшин в этом деле лицо случайное, на его месте мог при известных обстоятельствах оказаться любой другой студент, к которому ИКС обратился с подобной просьбой. Самохина он не опознал, стало быть, надо искать дальше. Неужели Николай прав и Самохин не причастен к взрыву?»

— Скажите, Левшин, а не кажется ли вам странным, что незнакомец обратился к вам, — продолжил допрос Туйчиев. — Разве он сам не мог передать адресату свой подарок?

— Конечно, — согласился Левшин. — Только, знаете, он очень спешил. Билет мне показывал на самолет, и машина его ждала…

— Какая машина? — перебил его Туйчиев, потому что о машине Левшин упомянул впервые.

— Такси… Номер вот не запомнил… Собственно, я и не собирался запоминать его: мне ни к чему это было. Он страшно торопился, — зачем-то опять повторил Левшин. — А я шел в институт… Вот так и вышло…

Туйчиев внимательно следил за выражением лица Левшина, но, казалось, каждая его черточка излучает правдивость.

«Чертовщина! — ругнулся про себя Арслан. — С него можно ваять скульптуру «Искренность». Но где же правда? Как добраться до нее?»

На допросе у Туйчиева ребята рассказали…

…Вырвав у Лялина магнитофон, Димка почувствовал себя настоящим героем. Подойдя к ребятам, он снисходительно посмотрел на Славку и Кольку, которые опешили и растерянно таращили на него глаза, оценивающе похлопал по крышке и поднял указательный палец.

Первым пришел в себя Колька. Он внимательно стал рассматривать магнитофон.

— Хорошая машинка, — прицокнул он языком.

Димка горделиво выпрямился: «Знай наших!»

— Зачем это ты?.. — отчужденно спросил его Славка. — Не знаешь, что за это бывает? Мало тебе было скандала с классным журналом, так еще и это!

— А что? — задиристо ответил Димка.

— А то, что это уже не школьные шалости, а знаешь чем пахнет?!

Но Димку уже несло, он не мог остановиться и упивался тем, что сумел ошеломить ребят своим поступком, еще раз доказать свою значимость. Никто из них не осмелился бы на такой шаг, а вот он, Димка, «Шкилет», открыто продемонстрировал свою смелость. И хотя на душе было не совсем хорошо, особенно от Славкиного вопроса, но Димка решил не поддаваться этому чувству.

— Мы тоже любим хорошие магнитофончики, — процедил он сквозь зубы, давая понять, что ему все трын-трава. — Может, съездим к Саше, он сегодня дома? — предложил он и, видя, что Славка продолжает молчать, вызывающе спросил: — Или, может, в милицию сообщить хотите. Тогда валяйте…

— Я товарищей не выдаю, — зло оборвал его Славка. — Поехали к Сашке!

Ребята быстро перебежали через дорогу к остановке и вскочили в троллейбус.

Они не ошиблись: Рянский был дома. Поздно ночью он прилетел из туристической поездки в Ленинград, куда ездил в качестве сопровождающего, и поэтому сегодня на работу не пошел.

— Ну, племя молодое и знакомое, не искрошились ли ваши уже не молочные зубы о гранит науки? — встретил он ребят.

— Новые записи есть? — деловито осведомился Димка.

— Чего, чего? — удивился Рянский.

— Записи хорошие, говорю, есть? А то надо проверить один аппарат.

С этими словами Димка торжественно поставил на стол магнитофон, который до этого держал за спиной. Саша удивленно посмотрел на ребят и отрывисто спросил:

— Это чей «Филлипс»?

— Наш, — небрежно бросил Димка.

— То есть чей это ваш? — не понял Саша.

— Да Димкин он, — поспешно вставил Колька.

— А-а, — понимающе протянул Рянский, — тетя из Америки прислала любимому племяннику.

— Какая тетя? — не понял Колька. — Димка сейчас одного теленка-ребенка в телефонной будке зажал… И он ему…

— И он на память оставил мне магнитофон, — стараясь сохранить невозмутимость, закончил Димка.

Рянский на мгновение онемел и вопросительно уставился на Славку. Тот кивнул, подтверждая…

Зло сощурив глаза, Рянский подошел к Димке и, схватив его за подбородок, запрокинул ему голову назад, процедил сквозь зубы:

— Ты давно был на приеме у психиатра, ребенок?

Колька хихикнул.

— Кретин! — тихо, но жестко сказал Рянский. — Любишь хорошие вещички, грабишь средь бела дня и с награбленным прешься ко мне? Подвести меня под монастырь хочешь? Ну-ка, бери свой магнитофон и убирайся! А когда за тобой придет милиция…

— Зачем милиция? — испуганно забормотал совсем растерявшийся Димка.

— Это они тебе сами объяснят, а пока — гуд бай, мой бесстрашный грабитель. Кстати, попробуй сообразить, хотя это, вероятно, очень трудно для тебя, что пользоваться этим магнитофоном, а тем более прийти с ним домой в ближайшие десять лет не совсем безопасно… — С этими словами он подтолкнул Димку к двери.

Страх обуял Димку, зажал его в клещи так, что подогнулись колени. Он с мольбой и надеждой смотрел на Рянского.

— Саша, Саша… — только и бормотал он.

— Иди, иди, — властно приказал тот.

— Что же мне делать? — взмолился Димка. — Помоги, пожалуйста, я же не знал, не подумал… Больше никогда… Поверь…

— Я, кажется, ясно сказал, — отмахнулся от него Рянский. — Бери магнитофон и топай домой, не заставляй ждать представителей власти.

Димка был опустошен и раздавлен. Поступок, смелостью и дерзостью которого он только что гордился и кичился перед ребятами, показал, оказывается, еще большую его никчемность. Страх перед наказанием надвинулся на него черной тучей. Слезы отчаяния брызнули из его глаз, он с мольбой и надеждой смотрел на Славку и Кольку.

Славка за все это время не проронил ни одного слова. Глупый, по его мнению, поступок Димки удивил его, но Димку, такого беспомощного, плачущего, ему было сейчас искренне жаль.

— Ему надо помочь, Саша, — глухо проговорил он.

— Ладно уж, — смилостивился вдруг Рянский. — Только в силу моих добрых чувств к вам! Оставьте аппарат. И забудьте вообще, что он существовал…

— …И вы оставили его у Рянского. А потом, потом видели вы когда-нибудь этот магнитофон у него? — выслушав Димкину «исповедь», спросил Туйчиев.

— Никогда! — в один голос ответили ребята.

Свойственная Рянскому двойственность ярко проявлялась в ходе допроса. Временами он становился наивно-простодушен, прикидывался эдаким рубахой-парнем. Охотно, с ненужными подробностями рассказывал о знакомых девушках, чувствовалось, что он гордится своим успехом у них. На эту сторону его жизни Туйчиев и Соснин обратили внимание во время обыска.

Один из углов комнаты Рянского оказался завешанным цветными фотографиями женщин. И в этом углу, среди десятка женских лиц, в центре, улыбалась с фотографии Жанна. На свою необыкновенную любовь к ней он делал особый упор и даже сетовал на то, что свадьбу приходится отложить до окончания ею школы.

Но по мере углубления задаваемых ему вопросов, он становился все более внимательным и хитрым, старался предугадать каждый следующий ход следователя.

— Вы забыли, Рянский, рассказать еще об одной вашей знакомой, — прервал его любовные излияния к Жанне Туйчиев.

— Вполне возможно, — широко улыбнулся Рянский, — ведь их было немало. — Он вздохнул и скромно потупил взор.

— Да, но эта знакомая совсем недавняя. Как же вы могли о ней забыть? Странно…

— Недавняя, говорите? — переспросил он и, задумчиво сощурив лоб, сделал вид, что старается вспомнить. Потом развел руками: — Простите, не знаю, о ком речь.

— А Калетдинова? — быстро спросил Соснин.

Легкая тень испуга, не ускользнувшая от Арслана и Николая, пробежала по лицу Рянского, но он тотчас же небрежно бросил:

— О, это ничтожный эпизод в моей жизни. Так, мимолетное знакомство.

— Так ли? — спросил Туйчиев, и под его пристальным взглядом Рянскому стало не по себе.

Когда же Соснин, обращаясь вовсе не к нему, а к Туйчиеву, высказал твердую уверенность, что он сейчас все вспомнит и напоминать ему не придется, Рянский понял, что связь с Калетдиновой скрыть не удастся. Он лихорадочно стал обдумывать, как ее лучше преподнести, но в это время Туйчиев положил перед ним фотографию Калетдиновой, повернув ее обратной стороной, где ее рукой было написано:

— Вы понимаете, что покушались на убийство двух человек? — Туйчиев сделал ударение на последних словах. — Один из них ваш будущий ребенок. Второй — мать ребенка.

— Это еще надо доказать, — ощетинился Рянский. — И чей это ребенок, я не знаю…

— Бросьте, Рянский! Вы уже доказали все своими действиями. Вы остановили у института Левшина, который, кстати, вас тотчас опознал, и попросили передать магнитофон Калетдиновой. Вот, ознакомьтесь, — Туйчиев протянул Рянскому заключение эксперта. — Экспертиза пришла к выводу, что запись на обрывке магнитофонной ленты произведена с обнаруженной у вас при обыске пластинки с «Прощальной симфонией» Гайдна. На пластинке имеется характерная щербинка…

Рянский внимательно прочел заключение, вытер ладонью выступивший на лбу пот.

— А вот еще одно заключение эксперта. Магнитофон был перевязан бельевой веревкой, остатки которой также найдены у вас дома.

— Люся жива, я знаю. Она ведь жива? Я не хотел ее смерти, не хотел ее смерти, не хотел. Вы все неправильно формулируете…

— Не хотели смерти? — переспросил Туйчиев. — Чего же вы хотели?

— Не знаю… Понимаете, она угрожала… Сказала, что никогда не избавится от ребенка. Никогда… Но я не хотел ее смерти. Просто, думал: взрыв, случайность, могут быть какие-нибудь увечья… Она сама решит, что ребенок не нужен… Что она не может теперь быть моей женой… увечная. Поймите, я не хотел ее убивать. Я ведь любил ее… — Рянский уронил голову на грудь, замер.

— Да, она жива, — подтвердил Арслан, — но это, если можно так выразиться, не ваша заслуга. Что касается любви к ней, то, согласитесь, несколько необычна форма ее проявления. Вы правы в одном, что ваша цель — женитьба на Жанне Брискиной. Все остальное — ложь. Вы шли к своей цели путем, который казался вам самым простейшим. Убрать с дороги человека, который мешал осуществлению плана.

Здесь Рянский сделал протестующий жест.

Туйчиев сделал паузу и продолжал:

— Люся Калетдинова — вот единственная преграда на пути к желанному результату. Ведь она беременна, ждет ребенка, вашего ребенка, Рянский. Это препятствие, помеха на пути. Вы просили, умоляли, чтобы она избавилась от будущего ребенка, наконец, угрожали ей, но безуспешно. И тогда у вас зреет чудовищный замысел. Вы покупаете у Вадима Рыбакова, работающего во «Взрывпроме», — с которым, кстати, вы познакомились во время туристической поездки, — два детонатора и патрон аммонита. Можете ознакомиться с показаниями этого браконьера… — Арслан протянул Рянскому протокол допроса. — К тому времени у вас уже был магнитофон, похищенный ребятами. Магнитофон, хозяин которого, по вашему мнению, уже никогда не отыщется. Остальное — дело техники. Вы вмонтировали взрывчатку и детонаторы в магнитофон. Вот сделанная вашей рукой схема взрывного устройства, перечерченная из книги «Взрывное дело» и забытая вами в этой же книге. Вы говорите, что не хотели смерти Калетдиновой? Но разве то, что вы задумали, не преступление?

«Арслан выходит на финишную прямую, — думал Соснин. — Посмотрим, что теперь станет придумывать Рянский. Скорей всего станет изворачиваться, попытается представить себя чуть ли не жертвой домогательств Калетдиновой. До чего же это противно!.. Омерзительная личность… Надо же! Во имя обогащения — пойти на убийство! Да хоть бы и на увечье человека… И кого? Неужели все это следствие таких черт его характера, как индивидуализм, эгоизм, стяжательство, жажда обогащения? Арслан в этом убежден. Но откуда у Рянского, молодого человека, частнособственническая психология, на которую так напирает Арслан?»

Накануне они долго разговаривали с Туйчиевым в поисках ответа на все эти вопросы.

— Нет, ты мне объясни, — горячился Соснин, — откуда у этого парня, который родился в наше время, который само слово «капитализм» узнал из учебников, откуда в его сознании появились пережитки прошлого?

— Ты сбрасываешь со счета его ближайшее родственное окружение, в котором он рос.

— Да, семейка у него была отменная, — усмехнулся Николай, вспоминая «беседы» с бабкой Рянского. «Последняя могиканша» — так окрестил ее Соснин. Вот уж кто был воинствующим носителем старых взглядов, традиций и представлений!

— Именно в этой среде происходило его нравственное формирование, — продолжил свою мысль Туйчиев. — Чему же тут удивляться?

— Да, — задумчиво произнес Николай, — благодатный материал… Как часто все же некоторые отмахиваются, а подчас и иронизируют по поводу влияния буржуазной идеологии, особенно на молодых людей, не имеющих идейной закалки и нравственной стойкости, а ведь Рянский — ярчайший тому пример? А?

— Верно, — согласился Арслан и, по привычке потирая кончиками пальцев переносицу, словно рассуждая вслух, добавил: — Видишь, «красивой», бездумной жизни в окружении «шикарных» вещей хотелось ему, а все, что этому мешает, — прочь! А вообще-то, — с минуту подумал он, — то, что совершил Рянский, имеет в своей основе комплекс причин, но решающей все же…

— …Является семья, — закончил за него Николай и, вынув записную книжку, быстро нашел нужную страницу. — Вот послушай…

— Кто на сей раз? — насмешливо спросил Арслан.

— Макаренко, — не обращая внимания на тон друга, ответил Соснин и прочел: — «Воспитывает все: люди, вещи, явления, но прежде всего и больше всего — люди. Из них на первом месте — родители…»

— Это точно. Взгляд человека, его убеждения и отношение к жизни закладываются в семье, — согласился Арслан.

«Конечно, — думал Соснин, — что хорошего можно было ожидать от Рянского, если он долгие годы видел постоянное стремление бабки и матери к узколичному благополучию, тоску по прошлому, зависть, лицемерие, жадность, способность совершать бесчестные поступки, лишь бы добиться личной выгоды? Разве все это не лежит в основе многих преступлений? Что же тогда надо? Вовремя распознать, поставить заслон? Да, конечно. Но кто должен все это делать?»

Педсовет обещал быть бурным. Обсуждению подлежало совершенное десятиклассниками преступление. Такого на памяти Владимира Сергеевича за долгие годы директорствования не бывало. И сейчас, возвращаясь домой, он мысленно вновь и вновь перебирал происшедшее.

Готовя педсовет, директор мучительно искал ответ на основной вопрос: что, как и где просмотрела школа. Ему понравился тот нелицеприятный разговор, который состоялся. Хотя, конечно, были и попытки свалить все на извечные объективные причины: перегруженность школьной программы, чрезмерную наполняемость классов, на семью, наконец.

«Семья и школа, — думал Владимир Сергеевич, — да, конечно, семья, школа, улица — это компоненты, существенно влияющие на формирование личности. Но почему из них нередко выпадает сама личность? Для нее не оказывается места в этой схеме. Парадокс, но все правильно. Мое во мне. Так уж повелось, что ответственность за недостатки в воспитании некоторые родители целиком возлагают на школу, а последняя на родителей. А ведь все прекрасно понимают: нужен единый фронт, школа и семья должны выступать как монолит. Но почему-то далеко не всегда так получается. Вон как разошлась мать Лазарева, — вспомнил он. «Это вы, вы испортили мне сына», — в гневе кричала она. А Осокина широко открытыми от удивления глазами смотрела на сына и все твердила: «Он же такой тихий и спокойный, никого не обижал. Как же так?»

Пожалуй, ответ на этот вопрос дала Нина Васильевна. Молодец, хорошо выступила. Умно.

— В силу ряда причин Дима Осокин оказался в пучине школьного неравенства. Я сказала бы еще резче: тихоней он был именно в силу своей отверженности. Но видели ли мы это? Увы! Не снимая ответственности со всех нас, я все же основной упрек адресую Елене Павловне. Ведь вы, Елена Павловна, второй год являетесь классным руководителем нынешнего 10 «б» и не имели права не замечать этого.

— Поведение и успеваемость Осокина не вызывали у меня тревоги, — бросила реплику Елена Павловна.

— Вот-вот, — подхватила завуч, — в этом и кроется главная опасность вашего педагогического кредо: тревогу внушает лишь двоечник, и поэтому надо как можно быстрее перетащить его на спасительную тройку…

— Но это же основной показатель нашей работы, — недоуменно перебил ее кто-то из учителей.

— Верно. Основной, но не единственный, — отпарировала Нина Васильевна. — И вы прекрасно знаете: не может быть обучения, только дающего сумму знаний по отдельным предметам, оторванного от нравственного совершенствования ученика. — Она сделала небольшую паузу. — Но если учитель не видит ученика, его внутренний мир, его интересы только потому, что он не отстающий, можно ли всерьез говорить о его воспитание? А в случае с Осокиным получилось именно так. Он, пожалуй, больше, чем другие, жаждал самовыражения и самоутверждения и, начав с кражи классного журнала, кончил ограблением. Разве для нас с вами неизвестно, что дурные поступки являются часто прямым результатом неудовлетворенности собой? Вот где лежит наш общий и прежде всего ваш, как куратора, Елена Павловна, просчет.

Что касается Лазарева, то здесь иная крайность. Уж он-то всегда был в поле нашего зрения, но как однобоко! Мы видели только его шалости и проделки и пытались втиснуть его в общем-то незаурядную натуру в прокрустово ложе мелочной регламентации…

— Совершенно верно, Нина Васильевна, — поддержал ее директор. — Прошу извинить, что перебил, но не могу в этой связи не привести слова Менделеева о том, что «регламентация каждого шага убивает развитие в учениках самостоятельности, что при известных характерах и условиях приводит к уродствам…»

Стало примораживать, и, зябко поежившись, Владимир Сергеевич чуть прибавил шагу.

«Как часто, недостает нам, учителям, справедливости, и как дорого это обходится в итоге. Наверное, я был несколько резок, когда бросил Елене Павловне упрек в копеечной амбиции, которую она подчас проявляла с Лазаревым, но ведь в основном именно так и получилось.

А кто кинул реплику, когда я говорил, что школа должна бороться за справедливость учителя? Игорь Максимович. Как остроумно он заметил: это даже более важно, чем обеспечивать его методическими разработками. Очень верное замечание. И о дидактике он хорошо говорил, когда, не удержавшись, Елена Павловна выкрикнула:

— Вы, стало быть, против дидактики?

— Ни в коем случае. Я против упреков, против обыденно-нудных нотаций, педагогический эффект которых ничтожен. Я за дидактику непринужденную, даже веселую и ни в коем случае не навязчивую, чтобы ученик потом сам пришел и сказал мне, учителю, что я прав.

В целом он доволен ходом педсовета. Обсуждение было принципиальным, говорили о том, что наболело. Но не покидало директора чувство горечи, неудовлетворенности своей работой; ведь просмотрели, упустили они этих ребят. Вон как обстоят дела в семье Хрулева, даже толком не знали. Может быть, это потому, что в школе очень много учеников и за всеми не уследишь, пропустишь то, что сейчас принято называть внутренним отходом учащегося от школы, его стремление к самоутверждению вне рамок школы…

Много, очень много учеников у нас, но за каждого из них мы в ответе, ни один не должен оставаться для учителя «вещью в себе». Где-то он читал, что школа — стартовая площадка, с которой начинается путь личности по земной орбите, а учителя — это специалисты, осуществляющие запуск. От них зависит и точность прицела, и тщательность запуска. Верное сравнение. Но главное, пожалуй, в том, чтобы запуск на орбиту жизни мы производили строго индивидуально, с учетом особенностей каждого. Это исключит срывы, и тогда ни один «корабль» не сойдет с орбиты честной жизни, ибо каждый будет настоящей личностью. Не проглядеть, не упустить ученика, его склонностей, его характера, стремлений — наша задача. И нам много еще предстоит работы, чтобы осуществить ее.

— Получайте деньги, дедуля, вот ваша книжка и — до свидания! У нас — перерыв, — с этими словами Мария Никитична Лугина закрыла окошечко кассы и громко позвала: — Девчата, обедать!

Пожилой вкладчик в стоптанных башмаках засеменил к выходу, а женщины начали собирать на стол. Контролер Лена Полякова заперла за стариком дверь на ключ и скрылась на минуту за дощатой перегородкой, где на плитке подогревалась принесенная из дому снедь. Тем временем бухгалтер Диля Махмудова, застелив клеенкой стол, выкладывала из сумки несколько крупных ярких помидоров, зеленый лук, огурцы, свежие, пахнущие тмином лепешки.

Три женщины — весь штат небольшой окраинной сберкассы — обычно и обедали, «не отходя от кассы», как говорили они об этом шутя. Идти до ближайшей столовой надо было с четверть часа, да пока постоишь в очереди, пока дойдешь обратно — перерыв уже и кончился. А так — и спокойнее, и дешевле, да и приготовленное собственными руками всегда кажется более вкусным.

По небольшому помещению сберкассы разнесся аппетитный запах жаркого из баранины. Женщины не спеша ели, пили зеленый чай.

День стоял жаркий — начало августа. Солнце после полудня пекло вовсе уж нещадно. С раннего утра уже стояла липкая духота, и потому окно, глядевшее на улицу, было распахнуто настежь. По всем правилам в раму должна быть вставлена решетка, женщины не раз напоминали об этом своему начальству, им неизменно обещали, что вот-вот пришлют мастеров, пока же беспокоиться, мол, не о чем: ночью в случае чего сработает безотказная электрическая сигнализация, ну, а днем в наших краях вроде бы безопасно, тем более, что почти все вкладчики — из близлежащих домов, и сотрудницы сберкассы знают в лицо едва ли не каждого из них.

Располагалась сберкасса на первом этаже нового жилого дома. За окнами весь день не прекращалась ребячья возня. Вот и сейчас со двора доносились звонкие крики, откуда-то сверху лился усиленный динамиком голос популярной эстрадной певицы.

— А соль-то мы забыли? — спохватилась Лена Полякова.

— Да вот она солонка, — успокоила ее Диля.

Она посолила картофелину, на которой подтаивал желтый кружок масла, но, не донеся ее на вилке до рта, застыла. Лицо ее исказил ужас. Сидевшие напротив Дили, спиной к окну, женщины смотрели на нее, не понимая, что происходит. Диля оцепенела; янтарные масляные капли падали на ее атласное платье, но она не замечала этого. Глаза ее были прикованы к окну.

Не выдержав напряжения, Лена оглянулась и вскрикнула. Тут же с грохотом упал стул. С подоконника спрыгнул тяжело дышащий мужчина в светлой фетровой шляпе. Лицо его было повязано клетчатым платком. Открытыми оставались лишь глаза, суженные то ли от роду, то ли от злобы.

— А ну, сидеть! — произнес он сквозь зубы и повел слева направо рукой, в которой был зажат пистолет! — И — тихо!

Следом ввалился другой человек, тоже с повязкой, оставлявшей открытыми лишь глаза.

Обо всем остальном женщины впоследствии вспоминали, как о кошмарном сновидении. Мария Никитична сделала движение к сейфу: там лежал револьвер, но в тот же миг раздалась грязная брань и окрик:

— Что? Пулю в лоб захотела?.. На место!

Второй бандит навис над столом.

— Хотите жить, давайте ключи от сейфа. У кого они? Ну!

Невольно и Мария Никитична, и Лена бросили взгляд на Махмудову. Та отвела глаза и, словно в гипнотическом сне, безвольно, замедленно действуя, вытянула на себя ящик стола, взяла прыгающими пальцами связку ключей и положила их перед собой. Бандит схватил их, бросился к сейфу, погремев ключами, открыл дверцу, поставил мешок и, торопясь и сопя, неловко сгреб с полки в мешок несколько денежных пачек. Все в той же спешке, царапая по шершавому металлу руками, открыл он второй сейф, вынул чистые бланки аккредитивов, стопку облигаций трехпроцентного займа. Под руку ему попался револьвер, и грабитель, бросив быстрый взгляд на оружие, сунул его в карман.

Тот, что был с пистолетом, не сводил глаз с потрясенных, онемевших женщин. Время от времени переводил он пугающе черное отверстие ствола то на одну, то на другую. Едва сообщник закончил возню у сейфов, человек с пистолетом перевалился через подоконник, дождался, пока перелезет сообщник, и уже из-за окна погрозил еще раз:

— Пикнете — прибьем!

Послышался удаляющийся топот, потом заурчал мотор; машина, судя по шуму, рывком сорвалась с места и умчалась, стремительно набирая скорость, в сторону большого проспекта.

Наступила гнетущая тишина, и, словно в насмешку, доносилось сверху вместе с переборами гитары:

— Уйдут же сволочи! — опомнилась наконец Мария Никитична. Она вскочила, подбежала к телефону, дрожащей рукой набрала номер.

— Милиция? Нас ограбили. Скорее…

— Не торопитесь, — откликнулся спокойный женский голос. — Давайте обо всем по порядку… Адрес? Номер сберкассы? Ваша фамилия?

«Что она такое говорит? — в раздражении подумала Мария Никитична. — Как же не торопиться? Ведь скроются».

— Сообщите точное время, когда это произошло? Говорите спокойно и внятно, — увещевали на другом конце провода.

Она постаралась ответить потолковей на вопросы оператора и осторожно положила трубку.

Диля Махмудова сидела, низко опустив голову. Плечи ее мелко дрожали.

«Что теперь с нами будет?» — с острой жалостью к себе и подругам подумала Мария Никитична.

Вскоре у входа притормозил желто-синий милицейский «уазик». За ним подъехали две «Волги». Из первой вышел полковник. Он выделялся среди всех не только ростом, но и тем, что, судя по всему, был здесь старшим. Он негромко и немногословно отдавал распоряжения подчиненным. Тесное помещение сберкассы наполнилось людьми. Напротив Дили Махмудовой уселся за стол добродушный с виду следователь. Он задавал ей вопросы и тут же печатал протокол на портативной машинке. Сейфами занимался молодой лейтенант. Он набрал из плоской стеклянной баночки густую черную массу и нанес ее на дверцу. «Криминалист», — поняла Мария Никитична. Другие сотрудники тщательно осматривали окно снаружи.

Кинолог заставлял огромную овчарку взять след. И никто, казалось, не спешил.

«Что ж они медлят? — в тоске думала Мария Никитична. — В погоню же надо… А впрочем, где искать? За кем гнаться? Не знаем даже, какая машина у них была. Нет, не найдешь их теперь? Господи, за что нам такое несчастье!»

Следователь попросил и ее восстановить в памяти все происшедшее, и она искренне старалась исполнить его просьбу. Однако сообщить сумела немногое. Главное, пожалуй, что подчеркнул следователь, о глазах бандита. «Маленькие, прямо как иголками колют, — сказала Мария Никитична. — Ни у кого таких не видела».

В ближайших дворах и домах старались отыскать очевидцев. И в самом деле: перед старшим вскоре предстал долговязый смущенный подросток.

— Ты видел машину? Какой она марки?

— «Волга», старая.

— В смысле «подержанная».

— Да нет. Старого выпуска.

— Очевидно, «М-21». А цвета какого?

— Белого.

— Номер не запомнил?

— Нет.

— Сколько их было?

— По-моему, трое.

Второй свидетель явился сам. Сутулый старик в растоптанных туфлях.

— Могу кое-что доложить, товарищ начальник, — произнес он по-военному и сделал знак, чтобы тот отошел вместе с ним в сторонку.

Сотрудники улыбнулись.

— У нас друг от друга секретов нет, — произнес кто-то, но полковник остановил его жестом и послушно последовал за стариком.

— Видел я этих троих, — тихонько сообщил старик. — Виноват, правда. Не сообразил сперва, что они — бандюги. Решил, какие-то ухажеры к девчонкам из сберкассы прямо через окно сиганули. От них, от теперешних, чего угодно ожидать можно. Потом гляжу: спрыгивают с подоконника обратно на тротуар. Жарко, а они в шляпах. А на мордах платки какие-то. Чудно, конечно, но опять же думаю: может, мода теперь такая пошла? Чего только не выдумывают: девки все в штанах, парни — с волосами до плеч…

Ну, эти двое, значит, садятся в машину, третий — за рулем, и укатили. Я домой прихожу, тут рядышком, а старуха моя как раз из магазина вернулась. «Слыхал, — говорит, — сберкассу только что, средь бела дня, ограбили!» Вот тогда до меня все и дошло.

— А вы-то сами где находились во время ограбления? — спросил полковник.

— Я во-он там в тенечке стоял, — старик указал на чинару, широко раскинувшую ветви над тротуаром. Старое дерево это, очевидно, уцелело, одно из немногих, от прежних сельских усадеб, на месте которых теперь построили большие дома. — Только вышел я из сберкассы, на другую сторону побрел, а у меня шнурок развязался. Наклонился я, затянул кое-как, а разогнуться не могу: радикулит проклятый! Еле-еле добрался до чинары, за ствол ухватился, минут пятнадцать стоял, наверное, пока чуточку полегчало.

— Так, может, вы еще что-нибудь успели заметить? — в голосе у офицера звучала надежда, но старик только руками виновато развел. — Ну, хоть как выглядели эти преступники?

— Я же говорил: морды у них замотаны были.

— Ну, хоть рост или какие-то особые приметы?

— Рост? — старик с минуту думал. — Ну, один, значит, чуть пониже вас будет. Зато плечи — во! — он развел до предела руки в стороны. — И волосы на голове, как на барашке шерсть. И еще эти, как их, бакенбарды заметны были. А вот остальных, хоть убейте, не помню, какие они.

— Как же вы этого, одного запомнили? — теперь в тоне полковника мелькнуло, наверное, недоверие, и старик даже обиделся.

— А потому, — ответил он сердито, — что к нам на квартиру на прошлой неделе сантехник приходил. Вот такой же: широкий, курчавый. Еле допросились, чтоб смеситель починил, а он, паразит, пять минут повозился и говорит: «Деталей не хватает. Купить надо. Давайте трешку». Старуха-то, дура, и дала ему три рубля. Он деньги взял — и поминай как звали. Я уже и в жэк жаловался. Говорят — запил опять. Проспится — придет, все сделает, что надо. А душ-то не работает… Вот я, как заметил того, курчавенького, и подумал, не наш ли беглый.

— Так, может, это он и был?

Старик отрицательно помотал головой.

— Нет. Этот пошире будет и волосы черные. Я разглядел: когда он в машину-то прыгал, шляпа с него слетела, так он ее на лету поймал. Ну вот… А наш-то рыжий был. — Его вдруг осенило: — Может, найдете его, товарищ полковник? Он же, подлец, три рубля кровных у нас забрал! Привлечь его надо, чтоб неповадно было…

Полковник понял, что большего от старика добиться не удастся. Он занес в блокнот его фамилию и адрес и вернулся к своей группе.

Здесь успехи были пока тоже невелики, однако паренек, который видел белую «Волгу», вспомнил, что после номерного знака стоял буквенный индекс, не такой как в Ташкенте: не то «ДЖЮ», не то «ДЖБ».

Между тем закончили свое дело и следователи, и сотрудники, которые внимательнейшим образом осмотрели место преступления, зафиксировали малейшие следы, оставленные грабителями, — все, что могло (и должно было!) помочь в поисках преступников.

Мария Никитична смотрела на отъезжающие служебные машины все еще испуганным и тоскливым взглядом.

«И это все?» — разочарование было написано на ее лице и лицах ее подруг. А еще более удивляло то, что когда работники милиции уезжали, были они отнюдь не озабочены и хмуры, а скорее спокойны и даже веселы, будто не сомневались в том, что в огромном городе среди двух миллионов жителей и десятков тысяч автомобилей непременно отыщут единственную белую «Волгу» со знаком «ДЖЮ» и трех преступников, о которых только-то доподлинно и известно, что один из них — курчавый, с колючими глазами.

Вернувшись к себе в кабинет, начальник отдела розыска полковник Даврон Ахмедович Ахмедов по привычке стал обдумывать план предстоящей операции.

Ориентировать все органы министерства внутренних дел Узбекистана, всех республик Средней Азии и Казахстана… Разослать фотороботы, изготовленные на основе словесных портретов… Включить в оперативную группу пятнадцать, нет, пожалуй, даже двадцать человек… Изучить архивные дела, по которым проходили лица, склонные к совершению подобных же преступлений, и запросить соответствующие данные за ближайшие годы…

«Почерк, почерк преступников…» Тут уже следовало обратиться к живой, а не электронной памяти. Опытные работники угрозыска, и в республике, и за ее пределами, могут по едва уловимым штрихам определить, действовали ли в этом случае рецидивисты, а коли так — где и как проявляли они себя прежде.

Ну и, само собой понятно, что следует ежедневно заслушивать по поводу этого преступления сообщения начальников всех райотделов милиции.

Обычная мера — присматривать за теми, кто слишком уж сорит деньгами и «шикует» в злачных местах.

Оповестить все сберкассы о номерах похищенных аккредитивов.

Да, вот это несомненная удача, что у бухгалтера сберкассы оказались записанными номера облигаций трехпроцентного займа. Сообщить их также всем сберкассам, а сотрудники знают, как действовать в случае, если кто попытается обменять похищенную облигацию на деньги.

Посты ГАИ на всех возможных маршрутах были сразу же оповещены по радио о приметах — машины и преступников.

Почему же они молчат до сих пор? Так или иначе, белая «Волга» с буквами «ДЖЮ» на номерном знаке должна была миновать хоть один перекресток — в городе ли, на выезде ли из города.

Дело было поставлено так, что план и составлялся, и уже осуществлялся с самой первой минуты, как только стало известно об ограблении сберкассы.

Даврон Ахмедович поднялся во весь свой внушительный рост, поерошил серебрящуюся шевелюру.

Разумеется, в тщательно продуманный план действий будут по ходу розыскной работы вносить свои коррективы и генерал Саидов, и, возможно, даже сам министр. Все зависит от того, насколько успешно будет двигаться поиск. Пока же делается все необходимое, в том числе и тщательный анализ уже известных фактов — занятие, которое полковник не оставлял ни на минуту.

Итак, волки, очевидно, действовали матерые, а потому вряд ли кинутся они бежать из Ташкента, куда глаза глядят. К налету готовились не один день. Действовали почти без осечек. Не станут суетиться и теперь. Значит, машину (понимают же, что это — самое приметное) либо бросят где-нибудь в пустынном месте, либо спрячут, если жадность взыграет. Почти нет сомнений, что «Волга» эта угнана ими. Собственная машина — то же, что паспорт владельца. Могли, конечно, перекрасить, номер заменить, но надежнее для них все-таки — на краденой…

Так уже бывало не однажды в многолетней практике полковника: мысли его занимала сейчас машина, на которой умчались преступники, и именно в эту минуту зазвонил телефон.

— Товарищ полковник! Докладывает дежурный ГАИ. Разыскиваемая машина — «Волга» под номером 42-90 ДЖЮ обнаружена в овраге позади нового медгородка. В машине найдены зубило, лом, «медвежья лапа», топор… Осмотр показал, что номера двигателя и шасси изменены. Эксперты уже занимаются этим. Направлен соответствующий запрос в город Джамбул.

— Благодарю за оперативность, — сказал Ахмедов. — И все-таки…

— Что, товарищ полковник?

— Местность вокруг найденной машины обследовали?

— Сейчас уточню, товарищ полковник.

— Тогда не забудьте напомнить нашим сотрудникам, чтоб обратили внимание на предметы, которые преступники могли выбросить по пути. Как далеко прослеживается колея?

— Метров пятьдесят, не больше. Они только с дороги свернули и тут же столкнули машину в овраг.

— Действуйте, — распорядился Ахмедов.

Чутье не обмануло его.

Полчаса спустя позвонил старший инспектор Галкин.

— Товарищ полковник! — в голосе Галкина звучало торжество. — Вы правы. Нашли. Десять патронов подобрали от малокалиберного пистолета и номерной знак: «10-51 ФИУ». Серия города Фрунзе.

— Запрос туда послали?

— Так точно, — это уже вмешался дежурный ГАИ, — объяснили ситуацию. Просили, чтоб не задерживали ответ.

— Да, да. Это для нас крайне важно.

— Разве ж мы не понимаем?

Ахмедов положил трубку. Казалось, вот он — след! Радуйся. Но многолетний опыт подсказывал, что впереди еще немало и сложностей, и препятствий, и опасностей. Пока что с уверенностью мог Даврон Ахмедович предсказать одно: спать ему не придется до той поры, пока не поступят ответы из Джамбула и Фрунзе.

Ответы пришли раньше, чем полагал Ахмедов. Уже после полуночи на столе у него лежали две телеграммы:

Значит, город Фрунзе…

Даврон Ахмедович уже чувствовал, что основную часть поиска надо провести именно в этом соседнем городе у Тянь-Шаньских гор — столице Киргизии.

В ту же ночь туда отправилась оперативная группа во главе с подполковником Валиевым. Он вылетел во Фрунзе первым же рейсом, чтобы ознакомить с делом местных работников милиции. Вслед за ним отправились во Фрунзе и остальные, и среди них — Александр Цыганов.

Он любил летать самолетами. Служба складывалась так, что привычное для иных воздушное путешествие для Александра было и удовольствием и развлечением. Дело в том, что в течение нескольких лет служит Александр в ОБХСС, занимался делами сугубо городскими. Небезуспешно, как говорится. Числился в лучших инспекторах. О Цыганове и в газетах писали, особенно после того, как он раскрыл дело некоего Меликяна. Этот махинатор создал — ни много, ни мало — подпольный цех, где изготовляли бенгальские огни. Дело было поставлено на широкую ногу. Незадолго до Нового года бенгальские огни, изготовленные кустарным способом, начали продавать не только в Ташкенте, но и в других городах. В карман «отца» этого заведения потекли денежки, правда, и нескольким своим подручным он установил не только шикарные оклады, но и выдавал надбавки за «секретность», как и тем, кто занимался «реализацией продукции». Понятно, что, даже задержанные с поличным, они всячески отпирались, не желая сознаться в том, что получили «товар» от Меликяна. Тем не менее в самый короткий срок Александр и его товарищи обнаружили не только подпольную мастерскую, но и проследили все каналы, по которым Меликян добывал сырье, все его преступные связи.

Александра Цыганова поблагодарил лично генерал Саидов. Он дал понять молодому сотруднику, что намерен повысить его в должности. Каково же было удивление генерала, когда несколько дней спустя к нему явился на прием инспектор Цыганов и неожиданно подал рапорт с просьбой о переводе в угрозыск. Генерал подумал, что Цыганов мечтает о повышении, и даже пообещал, хотя и нахмурился при этом, подыскать ему в ближайшее время новую должность. Однако Александр опять удивил генерала: он заявил, что не жаждет никакого повышения, а наоборот — просится в уголовный розыск на низший, чем у него сейчас, должностной оклад и без особых скорых перспектив для роста по службе и в звании.

Не только генералу — почти всем поступок Цыганова показался странным, ведь служба в уголовном розыске — самая трудная. В аналитическом отделении, куда был направлен Александр, ему приходилось иметь дело главным образом с документами, зачастую весьма сложными, со всем тем, от чего большинство сотрудников, молодые особенно, открещивались всеми правдами и неправдами. Но ведь именно благодаря терпеливому отношению к «бумажкам», исследованным не раз и так и эдак, Цыганову удалось, еще работая в ОБХСС, раскрыть главное в деле Меликяна — источники и поставщиков ворованного сырья.

Поначалу и в угрозыске начальство использовало эти способности Цыганова, однако чем дальше, тем чаще просил он, чтоб его подключали непосредственно к розыску. Иногда ему шли навстречу, вот как в этом случае, и, конечно же, Александру очень хотелось, если не отличиться, то во всяком случае доказать всем, что в угрозыск он перешел не зря.

— Наш самолет идет на посадку, — объявила по радио стюардесса.

Александр посмотрел в круглое окошко, увидел большой город, раскинувшийся у подножья высоких гор. Он нащупал у ног свой портфель, расстегнул куртку, сделал вид, будто роется в боковом кармане, а на самом деле — поправил под мышкой кобуру с пистолетом, съехавшую на спину.

Шевельнулось в душе предчувствие опасности, риска, но Александра оно лишь взбодрило. Ради этого он и просился так настойчиво со спокойной должности «специалиста по тройной бухгалтерии» в уголовный розыск.

Подполковник Валиев не сомневался в том, что во Фрунзе проявят и обычное гостеприимство, и окажут всю возможную помощь ташкентским коллегам, однако, ценя собственную независимость и не желая добавлять хозяевам хлопот, отправил в столицу Киргизии своим ходом служебную «Волгу».

Был Санджар Валиевич по праву всеобщим любимцем в угрозыске, а для молодежи, если и не кумиром, то уж образцом для подражания наверняка. За спиной у подполковника была не одна лишь отвага и уверенность в себе, но и фронтовой опыт. Смерти в глаза он смотрел на войне сотни раз, в двадцать лет разведчик Санджар Валиев был отмечен пятью боевыми наградами. Возможность гибели не пугала его, однако с фронта вынес он и обостренное чутье опасности, и умение действовать осторожно и осмотрительно. Каждый оперативник стремился попасть к нему в группу, и Александр Цыганов был рад и горд, что будет сейчас работать в Киргизии с «самим» Валиевым.

До прибытия товарищей Валиев обсудил с ответственными работниками фрунзенской милиции план предстоящей операции во всех его деталях. В помощь ташкентцам была назначена группа во главе с майором Токсановым. Дело свое они знали хорошо, однако за три дня ни им, ни ташкентской группе не удалось обнаружить ничего такого, что хоть как-то натолкнуло бы на следы грабителей. И все же Валиев был убежден, что так ли, иначе ли преступники себя проявят. Конечно же, они могут появиться в гостинице, в ресторане. Могут выдать себя, обменивая похищенные облигации в сберкассе или совершая дорогие покупки в тех же ювелирных магазинах, — всего не предусмотришь, но не следует пренебрегать и другими возможностями, чтобы обнаружить их. Ну вот, хотя бы — дела об угоне автомашин. Валиев попросил, чтобы эти дела доставили ему на ознакомление, и сразу же «зацепил» один угон. О нем сообщили из Джамбула. Там был украден «Москвич-412», номерной знак на нем преступники несколько раз сменили, снимая на стоянках таблички с машин, главным образом — иногородних, а затем, как свидетельствовали факты, отправились на этом автомобиле в Киргизию.

Валиев сопоставил даты; получалось вполне вероятно: «гастролировали» в Джамбуле, по пути во Фрунзе, те же бандиты, которые ограбили сберкассу. А главное, уж очень был схож «почерк». Прежде всего — манипуляции с номерными знаками. Затем: в Джамбуле действовали тоже трое. Нелогичным представлялось то, зачем, завладев «Москвичом», они совершили, как бы походя, еще несколько квартирных краж в Джамбуле, однако Валиев прикинул, по скольку же пришлось после ограбления сберкассы на долю каждого бандита, и вышло, что это далеко не та сумма, на которую они, видимо, рассчитывали. Ну что такое 700—800 рублей для матерого волка, привыкшего свободно тратить тысячи!

Так рассуждал Валиев вслух, отвечая на возражения майора Галкина, старшего инспектора, привыкшего, что было иногда не так уж худо, подвергать прежде всего сомнению любое доказательство или версию.

— Что ж, — после долгого молчания, что было также свойственно ему, заключил Галкин, — такой вариант был бы весьма вероятен, но не в обычае бандитов идти после опасного дела на пустяковое, на котором и попасться-то проще. Ну, что они взяли в квартире? По сути — мелочишку…

Галкин сидел у стола, придвинув к себе пепельницу, а Валиев — в кресле, глядя в упор на майора, но, казалось, не видя его. Это означало, что подполковник опять ушел в свои мысли. Произнес он, правда, нечто совершенно неожиданное для Галкина:

— В номере у нас — телевизор, а мы так ни одной передачи не посмотрели. — Подошел к аппарату и щелкнул выключателем. Замелькали полосы, появилась симпатичная девушка-диктор. С улыбкой сообщала она о новинках моды, появившихся в центральном универмаге. — А что, Владимир Степанович, если тебе проехаться по трассе Фрунзе — Джамбул? — спросил вдруг Валиев.

— Надеетесь, Санджар Валиевич, что преступники оставили на дороге важные следы? — с сомнением спросил Галкин. — Учтите: по шоссе проносится тысяча машин в час.

— Попробуем все-таки, — сказал Валиев, и тут же в голосе его появилась нотка приказа. — Собирайся, Владимир Степанович. Время пока работает на них. Не забывай.

Однако и поиски вдоль трассы Фрунзе — Джамбул пока ничего не давали. Возникало странное впечатление, будто люди, ехавшие на похищенном «Москвиче», не заходили не только в кафе и рестораны, но даже в придорожные столовые, а ночевали, очевидно, в машине: ни в гостиницах, ни в частных домах никаких сведений о них не было.

В Джамбуле Галкин со свойственной ему дотошностью разузнал все, что только можно было, о квартирных кражах. Он сам побывал на местах, разговаривал подолгу с хозяевами, но для себя почерпнул из этих бесед, к сожалению, очень мало, и вот, уже возвратившись в следственный отдел милиции, Галкин попросил протоколы допросов, которые еще не были подшиты к делам.

— Да там ничего нового нет, — заявил ему усталый следователь. — Все показывают одно и то же.

Но он все-таки нашел! В показаниях медсестры Джумакуловой (она возвращалась в поликлинику от больной пенсионерки) мелькнула подробность, которая заставила Галкина насторожиться. Он даже вслух воскликнул, не сдержавшись:

— Так, так!..

Начинались показания Джумакуловой так же, как у всех остальных (тут усталый следователь был прав): она видела троих парней, которые с портфелями и чемоданами в руках вышли из подъезда. Неподалеку стоял «Москвич». В нем сидела девушка. (Тут Галкин и произнес свое «так, так…»). Как выглядели парни, Джумакулова не запомнила, а вот девушка была настоящая красавица. Лет девятнадцати, не больше. Милое лицо, высокий лоб, светлые волосы рассыпаны по плечам. В ушах — крохотные серьги с яркими рубинами.

— Откуда взялась девчонка? — рассуждал Галкин на протяжении всего пути во Фрунзе и, верный себе, так и не нашел версии, которая казалась бы ему безукоризненной.

— Да, — произнес в раздумье и Валиев, когда Галкин доложил ему о результатах своей поездки, — если девушка — их сообщница, то почему ее не было с ними в Ташкенте, когда они грабили сберкассу?

— Полагаю, что они сознавали, на какой риск идут, — откликнулся Галкин (он и этот вариант успел обсудить наедине с собой), — и опасались, что девчонка испугается, заорет чего доброго и выдаст их.

— Ну, а почему же тогда участвовала девушка в квартирных кражах? — возразил Валиев.

Галкин лишь поморщился, отчего стал на миг старше своих сорока лет.

— Загадки пока, — сказал он, — одни загадки.

— Ну, а какой еще вариант приходит вам в голову? — уже недовольно спросил Валиев.

— Вариантов может быть миллион, — тоже раздраженно откликнулся майор. — Ну, например, почему бы не предположить, что девушка — чья-то возлюбленная. Именно так — не любовница, а любимая. Ведь даже отпетым уголовникам не все человеческое чуждо.

— Тонкость понятна. — Валиев кивнул головой и продолжал сам: — В этом случае бандит мог ее попросту пожалеть и потому не взял с собой на опасное дело… — Он взглянул на часы. — Надо поторопиться, Владимир Степанович. Сейчас — очередное совещание у Токсанова. Чует мое сердце, ждут нас новости.

Однако только в самом конце совещания послышался в динамике голос, который привлек всеобщее внимание.

— Товарищ майор, докладываю, что найден «Москвич» в двадцати километрах от города. Протокол осмотра оформлен. Снимки будут через час. Сняты отпечатки рук. Найдены и некоторые вещественные доказательства.

— В двух словах, — попросил Токсанов, — что показал наружный осмотр?

— В багажнике найдены три пустые канистры. Заднее стекло выбито. Судя по всему, преступники двигались по проселку вдоль железной дороги…

— Так вот почему на трассе ничего не обнаружено! — заметил Токсанов, обращаясь к собравшимся у него в кабинете, и добавил: — Преступники в городе, и транспорта у них, кажется, пока нет.

Все зашумели, обсуждая и впрямь важное известие. Но это было, как оказалось, еще не все. Раздался короткий стук в дверь, и тут же через порог шагнул невысокий человек со смолистым ежиком на голове. Вид у него был усталый, однако взглянул он на Токсанова весело. Тот, однако, был настроен к вошедшему иначе.

— Опаздываете, — произнес он недовольно.

— Были причины, — ответил инспектор.

— В таких случаях надо звонить. Вы что, первый год на службе?

Инспектор, однако, погладил свой «ежик» и продолжал улыбаться.

— Да вы разрешите сперва доложить, товарищ майор. Найдена квартира, где вчера ночевали преступники.

— Где? — нетерпеливо спросил Валиев.

— Здесь, в городе… — неопределенно ответил инспектор незнакомому подполковнику.

— Почему вы говорите «ночевали»? Покинули уже квартиру, что ли? — спросил Токсанов.

— Съехали, — ответил инспектор и опять улыбнулся. — Вечерком один из них должен наведаться к хозяину. Обычная забота у него — сбыть краденое.

— Не спугнули вы его? — в голосе Токсанова мелькнуло опасение.

— Что вы, товарищ майор. Не впервые же нам…

— Ну спасибо! — Токсанов поднялся из-за стола и пожал инспектору руку. — Включайте его в свою группу, товарищ подполковник, — обратился он к Валиеву.

— Благодарю вас. Такой парень нам пригодится — Валиев не мог скрыть своего удовлетворения.

— Старший лейтенант Касымбетов, — представился ему инспектор, вскинув голову, украшенную «ежиком».

Казалось, они были у цели.

Тут же, не откладывая дела в долгий ящик, Валиев составил с товарищами план задержания «четверки». Как сообщил Касымбетов, хозяин небольшого домика на окраине Фрунзе, к которому попросились переночевать трое парней и девушка (объяснили, что они — туристы, возвращаются с Иссык-Куля, а мест в гостиницах, как всегда, нет), носил фамилию Середа. Происходил он, очевидно, из украинцев, переселившихся в Киргизию во времена уже незапамятные. Так вот, этот одинокий старик (порядочность его сомнений не вызывала) должен был быть хорошо подготовлен к тому, чтобы свести преступника с «надежным человеком» (роль его вызвался исполнить сам инспектор Касымбетов). Конечно же, риск был, и немалый: Середа мог растеряться и в волнении выдать себя и других, но иного выхода Валиев не видел, — еще когда ночевали, главарь шайки предложил старику Середе приобрести у них оптом по сходной цене кое-какой товар. Объяснил при этом, что они четверо поиздержались за время своего путешествия, а деньги нужны — и на самолет, и на то, «чтобы людьми себя чувствовать». Предлагали старику по сходной цене дубленку («Захватили с собой в поход, чтоб девушка наша не мерзла ночью»), японский магнитофон и еще какие-то вещи, которые ему, немолодому и одинокому, были вовсе уж ни к чему. Он отказался, сославшись еще и на то, что денег у него не имеется, однако молодой человек был настойчив. «Тогда, дед, пораскинь умом: кто купит шмотье, чтоб не чикаться долго? Найдешь такого человека до вечера — магарыч за нами. Смекнул?» Он, очевидно, пожалел все же, что доверился старику, и потому предупредил, уходя: «Гляди, дед! Чтоб про наши «шмутки» никому ни слова! Народ сейчас, сам знаешь, какой: разнесут по всему свету…» — «Да разве ж я такой дурной, чтоб не понять? — ответил Середа. — Молчать буду, что твоя могила». Но сам после некоторых колебаний дошел уже в сумерках до милиции и сообщил о своих «гостях».

Сейчас Середе и предстояло выдать инспектора Касымбетова за «надежного хмыря», а тот в свою очередь уже продумал, что сведет продавца к «бабе Лоле». Она, мол, берет все, не торгуясь, если, конечно, и об ее интересе не забывают.

— Главное, не бойтесь ничего, — в который уж раз внушал Валиев пожилому грузному человеку. — Мы все время будем неподалеку. При малейшей опасности для вас мы вашего гостя тут же схватим.

— Ну на кой ляд пустил я их до хаты! — сокрушался по-прежнему Середа, делая вид, что внимательно слушает подполковника. — Теперь лиха не оберешься.

— Да не страдайте вы так! — внушал Валиев. — Ваше дело — познакомить гостя с «надежным человеком». И все! Ну, может, спросите насчет того, какой именно магарыч будет? Покажите этим, что понимаете: дело нечистое и опасное. Но долго не торгуйтесь. Скажите, дело твоей совести. И конец! Поняли?

— Что ж тут не понять, — угрюмо откликнулся старый Середа.

Он уже приготовил ведро с водой и тряпку. Ему предстояло в то время, когда явится гость, мыть полы. Валиев справедливо полагал, что, занимаясь уборкой, старик будет вести разговор более естественно и не выдаст себя ни взглядом, ни ненужным движением. На всякий случай приготовили поллитровку и кольцо колбасы. Может, придется в свою очередь отвечать угощением на магарыч.

Напротив усадьбы Середы находилось двухэтажное здание школы. Стоя у окна директорского кабинета, Валиев, Галкин и Цыганов наблюдали за тем, как подошел к калитке модно одетый молодой человек и, прежде оглянувшись по сторонам, юркнул во двор. Видно было, как он постучался и тут же скрылся в доме.

Внутри хозяин, вооружившись шваброй, кряхтя, вытирал пол под кроватью. У стола мужчина лет тридцати с жестким чубчиком, торчащим над смуглым лбом, нарезал мелко-мелко лук для салата и мурлыкал себе под нос модную песенку. Он словно и не заметил, как в комнату вошел небрежно одетый, хотя и во всем «фирменном», молодой человек. Тот, однако, сразу же отшатнулся и сделал движение обратно к двери.

— Эй, Василь Терентич! — кухонный нож на мгновенье замер в воздухе. — Тут кто-то пришел, а ты, прости меня, не тем местом к гостю поворачиваешься!

Хозяин поднялся с колен, оставил швабру и вдруг засуетился:

— А-а, это ты? Пришел, значит. А мы тут с дружком кой-чего обмыть как раз собрались. Вот, познакомьтесь…

Он волновался и мог себя легко выдать. Касымбетов (лук нарезал, конечно, он) напустил на себя недовольный вид. Он ловким движением подхватил со стола бутылку «Столичной», спрятал ее в буфет и резко захлопнул дверцу. Лишь после этого подал незнакомцу руку и буркнул:

— Тимур.

— Марик, — представился в свою очередь гость.

Хозяин топтался на месте, явно не зная, как ему действовать дальше. Пока же Касымбетов успел разглядеть «Марика». Тот был сложен на зависть: крутая грудь, широкие плечи. Лицо его, не лишенное привлекательности, было, однако, испорчено красноватыми пятнами, припухлостью, возникающей обычно у людей, которые ведут разгульную жизнь. «Опохмелиться желает, — заключил инспектор, — не зря же он так недовольно зыркнул, когда я водку со стола убрал…»

— Так, может, того, — неуверенно произнес Середа, — присядем, значится? — и покосился на буфет. — Ты что ее прячешь от своих людей? Доставай…

Тем же резким недовольным движением Касымбетов открыл дверцу и поставил «Столичную» снова на стол, рядом с салатницей.

— Не торопишься? — спросил он у «Марика». — Срочных дел не предвидится?

Тот пожал широкими плечами.

— Да нет вроде. Я же в отпуске.

— Тогда другое дело. — Касымбетов вздохнул. — А я вот уже и забыл, когда отдыхал по-настоящему. Смех… Иссык-Куль рядом, а я не помню, когда в последний раз купался! — Он оживился, откупорил бутылку, расставил стаканы. — Анекдот я вспомнил: один турок упал с русского парохода, а как по-русски сказать «тону» забыл. Вот он и кричит: «Последний раз купаюсь!» Смешно, а?

«Марик» улыбнулся, и старик Середа хохотнул тоже, хотя соли анекдота не ощутил.

«Добро еще руки у старика от тряпки мокрые, — подумал Касымбетов, — не то полез бы здороваться с этим «Мариком», а у самого пятерня дрожит…»

После второго стакана разговор пошел веселей, однако «Тимур» — Касымбетов взглянул на опустевшую бутылку и нахмурился:

— Вроде и не пили мы, мужики, а уже дно видать. Ну, — он оглядел небольшое застолье, — кто мотает за очередной?

Старик отвернулся, потупясь.

«Марик» развел руками:

— Я бы — за милую душу, только в кармане — пшик… — Он для убедительности вывернул карман и со значением посмотрел в глаза Касымбетову.

Тот в свою очередь оглядел «Марика» с ног до головы и предложил:

— Толкни мне свои джинсы — разживешься. Для тебя исключение сделаю, потому что вообще-то шмотье меня не интересует. Золотишко — другое дело… — Он испытующе взглянул на гостя. — Валюта… Только откуда ей быть у тебя?

— Это ты прав, — глаза «Марика» нехорошо сузились.

— Слухайте, хлопцы, договоритесь в конце концов — и крышка! — вставил вовремя старый Середа. — Чего тут темнить? — обратился он к «Марику» и ткнул в Касымбетова пальцем. — Это и есть тот самый человек, про которого я тебе говорил.

— Старик! — Касымбетов стукнул ладонью по столу так, что стаканы зазвенели. — Кто тебя просил вмешиваться? — Он вдруг обмяк и махнул рукой. — Ладно… Все равно ты уже проговорился, — и повернулся к «Марику». — Связал нас одной ниткой старый таракан. Давай теперь начистоту. Дело-то хоть стоящее? Учти, ни я, ни бабуся мелочиться не любим.

— Золотых гор не обещаю, — откликнулся как-то равнодушно «Марик», — но куска на два с половиной вся куча потянет.

«Две с половиной тысячи! — прикинул быстро Касымбетов. — Это почти полная стоимость тех облигаций, которые были взяты в ташкентской сберкассе».

— Что же за товар? — спросил он осторожно.

— Чем больше будешь знать, тем скорее помрешь, — мрачно откликнулся гость.

— Как хочешь, — Касымбетов пожал плечами. — Я к тому спрашиваю, что шмотье, — я уже тебе говорил, — по бабусиной части. Захочешь — сведу тебя с ней. А я беру валюту, ну, может, меченое. Но только уж по моей таксе. Чтоб без обид потом.

— Что еще за «меченое»? — спросил гость.

Касымбетов ухмыльнулся:

— Сразу видать: до профессора тебе, парень, далековато.

— Я добытчик, а не лавочник, — «Марик» пренебрежительно хмыкнул.

— Меченый товар — это облигации, аккредитивы, ну и прочее такое. Там же номера на них. Секешь? — снисходительно объяснил Касымбетов и добавил: — Я могу взять, но только мешком. А две-три бумажки дари своему дедушке в день его рождения.

— У меня ничего такого нет, — гость сплюнул на пол и закурил.

— Ну, еще… — Касымбетов решил пойти ва-банк, хотя и говорил будто нехотя, — еще мог бы взять «пушку». Только фирменную. Самоделок не требуется. Вот наган — это вещь, — он мечтательно прикрыл глаза. — Со ста метров насквозь дырявит.

— Мокрянка не по нашей части, — «Марик» недовольно пожал плечами.

— Да ты не морщись! За кого меня принимаешь? — вскинулся Касымбетов. — Я не дурее тебя. Мочить — не мастак тоже. Мое дело: купи — продай, опять купи — опять продай, чтоб подороже, конечно. И чтоб не громоздко. Секешь опять?

Гость кивнул.

— Так где твой товар?

— Неподалеку.

— В камере хранения, что ли?

— Да нет. На хате одной.

— Тогда что ж, — Касымбетов с сожалением посмотрел на пустую бутылку, — вперед на мины, как говорится. Потопали, а то бабуся спать ложится с курами.

Валиев в окно директорского кабинета увидел, как двое вышли из дому и двинулись в сторону вокзала. Старик Середа стоял на пороге, глядя им вслед.

«Марик» шагал так быстро, что Касымбетов, сам человек весьма проворный, едва поспевал за ним.

— Долго еще топать? — недовольно спросил он.

— Минут десять, — ответил, не оборачиваясь, «Марик».

Они вошли в узкий сумеречный переулок. Здесь было безлюдно. «Марик» чертыхнулся, стащил с ноги туфлю и начал вытряхивать из нее камушек.

Касымбетов прошел чуть вперед, достал сигарету, чиркнул спичкой и, когда привычно поднес к сигарете огонек, прикрывая его обеими ладонями от ветра, вдруг почувствовал, как в спину, между лопаток, уперся покалывающий кожу кончик ножа.

— Стоять! — угрожающе произнес «Марик».

«Неужто старик выдал? — мелькнуло в голове у инспектора. — Быть не может… Значит, я сам переиграл».

Стараясь оставаться спокойным, он небрежно бросил через плечо:

— Не дури!

— Я тебя сразу раскусил, гад. Как только ты мне баки забивать начал.

Острие финки укололо больней. Инспектор ощутил холодок под сердцем. «Резкий поворот… удар согнутым локтем по кисти, держащей нож…» — всплыло заученное, но он тут же отогнал эту мысль прочь.

— Сознавайся, паскуда, кто ты есть… — «Марик» пошевелил финкой, слегка вращая лезвие.

— Убери кесарь, скотина! — произнес сквозь зубы Касымбетов. — Сявка ты, если приблатненного распознать не умеешь.

«Марик» убрал финку.

— Проверка, — сказал он спокойно. — Не обижайся. Шеф у нас строгий. Без техосмотра к себе подпускать запрещает. А нервы у тебя крепкие, молоток!

— Да пошел ты!.. — выругался Касымбетов.

Он прекрасно понимал, что проверка еще не окончена, и потому зло бросил «Марику» в лицо:

— Связываться с вами не желаю, — сразу видно, что вы за хмыри! Бывай здоров! — и, круто повернувшись, он зашагал обратно.

— Постой! — «Марик» догнал его. — Вот теперь я тебе верю. Пошли!

Вскоре «Марик» и двое его сообщников с чемоданами в руках поспешно шагали вслед за Касымбетовым по кривым улочкам привокзального поселка. Из-за угла вышли, пошатываясь, громко разговаривая и хохоча, двое парней. То были Галкин и Цыганов. Они двигались следом, держась, впрочем, на расстоянии, чтоб не вызывать подозрений.

— С бабкой торговаться надо, гороху наевшись, — наставлял на ходу своих спутников Касымбетов. — Кадра такая, что, кажется, никакой пушкой не прошибешь. Но все же и по дешевке не отдавайте. Я тоже, между прочим, в барыше заинтересован, а с ведьмы этой много не сдерешь: даст четвертак — и заткнись. А так, я думаю, и вы пару сотен подкинете. А может, больше?

— Не скули, — раздраженно оборвал его человек, одетый лучше других, да и манеры у него были властные. По всему судя, именно он и являлся тут главарем. — Не обидим… — Это была едва ли не единственная фраза, которую он проронил за все время пути.

Касымбетов остановился.

— Вот и пришли почти, — молвил он и потеребил свой ежик. — Закон у меня такой: половину гонорара вперед. Иначе — стоп!

Главарь поставил на землю чемодан, достал бумажник, порывшись в нем, вытащил две зеленые бумажки и с некоторой брезгливостью даже протянул их Касымбетову.

— Держи!

Двое остановились рядом, не выпуская ноши из рук. Момент был самый благоприятный. Тут же из-за угла ближнего здания, из переулка и сзади подошли шестеро в штатском и встали рядом с преступниками — по двое около каждого.

— Чего надо? — не сразу смекнул главарь.

Обернулся и вздрогнул, разглядев за калиткой, к которой подвел их проводник, силуэт милицейского «уазика». А у входа в здание, расположенное во дворе, стоял дежурный старшина. С любопытством поглядывал он на «гостей», которых «надежный человек» провел закоулками к задней калитке районного отдела милиции.

В ту же ночь задержанных допросили.

Перед Валиевым сидел хорошо сложенный молодой человек лет двадцати пяти. Его можно было бы назвать симпатичным, не будь известно, какими грязными делами занимается он вместе со своими сообщниками. Да и одет он был весьма аккуратно: сшитые по последней моде брюки, со вкусом подобранная рубашка, плотно облегающая ладную фигуру, новые туфли на высоком каблуке, гладко выбрит, попахивает отличным одеколоном. Держался он строго, с известным достоинством, как интеллигентный человек, которого приняли за преступника всего лишь по недоразумению, но, конечно же, в самом скором времени оно разрешится и его отпустят с непременными извинениями.

Однако Валиев знал, что все это — лишь внешнее прикрытие. Да, времена изменились, и преступники стали выглядеть иначе. Всеми средствами, включая культурную речь, даже стремление блеснуть эрудицией, пытаются они произвести впечатление людей вполне порядочных.

Ни тени обиды не было заметно на лице задержанного. Наоборот: даже некоторая снисходительность. Ну, предположим, рассуждает он про себя, его изобличили в попытке сбыть какие-то вещи. Но кто и как докажет, что они — краденые? Задержан он во Фрунзе, где ни у кого не похищали именно эту канадскую дубленку или именно вот этот магнитофон фирмы «Сони». Следовательно, утверждение «вещи — мои» неопровержимо.

— Я еще и еще раз повторяю вам, товарищ подполковник, — говорил Дрепин (так назывался задержанный по документам), — вы ошиблись, задержав нас. Все, что мы хотели продать, приобретено мною и моими товарищами в течение нескольких лет. Где приобретено? Не в универмаге, конечно, кое-что — по случаю, в комиссионках, кое-что — на барахолке. Приходилось изворачиваться, один бог знает как. В долги влезли, а тут еще потратились на Иссык-Куле. Было дело: погуляли как надо и в Чалпанате, и здесь, во Фрунзе. Теперь надо с кредиторами рассчитываться, а в карманах — ветер. Доброе имя нам терять не хочется, вот и решили продать все оптом да подороже.

— Так-так, — Валиев покачивал крупной головой в такт словам Дрепина. Он как всегда стремился прежде всего изучить преступника, его образ мышления, его тактику и ни в коем случае не открывать до поры ему то, что уже известно о нем и позволяет прокурору выдать санкцию на арест.

А Дрепин, не теряя сдержанности, вскинул на Валиева несколько обиженный взгляд.

— Не верите? Ваше дело. Но, надеюсь, нарушить социалистическую законность не решитесь? Значит, выпустите меня ровно на третий день. Криминала в наших поступках нет.

— Я полагаю, все обстоит несколько иначе, — спокойно возразил Валиев. — Вот потому и хотелось бы, чтоб вы и ваши сообщники во всем чистосердечно сознались.

— Какие еще сообщники? — выдержка впервые изменила Дрепину. — Прошу вас учесть: мы не совершали никаких преступлений. Прежде чем обвинять, надо представить доказательства. Где они у вас?

— Законы знаете неплохо, — заметил, прищурившись, Валиев. — Не на юридическом случайно обучались?

— Я уже говорил: моя профессия — строитель. Мы, грубо говоря, калымщики. Переезжаем с места на место, нанимаемся строить дома, дачи тем, у кого деньги есть, а рук нету. А законы изучаю, благодаря телевизору. Про «Знатоков» очень люблю смотреть.

— Ну что ж, — спокойно заключил Валиев, — идите, отдыхайте, думайте.

— Не о чем мне думать.

— Сомневаюсь.

— Так я, выходит, свободен?

— До утра.

— Запишете адрес дома, где мы остановились?

— Адрес ваш мне известен — изолятор временного содержания.

— Ах, значит, так! Дайте мне тогда бумагу и ручку. Я напишу сегодня же жалобу. Лично прокурору республики.

— Пожалуйста, — Валиев подал Дрепину шариковую ручку. — Но стоит ли трудиться? — спросил он и тут же без всякого перехода задал еще вопрос, глядя в упор на задержанного: — Где ваша девушка?

Вот теперь, наконец, в глазах Дрепина мелькнула растерянность и испуг.

— Какая девушка? — переспросил он.

— Ну, назовем ее — последняя по времени. Так где же она, я спрашиваю?

Дрепин, однако, сумел вернуть себе прежний самоуверенный тон.

— Вы меня извините, товарищ подполковник, но у вас слишком богатая фантазия. Понимаю вас, понимаю: фактов, доказательств нет, а нераскрытые преступления на вас висят. Конечно же, легче навязать дело невиновному, чем найти настоящих преступников…

— О нас не заботьтесь! — резко прервал Валиев. — Мы со своими проблемами и без вашей помощи справимся. Идите и постарайтесь вспомнить, где находится сейчас ваша сообщница? Именно так!

Когда дверь за Дрепиным закрылась, Валиев пригласил товарищей, которые, допрашивали двух других задержанных. Результаты оказались примерно те же, что и у Валиева. Ясно одно: вся троица отпирается, поскольку уверена: доказательств у милиции — никаких.

И впрямь известно было далеко не все. Не подлежало сомнению, что именно группа Дрепина (Валиев был уже убежден, что он здесь — главарь) обокрала квартиры в Джамбуле. Можно предположить, что и разбойное нападение в Ташкенте — дело их рук. Итак, если даже будут доказаны квартирные кражи, угоны автомашин, то даже в этом случае налет на сберкассу преступники станут всячески отрицать. Помимо всего, они достаточно грамотны (вон как витийствовал на допросе Дрепин!), чтобы знать о куда более суровой ответственности за вооруженное нападение. Кара там — не менее десяти лет лишения свободы, а то и исключительная мера — расстрел. Свою причастность к разбою преступники будут отрицать до последнего. Значит, остается девушка. Надо опять, едва ли не в буквальном соответствии со старым полусерьезным следственным правилом, искать женщину. Помимо прочего, ей неизвестно, что троица ее партнеров уже арестована. Она не могла сговориться с ними о том, как вести себя на следствии. Затем можно провести с ней очные ставки, и тогда неизбежно кто-то запутается в ложных показаниях и выдаст себя и других.

Едва ли не каждые два-три часа поступали телетайпные запросы из Ташкента. Валиев докладывал о ходе поиска, но в голосе ташкентского начальства по телефону явно звучало и недовольство, и огорчение:

— Москва интересуется, скоро ли найдем преступников…

Валиев пока не мог сказать в ответ ничего утешительного.

Татьяна места себе не находила в просторном гостиничном номере.

Прошло уже шесть часов, как ребята ушли. Обещали обернуться быстро. От силы — за один час.

Она не знала, что уж и думать. Пришло в голову и такое: может, решили по пути еще одну квартиру «кинуть» и попались?

Ох, устала она от этой проклятой жизни — от постоянных торопливых переездов, похожих на бегство, от неизбывного страха, что вот-вот придут и возьмут с поличным. Страх не давал спать порою всю ночь, доводил в конце концов до полного равнодушия — к себе, к своей судьбе. А «сладкая жизнь», о которой так мечталось совсем недавно, обернулась мрачными попойками, угарными ресторанными вечерами с пустопорожней нетрезвой болтовней, а к тому же — гнетущий постоянный плен: не то что заговорить — взглянуть ни на кого другого не смей… А ведь всего лишь год назад, когда все началось, Дрепин мог быть и внимательным, и нежным. И она любила его. А вот он… Тут у Татьяны теперь возникало, к сожалению, немало поводов для сомнений. Как же это любящий человек едва ли не сразу же мог превратиться в вечно раздраженного, угрюмого эгоиста? Только в ресторане, после первых выпитых рюмок, становится ненадолго похож на того, прежнего. Каяться начинает, прощения просит: за то, что фаты, мол, у тебя не было и платья белого, а теперь — даже угла постоянного нет. И обещает, обещает… Будет все, потерпи только. Но к чему ей сейчас наряд невесты или серьги с бриллиантами? Счастье — это покой, это достойный человек рядом, которого ты любишь, а соседи и знакомые уважают. Это маленький сын, теплый, беспечно посапывающий во сне бутуз…

Нет, не будет у нее никогда ничего похожего. Для того, чтобы было, надо прежде всего порвать с Дрепиным и его сворой. Пойти куда надо и обо всем рассказать. Но как страшно даже подумать о таком! Конечно же, и самой ей ответ держать пришлось бы, но ведь прежде убьет ее Дрепин, убьет…

Как же из плена вырваться? О, как все это измучило ее, как надоело! А тут еще они на ночь глядя запропастились куда-то…

Татьяна Носкова уронила голову. Волосы упали, на стол густой волной.

Всего лишь год минул. Один-единственный год… Как же могла она оказаться такой легковерной? Чем подкупил он ее? Да, все в ту пору, что скрывать, нравилось Татьяне в Дрепине: осанка, взгляд, в котором и уверенность в себе, и некая загадочность. Именно такая, о которой девушки говорят: «Что-то роковое». Больше всего привлекало сочетание силы и изящества в каждом движении, жесте. А как красиво умел он говорить! Ну и (что от себя-то скрывать?) на подарки и расходы не скупился. Нравится платье сафари — вот оно. Хочешь к морю? В понедельник полетим.

Тогда она еще не знала, откуда у него деньги. Как-то упомянул о состоятельных и любящих родителям, а она и не задумывалась, правда ли это. Так было легче и приятней. А когда узнала правду, оказалось — поздно. Сама к тому времени стала той, кого называют страшным словом «соучастница».

Во всех подробностях вставал в памяти тот ужасный, проклятый день.

Дрепин назначил ей встречу и попросил захватить с собой несколько сумок. Он появился вскоре вместе с двумя дружками. Татьяна их знала: не раз ужинали вместе в ресторане, ездили на пляж. Она была уверена — предстоит развлечение, была оживлена и весела, а все трое, наоборот, озабочены и суетливы.

Ей ничего не объяснили. Усадили в машину («У знакомого одолжили», — сказал Дрепин) и поехали в новый жилой район. Остановились на углу, около многоэтажного дома.

— Не выходи! — велел Дрепин непохожим на обычный, резким голосом. — Мы скоро.

И в самом деле, возвратились они через четверть часа, не более. В руках у каждого были сумки, у Дрепина — те, что захватила с собой, как он и велел, Татьяна, но только набитые до отказа.

Машина быстро помчалась по кольцевой дороге, подальше от нового района.

— Что это вы понатаскали? — все еще беспечно спросила Татьяна, дотронувшись до саквояжа.

— Можешь посмотреть, — на лице Дрепина мелькнула странная улыбка.

Татьяна расстегнула молнию. В сумке лежали, плотно уложенные один к другому, несколько костюмов, воротник из норкового меха, в белой тряпице — серьги, перстни с крупными камнями. В другую сумку была затолкана женская шуба, а в нее была упрятана хрустальная ваза.

— Откуда все это? — спросила, холодея от догадки, Татьяна.

— От зайчика! — приятель Дрепина Мишка неприятно хохотнул.

Она все поняла. Вцепилась в плечи того, кто вел машину.

— Останови.

— Тормозни, — распорядился тихим голосом Дрепин. — Иди! — зло бросил он Татьяне и добавил: — Рестораны, шмотки любишь… Теперь вот путешествовать тебе опять захотелось. А на какие шиши? Об этом ты когда-нибудь задумывалась?

— Значит, и прежде — тоже?.. — Татьяну охватил ужас.

— Да, да! — выкрикнул раздраженно Дрепин. Он остановил ее все же, удержав за руку. — Глупая девчонка… — в голосе его мелькнуло сожаление. — Неужто ты и впрямь решила, что мой папаша — миллионер? Нет у меня вообще никого. Кроме тебя. Понимаешь? Садись!

И она подчинилась.

Что помешало ей уйти тогда? Наверное, все-таки чувство к нему и глупая надежда, что удастся ей все же вытащить Дрепина из болота. К слову, он и сам порой загорался желанием порвать с воровским миром, жить так, как все достойные люди, спокойно, счастливо. Они даже уезжали вдвоем с Татьяной в новый город на Волге, но расстаться с укоренившимися привычками было нелегко. Начинались рестораны, гулянки. Снова не хватало денег, и опять Дрепин «шел на дело».

Любил ли он ее так же, как она? С каждым днем Татьяна все более сомневалась в этом. В самом деле, станет ли кто подвергать опасности женщину, которая по-настоящему дорога? Правда, Дрепин утверждал, что она к их делам непричастна: сидит в машине, дожидается знакомых ребят, и нет ей дела до того, чем занимаются они, пока она караулит автомобиль. Но это объяснение — для простачков. Все понимают, что девушка, да еще хорошенькая, «вполне приличная с виду», нужна еще и для того, чтобы отвести подозрения от преступников. Кто бы ни увидел белокурую, аккуратно причесанную головку в машине, невольно подумает: ждет любимого парня, а Дрепину того и надо. Ему безразлично, что он сделал ее участницей воровской шайки.

«Я преступница, преступница, — твердила она не раз про себя, — и меня непременно арестуют, и будут судить, и посадят в тюрьму. Даже если я скроюсь, если пройдет и пять, и десять лет — все равно разыщут и скажут: «Отвечай!»

Сейчас все эти мысли нахлынули на нее с новой силой. В ужасе закрыла Татьяна руками раскрасневшееся лицо. Она выглянула за окно, потом посмотрела на часы: глубокая ночь, а их все нет. Надо что-то придумать. Бежать куда глаза глядят, и как можно скорее! Только чтоб подальше от них с их грязными делами. Нет, теперь уже и ее дел. Тем более…

Она вскочила, высыпала на стол содержимое сумочки. Денег на самолет должно хватить даже до Хабаровска. А кончатся — вот золотые серьги с рубинами, кольцо, два перстня, кулон. Она уедет как можно дальше, устроится на работу. Пусть на стройку, на самый трудный участок, только чтоб начать все сначала, жить честно. А там, кто знает, может, и встретит хорошего парня, может, и у нее будет семья, сын. Она красивая, она это знает. И мужу будет верна свято. С прошлым покончено навеки. Она о нем и не вспомнит никогда…

Татьяна схватила чемодан и начала поспешно бросать в него свои вещи. Скорее! Первым же рейсом. И как можно дальше отсюда.

На следующий день Дрепина вновь привели на допрос к подполковнику Валиеву. Подполковник, одетый на сей раз в милицейскую форму, могучий и спокойный, словно зримо воплощал в себе силу закона. Под его проницательным взглядом допрашиваемый, должно быть, чувствовал себя неуютно: он съежился на стуле так, будто хотел казаться меньше. Дрепин понимал, что сегодня разговор пойдет в совершенно ином тоне, не то, что в прошлый раз. Чутьем виноватого догадывался он, что у подполковника, несомненно, имеются теперь факты, добытые, очевидно, оперативной группой в течение прошедшей ночи.

Так оно и было. Однако Валиева, хотя он виду, разумеется, не подавал, тревожило то, что не было никаких, даже самых крошечных, свидетельств участия группы Дрепина — не в угоне автомобиля, не в квартирных кражах, а в ограблении сберкассы.

«Эх, как нужны были бы сейчас показания девчонки!..» — даже с некоторой тоской подумал Валиев.

— Так что, Дрепин, — спросил он, — будем снова запираться?

Тот в ответ лишь пожал плечами.

— Мы располагаем доказательствами, — сказал подполковник, — свидетельствующими, что преступная группа, которую сколотили вы, совершила ряд краж в городе Джамбуле и по пути из Джамбула во Фрунзе.

— Клевета! — бросил Дрепин, но все же не так самоуверенно, как накануне. — Я уже объявил вам вчера: моя невиновность подтвердится, и тогда я обжалую ваши действия прокурору.

— Думаю, до этого не дойдет. Вы и ваши сообщники зарвались. Несколько краж без осечек, возможность быстро уходить с места преступления — все это вселило в вас излишнюю самонадеянность. Вы решили, что неуловимы, и конечно же, просчитались.

— Вы говорите о каких-то других людях. Мы не преступники. Обыкновенные шабашники или халтурщики, как уж кому нравится. Ну, берем частные подряды. Так за это же не сажают, по-моему?

— Так-так… — Подполковник выдвинул ящик и вынул несколько фотоснимков. — Вот машина, которую вы угнали. Заднее стекло, как видите, отсутствует.

Дрепин произнес нарочито размеренно, так, будто разговаривал с глухим или тупицей:

— К упомянутой вами машине я не имею ровно никакого отношения.

— Тогда чем вы объясните, при ваших-то криминалистических познаниях, что отпечатки ваших пальцев обнаружены на дверце угнанной автомашины? А вот еще один дактилоскопический снимок, — Валиев положил обе фотографии перед Дрепиным. — Он полностью совпадает с предыдущим, а обнаружен отпечаток на стенке шкафа в одной из обворованных квартир. Больше того. На баранке — отпечатки пальцев вашего подручного Михаила Соловьева, того самого, который пытался сбыть краденое. Он, правда, старался уничтожить следы — протер баранку тряпкой и бросил ее в салоне «Москвича», но у служебных собак нюх отличный: наша Зента наводит опять же именно на Соловьева. Так что ж, Дрепин? Вы и теперь будете запираться?

Дрепин молчал, уставившись в пол.

— Очевидно, вам этих доказательств недостаточно, — сказал Валиев. — Что ж, — он нажал на кнопку, — пригласите, пожалуйста, потерпевших и заодно принесите вещи, изъятые у группы Дрепина.

Наконец-то выдержка ему изменила. Дрепин, сам того не замечая, уставился на дверь.

Вошла молодая пара. Высокий сутулящийся мужчина и его жена в широком платье, которое скрывало располневшую талию.

— Знакомы ли вам какие-либо из этих предметов? — спросил Валиев.

Цыганов (это он сопровождал молодых супругов) тем временем развернул узел, положил на стол шубу, мужской костюм, женскую кофту, два отреза шерсти, поставил несколько хрустальных ваз.

— Да, да! — взволнованно произнесла женщина. — Это вот — Димочкин костюм. Моя мохеровая кофта… Пуховый платок… Мне его прислала осенью бабушка. Такие узоры никто, кроме нее, выводить не умеет.

— Ну, а вы эти вещи видели когда-нибудь? — обратился Валиев к Дрепину.

— Что спрашиваете? Сами же у нас их отняли.

— Так откуда же они появились у вас? — продолжал Валиев так, будто не заметил раздраженного тона.

— На толкучке купили. Оптом. Но вам, конечно же, ничего не докажешь…

— Тем более, что вчера вы признали эти вещи своими собственными. Выходит, и хрустальные вазы вы тоже возили с собой на Иссык-Куль? Самая удобная посуда для палаточной жизни. Ничего не скажешь…

— Вазы наши! — женщина не выдержала.

— Помолчи, Катя! — муж остановил ее.

— Вазы мы купили здесь, на барахолке, — сказал Дрепин.

— На какие деньги? Вы же рассказывали, что потратились до последнего!

— Тем не менее решили их взять. Уж очень дешево продавали.

— По скольку же за каждую?

— Не помню.

— Но все-таки: двадцать рублей? Сто?

— Не, по червонцу за штуку.

Женщина задохнулась от гнева:

— Им цена — не меньше восьмидесяти рублей, самой маленькой. Вон, посмотрите: там, на донышке, даже ценник сохранился.

Валиев перевернул хрустальное блюдо.

— Так, так, — произнес он многозначительно. — Здесь, между прочим, и штамп имеется на ценнике. — Он взял лупу. — Может, желаете сами убедиться, Дрепин? Вот, можно разобрать: «Джамбулювелирторг». И на вазе этой такая же наклейка.

Валиев поднял трубку и попросил майора Галкина зайти к нему.

— С протоколами допросов, — добавил он многозначительно.

Теперь у стола, справа, чтоб снова же быть ближе к пепельнице, уселся и майор Галкин. Лицо его было, как всегда, невозмутимо, однако Валиев прекрасно знал, как скрупулезно анализирует Галкин ответы допрашиваемого, взвешивая каждое слово так и эдак, прежде, чем сделать выводы.

— Свидетелей, пожалуйста! — Валиев нажал на кнопку. — Сначала — Шадыева.

Вошел средних лет приземистый человек. Он смущенно спрятал за спину большие ладони в черных ссадинах.

— Посмотрите, гражданин Шадыев, внимательней на этого человека, — Валиев указал на Дрепина. — Не приходилось ли вам встречать его?

— Видел, — коротко откликнулся Шадыев. — Он на «Москвиче» приехал заправляться. С ним еще два парня были. И девочка тоже. Очень приличная на вид. Все на ней чистое такое. Я подумал еще: зачем с грубиянами связалась.

— Что скажете вы, Дрепин?

— Впервые вижу этого дядьку, — Дрепин скривил губы. — И вообще странно. — Он повернулся к Шадыеву. — Вы что, всех клиентов на своей заправочной запоминаете?

Вопрос рассердил рабочего.

— Тебя запомнил! — ответил он. — Знаешь, почему? Я спросил, отчего стекла заднего нету? А ты что ответил? Сказать, да?

Дрепин молчал.

— Я скажу! Ты мне ответил, чтоб я не про твое заднее стекло, а про свое заднее место думал, если не хочу под него получить. И ногой еще ты, паразит, сделал вот так, — Шадыев вскинул ступню, будто хотел пнуть мяч. — Все смеялись. Ты — первый. Только девочка не смеялась. Она, видно, не вашего поля ягода.

При этих словах Дрепин сжался.

— Спасибо, гражданин Шадыев. Вы свободны, — поблагодарил Валиев и обратился к Галкину: — Ознакомьте, товарищ майор, Дрепина с протоколами допросов.

— Вот, читайте, — Галкин достал новую сигарету.

— Может, и меня угостите? — глухо произнес Дрепин. Он быстро пробегал глазами машинописные строки.

— Как видите, свидетели, а Шадыев — еще и лично, указывают одни и те же приметы вашей группы.

Галкин подал Дрепину пачку «Опала». Тот с трудом извлек сигарету непослушными пальцами.

— Ладно! — он с силой хлопнул ладонью по столу. — Обложили вы меня кругом. Давайте сюда бумагу…

Два часа спустя Санджар Валиевич ознакомился с объяснением Дрепина — как выяснилось, главаря воровской шайки, — и с протоколом повторного допроса, который производил майор Галкин. Дрепин назвал три кражи, совершенные его группой, два угона автомашин. Часто повторял: «Я ничего не скрываю. Семь бед — один ответ».

Однако ни единым словом не упомянул он ни о своей юной соучастнице, ни о разбойном нападении на ташкентскую сберкассу.

Вместе с группой инспекторов старший лейтенант Александр Цыганов пока что безуспешно разыскивал подружку и соучастницу Дрепина. Приметы, которые сообщали все свидетели, были настолько неопределенны, что отнести их можно было едва ли не к каждой третьей встречной девушке, если исключить серьги с рубинами, которые есть далеко не у всех, но ведь преступница могла и снять их?

В магазинах, в автобусах, в вестибюлях гостиниц и, разумеется, на вокзале, на автостанции, в аэропорту тот или иной сотрудник незаметно бросал взгляд на фоторобот и сравнивал изображение, сделанное по описаниям, с девушкой, показавшейся подозрительной. Искали девушку и в жилых кварталах, прилегающих к вокзалу. Ведь именно там взяли вчера грабителей, следовательно, расположились они где-то неподалеку: неудобно, да и рискованно, тащить ворованное на продажу через весь город. К поиску подключились и те дружинники-добровольцы, которые уже имели некоторый опыт и с энтузиазмом участвовали в подобных мероприятиях и прежде.

Однако время уходило, а результатов не было. И все же где-то около десяти утра Валиеву позвонил, наконец, Цыганов и сообщил, что по вызову одного из своих сотрудников он прибыл в железнодорожную гостиницу. Там минут десять назад в номере, из которого выехала молодая девушка, найдены брошенные ею мужские вещи и кое-какие мелочи туалета — зубная щетка, кремы, пуховка, — забытые ею, очевидно, в спешке. Когда горничная вошла в номер, — рассказывал с ее слов Цыганов, — там царил беспорядок.

— Высылаю к вам криминалиста, — сообщил Валиев и тут же спросил: — Что обнаружено, кроме вещей? Письма, бумаги… Может, записка какая?

— Я все уже осмотрел, Санджар Валиевич. Ничего подобного, к сожалению, нет.

— На чье имя был оформлен номер?

— В том-то и суть, Санджар Валиевич, что дежурная поселила их неофициально. Попросту говоря, взятку они ей дали, а остались в номере на ночь.

— Сейчас выедет и следователь. Допросит эту дежурную.

— Я уже доставил ее сюда. Плачет, кается. «Если бы я знала, что это преступники…» — говорит.

— Да, задним умом все богаты. Лишний раз убеждаемся, к чему приводят эти так называемые мелкие грешки… Ладно, с ней разберутся. Что сообщает она о приметах преступников?

— Говорит, явились поздно вечером. Всех толком не разглядела. По ее описаниям, главарь напоминает Дрепина.

— Он-то и сунул за услуги ей четвертак?

— Говорит, десятку…

— Да, продешевила… А что о девушке рассказывает?

— Никаких особых примет. Волосы светлые, красивая, лет двадцати.

— А серьги?

— Не заметила.

— Так, так. Оставьте там кого найдете нужным, а сами — на розыски. Пусть наш наряд внимательно осмотрит все залы ожидания и перрон на вокзале, а вы — в аэропорт.

— Я и сам так решил, Санджар Валиевич!

— Напомните всем: надо опросить кассиров, носильщиков, дежурных сотрудников железнодорожной милиции. То же самое — на автостанциях.

— Это все делается, но я напомню товарищам еще раз, чтоб были предельно внимательны.

— Действуйте, Саша!

Татьяна поспешно вышла из гостиницы и тут же остановила такси.

— В аэропорт!

— Пожалуйста. — Пожилому водителю тоже, очевидно, приятно было оказать услугу стройной, красивой девушке. — Открыть багажник? — предупредительно спросил он.

— Спасибо, не надо. Я у ног чемодан поставлю.

Машина, почти с места набрав скорость, понеслась по пустынной улице, мягко шелестя шинами по темному, недавно политому асфальту. Фонари еще не погасли, но уже розовело впереди небо. Стекло было опущено, и в машину врывался бодрящий ветерок, развевал Татьяне волосы, приятно холодил разгоревшееся от волнения лицо. Чем дальше оставалась позади гостиница, тем легче становилось на душе у Татьяны. Будто навеки уходила она от мрачного прошлого. Впереди же был дальний полет, новая, неведомая, но такая привлекательная жизнь — без Дрепина и его мерзких дружков, без ворованной добычи и пьянок в честь удачи. Без постоянного страха, убивающего день за днем душу. Как можно скорей и подальше от всего этого! За тридевять земель, в тайгу… Она прикрыла глаза и словно увидела себя в тихом лесу. Под ногами — мягкий ковер из опавших листьев — желтых, оранжевых, пунцовых. Попискивает в проседи осинника пичужка. Прозрачный воздух настоян на пьянящем запахе хвои… Откуда пришла эта мечта, а может, воспоминание? Скорее всего из детства. С той поры, когда Татьяна, бывало, жила до самого сентября, до начала учебного года, у бабушки, в маленьком поселке под Благовещенском.

С тех пор она ни разу так и не оставалась наедине с природой. «Балдение» под магнитофонный хрип, ресторанная духота — заменит ли это простое счастье лесной прогулки?…

Билетов до Хабаровска не оказалось. Татьяна расстроилась и, заметив ее огорчение, скуластая кассирша попыталась ее успокоить:

— Подождите в зале и подойдите через часок.

От Татьяны не ускользнуло, что как-то уж очень пристально изучала кассирша ее серьги с рубинами. Впрочем, что тут странного: нет женщины, равнодушной к украшениям, тем более, если принадлежат они не тебе, а другой.

— Если снимут бронь, я вас вызову по радио, — сказала все так же приветливо кассирша. — Как ваша фамилия?

Татьяна смутилась на миг. Солгать было невозможно: так или иначе, паспорт предъявить придется, иначе билет не дадут.

— Носкова.

— Ждите.

Кассирша подняла трубку зазвонившего телефона, а Татьяна медленно побрела в зал, где в креслах, поставленных широкими рядами, как в кинотеатре, сидели, читали, дремали, кто откинувшись на спинку, кто уткнувшись лицами в скрещенные руки, пассажиры, ожидающие вылета.

Было темновато и тихо. Лишь с той стороны, где находились кассы, доносился гул голосов, да одетая в пестрое платье девочка лет пяти с вплетенными в короткие тугие косички огромными бантами бродила по проходу, с любопытством и опаской заглядывая в лица спящих. Молодая мать в национальной одежде то и дело вставала и приводила ее за руку к своему креслу, но девочка вновь убегала от нее.

Татьяна пробралась в затемненный уголок, где было несколько свободных кресел, присела на крайнее в последнем ряду. Когда она шла по проходу, обернулось несколько молодых людей; но их взглядам можно было понять: она им понравилась. Двое же, оказавшихся поблизости, оба с длинными, неряшливыми космами, одетые в яркие куртки, судя по всему — изрядно выпившие, нагло уставились на девушку. Они шушукались, прыскали смехом и подталкивали друг друга. Наконец один, — он был повыше, — поднялся и разболтанной походкой направился к Татьяне. «Только этого мне не хватало», — подумала она и отвернулась. Парень остановился перед ней, широко расставив ноги в запыленных модных туфлях на высоком каблуке.

— Кажется, мы с вами где-то уже встречались, — произнес он игриво.

Татьяна взглянула на парня снизу своими большими глазами и откликнулась устало:

— Вы всегда таким образом знакомитесь с девушками?

— Каким это — таким?

— Пошлым.

— А вы всегда сразу же напрашиваетесь на нехорошие комплименты? — в голосе лохматого послышалась угроза.

— Но ведь я вас не трогала, — Татьяна постаралась смягчить ответ, чувствуя, что конфликт с этим типом ни к чему хорошему не приведет.

— Тогда я трону тебя, а?

Татьяна сделала вид, что не слышит. Ничего другого не оставалось. В какой-то миг пожалела, что рядом нет Дрепина. Она взялась за ручку чемодана, хотела подняться, но парень преградил ей путь. Девушка беспомощно оглянулась. Казалось, никто не обращает внимания на происходящее. Лишь приятель лохматого с явным любопытством следил за тем, как будут разворачиваться события дальше. И тут, словно из затемнения, возник не очень высокий и далеко не богатырского сложения человек, мягко и решительно отстранил покачивающегося парня и сел рядом с Татьяной. Лохматый на мгновение оторопел. Татьяна искоса бросила взгляд на нежданного спасителя и отметила про себя, что он молод, хотя темные волосы кое-где уже тронуты сединой. Худощавую фигуру его ладно облегал костюм из тонкой голубой ткани. Но тут же она вздрогнула: на помощь «оскорбленному» приятелю спешил хмельной дружок. Оба они принялись насмешливо изучать незнакомца. Они рассматривали его, как некое удивительное насекомое.

— Корешок, — произнес наконец высокий дрожащим от злобы голосом, — мне это показалось, или вы на самом деле позволили себе взяться за мой френч своей немытой лапой?

— Вам это показалось, — спокойно ответил незнакомец.

— Ах, какое недоразумение… — притворно сочувствующим голосом протянул второй. — Придется разобраться. Но мы же не так дурно воспитаны, наверное, чтоб решать подобные вопросы в общественном месте и в присутствии дамы? Предлагаю уладить конфликт на свежем воздухе.

— Кончай расшаркиваться перед ним! — резко оборвал высокий и ухватил соседа Татьяны за рукав. — Выйдем, если ты мужчина!

— Ну что ж, раз надо, значит, надо, — хладнокровно ответил незнакомец и поднялся.

Татьяна попыталась удержать его за руку:

— Не ходите, прошу. Они же изобьют вас…

Он лишь улыбнулся ей и пошел к выходу, не оглядываясь.

— Жди нас, малютка! Мы скоро, — бросил Татьяне высокий.

«Надо на помощь позвать! Где тут милиция? — Татьяна спохватилась. — Нет, нет! Меня же разыскивают, наверное. О боже! А тут эти подлецы убьют хорошего человека…»

Она места не находила себе, и вдруг, всего несколько минут спустя, показался ее спаситель: цел и невредим. Он приблизился к Татьяне и, улыбаясь, присел опять рядом.

— Вы? — она даже опешила.

— Я.

— А они, эти… Где они?

— Там, где им следует быть.

— Вы дрались?

— Ну, как вам сказать? Дракой это, пожалуй, не назовешь. Однако они сюда больше не вернутся.

— Вы меня прямо-таки сразили. Я так признательна…

— Не стоит благодарности.

— Как же! Вы такой решительный. Рисковали из-за незнакомой девушки. Впервые встречаю такого.

— Забудем об этом происшествии. Скажите лучше, как вас зовут?

Она протянула узкую ладонь:

— Таня. А вас?

— Александр.

— Чудное имя.

— К сожалению, довольно распространенное.

— Так же, как и мое. Вы ждете самолета?

— Не совсем так. Встречаю. А вы — улетаете? Далеко?

Татьяна подумала и сказала правду:

— В Хабаровск.

— К родным?

— Да, — испытывая страшную неловкость, ответила она. — Я учусь здесь, а сейчас — каникулы.

— Где учитесь, если не секрет?

— В педагогическом.

— Ну! — Александр искусно разыграл изумление. — Так ведь и я его окончил. Скажите, кстати, Таня, ректор наш, ну, старичок этот, как его, забыл… Он все еще на своем посту?

Татьяна не сумела скрыть неловкость.

— Да я и сама фамилию его забыла. Я же только первый курс окончила.

— Его, кажется, зовут Ерсин Умарович.

— Да, да. Милый такой дядечка.

— По-прежнему носит бородку?

— Да, он с бородкой. И седой весь.

— Разве теперь он не красится? Раньше это было предметом постоянных шуток.

Она засмеялась снова:

— Ну, вы же знаете, как далека первокурсница от таких высот, как ректорат.

— Да, конечно, — согласился Александр и тут же задал вопрос, вполне оправданный в аэропорту: — Когда же вы улетаете?

— У меня еще билета нет. Просили подойти через час.

— Это хорошо.

— Что именно: то, что обещали, или то, что через час?

— И то, и другое, — он улыбнулся.

Татьяна опустила глаза и взглянула на его правую руку: нет ли кольца на безымянном пальце.

Александр проследил за ее взглядом, и она смутилась.

Разумеется, ни о каком ректоре Ерсине Умаровиче Александр понятия не имел. И имя ректора, и его портрет были придуманы, чтоб убедиться, правду ли говорит Татьяна. Но помимо этого, само поведение девушки, ее искреннее смущение, неловкость, которую она не могла преодолеть, убеждали, что она только пытается играть роль, навязанную ей обстоятельствами. К тому же он предполагал вульгарную внешность, развязные манеры… Тут же ничего подобного не было. Ни тени пошлости. Ему даже показалось, что девушка склонна к откровенности. Возможно, сыграло роль и то, что он выручил ее из этой неприятной ситуации, которую, казалось, сама судьба создала, помогая Александру Цыганову.

Как же все-таки добиться от нее правды? В запасе, по меньшей мере, часа два. Срок вполне достаточный, чтобы выяснить основное. «Надо продолжать скрытый опрос», — решил он, но вдруг при этой мысли почувствовал сомнение: что бы там ни было, а может быть, приходится дурачить ни в чем неповинного человека? Что, если эта Таня и вынуждена скрывать что-то, но вовсе не по тем причинам, которые предполагает Цыганов? А имя и даже пресловутые серьги в ушах — всего лишь совпадение?

— Далеко же забрались вы от родных мест, — сказал он. — У вас там, на Дальнем Востоке, наверное, конкурс большой в институтах?

Она замялась снова:

— Вообще-то я из этих краев, из Джамбула.

Тут же — это было заметно — Татьяна спохватилась, но название близлежащего города было произнесено, и Цыганов сделал решающий ход:

— И я там бывал, — сказал он. — Даже знакомые у меня там есть. Не слыхали случайно о таком: Дрепин? Красивый парень. Его все в городе должны знать.

Было мгновение, Цыганову хотелось, чтобы эта симпатичная девушка не отреагировала на фамилию преступника, чтобы оказалась она непричастной к грабежам и налетам, но она посмотрела в лицо ему такими расширенными от ужаса глазами, что сомнений у него больше не оставалось.

Однако Татьяна еще цеплялась за прежний равнодушный тон:

— Я его не знаю, к сожалению, — ответила она все же дрогнувшим голосом. Мысли ее между тем не успевали сменять одна другую: «Чего ради спросил он о Дрепине? Может, Дрепин сам и подослал его ко мне, чтоб разделаться со мной? Но почему же он сам тогда не явился? Нет, не похож этот парень на дрепинских дружков. Кто же он тогда? Неужто выследили?»

«Эх, Таня, Таня!.. — пожалел почему-то Цыганов. Сомнений у него уже не оставалось. — Чем же могу помочь я тебе? Разве что удастся склонить к явке с повинной…»

— Не верю, что глаза у вас всегда такие грустные, как теперь, — сказал он вслух. — С вами что-то случилось? Нехорошее?

— Вы угадали.

— Любимый человек оставил?

— Если бы так…

— Что может быть хуже в вашем возрасте?

— К сожалению, вот бывает.

— Может, следует прислушаться к голосу совести?

Девушка снова вздрогнула и бросила на него взгляд, в котором были и отчаяние, и надежда.

— Не мучайте меня. Кто вы?

— Кем бы ни оказался, можете поверить: я ваш друг и искренне желаю вам добра.

— Что можете вы знать обо мне?

— Многое, но далеко не все. Тут уж вы должны помочь мне.

— Я так и чувствовала с самого начала, — шепотом произнесла Татьяна и закрыла лицо руками. — Я уеду, уеду далеко-далеко…

— Вот это как раз сейчас и невозможно, — все так же мягко возразил Цыганов.

— Почему? Вы же сами сказали, что желаете мне добра.

— Да. Но прежде нам придется основательно побеседовать, — и, больше не таясь, Цыганов показал ей свое удостоверение. — Я уверен: вы оказались в этой компании случайно, — добавил он.

— Пропала я, погибла! — убито проговорила Татьяна.

— Не отчаивайтесь, Таня. Теперь-то будущее ваше зависит только от вас.

— Я все расскажу, все… — она вдруг спохватилась. — А эти… где они?

— Не беспокойтесь! У нас и под надежной охраной.

— Что мне надо делать?

— Для начала — выйти отсюда вместе со мной так, будто вы, как говорится, моя девушка. Чтоб не вызывать любопытных взглядов.

Татьяна встала. Он поднял чемодан с ее вещами. Она взяла его под руку, пальцы ее нервно дрожали, но она крепилась.

— Скажите, — спросила она уже в машине, — эти хулиганы, которых вы так усмирили, они что — ваши подручные? Это был спектакль?

Александр рассмеялся:

— Нет, Таня. Оба — самые натуральные оболтусы, да еще подвыпившие. Просто они предоставили мне удачный повод для знакомства с вами, за что я им даже благодарен. Но вряд ли это хорошее слово в подобных случаях уместно.

В общении с Дрепиным Валиев неизменно соблюдал тот вежливый тон, который не просто был свойствен ему всегда, но и отвечал одному из незыблемых правил, которые подполковник стремился привить и своим подчиненным. Ни тени невыдержанности, но не позволять себе и заигрываний с допрашиваемым, тем более — не опускаться до воровского жаргона в тщетной надежде вызвать откровенность. Только корректность и разговор на равных.

— Здравствуйте, гражданин Дрепин. Проходите, присаживайтесь. Мы проверили ваши показания. Все сходится. Признание несомненно поможет вам. Но есть все же, не скрою, один момент…

— Никаких моментов я за собой не оставил. Смысла нет, — возразил Дрепин.

— Понимаю. Уж если очищаться, так до конца, — согласился подполковник.

— Конечно! А то отбарабанишь срок, откинешься на свободу, глядишь, а коллеги ваши снова заметут: что я, например, когда-то из гардероба чужую дубленку забрал вместо своей телогрейки. Не вам объяснять: домушнику один ляд — что две кражи, что пять. Срок дадут почти один и тот же.

— А если преступление более опасное?

— Извините, но я, как говорится, узкий специалист. Мое дело, как выражался Остап Бендер, — подобрать ключи к квартире, где деньги лежат, — он взглянул исподлобья на подполковника и добавил, нахмурившись: — Понимаю: еще что-то повесить на меня хотите!

— Ошибаетесь, Дрепин. Хотим лишь раскрыть опасное преступление, которое совершили помимо квартирных краж. Почему об этом вы молчите?

— Может, не будем говорить загадками, гражданин начальник?

— Хорошо. Речь идет о разбойном нападении. Надеюсь, вам понятна разница между тяжким преступлением и квартирной кражей?

— Не мешало бы уточнить.

— Это — грабеж с применением оружия.

Дрепин, однако, оставался спокоен.

— Далеко, ох, далеко зашли вы, гражданин начальник.

— По вашим следам движемся.

— А вот здесь сбились, гражданин начальник. За другого принимаете.

— Дрепин, — сказал, чуть подавшись вперед, Валиев, — вы уже находились под следствием и под судом, вас не надо убеждать, что чистосердечное признание смягчает приговор…

Дрепин кивнул, но возразил так же твердо:

— Нет, гражданин подполковник, чего не было, того не было.

— Учтите, Дрепин: у нас имеются доказательства. Мы проверим их, соберем дополнительные, и, если подтвердится ваше участие в разбойном нападении, суд примет во внимание уже иное: то, что вы на следствии запирались. А пока идите, поразмыслите еще раз о своей судьбе.

И все же опыт подсказывал Валиеву: что вел себя Дрепин, когда речь зашла о вооруженном нападении, слишком спокойно для человека, на чьей совести столь тяжкое преступление. Он поделился своими сомнениями с Галкиным, и тот, как и следовало ожидать, посоветовал еще и еще раз проверить под знаком сомнения все факты. Именно так вот перечитали еще раз показания Татьяны Носковой, занесенные в протокол старшим лейтенантом Александром Цыгановым. «Явившаяся с повинной», — не забыл отметить в протоколе допроса Александр.

Татьяна Носкова и впрямь, кажется, ничего не скрыла. Она подробно рассказала все, что было известно ей, о нескольких квартирных, кражах. Однако ни облигаций, ни незаполненных сберкнижек, ни, тем паче, револьвера Татьяна ни у кого из своих сообщников, как она утверждала, не видела.

— Может, она понимает, что уже не за квартирные кражи, а за нападение на сберкассу дружкам ее грозит куда более долгий срок? — произнес, советуясь с майором Галкиным, Валиев.

— Не думаю, чтобы девчонка эта была настолько осведомлена о юридической стороне дела, — ответил Галкин, помахивая ладонью, чтоб отогнать сигаретный дым. — Скорее всего, Дрепин попросту не желал посвящать ее в эту историю. Потому, возможно, он и на ташкентское дело ее не взял. Если только это именно он, а не кто другой ограбил со своей группой сберкассу.

— Но могли же во время пьянки Дрепин и сообщники проговориться, — не соглашался подполковник. — Не могло не долететь до нее хоть какое-то упоминание о сберкассе, об облигациях?

— Конечно, что-то должно было просочиться, — в раздумье произнес Галкин. — С другой же стороны, Цыганов утверждает, что девчонка не просто созналась во всем — она раскаялась и хочет порвать с преступным миром.

— А не прикидывается?

Галкин пожал плечами:

— Есть испытанный способ: проведем очную ставку.

— Ну что ж, согласен.

Сначала ввели одного Дрепина.

— Подумали? — спросил Валиев.

— Подумал.

— Что же вы сообщите нам в дополнение к тому, о чем мы уже знаем?

— Рад бы, да нечего.

— Тогда такой вопрос: почерк своей девушки вы узнаете?

— Какой девушки? — в глазах у Дрепина мелькнул испуг, но тут же он бросил пренебрежительно: — Много их было… Всех имен и то не запомнишь, а вы — почерк…

— Тогда прочитайте вот эти показания.

Дрепин делал вид, будто записи в протоколе допроса Татьяны Носковой мало волнуют его, однако это ему удавалось плохо.

— Чушь какая-то! — он отодвинул от себя бумаги.

— Между тем, — возразил Валиев, — большинство фактов совпадает с вашими собственными показаниями.

— Кто это вам наговорил? — Дрепин вновь небрежно полистал протокол.

— Введите задержанную, — распорядился Валиев.

Увидев Татьяну, Дрепин переменился в лице, однако даже тут выдержка не изменила ему, он отвернулся и бросил через плечо:

— Никогда с ней не имел ничего общего. Разве что когда-нибудь переспал по пьянке. Так это не в счет. Я уже говорил: всех их не упомнишь…

Валиев понял, конечно, что Дрепин делает отчаянную попытку выгородить Татьяну, однако сама она то ли не захотела понять, то ли не желала принять такой «подарок».

— Негодяй! — произнесла она зазвеневшим от возмущения голосом. — Трус! Сумел напакостить — умей и отвечать! — она вдруг закрыла лицо руками. — А я любила… Любила это ничтожество…

— Уведите ее! — Дрепин вскочил. — Иначе я за себя не ручаюсь!

Татьяна ушла, а Дрепин долго сидел, уставившись бессмысленным взглядом в пол.

Подполковник терпеливо ждал.

— Так что же, гражданин Дрепин, 1948 года рождения, ранее дважды судимый, разыскиваемый за побег, — скажите ли вы нам, наконец, правду до конца?

Дрепин обмяк, куда подевалась самоуверенность…

— Теперь мне терять больше нечего, — произнес он вяло. — Но я во всем уже сознался. Поймите — во всем!

Даврон Ахмедович перечитал телеграмму вновь. Задержал взгляд на резолюции, выведенной в верхнем левом углу крупным четким почерком генерала Саидова: «Тов. Ахмедову Д. А.» И ни слова больше. Явный признак: генерал недоволен и не находит нужным повторять то, что полковнику Ахмедову хорошо известно: ушла почти целая неделя; ташкентские розыскники помогли фрунзенским коллегам раскрыть воровскую шайку Дрепина, спасибо им, конечно, за это, но вот в своем собственном деле они не продвинулись ни на шаг. Хотя… Многолетний опыт учил, что главное в любой ситуации — не падать духом, а продолжать действовать. Генерал не позволил себе и словом упрекнуть Ахмедова, но и в этом — уже укор: «Надеюсь, Даврон Ахмедович, напоминать вам о вашем долге не следует?»

Он набрал фрунзенский номер подполковника Валиева.

— Санджар Валиевич? Какая конкретная помощь необходима вам сейчас?

Валиев в свою очередь оценил великодушие Ахмедова. Никаких выговоров, никакого внешнего проявления недовольства. Тем более — разноса. Но ясно же, как день, что начальство в Ташкенте покоя не знает, как и они здесь, во Фрунзе, пока не будет доложено: преступники задержаны.

— Спасибо за заботу, Даврон Ахмедович, — ответил Валиев и добавил: — Ребята переживают из-за неудачи, хотя, вы понимаете, ликвидация воровской шайки — тоже не пустяк.

— Да, да, — прервал Ахмедов, — трудились-то они добросовестно, и за работу им — спасибо, да уж киргизские товарищи, наверное, поблагодарили их сами?

— С их стороны нам доже помощь немалая, товарищ полковник. Вы же Галкина нашего хорошо знаете? Так вот, по его просьбе фрунзенский инспектор Токсанов отбирает дела, связанные с применением автотранспорта, а Галкин изучает их вдоль и поперек. Он же дотошный!

— Правильно, — одобрил Ахмедов и посоветовал: — Передайте Галкину, пусть расширит круг исследования: изучит все дела, так или иначе связанные с легковым автотранспортом.

Валиев так и передал Галкину: «Все, что относится к автомашинам. И кури поменьше, а то вон пожелтел уже…» Он и впрямь опасался, как бы Галкин не слег: тот, казалось, забыл об отдыхе, «вгрызался» в протоколы, акты, объяснения задержанных, заявления пострадавших. И докопался-таки! Внимание майора привлекло одно, казалось бы, заурядное дело о хулиганстве. Пострадавшим проходил по этому делу некий Шавкат Усманбеков, тридцатипятилетний фотограф. Как раз на другой день после ограбления сберкассы он на своей машине ехал из Ташкента в Киргизию. «По личным делам и немножко отдохнуть на Иссык-Куле», — как писал он в своем заявлении. Не исключено, что цель была иная: подработать на пляже, снимая отдыхающих, пока сезон еще не кончился. Но не это волновало Галкина сейчас. Он обратил внимание на иное: как раз на выезде из Ташкента, где-то в районе села Черняевка, «Жигули» Усманбекова остановили двое относительно молодых людей. Попросили, чтоб довез их до Чимкента, и он согласился. «Все равно, я ехал один. Да и скучно в дороге…» По пути, как водится, разговорились, и, когда Усманбеков («Шайтан меня за язык дернул!») сообщил, что едет на Иссык-Куль, случайные пассажиры обрадовались: «Довезешь нас, мужик, аж до самого города Фрунзе!» И пришлось везти: Усманбеков очень скоро понял, что таким возражать не следует. «Не обижай нас, если здоровье тебе дорого!» — сказал ему пассажир с длинными курчавыми бакенбардами и зло сверкнул глубоко посаженными глазами. «Как иголками прямо уколол», — пояснил Усманбеков. Но главные неприятности для него начались на подъезде к городу Фрунзе.

Когда пришла пора рассчитываться, курчавый небрежно сунул Усманбекову облигацию «золотого» займа.

— На что мне твоя бумажка? — заупрямился было Усманбеков и услышал:

— Бери, пока дают! Это все равно что деньги. Еще даже лучше! Подфартит — пять кусков выиграешь. Новую тачку купишь себе вместо этого драндулета. Ха-ха-ха…

Однако и Усманбеков оказался парнем с характером. Взял и швырнул им обратно их облигацию. (Галкин об этом, разумеется, очень сожалел).

— Подавитесь! Другой вопрос — денег бы у вас не было, а я же видел, как вы целую пачку червонцев доставали из кармана.

Вот тут они и взбесились. Курчавый ударил Усманбекова по лицу (до сих пор синяк под глазом), а его дружок ухватил камень и швырнул им вдогонку машине. «Хорошо, — писал Усманбеков, — что я хоть вовремя газ дал».

Разыскать Усманбекова не составляло труда. Вскоре он сидел напротив Валиева и вновь рассказывал о своих злоключениях в пути.

— Через свою доброту пострадал, — повторял он угрюмо.

У Шавката Усманбекова и тени сомнений не было: милиция интересуется им только потому, что хочет разыскать и наказать злостных хулиганов, которые обманули его, а вдобавок еще и избили. Однако, кроме весьма приблизительного описания внешности своих пассажиров («Сидел к ним всю дорогу спиной, а когда приехали во Фрунзе, уже стемнело…»), смог он вспомнить лишь то, что в их, как понял Валиев весьма скупых разговорах, мелькнуло несколько раз чье-то имя — Руслан. Усманбеков даже запомнил кое-какие фразы:

— С «меченым» Руслана пошлем. Руслан за полтинник согласится даже лезгинку голым танцевать, — сказал курчавый.

— А где ты его найдешь? — спросил приятель.

Курчавый хохотнул:

— Где… Он же не просыхает… И девочки ему надоедают быстро. Значит, новых ищет.

Это был, как утверждает Усманбеков, самый продолжительный разговор. А так они всю дорогу молчали и дремали. Даже по имени ни разу друг к другу не обратились.

Усманбекова пока оставили во Фрунзе: сотрудники милиции не без основания рассчитывали на его помощь, а Валиев, Галкин и Саша Цыганов чуть воспрянули духом. Впрочем, сомнения мучили сейчас не одного лишь Галкина и к тому же — больше, чем когда-либо.

— Рано, рано радоваться, друзья, — повторял Валиев. — Трехпроцентная облигация… Колючие глаза… Все это могут быть случайные совпадения, в деле Дрепина их было тоже немало. Давайте лучше подумаем, как нам действовать теперь?

И тут вставил свое слово Цыганов:

— Извините, товарищ подполковник, но я все-таки считаю, что на дело Дрепина потратили мы время не зря.

— Еще бы! — Галкин усмехнулся. — Ликвидировали воровскую шайку.

— Я о другом, — не отступал Цыганов. — Разрешите мне еще раз допросить Носкову, — попросил он.

— Симпатичная девчонка, — вскользь обронил Галкин.

— И то правда, — согласился Цыганов. — И, к слову сказать, несчастная. Урока этого ей на всю жизнь хватит, а жизнь у нее еще немалая впереди. Но я сейчас — о другом. Татьяна Носкова не раз бывала во фрунзенских злачных местах…

— Точно, Саша! — перебил Валиев и продолжил: — А Руслан, как можно установить из показаний Усманбекова, любит и выпить и женщин менять. Значит, не исключено, что он постоянный посетитель ресторанов во Фрунзе, а от женщин и Татьяна Носкова могла что-то слышать о нем и о его знакомых, которые Усманбекову облигацию сунули. Действуй, Саша!

Это был, кажется, тот самый случай, когда предположения подтверждались. Татьяна Носкова, к слову, искренне обрадовалась Александру Цыганову и смотрела на него, пока шел допрос, как на избавителя, хотя обещать ей он, разумеется, не мог ничего, кроме уже известного: суд несомненно учтет то, что она раскаялась и чистосердечно призналась во всем, к чему стала причастна, связавшись с Дрепиным. Однако сказать что-либо о Руслане, которым интересовался сейчас Цыганов, Татьяна не могла. Всем видом своим, не только словами, убеждала она Цыганова, как искренне желала бы помочь ему, повторяла, прикрыв глаза: «Руслан… Какой же это Руслан?» — но так ничего и не припомнила. Александр был огорчен. К тому же он подумывал, не слишком ли рано поверил в искренность этой девушки, но утром ему позвонили и сказали, что Татьяна Носкова хочет дать дополнительные показания.

— Вы понимаете, — торопливо говорила Татьяна. — Дрепин поставил меня в такие условия… Ну, попросту говоря, он ревновал меня даже к тени. Поэтому знакомиться я ни с кем не могла. Но я вспомнила, что, когда бы мы ни приезжали во Фрунзе, в ресторане «Нарын» непременно оказывался один парень. Он называл себя — Студент. Вообще-то его можно было принять и за студента. Молодой, лет двадцати трех, не больше. Но я не помню, чтобы он был когда-нибудь абсолютно трезв. Наши, если я не ошибаюсь, использовали его для каких-то мелких поручений. Ну, как-то, я помню, надо было получить у скупщика деньги (Татьяна сказала именно «деньги», а не «башли». Она вообще не употребляла жаргонные словечки, и Цыганов про себя с удовлетворением отметил это тоже). Сам Дрепин почему-то идти за ними опасался, и тогда послали этого Студента. Он скоро возвратился, отдал Дрепину деньги и спросил:

— А процент мне будет?

Дрепин бросил ему бумажку и налил рюмку водки. Он выпил и спросил:

— С девочкой твоей хоть потанцевать можно?

А сам уже пошатывается, пьяненький.

Ну, а Дрепин разозлился и ответил:

— Девочка не для таких, как ты. Она не Людмила.

Студент только руки к груди прижал:

— Извиняюсь, ты прав. Забыл, что мне надо искать только Людмилу.

Все они захохотали, а я еще тогда подумала, что же они имели в виду, когда говорили о Людмиле? Имя такое распространенное. Что хотел сказать этим Дрепин? И вот теперь, когда вы спросили про Руслана, до меня, кажется, дошло. Вы понимаете?

— Конечно, Таня! Спасибо вам. — Цыганов задумался на минуту. — А что, Таня, — спросил он, даже подмигнув ей, — если нам с вами пойти поужинать в этот самый «Нарын»?

— Вдвоем? — вырвалось у Татьяны, но тут же она смутилась. Она сообразила, что имел в виду Цыганов. — Опять помочь вам надо?

— Да, Таня.

Она смущенно оглядела себя, свой костюм.

— Вам дадут возможность подготовиться к вечеру, — сказал Цыганов. — Ровно в шесть я вас жду.

Все, разумеется, произошло не так удачно и скоро, как предполагалось. Цыганов и его юная спутница напрасно просидели в ресторане «Нарын» до десяти вечера, но Студент, о котором рассказала Татьяна, там так и не появился.

— Наверное, вы не верите мне, — огорченно произнесла Татьяна.

Цыганов не ответил.

— Поедемте куда-нибудь в другое место, Таня, — сказал он погодя. — Возможно, за то время, что вы не встречались, ваш Руслан своим привычкам успел изменить.

— Все-таки вы сомневаетесь во мне, — Татьяна печально усмехнулась.

Заканчивали вечер Александр Цыганов и Татьяна Носкова в ресторане «Киргизстан» — самом популярном во Фрунзе. Дело шло к закрытию. Уже гасили свет, намекая посетителям на то, что, как говорится, пора и честь знать. Ушел с эстрады оркестр. И тут над ухом Александра хрипло раздалось:

— Так что, Татьяна, где же твой Онегин?

— Там же, где твоя Людмила, — бойко, в тон, откликнулась Татьяна.

Цыганов оглянулся, делая вид, что рассержен не на шутку. Он увидел длинного сутулящегося паренька с тонкими усиками на пухлой губе.

— Гуляй, гуляй, малый! — бросил ему через плечо Цыганов.

— Уж больно ты грозен, как я погляжу! — парень хотел повертеть пальцем перед лицом Цыганова, но покачнулся на неверных ногах и почти упал грудью на стол.

Цыганов бросил быстрый взгляд на Татьяну. Она опустила веки.

— Мотай, мотай, говорю, отсюда! — нарочито грубо потребовал Цыганов.

— А ты, между прочим, глаза не квадрать, — произнес заплетающимся языком парень.

— А то — что?

— Схлопочешь…

Только это и нужно было Цыганову.

— А ну, выйдем, малый, поговорим, — потребовал он.

Через минуту от подъезда ресторана отъехала «Волга». Татьяна сидела рядом с водителем, а на заднем сиденье, всхлипывая, недавний забияка допытывался у Цыганова:

— За что меня прихватили, за что? Я ничего такого, кажется, не сделал…

— Скоро узнаешь, — пообещал многозначительно Цыганов.

Итак, нужный следователю Руслан, единственный из 563 носителей этого имени в городе Фрунзе, не считая детей, был доставлен в милицию. Вскоре подполковник Валиев (он сам допрашивал задержанного в присутствии Галкина и Цыганова) уже выяснил многое, что относилось к характеристике личности Руслана Жигаева. По положению студент, но учится из рук вон плохо: на младших курсах провел по два года. Сейчас еле-еле перебрался на третий. Живет один в квартире, доставшейся от бабушки. Там устроил нечто наподобие притона. Нередко у него ночуют случайные знакомые, а то и лица, за которыми давно следит угрозыск. Валиев предложил Руслану Жигаеву (допрашивали его, разумеется, после того, как он основательно протрезвился) перечислить, если не по именам, то хотя бы по кличкам или по особым приметам всех, кто бывал у него в последнее время или давал ему какие-либо поручения, за мзду, конечно.

— Я ничего такого не сделал, — вновь заявил дрожащим голосом Жигаев. — За что меня взяли? Почему допрашиваете?

— Буду с вами откровенен, — сказал ему Валиев, — вы подозреваетесь в соучастии в преступлении, которое именуется особо опасным.

— Я ни в чем не виноват, товарищ подполковник. Поверьте! Впервые оказался в милиции. Даже в вытрезвителе не был ни разу.

— Ну, с этим вам просто повезло, — Валиев все же улыбнулся. Он намеренно несколько преувеличил роль, которую Жигаев мог играть в преступном мире. И не ошибся. — Вот этот человек вам знаком? — резко изменив тон, произнес Валиев. Он положил на стол перед Жигаевым фоторобот человека с маленькими, глубоко посаженными, колючими глазами. — Его фамилия, имя?

И Жигаев, подавленный всем происходящим, ответил:

— Черменов Владимир Дзагоевич. Только не говорите ему, ради бога, что я о нем вам сказал! И вообще о том, что вы меня допрашивали! — тут же взмолился он.

— Об этом не беспокойтесь. Продолжайте: что известно вам о Черменове?

— Он из Ашхабада. Я там тоже, жил в детстве. Мы с Черменовым тогда в одном классе учились, только школу он бросил.

— Какие же у вас с ним отношения теперь?

— Ну, какие могут быть отношения?.. — Жигаев замялся. — Когда приезжает, останавливается у меня. Иногда. Я ему, конечно, не отказываю. Земляк все-таки. А то, бывает, просит, чтоб я купил выпивку — коньяк, понятно, только самый лучший. Мясо — чтоб на шашлыки. Выпить и закусить — это он любит. По большому счету — что дома, что в кабаке.

— Откуда же деньги у него?

— Я никогда этим не интересовался.

— А у вас откуда?

Жигаев попытался ухмыльнуться.

— Что там у меня? Крохи. За хату мне люди платят. Бывает, неплохо платят, а еще я книги продаю. От деда библиотека осталась. Даже энциклопедия Брокгауза была.

— Теперь, как я понимаю, ее уже нет?

Жигаев вздохнул:

— Если бы только ее…

— Ну, а Черменов за что вам деньги давал?

— Я же сказал: в «Гастроном» сбегаю или еще что-нибудь такое. Ну, он десятку и подкинет. Для него — пустячок, для меня — башли, то есть деньги, простите, пожалуйста.

— Так… Кто еще приходил с ним и ночевал у вас? Женщины пока не в счет.

— Кто? — Жигаев сделал вид, что глубоко задумался.

— Отвечайте! — поторопил Валиев. — Я же вижу: вы хорошо знаете, кто. Только сказать не хотите. Ну!

— Серый, — выдавил наконец Жигаев.

— Фамилия?

— Дунаев, кажется.

— А если без «кажется»?

— Дунаев, говорю же.

— Что можете сказать о нем?

— Ну, что… Пьет сильно.

— Неужто больше, чем вы?

Вот теперь Жигаев усмехнулся уже совершенно искренне.

— Я рядом с Дунаевым — подмастерье. — Он продолжил, не дожидаясь новых вопросов: — Живет в Ашхабаде. Тоже, кажется, не раз сидел.

— Почему тоже?

— Ну, Черменов-то сидел дважды. Это я точно знаю.

— Так. А с кем Дунаев здесь, во Фрунзе, связан? Кроме Черменова.

Жигаев задумался.

— Вроде бы они все время только вдвоем держатся. Бывает иногда еще один мужик, но он всегда за рулем.

— Ну, а теперь о женщинах, которые с ними…

— О Черменове не знаю. А вот Дунаев жил с Розой, с певицей из «Киргизстана».

— Откуда это вам известно?

Жигаев опустил глаза.

— Дело прошлое, — произнес он, глядя в пол. — Попросилась как-то эта Розка ко мне ночевать. Чего-то или кого-то она там боялась, ну и потому домой к себе не поехала. Вот, а уже под утро проболталась, что Дунай, Серега этот, значит, жениться на ней обещал. Вроде бы сказала она ему, что ребенка от него должна родить, а он и размяк поначалу. Ну, а потом пропал чуть не на целый год. Ребенок, конечно, не родился, и Розка говорила после, что рада этому. В самом деле: какой сын может быть у алкоголика?

— Хорошо, Жигаев, что вы хоть это понимаете, — заметил вскользь Валиев.

— Слово даю: завяжу с пьянкой.

— Не очень-то я верю вам, Жигаев, но за помощь — спасибо. Вы догадываетесь, конечно, что мы вас посвятили в свои служебные дела…

— Да, да! Я никому — ни слова. Не беспокойтесь…

— Кончайте с гулянками. Возьмитесь, наконец, за ум! Мы пожалеем вас, пока в институт сообщать о вашем поведении не станем.

— Спасибо, спасибо! Значит, я могу быть свободен? Вы больше не вызовете меня?

— Посмотрим. Зря мы не беспокоим никого.

Обрадованный Жигаев ушел, а Валиев обратился к товарищам:

— Что скажете, друзья?

Галкин скептически поджал губы:

— Что совпадает? — произнес он в пространство и сам ответил: — Колючие глаза и трехпроцентная облигация. Маловато.

— А то, что они ловили попутную машину на окраине Ташкента? — возразил Цыганов. — Именно в тот день, когда произошло ограбление сберкассы. И были они, между прочим, уже только вдвоем. Значит, водитель, наверное, погнал «Волгу» к оврагу, там и бросил ее, а они уже пешком подались в противоположную сторону.

— Так-так, — вставил Валиев. Он внимательно прислушивался к обоим, взвешивая все «за» и «против». — Почему же Черменов и Дунаев, если оба эти типа — те, кого мы ищем, направились из Ташкента именно во Фрунзе? Почему бы им, уже с деньгами в кармане, не поехать в какой-нибудь другой город? Подальше от Ташкента?

Подполковник смотрел на Цыганова, и Александр счел себя обязанным высказать мнение.

— В другом городе пришлось бы останавливаться в гостинице, а им этого-то как раз и не хотелось, — ответил после минутного раздумья Цыганов.

Валиев кивнул и поощрил Александра взглядом: продолжай, мол.

— Значит, они отправились туда, где у них имеется надежная квартира. «Хата», как они это называют. Такая квартира у Дунаева есть во Фрунзе.

— Певица Роза, — подсказал Галкин.

— Да, — согласился Александр, — и еще Жигаев. Он обменял бы для них и облигации на деньги.

— Что же им помешало? — спросил Валиев так, что было понятно: сам себе он уже на этот вопрос ответил.

— Усманбеков! — обрадовавшись своей сообразительности, произнес Цыганов. — Черменов сорвался, стукнул его по лицу, и, значит, дело могло кончиться приводом в милицию.

— А там, помимо фоторобота, имеется дактилоскопическая коллекция, — добавил Галкин, — и легко могли заинтересоваться прошлым обоих. А оно у них не кристальное.

— И как вывод, — завершил, соглашаясь со своими подчиненными, Валиев, — оба поспешно покинули Фрунзе. А второе надежное место у них, как я понимаю, Ашхабад.

— Не мешало бы сразу же послать туда запрос о Черменове, — вставил Галкин.

— Само собой, — согласился Валиев. — Более того, направим из Ташкента опергруппу в Ашхабад.

— А мы, — высказал предположение Цыганов, — займемся, наверное, фрунзенскими знакомыми Черменова и Дунаева?

— Так, — Валиев, соглашаясь, кивнул головой. — Проверь прежде всего квартиру Розы Гайнуллиной. А вы, майор, — Валиев обратился к Галкину, — не упускайте из виду Жигаева. Что-то подсказывает мне: он наведет нас, наконец, на цель.

Галкин усмехнулся:

— Ненадежная вещь интуиция, Санджар Валиевич…

Валиев только развел в ответ руки. Мол, поживем — увидим.

В тот же день прибыла еще одна телеграмма:

— Что ж, — заключил подполковник Валиев, — правильно решил Даврон Ахмедович: соберем всех здесь, во Фрунзе.

Директор ресторана, еще относительно молодой человек, кажется, не удивился тому, что одной из его певиц заинтересовался угрозыск. Он охотно сообщил, что Гайнуллина находится в отпуске, вырвал листок из настольного календаря и быстро написал ее домашний адрес. Но Александр уже понял, что разыскивать Гайнуллину в ее квартире бесполезно. Он установил дату, когда Роза Гайнуллина ушла в отпуск без сохранения зарплаты — 7 августа. Это говорило о многом, если вспомнить, что сберкасса была ограблена 5 августа. О подругах, родственниках Гайнуллиной директор, как он утверждал, ничего не знал. Однако фрунзенские инспекторы по просьбе Александра установили, что во Фрунзе проживает сестра Гайнуллиной Клара, а ближайшая подруга Розы — некая Жанна Маевская — тоже певица и замещает сейчас Розу на эстраде ресторана «Киргизстан».

Обо всем этом Александр и доложил майору Галкину.

— Когда поет твоя Маевская? — спросил Галкин. У себя в номере он был одет по-домашнему: спортивный костюм, тапочки.

— Должна была выйти завтра, но почему-то решила петь сегодня.

— Ну что ж, тогда сегодня вечером и начнем, — решил Галкин. — Отправляйся-ка, Саша, в «Киргизстан». Ты знаешь, что от тебя требуется там. Удачи тебе, — Галкин пожал Александру руку.

Александр Цыганов небрежно захлопнул дверцу «Волги», бросил два слова шоферу и направился ко входу в «Киргизстан». На нем был темный костюм и модные туфли. Пожилой швейцар распахнул учтиво дверь, однако предупредил, что времени до закрытия осталось не так уж много. Из-за дальнего столика поднялась какая-то раскрасневшаяся компания, и Александр быстро прошел туда. Столик оказался сбоку от эстрады, чуть в тени.

Ждать почти не пришлось: тотчас же к его столику поспешил официант. Александр заказал ужин и две бутылки пива.

На сцене оркестр исполнял попурри из песен местных авторов. Мелодия стихла, и, минуту погодя, пианист несколько торжественно объявил:

— Поет Жанна Маевская.

Кто-то зааплодировал. На эстраде появилась девушка в вечернем платье. Густые темные волосы ее растекались по плечам. Раздались вступительные аккорды, и Маевская запела. У нее был хорошо поставленный голос, чувствовалась основательная школа, однако вместе с тем пела она несколько небрежно, как бы не находя среди ресторанной публики достойных ценителей вокального искусства. За лирической песней-монологом последовал модный шлягер. Александр рукоплескал дольше и громче всех. Это не осталось незамеченным. Маевская, кланяясь, приветливо взглянула на Александра. Тогда он остановил официантку и попросил передать от него певице коробку конфет. Вскоре девушка возвратилась и, с любопытством окинув Александра взглядом, сообщила, что его ждут в артистической комнате. Фанерная дверь была открыта. Маевская стояла спиной к ней и, глядясь в зеркало, поправляла прическу. Увидев в зеркале отражение Александра, она повернулась, шагнула навстречу и приветливо произнесла:

— Здравствуйте! Что означает этот сюрприз? — глазами она указала на коробку конфет.

— Всего лишь — скромная дань вашему таланту.

— Только ли? — Маевская несколько кокетливо опустила густо накрашенные ресницы.

— Вы догадливы, — Александр решил действовать по-деловому. — Хочу попросить вас и от себя и от своих родителей, чтобы вы и Роза приняли участие в свадьбе моего брата.

— В смысле — пели перед гостями?

— Ну, пусть будет так! Конечно же, мы вас, как говорится, не обидим.

Минуту-другую Маевская молчала, взвешивая что-то про себя.

— А почему сразу обе — и я, и Роза? — спросила она.

Ответ был готов заранее.

— Брат мой женится на татарке, понятно, будет много родственников с ее стороны, вот и хочется, чтобы и они услышали свои родные песни.

Маевская задумалась снова.

— А откуда вы знаете Розу? — спросила она. Александр пожал плечами.

— Ну, слышал сам ее однажды здесь, в «Киргизстане». Знакомые рассказывали, как она у них дома пела.

— Свадьба будет во Фрунзе?

— Нет, в Пржевальске. Но вы не беспокойтесь: домчим вас на «Волге» туда и обратно. Можно было бы сейчас, если вы не против, все оговорить. Вы сегодня больше не поете? Тогда я отвезу вас домой, если не возражаете? Машина у подъезда.

— Ну, хорошо. Подождите меня внизу.

Десять минут спустя они уже ехали к микрорайону, где жила Маевская.

Александр, очевидно, произвел неплохое впечатление на Жанну.

— А сами вы жениться не собираетесь? — игриво поинтересовалась она. — Или уже успели?

— Нас трое братьев, — в тон ей откликнулся Александр. — Один женат, другой почти уже женат, ну, а третий, как водится, — дурак!

Непритязательная шутка еще больше расположила Маевскую к Александру.

— А ведь мне, кажется, придется разочаровать вас, — сказала она. — Розы сейчас в городе может, и не быть. Она почему-то решила взять отпуск без содержания недели на две.

— Вот это да!.. — разочарованно протянул Александр. — Может, все-таки попытаемся заехать к ней?

— Поздновато, — возразила Маевская. — Давайте лучше встретимся завтра и зайдем к ней днем. Я завтра как раз свободна.

Машина между тем подкатила к пятиэтажному дому.

— Я приехала, — вздохнула Жанна. — Спасибо вам. Извините, что не приглашаю.

— Какие тут могут быть обиды! Я же понимаю: сейчас не время для визитов. Итак, когда?

— Часика в четыре.

Назавтра Александр прибыл к уже знакомому дому минута в минуту. Жанна выглянула в окно, помахала рукой, приглашая войти. Пока она собиралась, предложила гостю чашку чая. Вскоре они отправились к Розе Гайнуллиной, но, как и был уверен Александр, дома ее не оказалось. У него мелькнула было мысль: не открыться ли Жанне? Но кто знает, насколько близки они с Розой как подруги? И он решил не отступать от легенды о свадьбе. Вид он попытался придать себе самый что ни на есть удрученный, и это, кажется, произвело впечатление.

— Мне почему-то очень хочется помочь вам, — сказала Жанна. — Знаете, здесь неподалеку живет Клара, сестра Розы. Если не возражаете, можно было бы подъехать к ней…

Минут десять спустя они поднимались на третий этаж к квартире Клары Гайнуллиной.

Допросы Черменова и даже очная ставка, которую провели с ним и Усманбековым, пока не дали тех доказательств, которые позволили бы неопровержимо утверждать: ограбление ташкентской сберкассы — дело рук Черменова и его сообщников, один из которых, по всей видимости — Дунаев. Не убеждало даже то, что из Ашхабада в ответ на запрос сообщили, что в июле там была совершена попытка ограбления кассы в промтоварном магазине и обстоятельства были во многом сходны с ташкентскими. Едва вечером последний покупатель покинул магазин, а кассир подготовила дневную выручку и дожидалась инкассатора, из-за вешалок с костюмами вышли двое с замотанными платками лицами и, угрожая пистолетом, потребовали деньги. К счастью, именно в эту минуту прибыл вооруженный инкассатор, а вместе с ним милицейский патруль, который как раз в тот вечер сопровождал инкассатора, как говорится, в порядке профилактики. Однако преступники успели сбежать через подсобное помещение, сбив с ног складского рабочего, который пытался помешать им.

Не сознавался Черменов и в том, что вскоре после ограбления сберкассы именно он и Дунаев попросились в машину к Усманбекову.

— Никуда я не ездил, этого человека вижу впервые в жизни, — упорно повторял Черменов. — Он меня с кем-то путает, потому что у нас, у кавказцев, лица очень похожие.

— А то, что пассажиры Усманбекова упоминали в своих разговорах о Руслане, а Руслан — именно ваш знакомый и даже одноклассник, — это тоже совпадение? — спрашивал Валиев.

— Над этим обязаны голову ломать вы, а не я, — с вызовом откликнулся Черменов. — Я не должен отвечать за всех на свете людей, которые вспоминают какого-то там Руслана.

— Не какого-то, а Жигаева.

— Они что, прямо по фамилии его называли? Вот спросите у этого, — Черменов кивком указал на Усманбекова.

Тот вынужден был, разумеется, ответить отрицательно.

Старик Щербинин, которого привезли из Ташкента, все сокрушался о том, как там одна жена без него будет! Как раз накануне она вывихнула ногу.

— Даже за хлебом сходить некому, — вздыхал Щербинин и добавлял: — А краны текут по-прежнему…

Однако опознать категорически в Черменове того самого грабителя, который спрыгнул с подоконника, старик не смог.

— Вы бы ему морду тряпкой замотали и шляпу на глаза надвинули, — попросил Щербинин. — Вот, может, тогда бы я его и признал. А глазищи — точно, как у того бандюги. И баки вон энти — тоже…

Однако Черменов проявил тут редкое упорство и наотрез отказался предстать перед Щербининым в «маскарадном костюме». И Валиев не стал настаивать.

— Жанна! Какими судьбами? О, да ты не одна… Проходите, пожалуйста, и извините, ради бога, что у меня не убрано! Не ждала гостей.

Александр окинул взглядом комнату, в которой и впрямь порядка было маловато, и присел на диван.

Молодые женщины говорили о каких-то общих знакомых, о событиях, которые были для них интересны, а Александр пока молчал, предоставив инициативу Жанне. И та, наконец, спросила:

— А Роза-то где? Она нам нужна позарез.

— Роза далеко. — Клара на мгновение замялась. — А что случилось?

— Приятное событие. — Жанна улыбнулась и продолжала, говоря о Цыганове, как о давнем добром знакомом, что было ему весьма на руку: — У Саши брат женится. Вот Саша и хотел, чтобы я и Роза пели на свадьбе. Это в Пржевальске. А Роза скоро вернется?

— Вряд ли, — Клара не могла скрыть удовлетворения.

— А что, у Розы какие-то перемены? — тут же подхватила настороженно Жанна.

— Да, — ответила Клара как бы чуть в пику Жанне, и Александр отметил это про себя. — У Розочки, наконец, кажется, складывается жизнь.

— С Серым, что ли? — усмехнулась недоверчиво Жанна.

— Ну, а что, если даже и с ним? — с вызовом откликнулась Клара.

Жанна хмыкнула:

— Какая жизнь может быть с этим Дунаем? Пьет, ругается. А то и стукнет по пьяному делу.

— Ошибаешься, дорогая! — Клару теперь по-настоящему забрало за живое. — На! Можешь сама почитать! — и она кинула на диван рядом с Жанной письмо.

Одного мимолетного взгляда на конверт было достаточно, чтобы заметить обратный адрес: «Донецк, гостиница «Украина».

Между тем Жанна начала читать вслух:

Читая, Маевская то и дело поглядывала на Александра, но он, казалось, вовсе не слушал ее. По-прежнему рассматривал иллюстрации в «Экране», даже зевнул, прикрыв рот ладонью.

— Ну что ж, — сухо произнесла Маевская, — очень рада за Розочку. Будешь писать, передай ей от меня привет.

— А у тебя как? — спросила не без связи с предыдущим Клара.

— Живу — не горюю. Пошли, Саша.

— Что ж вы спешите? Хоть чаю выпейте…

— Мы выпьем, — Жанна уже стояла у дверей. — Только чуть попозднее и, я думаю, не чаю. Правда, Саша? — и она вышла из комнаты.

По пути она поглядывала искоса на Александра. Ей, очевидно, нравилось смотреть, как он легко и уверенно ведет машину. Он молчал, и тогда она сказала:

— Вы не расстраивайтесь, Саша. Я-то на свадьбу поеду непременно. Ну, хотите, — она даже дотронулась до его руки, — я спою и по-татарски. Рядом с Розой кое-чему научилась. Надеюсь, гости будут не в обиде.

— Жанна, — спросил вдруг Цыганов, глядя, как и прежде, прямо перед собой. — Что это за Серый, с которым сошлась Роза?

— О-о, — кокетливо, но едва ли не с оттенком ревности протянула Маевская, — теперь я, по-моему, начинаю все понимать: оказывается, Роза волнует вас не только как исполнительница татарских песен?

— Но все-таки. Что можете вы сказать об этом Дунаеве?

— Ну что о нем скажешь? Противный тип. Пьяница. И дружки у него такие же мерзкие.

— А вы с ними знакомы близко?

Маевская стала серьезной.

— Это уже похоже на допрос, — произнесла она тихо.

— Да, Жанна! — неожиданно для себя самого сказал Александр. — Молчать вы, надеюсь, умеете?

— О чем вы?

— Я — из уголовного розыска.

Маевская вздрогнула.

— Значит, вся эта свадьба…

— Простите, пожалуйста, за мистификацию, но вы должны понять, что иначе действовать я не мог. Я ведь не знал, можно ли так сразу довериться вам?

Жанна усмехнулась.

— Теперь — знаете?

— Знаю, Жанна, и думаю, что не напрасно открылся вам.

— Я уже догадываюсь, почему вас интересует Роза…

— И все, что относится к ней. Не скрою: Дунаев и его компания подозреваются в тяжком преступлении. Вы можете сделать благородное дело: помочь нам разоблачить бандитов.

— Неужто даже так? — Маевская не могла скрыть своего ужаса.

— Так, Жанна.

— О чем я должна рассказать?

— Вы знаете, кто ближайший приятель этого Дунаева?

— По-моему, Вовчик. Он из кавказцев — кудрявый, носит баки. Одевается только, в фирменное. А так — наглый, жестокий. Даже — с женщиной…

Маевская умолкла, коснувшись, очевидно, какого-то очень личного воспоминания.

— Глаза у него какие?

— Не упомнишь. Темные, по-моему.

— Я не о цвете, о выражении. Говорят же, что глаза — зеркало души.

— Что за душа может быть у такого! — с раздражением откликнулась Маевская. — Какая душа, такие и глаза. Нехорошие. Холодные, презрительные. Как гвозди.

— У Розы он бывал?

— Конечно. И он, и Сергей.

— Ну, а в последнее время, скажем, в начале августа, вы не заметили в поведении Розы каких-то перемен?

— Когда это было, точно не помню. Знаю только, что она ходила летом какая-то грустная. И все была одна. Никаких ухаживаний не принимала. Ни Серого, ни Вовчика этого не было и близко видно. А потом вдруг (да-да, это случилось где-то в начале августа, я запомнила потому, что у нас как раз менялась программа) оживилась, так, вроде какую-то тяжесть с себя сбросила. А скоро взяла отпуск и уехала.

— А об этом… Алексееве Викторе вы что-нибудь слышали?

— Они его называют «шеф», но не потому, что он у них какой-то авторитетный. Наоборот, он, как это говорится сейчас, — даже «с приветом». Просто-напросто он отлично водит машину. Может, чуть хуже, чем вы.

— Спасибо, — Александр слегка наклонил голову. — Главным образом за то, что вы нам очень помогли.

— Могла бы помочь и без спектакля с приглашением на свадьбу. Но ведь у вас, как говорится, своя специфика… Можно и мне спросить? Они, что, убили кого-то?

— Вполне возможно и такое, Жанна. Важно, что вы поняли: землю от такой скверны надо очищать. Самим нам, будь мы даже все Шерлок Холмсами, это не под силу. Надежда на вас. На таких, как вы, — честных людей. Спасибо, Жанна. Вот, кажется, ваш дом? Рад, что не ошибся в вас…

— Благодарю, товарищ старший лейтенант! — подполковник Валиев тепло пожал руку Александру. — Теперь мы, кажется, у цели. Правда, Черменов все еще отпирается, но надеюсь, мы с помощью данных, добытых вами, скоро будем иметь в достаточном количестве необходимые улики. И все-таки дел впереди — еще целая гора. Первое — задержать «туристов» в Донецке и как можно скорее, иначе они переменят город, и все начнется сначала.

Тут же Валиев связался с Ташкентом, и оттуда была направлена в Донецк срочная телеграмма задержать Дунаева и Гайнуллину, также было сообщено по всей железнодорожной трассе от Фрунзе до Донецка, чтобы разыскали и арестовали Алексеева, доставленного не так давно в вытрезвитель. Где, в каком городе — неизвестно.

Он проснулся от того, что страшно хотелось пить. Открыл глаза. Над ним навис небольшой прямоугольник серого потолка. Из пробитого на самом верху оконца падал узкий сноп света. В нем кружились пылинки. Скользнув взглядом вниз, он увидел там, где свет косо упирался в стену, тень, расчерченную на квадраты, и вздрогнул: «Что это? Наверное, сон…» Снова зажмурил глаза и попытался уснуть, но жажда мучила невыносимо. Опять взглянул на тень от окна. Она была знакома до боли, до ужаса… Тогда он вскочил и увидел на окне то, что там и должно было быть — решетку… С колотящимся сердцем осмотрел небольшое, пустое помещение. «Камера! Боже, неужели опять! Неужто снова?!» Рванулся к двери и остановился. Она была обита жестью, окрашенной темно-синей краской. «Точно!» В двери — глазок. Он потоптался на цементном полу и, обессиленный, опустился на низкий деревянный лежак.

«Как это случилось? Убей — не помню. Голова трещит». И вдруг мелькнула робкая надежда: «А может, это вытрезвитель?» Он оглядел помещение еще раз. Нет. В вытрезвителе — кровати, белые простыни, наволочки. Камера… Но за что залетел? Подрался? Он потрогал лицо, оглядел руки: ссадин не было… И вдруг отрезвел: в один миг, казалось, исчез хмель. Деньги! Где они? Почти же пятьсот рублей оставалось. Лихорадочно зашарил по карманам. Пусто! И воскресло перед глазами все. Он вспомнил, как они, едва держась на ногах, садились в поезд. «Дунай» со своей кадрой, правда, чуть потрезвее были. Потом они еще пили в купе. Пиво — прямо из горлышек. Коньяк глушили стаканами. Вспомнил и то, как сошли они с «Дунаем», чтобы добавить, и как милиционеры задержали их. «Дунай» предъявил свой билет, его отпустили, а он оставил свой билет в купе. «Дунай», гад, бросил его! И он и впрямь поначалу попал в вытрезвитель. Так почему же — камера?

Он поднялся, прошелся туда и обратно, массируя пальцами голову и лицо. Снова сел: не мигая, уставился в одну точку. Перед ним пронеслась вся его жизнь. Детство с постоянными отцовскими пьянками, мать, оглушенная такой жизнью. К тому же он, единственный ребенок, родился ущербным. Все из-за отца, из-за его беспробудного пьянства. Учился в так называемой специализированной школе. Отец во время очередного запоя заснул с папиросой во рту и задохнулся в дыму от тлеющего одеяла. Спасибо, мать проснулась и успела хоть сына спасти.

А потом была улица, ПТУ, из которого он сбежал с дружками. Стали воровать, везде, где только удавалось. Но вскоре обобрали киоск и попались. Вернулся и вновь залез ночью в магазин. Снова задержали. Осудили теперь уже не на год, как в первый раз, а на шесть лет… Отбыл и этот срок. Был рад. Хотел завязать, но встретил «Дуная», и все началось опять…

Печальные мысли его прервал лязг засова снаружи. Дверь открыл здоровенный добродушный младший сержант. Он держал в руках «раму» — специальный разносный прибор, в котором на кольцах были укреплены приплюснутые алюминиевые кастрюльки с пищей.

— Задержанный Алексеев, — прогудел он, — завтракать! Сейчас и чай будет. Потом — на допрос.

Алексеев не шелохнулся.

— Ешьте, а то остынет, — сказал сержант, уходя.

«Шел бы ты подальше!» — огрызнулся про себя Виктор. Ему было сейчас не до еды.

Ну, Витюха, пиши, пропал! Касса! Усекли! Все… Конец! А Вовчик кейфовать будет со своими шестьюдесятью процентами. И «Дунай» тоже — с бабой, в турне… «Нет, братцы… Сам пойду и вас не забуду. А мне скидка будет — я инвалид, я неполноценный…»

Снова загремел засов, и вошел тот же добродушный и флегматичный сержант.

— Вот и чай, — сказал он, неся кружку с дымящейся жидкостью. — А вот и сахар.

— Да подавись ты им! — сорвался Виктор, хотя пить хотелось донельзя.

Сержант удивленно уставился на него и спокойно спросил:

— Ты что, не проспался еще после вчерашнего или не с той ноги встал?

— С той, с той! — озлобленно пробурчал Виктор, а сам подумал уныло: «Не важно, как встал. Важно, как сяду…»

Роза Гайнуллина была потрясена. Так превосходно складывался этот вечер: Сергей (трезвый!) повел ее на цыганский концерт, потом решили поужинать у себя в гостинице, в ресторане, но, едва вошли в вестибюль, к ним приблизились четверо сдержанных мужчин. Двое остановились около нее и вежливо попросили:

— Пройдемте, пожалуйста, с нами.

А двое увели Сергея. Он еще пробовал упираться, но недолго.

Ночь провела она в камере и была в ужасе еще и потому, что не понимала: что вдруг стряслось? А утром их обоих отправили в Ташкент. В разных салонах — она и Дунаев.

Вскоре ее повели на допрос. Она увидела перед собой еще нестарого человека в аккуратном сером костюме.

— Полковник Ахмедов, — представился он и спросил: — Сколько вам лет, Роза?

— Двадцать три.

— Вам известно, за что задержали вашего приятеля?

Она лишь головой покачала грустно.

— Вы знали, что ваш друг Дунаев был прежде не раз судим?

— Да, он говорил. За драку. Шесть месяцев отсидел.

— Он обманул вас, Роза. — Ахмедов провел пальцем по машинописному тексту. — Дунаев был осужден дважды — за кражу и за изнасилование.

— Нет! Не может быть!

— К сожалению, все это именно так. Вот выписки из предыдущих дел. А сейчас ваш приятель совместно с Черменовым и Алексеевым угнал несколько машин, а затем совершил вооруженное нападение на сберкассу в Ташкенте.

— Это выше моих сил! И я, я — с ними!

— Вот вода. Успокойтесь. Вы представляетесь мне искренней, Роза, а потому присядьте, пожалуйста, вон за тот столик и подробно, ни о чем не забывая, изложите все, что известно вам о Черменове, Дунаеве и их компании. Все… События, имена людей, которых они упоминали хоть раз в своих разговорах, поступки, которыми похвалялись. Перечислите места, где вы бывали. Опишите, чем занимались там. Во времени я вас не ограничиваю. Пишите.

— Зачем? — спросила она отвердевшими губами.

Ахмедов поднялся.

— Затем, Роза, чтоб было в наших краях меньше нечисти. Такой, как те людишки, с которыми вы подружились. Я не зря спросил вначале, сколько вам лет. Да, в вашем возрасте пора быть осмотрительней в выборе друзей и не только, принимать подарки, но и задуматься хоть однажды: откуда же у людей деньги на все это берутся? — Он взглянул на поникшую Гайнуллину и закончил мягче: — Хочется верить, что к преступлениям вы прямого отношения не имели…

Валиев, Галкин и Цыганов томились в неведении. Револьвер, изъятый у Дунаева, со вчерашнего дня находился на экспертизе. Правда, сотрудницы сберкассы, отмечая какие-то лишь им одним известные признаки, утверждали, что это — именно тот револьвер, который был похищен бандитами у них, однако номер на прицельной рамке был тщательно спилен, и Дунаев, конечно же, заявил, что оружие это ему подарил какой-то неизвестный, а он, на свою голову, сунул его по пьянке в карман. И вот теперь попался ни за что…

— Эх, установить бы номер! — в который уж раз вздыхал Валиев. — Тогда бы этой теплой компании уже никак не отвертеться.

Все трое сидели в приемной оперативно-технического отдела. За дверью, обитой жестью, уже с самого утра колдовала над револьвером хрупкая белокурая женщина — капитан Надежда Лисина. Теперь она решила испробовать последний метод — электролиз. Лисина учла, что плотность металла в тех местах, где были выбиты цифры, должна быть большей. Следовательно, если химически обработать поверхность рамки, а затем рассматривать плоскость, все время меняя угол падения света, то сверхчувствительная пленка неизбежно должна зафиксировать следы и, значит, появится хоть бледное, но все-таки — изображение. Цифры или буквы.

Лисина уже не однажды выходила и просила товарищей не ждать здесь.

— Не мучайтесь. Будут результаты, я сама сразу же позвоню.

— Нет уж, Наденька! — упрямо ответил Валиев. — Не уйдем до победного конца.

Они успели поиграть в шахматы, перелистали все журналы, пока, наконец, дверь отворилась. Трое мужчин встали, как по команде.

— Товарищ подполковник! — голос Лисиной звучал совсем обыденно. Одна лишь усталость и слышалась в нем. — Какой там номер записан у вас?

— ЧК 231 1008, — на память ответил Валиев и откашлялся.

— Ну, смотрите тогда, — все так же спокойно продолжала Лисина, подавая Валиеву фотоснимок.

На темном фоне едва проступало крупнозернистое изображение, но номер читался без сомнения тот же: ЧК 231 1008.