— Посмотрите на эту землянику, Пьер! До чего ж они красивы, эти осенние ягоды! Мне хочется их попробовать.

Сперва мы с Габриелем притворились, будто не слышим, и продолжали идти. Она шагала впереди, чуть медленней нас. Я шел за ней следом, почти вплотную, смотрел на ее шею, на прелестную продолговатую ложбинку, уходившую под волосы, и спрашивал себя, чувствует ли она мое дыхание.

— Как же мне хочется попробовать эти ягодки, особенно вон ту, поглядите!

На этот раз мы поглядели. Земляничный кустик, на который указала молодая женщина, рос у самого края обрыва, но ягода — темно-красная, почти багровая — рдела так ярко, что выглядела и в самом деле очень соблазнительно. Вся листва вокруг нас была странного карминно-розового цвета; такой бывает жидкая кровь, хотя это наблюдается довольно редко, и такая краска сейчас залила щеки Жанны. Именно здесь, на выступе под этим обрывом, нашли тело Анатаза. Жанна склонилась над пропастью. Знала ли она об этом? С каким-то необъяснимым упрямством она заглянула в пустоту и знаком велела нам остановиться. Нас обоих пронзило чувство глубокой обиды, униженности от того, что эта женщина обращается с нами, как со своей свитой — нет, как со слугами… Повинуясь ее властному жесту, мы остановились и опустили наземь свою ношу, но наши руки, все еще хранившие ритм ходьбы, продолжали легонько покачиваться. Мы инстинктивно протянули их вперед, стараясь коснуться ее талии. Что пробудили в нас эти скудные остатки нежности? Не знаю. А она нагибалась все ниже и ниже. Достаточно было одного движения — даже не толчка, а именно простого движения руки, — чтобы она рухнула в пропасть. Габриель не смотрел на меня, но я и без того чувствовал, что он думает о том же.

— Да они давным-давно высохли от холода, — буркнул он.

— Нет-нет, уверяю вас, она чудесная, эта земляничка, я ведь вижу! Какое чудо, правда, Пьер? Ее защитила скала, нагретая солнцем, или, может, здесь дул какой-нибудь теплый ветерок…

Мы стояли не шевелясь.

— Вы боитесь? — спросила она.

Да при чем тут страх?! Что нам стоило шагнуть туда, вперед — пара пустяков. Хотя… честно говоря, было жутковато.

— Значит, придется мне самой до нее добираться?

Она взглянула на меня, и в ее глазах, как мне почудилось, промелькнула ироническая усмешка. Потом она опять нагнулась и протянула руку к ягоде. И снова мы с Габриелем почувствовали сильное искушение толкнуть ее. Дыхание пропасти дурманило нас… Внезапно из-под наших ног, с пожухшей травы, выпрыгнули, распустив свои красно-голубые крылышки, два серых кузнечика.

— Возьмите да сорвите сами!

Не могу понять, как у меня вырвалась эта грубость. Габриель невольно ухмыльнулся. Уж не это ли придало нам храбрости? Не это ли развязало руки? В немом безжалостном порыве мы столкнули ее вниз.

Четыре месяца назад, после моей болезни, врач приказал мне прервать занятия правоведением: «Молодой человек, сейчас вы спасены, но дабы окончательно разделаться с туберкулезом, вам необходимо подышать горным воздухом. Полнейшее спокойствие, никакого переутомления, и вы к нам вернетесь крепким и здоровым, как никогда». Мог ли он предвидеть, наш простодушный, наш святой доктор, на какое невероятное приключение обрекает меня, притом с самыми благими намерениями?!

В июле я приехал в эту Богом забытую деревню. И очень скоро влюбился в женщину — горожанку, вышедшую замуж за местного егеря, в общем-то, красивого мужчину, но очень уж нелюдимого и, казалось, мало обращавшего внимание на свою супругу. Жанне явно нравились мои страстные взгляды, да и рассуждения мои она слушала с интересом. Я не смел надеяться на большее, хотя временами ее обуревала какая-то странная раздражительность, и тогда ее лицо на миг принимало похотливое выражение. Не скажу, что это отвращало меня от нее. Мне возразят: да ты, верно, и сам не вполне нормален, коли тебя соблазняют такие вещи. Отвечу: рыбак рыбака видит издалека; а еще говорят, что противоположности сходятся. Ох, я чувствую, что мои максимы приведут вас в ярость.

Каждый день я бродил по бескрайним альпийским лугам. Эти ступенчатые террасы, где копыта деревенских стад выбивали параллельные колеи, на заре окутывало марево, начинавшее светиться с восходом солнца. Но это мерцал не сам туман, а венчики анемонов, чье узорчатое кружево, окропленное капельками росы, расстилалось там, наверху.

Сначала я шел через сосновый лес. Дорога была крутая и скользкая, с выступающими узловатыми корнями, и я спотыкался, а бывало, и падал, тешась в одиночестве собственной жалкой неуклюжестью. Я шел и думал об этой женщине. Но была ли это женщина? Нет, скорее, дитя или… да, еще она походила на лесную ягоду… Потом дорога кончалась, дальше я брел наугад, и под моими подошвами с треском лопались зернышки дикого тмина: они пропитывали землю своим ароматом, как пропитан им ржаной деревенский хлеб. На этой опаленной зноем желтой каменной громаде с багровыми вкраплениями изредка встречались полоски сочной зеленой травы — видно, туда смог добраться какой-нибудь горный ручеек, — и как же весело смотрелась посреди иссушенных скал эта свежая изумрудная поросль!

У меня кружилась голова, мир уходил из-под ног: орел, паривший над кладбищем, накрывал меня своей тенью. Здесь было не много птиц — несколько альпийских жаворонков да рыжий ястреб, который недвижно парил в дрожащем от зноя небе.

Однажды утром я решил подняться еще выше. Коровы, черные с красноватым отливом, устав пережевывать то, что жара скоро превратит в пыль и сухие корешки, тихонько мычали, глядя мне вслед. Я припомнил их имена, выписанные мелом на воротах деревенских хлевов — Затанья, Вьолина, Морейна, — и улыбнулся при виде огромных пастушьих псов в кожаных намордниках с железными шипами.

Карабкаясь по утесам, изъеденным лишайниками, я видел между ними узкие ложбины. Одолев последний взгорок, я вышел к небольшому озеру. Оно было темным и полувысохшим, судя по окаймлявшей его широкой бледной полосе. Я поискал глазами «стену», о которой мне говорили, то есть старинную плотину, которую некогда выложили из каменных глыб, скрепленных смолой, на восточной оконечности озера, чтобы помешать стоку воды, но никакой стены там не было, верно, ее разрушили лавины. Подойдя ближе, я убедился, что вода идеально прозрачна: камешки в глубине были видны, как на ладони. По воде сновали взад-вперед жуки-плавунцы, легкий ветерок чуть морщил чистую гладь, и все эти морщинки, непрерывной чередой идущие к берегу, отражались в глубине озера светлыми параллельными отблесками, которые гасли и мгновенно вспыхивали вновь.

Я улегся в ложбинке на жесткой траве, усеянной солнцецветом и розовым клевером, любимым лакомством серн. Одиночество приводило меня в экстаз, вселяло необыкновенно острое ощущение собственной значимости, воодушевляло и звало к действию, а не к самоуничижению. Тем не менее я заснул.

Разбудил меня какой-то странный гул. Я лежал, еще не стряхнув с себя сонную одурь, как вдруг поднял глаза и увидел в небе три полотнища, которые принял сперва за шатры древних варваров-воителей, — желтый, пунцовый и белый. Но это были просто огромные хоругви, висевшие обычно в деревенской церкви; за ними шествовали, размахивая кадилами, кюре и мальчики-служки, а замыкали процессию громко молившиеся местные жители, мужчины и женщины. Среди них я заметил и Жанну.

Взволнованный тем, что вижу ее так близко, я все же не встал, боясь быть обнаруженным, а остался лежать в своем укрытии и лишь осторожно приподнял голову. Религиозные песнопения звучали жалобно, как стоны, усталость людей и их пронзительные голоса усиливали впечатление общего уныния. Я глядел на певших — они шагали, уткнувшись в свои молитвенники; их непокорные жесткие, как у всех горцев, волосы (такие же были и у мужа Жанны, Анатаза) словно готовились бесстрашно противостоять любому урагану, зато покорно согбенные спины, напротив, как бы заранее смирялись с ним. Мужские голоса заглушали бормотание женщин, и без того еле различимое из-за белых кисейных покрывал, ниспадавших на лица. «Ах, это молебен о дожде», — подумал я, не очень-то удивившись.

Процессия остановилась на берегу озера. Все три хоругви склонились к воде и омочили в ней свою священную ткань, украсив черную поверхность озера радужными разводами. Затем они снова выпрямились, и капли влаги, соскользнувшие по золотой бахроме на землю, оросили ее таким образом вместо дождя.

Я долго еще лежал, смежив веки, чтобы запечатлеть в памяти эту сцену, которую мне, без сомнения, никогда больше не придется увидеть. Когда же я наконец открыл глаза, передо мной стояла Жанна — стояла и молча глядела на меня.

— О, Господи! — воскликнул я, вздрогнув и залившись краской.

Она не дала мне встать, а сама опустилась на колени рядом со мной. Наши лица почти соприкасались. Лицо Жанны, поначалу смеющееся, вдруг застыло, приняв сумрачное выражение.

— Они разошлись по домам, — сказала она.

— А вы от них сбежали? — спросил я. Меня пугала ее дерзость.

— Да, я скучала… без вас, Пьер.

— Значит, вы меня заметили?

Она промолчала. В этот миг раздался странный шорох. Она подняла палец, вслушалась, приоткрыв рот:

— Это антилопа.

Я удивленно взглянул на нее. Это экзотическое слово, вполне в духе Жанны, которая не умела словечка в простоте сказать, в данный момент понравилось мне, однако я притворился раздраженным и сухо возразил:

— Мы, охотники, называем это серной.

Она и глазом не моргнула и с улыбкой разлеглась в траве. Я последовал ее примеру. Мы лежали бок о бок, и ее долетавшее до меня дыхание пахло яблоками, как у маленьких детей. Я протянул руку к телу Жанны и, коснувшись ее тонкого платья, неловко попытался стянуть его. Цветастый искусственный шелк так тесно облегал фигуру Жанны, что казался ее второй кожей, и видеть, как он сползает, было и волнующе и мучительно, словно я наносил ей смертельную рану. И если раньше я испытывал жгучее желание овладеть телом Жанны, то теперь оно сменилось жгучим сожалением об этих ярких цветах, которые еще миг назад прикрывали ее и которые, чудилось мне, выросли из ее плоти. Эта плоть, ничем уже не защищенная, с лиловатой кожей, мелко вздрагивающей под прохладным альпийским ветром, как вздрагивала от него поверхность озера, внушала мне вместо любви недоумение и растерянность.

Неверно истолковав мое молчание и внезапный столбняк, она машинально продолжила начатое мною. Теперь мы оба лежали ничем не прикрытые. В воздухе еще витал слабый запах ладана, принесенный молящимися, но вода в озере снова стала черной и недвижной. Я задумчиво коснулся этой прохладной кожи, и она обожгла мои пальцы, как иней. Жанна лежала с закрытыми глазами и выглядела спящей, отстраненной, отсутствующей. Потом разомкнула мои руки и приподнялась, словно решила встать.

— Пора идти вниз; Анатаз, верно, уже обыскался меня.

Тем не менее она не двигалась.

— Устала… И пить хочется.

Я подошел к озеру, набрал воды в сложенные ладони и принес ей. Но Жанна капризно отвернулась:

— Фу, какая теплая… будто из церковной кропильницы.

Она встала, старательно одернула на себе платье, и мы прошли вместе несколько шагов. Она наступала на мелкие умирающие растения, на бледно-голубые, сморщенные от засухи незабудки.

Мы и не заметили, как небо заволокли грузные облака, из которых начали падать первые капли дождя. Все еще слегка одурманенные, мы спустились с горы на пастбище. Теперь Жанна прямо-таки лучилась веселостью — такой я ее никогда не видел. На ходу она собирала слюдяную пыль со скал и со смехом натирала ею руки. Потом распахнула ворот платья, нагнулась над блестящей пылью, и кончики ее грудей тоже засверкали серебром.

Дождь усилился. Мы увидели пастушью хижину и, распахнув дверь, присели на порог, вернее, на простую доску, лежавшую на утоптанной земле; она заменила нам скамью. Косые дождевые струи временами брызгали на Жанну, и она подставляла им лицо с какой-то животной радостью. Я приник к ее губам, крепко обнял. Теперь мои движения уже не были судорожными и боязливыми, как вначале; я чувствовал себя уверенным и сильным. Я смотрел на рот Жанны: она призналась мне, что любит впиваться зубами в мягкие стволики молодых деревец после того, как сдерет с них кору перочинным ножом. Атаназ бранил ее за это, говоря, что она ранит деревья.

— Скажи, ты его любишь, своего мужа? — неожиданно спросил я.

— О, до того, как мы с ним познакомились, я не находила себе места в жизни, она пугала меня. И вот когда я его увидела, то подумала: да это же бог Пан! И всякий раз при встрече меня поражало в нем это сходство с лесным фавном; чудилось, будто в нем горит какой-то скрытый огонь, и от этого весь он багряный. Но теперь я присмотрелась к Анатазу и знаю, что он вовсе не рыжий, а обыкновенный шатен, и только его узенькая бородка имеет красноватый оттенок. А ведь прежде, глядя на эту тонкую бахрому, я была уверена, что он весь такой… пламенный. Чудно, не правда ли?

— Да, — согласился я, — и это тем более странно, что вы тоже почему-то кажетесь мне рыжей, хотя ничего такого нет и в помине.

— Верно, верно, это то же самое! Только у меня это идет от бровей. Да, мы с ним очень похожи, были похожи…

Она говорила о муже в таких изысканных выражениях, что у меня даже сердце заныло.

— Но почему, почему вы пошли за него замуж?

— Да кто его знает, почему люди женятся. Если бы понять…

И она как-то растерянно глянула на меня. Но тут же весело воскликнула:

— А ведь вам-то полагалось бы знать! Вы ведь тоже из этой породы мужчин. Только помоложе и более ученый… о, куда более ученый, — добавила она.

Я скромно потупился.

— Только глаза у вас другие, — продолжала она. — У него-то они голубые и доверчивые — знаете, как у добрых кошек, у добрых домашних кошек. Понимаете?

Честно говоря, я не очень-то понимал и сухо возразил ей:

— Но ведь он простой крестьянин, а вы… вы горожанка. Здесь совсем другая жизнь… Как же вы ее переносите?

— О, в этих краях почти у всех есть крестьянские корни. Я уверена, что и ваш дед, и какая-нибудь прабабка мотыжили виноградники или пасли коров! — И она улыбнулась. — Кроме того, Анатаз дает мне полную волю — что хочешь, то и делай. Теперь у нас так.

— А раньше?

— Раньше все было по-другому. Когда он делал мне предложение, я вдруг почувствовала себя в его власти и стала совсем покорной. Он сжал мне запястье так крепко — словно наручниками сковал. Рука у него была холодная, как лед, и жесткая, как тиски. И я поняла, что не смогу отказаться.

— Ну, а я… а со мной? — пробормотал я, сходя с ума от ревности.

— О, ты… — нежно шепнула она, — ты у меня прелесть!

Мы встали, собираясь спуститься в деревню. Но момент был выбран неудачно: дождь и не думал униматься, он полил еще гуще. Я растянул над нашими головами свою темную куртку, и под ее защитой мы двинулись в путь, в таинственной близости двух распаленных тел. Мы так безоглядно уединились в своей любви, что вошли в деревню вместе, даже не подумав о том, что нас могут увидеть.

Над долиной Роны пронзительно завывал резкий пасхальный ветер — фен. Налетит вот такой и встряхнет вас, точно стаканчик с костями, обдаст запахами горького дыма и золы от сожженной листвы, вихрем пыли и лепестками с персиковых деревьев из ближайших садов.

Молодой человек шагал по дороге, минуя редкие тополя — жалкие остатки некогда роскошной аллеи, ныне уничтоженной (не ветром, а людьми), а прежде в течение века щедро дарившей путникам свою тень и органный гул листвы. Жермен сошел с поезда на предпоследней станции, решив вернуться в город своего детства пешком. «Я так и так поспею домой вовремя. А пока что хлебну вволю родного воздуха, воздуха моего края, который не похож ни на какой другой; как же мне не хватало его за годы учебы!..» И тут он увидел, что навстречу ему движется фиакр. Чудной экипаж! — странновато он выглядел на дороге, по которой вихрем проносились автомобили, автобусы да грузовики.

Фиакр двигался медленно, как-то нерешительно, и Жермен заметил, что возница дремлет. Он громко окликнул его. Человек на облучке, клевавший носом, встрепенулся и сел прямо. Увидав его топорную багровую физиономию, Жермен приготовился было к потоку ругательств. Однако ничего такого не произошло.

— Извините, сударь, садитесь в экипаж, сударь!..

Молодой человек, крайне удивленный подобной учтивостью, растерянно медлил, и кучер заискивающе пробормотал:

— Садитесь же, сударь, место за вами.

Жермена явно принимали за кого-то другого.

— Я полагаю, вы ошиблись…

— Нет, сударь, я никогда не ошибаюсь. Вы или другой, нам все едино.

— А куда вы едете? — спросил Жермен, теряясь в догадках.

— Куда надо, туда и поедем, — проворчал возница неожиданно мрачно; от его недавней вежливости и следа не осталось.

— Но… Я-то шел в Сион, а вы — вы направлялись в другую сторону.

Кучер не понял его или, по крайней мере, сделал вид, что не слышит.

— Садитесь, говорю вам, не то опоздаем!

Жермен ступил на подножку фиакра; ветхая колымага накренилась и жалобно скрипнула. Странный возница, не глядя на седока, кинул ему плед. От фиакра исходил кислый запах вина и старой протертой кожи.

«Да он пьян в стельку!» — подумал Жермен, глядя, как кучер засуетился на своем облучке, яростно нахлестывая лошадь.

Впрочем, ярость эта не произвела никакого впечатления на несчастную клячу, которая по-прежнему двигалась неспешной трусцой. Кучер повернулся к студенту:

— Вы не пожалеете, что поехали со мной. Мадам Виктория велела во всем угождать вам. Своих клиентов она и вполовину так не балует!

Он сидел впереди, вырисовываясь темным силуэтом на сером небе, и говорил теперь с неожиданным достоинством. Ветер и тот избегал его, не осмеливался трогать; вместо этого он пробирался под крышу экипажа и надувал ее изнутри. Фиакр свернул на поперечную дорогу, ведущую к Роне. Там, между двумя холмами, на луговине, где клонились к воде плакучие ивы, виднелась деревушка.

Они остановились перед домом, на фасаде которого крупными коричневыми буквами было выведено:

«Ну, слава Богу, — подумал Жермен, — сейчас все и кончится. Я откажусь играть роль того, за кого меня приняли, выйду на шоссе и попаду в Сион как раз вовремя». И он выпрыгнул из экипажа. Но в тот же миг кучер втолкнул его в облупленный коридор дома, где к ним бросилась пожилая женщина. Она воскликнула:

— Ну, наконец-то приехал!

Она жадно вгляделась в него, кашлянула и сказала, как-то многозначительно:

— Я ждала тебя!

Молодой человек, хотя и заинтригованный, никак не отреагировал на это горячее приветствие.

— Робер, проводите его в малый салон!

Пресловутый салон являл собою мерзкую комнатенку с кроваво-красным полом, натертым мастикой поверх грязи, круглым столом, стареньким пианино, прикрытым вязаной салфеткой с помпонами, протертым креслом и несколькими стульями.

Оказавшись в этой ловушке, Жермен не стал садиться, а выглянул в окно, прикидывая, как бы сбежать отсюда. Сквозь оконные занавеси он видел крыши амбаров и золотистые склоны холма. В комнате стояла затхлая духота, такая невыносимая, что он горько пожалел о теплом дыхании фена и бросился к двери.

Но кучер, преобразившийся в официанта, загородил ему проход широким подносом, на котором красовались бутылка и два стакана. Тщательно прикрыв за собой дверь, он подошел к столу и поставил на него принесенное со словами:

— Здесь вам будет хорошо, не правда ли, сударь?

Он придвинул к столу ветхое кресло, так, чтобы оно находилось напротив стула для Жермена, и вышел.

Молодой человек понял, что ему придется пить в компании либо этого типа, либо старой дамы, и рассердился на собственную бесхарактерность: «Да за кого же, черт подери, они меня принимают?» Но тут кучер вернулся: он забыл постелить скатерть; с неуклюжим усердием он снял со стола поднос, поставил его на стул, развернул белую скатерть и, водрузив поднос на прежнее место, добавил к нему еще пару тарелок, ножи и вилки.

— Теперь уж она скоренько пожалует! — сказал он с хитрым видом, не глядя на гостя, словно решил вложить в свое сообщение как можно больше загадки.

На сей раз Жермен был приятно удивлен.

«Неужто меня ждет любовное свидание?» — подумал он. Но радость его была недолгой: в комнату вошла давешняя старая дама. «Значит, это все для нее!» — разочарованно подумал юноша. Женщина, однако, не села в кресло, а скромно разместилась на стуле.

— Как прошла поездка? Ты не слишком устал?

— Э-э-э… нет, — промямлил он.

— Наверное, интересно снова вернуться в родные места?

— Что да, то да!

Мало-помалу в чертах старухи Жермену начала чудиться другая женщина, гораздо моложе этой. Ее морщины казались теперь фальшивыми, седые волосы выглядели как-то неестественно. Подлинно красивыми и живыми были у нее только глаза. Они расширялись по мере того, как он глядел в них, становились блестящими и нежными. Да еще и рот: губы уже не складывались в горькую старческую гримасу, как в первый миг их встречи, а розовели, улыбались.

— Ах, мне грустно, очень грустно жить одной, без тебя, — сказала она. — Но тебе ведь так хотелось ехать учиться…

«Ага, значит, меня принимают за студента; ну что ж, это недалеко от истины!» И Жермену стало чуточку легче.

Кучер принес на подносе ростбиф и хлеб. Он почтительно налил вино в стаканы и молча ретировался.

— Наверное, тамошняя жизнь совсем не похожа на нашу! — продолжала женщина.

— Да нет, меньше, чем кажется, — отвечал он наугад.

И с аппетитом принялся за еду. Дорога и это странное приключение вконец изнурили его. Но ел он один.

Женщина молчала. Сперва он не придал этому значения. Но вдруг заметил, что она слегка придвинулась к нему, а ее рука, ее старая рука, гораздо более старая, чем глаза и губы, увядшая, испещренная коричневыми пятнами, с узловатыми пальцами, медленно подползает к его собственной. Временами она замирала, как будто интересуясь чем-то другим, но неуклонно придвигалась все ближе и ближе. Эта рука словно жила отдельной, самостоятельной жизнью, жизнью какого-то хищного зверя. Испугавшись, он хотел спрятать свою под стол. Но поздно! Зверь уже схватил его кисть и свирепо сжал ее. Сжал так сильно, что Жермен вскрикнул. Лицо женщины страшно исказилось. Ненормально расширенные глаза помутились, с трясущихся губ срывались какие-то невнятные слова.

Но тут в комнату вбежал возница. Схватив старуху за обе руки, он потащил ее к двери. Она подчинилась, неожиданно покорная, сникшая.

Когда он вернулся в комнату, Жермен, бледный, как смерть, уже стоял. Он наконец понял.

— Так она сумасшедшая?

— Ах, сударь, если б вы знали!.. Но такое с ней первый раз. Ей-богу, впервые! С чего бы это?

И он мрачно оглядел Жермена.

— Верно, очень уж вы на него похожи, прямо одно лицо! — добавил он.

— На кого, черт возьми? На кого я похож? — завопил Жермен.

— На ее сына. Теперь-то я могу вам рассказать. Он погиб двадцать лет назад, как раз на Пасху. Когда сходил с поезда… Поезд его и переехал. Он учился в другом городе. И вернулся к матери на каникулы. Всё, как сегодня.

— Ужасно…

— А я всегда ездил встречать его на вокзал… И всегда в это время дул фен, а тут еще вы с ним похожи, как две капли воды!

— Но зачем, зачем вы меня привезли сюда?

— Она так и не поверила в его смерть. И каждый год посылала меня встречать его с фиакром… И всякий раз я подбирал кого-нибудь по дороге. Старался брать помоложе да почище, а нет, так первого встречного! Она была довольна, и гость тоже — еще бы, дармовой ужин! А мадам Виктория сидела себе рядышком да любовалась на него, вот и все дела. Потом он уезжал. Кому от этого плохо?!

И он указал молодому человеку на дверь.

— А вы его будто оживили, уж слишком похожи. Мне и то все время чудилось, что это он самый. Прощайте!

— Прощайте, — сказал Жермен.

Привратница, день и ночь сидевшая со своим вязаньем в вестибюле пансиона «Бенджамента», чтобы следить за входом и выходом, уронила под стол одну из спиц. Она нагнулась за ней, но ничего не увидела. Спица, должно быть, угодила в щель между деревянными половицами. Женщина встала, вынула из петель вторую спицу и, держа ее в руке, на четвереньках полезла под стол, чтобы с ее помощью достать пропажу.

Маленькая девочка улучила этот момент, чтобы выскользнуть на улицу. Она бесшумно прикрыла за собой дверь.

17 августа

Я питаю настоящую страсть к лесу, я влюблена в лес почти так же сильно, как в реку, сумасшедшей любовью, совершенно бессмысленной, ибо что им — реке и лесу — моя любовь?! Ветка ивы, колеблемая ветерком, сосна, застывшая на фоне неба, приводят меня чуть ли не в экстаз, и я понимаю, отчего в старину люди поклонялись деревьям и водам. Правда, они боготворили и все остальное — солнце, камни. Может, они просто реагировали на природу так же пылко, как я? Наверное, они тоже испытывали это чувство нескончаемого блаженства, безграничного доверия, которое посещает меня в лесу или на берегу Роны.

Глаза у нее были прозрачные, как вода, и холодные, как вода, и так же меняли цвет в зависимости от цвета неба… А рыжие, слишком длинные волосы спускались до самых пят. Она ежедневно тратила целый час, чтобы заплести их в косы, но упрямо отказывалась подрезать. А когда она скалывала их на затылке, эта тяжелая копна прикрывала сзади всю голову и шею до самых плеч. У нее были правильные черты лица, прямой нос и такая белая кожа, что окружающие диву давались. Но стоило взглянуть на ее тонкие, всегда крепко сжатые губы, как становилось не по себе.

Она жила в деревне долины Конш — длинной, как ее волосы. Деревушка была вся черная, дома тесно лепились друг к другу, и их крошечные глазки-оконца пристально взирали на гору, которая тоже чернела в непогожие дни.

В детстве ее дразнили Блуждающим Огоньком; теперь никто уже не осмеливался называть ее иначе, как Флавией, ее настоящим именем. И однако, до сих пор, проходя по улице, она словно озаряла ее…

Каждое утро она ходила к мессе. Местный кюре глубоко уважал ее и неизменно ставил в пример остальным. У нее было две сестры и пятеро братьев — старший — миссионер, второй — монах-картезианец, третий — кюре в Нижнем Вале, четвертый — капуцин, а пятый пока еще учился в семинарии. Обе сестры также стали монахинями. Одна из них учила глухонемых детей в монастыре Жеронды, другая жила затворницей в Бригской обители. Похоже, именно Флавия сподвигла их всех служить Богу. Она оказывала странное, деспотическое влияние на окружающих. В ней чувствовалась такая несокрушимая уверенность, такая стальная воля, соединенная с даром мягкого убеждения, что не подчиниться было просто невозможно.

«А сама Флавия? Отчего же она не ушла в монастырь?» — судачили некоторые, из тех, кто вечно лезет не в свое дело. Одни оправдывали ее: «Для этого она слишком слаба здоровьем». Другие говорили: «Это хорошо, когда среди мирских живет такая святая». Злые же языки утверждали: «Да она просто хочет одна заграбастать все наследство!» Как бы то ни было, а она и впрямь одна из всех детей осталась дома со своими престарелыми родителями. Отец и двое слуг работали в поле и ухаживали за скотиной, мать иногда подсобляла им и готовила еду. Флавия же не делала ничего или почти ничего. Да им и в голову не приходило требовать от нее помощи в сельских работах. Для крестьян — вещь удивительная: им было достаточно любоваться на ее красоту, дивиться уму и рассудительности. Может быть, они вспоминали историю Марфы и Марии.[7]

На праздничных гуляньях она никогда не танцевала. И однако, всегда присутствовала на них, только стояла в стороне, на взгорке, откуда все было видно. Парни, которым наскучили ее постоянные отказы, давно уж не приглашали ее. Вокруг нее, словно очерченной магическим кругом, создалась пустота, запретная зона, в которой она стояла, как статуя, с высоко поднятой головой, с плотно сжатыми губами.

И все же мужчины поглядывали на нее — этого она не могла им запретить. Но замечала ли она их?.. Кружась в танце, они бросали на нее странные взгляды, забывая о своих партнершах. Особенно один из них, Жермен, парень, грубоватый с виду, но с добрыми, нежными глазами. Он уже давно любил ее, но никому не признавался в этом.

Сперва любовь приносит счастье, даже если нет или почти нет надежды на взаимность; она жжет вам кровь, и душа горит страстным желанием. Человек становится сам не свой: горы меняют цвет, и небо тоже, а мрачная деревня начинает походить на Рай, потому что здесь живет Она. И всякий раз, как повстречаешь Ее, словно святой образ видишь перед собой… И прячешь этот образ в глубине сердца, чтобы потом долго любоваться им, совсем как в детстве любовался подаренными бродячим монахом-капуцином картинками, на которых у ангелов были сверкающие крылья, а у святых золотые одеяния. Но вскоре замечаешь, что любовь так прочно угнездилась в сердце, что ее не вырвать оттуда никакими силами, и тогда из счастья она превращается в злую муку. «Ах, если бы я мог завоевать эту женщину, чтобы она день и ночь была со мною рядом!» И эта непрестанная мука придает вам невиданную храбрость.

Во время апрельского ярмарочного гулянья Жермен осмелился пригласить Флавию на польку. По воскресным и праздничным дням она внушала еще большую робость, чем в будни. В это время все деревенские женщины казались выше ростом в своих затейливых чепцах наподобие башни, с лентами, рюшами и блестками: монументальные головные уборы придавали им облик величественных статуй.

Приметив, что Жермен направился к Флавии, люди замерли в изумлении, даже музыканты смолкли на миг. Одни смеялись: «Да не получит он ее!», другие восхищались: «Ну, хоть этот ее не боится!» Жюстина насупилась: она была влюблена в Жермена. И когда тот вернулся вместе с Флавией, все прямо рты разинули. Пара поднялась на танцплощадку. Музыканты наконец пришли в себя и заиграли с удвоенной силой. Флавия, никогда доселе не танцевавшая, изгибалась в объятиях Жермена мягко, как ветка лиственницы.

— Блуждающий Огонек! — воскликнул кто-то.

И другие подхватили следом: «Блуждающий Огонек!»

Сначала Жермен себя не помнил от смущения, он словно ослеп и оглох, он не понимал, как это ему прежде удавалось ходить по земле. Но теперь, когда его любимая была рядом, когда его руки обняли ее талию, радость и смелость вновь окрылили его.

Танцуя, он принялся разглядывать девушку. Его изголодавшиеся глаза жадно упивались ее чертами. Никогда еще он не видел ее так близко, и теперь сделал несколько открытий: на ее щеках золотились веснушки, точно первые звездочки в еще светлом небе; на нижней губе виднелась трещинка; на подбородке была ямочка. И еще он заметил, что ресницы у нее не рыжие и не белые, а золотистые, каким иногда бывает песок на берегу Роны… Вот почему вместо того, чтобы портить ее лицо, они придавали ему какое-то неземное выражение. Выражение ангела или демона? Жермену было все равно.

С этого дня они каждое воскресенье прогуливались вместе. «Гляди-ка, ему удалось приручить ее!» — говорили люди. Однако до свадьбы было еще далеко. Флавия никак не решалась дать согласие и находила множество предлогов, чтобы отодвинуть это событие. Жермен исходил от нетерпения: он так долго ждал ее!

«Ты любишь меня, да или нет?» Она отвечала утвердительно, глядя ему прямо в глаза, но Жермену казалось, что она не видит его. «Ты как будто все время грезишь, — мягко упрекал он Флавию, — никак не пойму, что у тебя на уме». И, стараясь приглушить беспокойство, обнимал ее; в этот миг он забывал все.

В будни ему случалось мельком увидеть ее в окне дома или на улице. Она таинственно кивала ему головой, покрытой, как у всех местных женщин, яркой, цветастой косынкой, завязанной под подбородком. В этих суровых краях с долгими зимами людям нравится носить пестрые ткани в цветочек, вышивать цветы на передниках и украшать ими, живыми, подоконники. Но для Жермена самым прекрасным, самым благоуханным цветком была сама Флавия.

«Либо любовь полностью изменит ее и сделает доброй женой… либо Жермен обручился с призраком», — говорили деревенские мудрецы. В этих словах звучала легкая ревность мужчин, которым не повезло, да и девушек тоже. Покинутая Жюстина плакала, утирая слезы косынкой в пунцовых розах; ей приходилось ходить окольными путями, чтобы не встречаться с Жерменом.

А Флавия все колебалась. «Похоже, она боится, — думал Жермен, — ну и странная же девушка!» Он был совсем сбит с толку. Однажды вечером он пришел к своему дяде, деревенскому кюре. Тот всегда благоволил к племяннику. «Он мне поможет», — надеялся парень.

— Никак ты явился заказывать оглашение свадьбы? — с широкой улыбкой спросил кюре.

— Да… Нет…

Бедный жених никак не мог объяснить причину своего прихода.

— А что у тебя не ладится?

— Да вот… я из-за Флавии.

— Ты сделал прекрасный выбор.

— Оно верно… Но только мать у нее хворала…

— Так теперь она здорова!

— Именно что здорова…

Священник ничего не понимал.

— Конечно, это все выдумки Флавии, — продолжал Жермен с принужденным смехом, — может, ничего такого и нет, но она упряма, как черт…

— Все женщины упрямы.

— Так вот… чтобы ее мать выздоровела, она дала обет.

— И что же она обещала?

Парень вздохнул поглубже и наконец решился:

— Она дала обет девственности.

Дядя прыснул со смеху:

— И поэтому ты ходишь, как в воду опущенный?! Не переживай, мой мальчик, она дала свой обет сгоряча, не подумав. Мы освободим ее от него, а взамен предпишем небольшое паломничество.

— Ладно, — ответил Жермен, но вид у него был далеко не радостный. — Только вот какое дело: она за него держится…

— Уж не хочет ли она нарушить его с тобой? — забеспокоился священник.

— То-то и оно, что нет…

— Ну, значит, она просто решила тебя подразнить.

И пыльная сутана снова всколыхнулась от смеха.

Свадьбу назначили на последний день июля. Утром, десятого числа, о ней было объявлено перед проповедью воскресной мессы.

После службы обрученные сидели под лиственницами. Флавия прошептала: «Как хорошо пахнет лес!» Жермен ответил: «Да, но ты еще лучше!» Склонившись к ней, он жадно вдыхал ее запах, покусывал щеки — слегка, только чтобы напугать. Потом впился поцелуем в губы. Флавия вырвалась, в уголке ее рта зарделась капелька крови. Жермен растрепал ее волосы и начал исступленно целовать шею, затылок; она больше не противилась, но он не видел, как потемнели ее глаза.

Вдруг он воскликнул в порыве счастья:

— Флавия! Теперь ты моя жена!

— Нет еще.

— Да мы же обручены, обратного хода нет!

И он в восторге опрокинул ее на ковер из рыжей хвои. Но она яростно оттолкнула его и выпрямилась. «Надо же, она сильнее, чем я думал», — сказал он себе, и это ему понравилось.

Флавия заговорила:

— Знаешь, тот обет, что я дала… Гляди, я ведь не шутила. Уж коли я дала обет, то буду его держаться до конца.

— Да ведь кюре освободил тебя!

— Что ты понимаешь! Обет — дело святое.

Жермен, счастливый, уверенный в себе, со смехом сказал:

— Ладно, скоро ты запоешь по-другому. Все женщины на один лад…

Но Флавия ответила:

— Вы все увидите. Вспомнишь тогда мои слова.

Жермен опять затосковал. Он сидел рядом с ней, безмолвный, убитый, не чувствуя, как сухие иглы впиваются ему в ладони. Но, вернувшись в деревню и увидев на фасаде Дома Коммуны свадебное объявление, он забыл слова Флавии. Он снова был настоящим мужчиной, силачом; он готов был горы свернуть.

И вот наступил день свадьбы. Флавия сшила себе костюм из тонкого черного сукна с длинной бахромой на рукавах и юбке. На голове у нее высился пышный кружевной чепец с широкой черной бархатной лентой, расшитой золотыми нитями, яшмовыми бусинками и металлическими висюльками. Шейный платок ей не понадобился: ее рыжие волосы, собранные в круглый низкий шиньон и обрамлявшие темные плечи, сияли ярче любого шелка.

Увидев ее в этом наряде, Жермен воскликнул:

— Да ты прекраснее любой святой!

Он думал о тех статуях святых в золотых нимбах, в сверкающих тиарах, что стояли у них в церкви, закутанные в тяжелые одеяния.

Кюре был вне себя от радости: Флавия такая серьезная девушка; кто-кто, а она-то сумеет воспитать своих детей в любви к Господу! Он уже воображал, как они — дети Флавии — поют у него в хоре, обряженные в скуфьи и кружевные стихари… И их будет много — по одному каждый год. Она подаст добрый пример, она станет плодовитой матерью, в назидание другим, слишком скупым родителям. Поистине это благословение Божье! Как хорошо, что она не ушла в монастырь, вслед за сестрами; ее место в миру. Жермен — тот относился к религии весьма прохладно. Теперь жена обратит его к Богу и заставит почаще ходить в церковь. Да, все сложилось как нельзя лучше.

Когда новобрачные вышли из церкви, рожь в полях волнами ходила под ветерком, а луга вокруг деревни золотились свежескошенным сеном. Жермен нагнулся к жене и, обняв ее за талию, шепнул на ухо:

— Нынче вечером я тебя тоже покошу.

И его рука стала твердой, как лезвие косы.

Тем вечером покинутой Жюстине было так горько, что она вышла из дому и стала бродить по темным проулкам. Ей хотелось уйти на луг или на опушку леса, но, несмотря на свою печаль, она побаивалась ходить там одна.

Поднявшийся ветер шнырял вокруг нее бесшумно, как вор. Темные тучи бежали по небу куда-то вдаль испуганной гурьбой. Казалось, деревня, подобно кораблю, снялась с якоря и уплывает в открытое море. Жюстина шагала, не чуя под собой ног, словно лишилась тела, словно от нее осталась одна душа, изболевшаяся от горя. Она говорила себе: «Зачем умирать, если даже в могилу уносишь с собой гнет своей скорби?.. Если даже за гробом ничего не изменится, ровно ничего».

Все огни уже погасли, только кое-где еще горели лампочки, местами освещая темные улицы. Внезапно Жюстина поняла, что стоит перед домом Жермена. Она не могла сделать ни шагу, ноги ее словно вросли в землю. Ах, улететь бы сейчас вместе с ветром, стать и впрямь душою без тела, которое вдруг окаменело и сделалось таким неподъемно тяжелым!..

Новобрачных поселили на втором этаже узкого дома, сбоку похожего на черный корабль, плывущий по волнам ночи. Туда вела каменная лестница с деревянными перилами. Жюстина стояла, не спуская глаз с двери наверху, и вдруг эту дверь отворили — медленно, осторожно, но она все равно скрипнула. Из нее вышел мужчина; с минуту он постоял неподвижно, прислонясь к перилам. Может быть, он всматривался в самого себя, стараясь понять, что с ним происходит? Затем он спустился по лестнице, и хотя ступал все так же осторожно, но подбитые гвоздями подметки легонько простучали по камням. Девушка не верила своим глазам, она ждала, что видение вот-вот исчезнет. Но Жермен уже стоял перед ней. Теперь он увидел ее, и у него вырвалось ругательство.

— Тебе чего здесь надо?

Она было повернулась, чтобы уйти, но он схватил ее за руку:

— Ты что, шпионишь за нами?

Жюстина молчала, она не знала, что ответить. Она видела только, что волосы Жермена всклокочены и падают ему на лоб, что он обозлен и растерян. Жермен понял, что она заметила это, и разозлился еще больше. Он грубо встряхнул ее за плечи:

— Не твое это дело, ясно?

И поскольку она все еще молчала и смотрела на него без страха, он бросился на нее с кулаками. А чтобы она не убежала, крепко стиснул ее руку… Жюстина не кричала, не звала на помощь и только тихо, умоляюще твердила: «Жермен… Жермен…»

Наконец он выпустил ее и кинулся бежать в гору.

Он вернулся домой лишь под утро, в ледяном предрассветном тумане.

Жизнь в деревне шла прежним чередом. Казалось, ничего не изменилось. Крестьяне косили сено, готовились к уборке урожая. Жюстина никому ничего не сказала. Соседи, встречая Жермена, кричали:

— Ну, как дела у новобрачных?

Жермен отвечал:

— Все в порядке, ясное дело!

И шумно смеялся.

Флавию видели не часто. Она не помогала мужу в поле, как другие жены. Только приносила ему обед в полдень, ненадолго присаживалась на взгорке, молчаливая и надменная, потом возвращалась домой.

Люди злословили: «Ему нравится жена-белоручка, потому он и не заставляет ее работать. Кончится тем, что она его разорит!» Однажды соседи даже заметили, что Жермен переносит жену через ручей на руках, точно младенца, и подняли его на смех. «Бросьте, это у него пройдет так же, как у нас!» — предсказывали старые мужья, уверенные в своей прозорливости.

Но от Флавии по-прежнему исходило такое ледяное высокомерие, что никто не осмеливался порицать ее в глаза. А глаза ее, кстати, сохранили прозрачность родниковой воды, и все-таки никто не мог разглядеть, что таится в их глубине — мелкий ли песок, гладкие камешки или вязкая тина, кишащая ядовитыми змеями… Тщетно Жермен заглядывал в эти глаза, тщетно молил ответить ему — они молчали.

Никто, кроме разве Жюстины, не знал, что жизнь стала для Жермена сущим адом. Да нет, хуже, чем адом, — там, по крайней мере, можно стонать или вопить, там ты имеешь право выглядеть несчастным! Тогда как в деревне, где у каждого окошка соглядатаи… Ах, если бы он мог хотя бы избить ее, Флавию! Осыпать ее ударами и подчинить себе. Но теперь он ясно понимал, что она не похожа на других женщин. В самом лютом гневе у него не поднималась на нее рука, и проклятия застревали в горле. Хуже того: он чувствовал, что она права, а он виноват перед нею; иногда он и впрямь просил у нее прощения.

Но когда он оставался один, в нем поднималась неудержимая ярость, кровь закипала в жилах, и тщетно он пытался заглушить горе тяжкой работой единственная мысль жгла его с утра до вечера: «Я скошу ее, как колос, это мое право!» И неизменно он слышал ее холодный хрустальный голос: «Не раньше, чем ты скосишь все травы, все колосья на свете». Что означало: никогда.

Проходя мимо церкви, он вспоминал слова кюре во время венчания: «И станут плотью единой, ибо не дано человеку разделить то, что соединил Господь!» Он-то хорошо знал, что их не соединили, что ни Бог, ни дьявол, ни люди не смогут изменить это. И безграничная горечь отравляла ему душу. Однажды вечером он даже заговорил в полный голос:

— Жизнь устроена несправедливо! Несправедливо! Разве после такого можно верить в Бога?!

Но тут его взгляд упал на распятие, и он торопливо перекрестился.

Бывали, однако, дни, когда в нем снова зарождалась надежда, когда ему становилось хоть чуточку веселее. «Нет, — думал он, — так не может продолжаться вечно. Вдруг да случится чудо! Нужно потерпеть еще». Но чуда не случалось, он мучился по-прежнему. Что же, значит, так оно и будет всю жизнь? Ох, если бы хоть пожаловаться кому-нибудь; но нет, разве такие вещи говорятся вслух — он даже в молитвах не смел поверить их Богу.

Прошло лето, за ним осень и зима, наступила весна. Люди, не видя Флавии, спрашивали у Жермена: «Может, она ребеночка ждет?» — или: «Уж не в ожидании ли она?» (что, впрочем, одно и то же). Но он только мрачнел и молча отворачивался.

Они шушукались за его спиной:

— Он ее запирает — верно, ревнует до смерти.

И смеялись над ним.

Наступил май, месяц Марии. Алтарь Богоматери был украшен геранями в горшках, бумажными розами и лилиями, множеством горящих свечей.

Как-то под вечер, придя в церковь помолиться, прихожане с изумлением увидели, что алтарь Мадонны пуст — ни цветов, ни свечей. Побежали за кюре. Тот знать ничего не знал. Жители деревни собрались на паперти. Кто-то осквернил их церковь! У мужчин гневно загорелись глаза, женщины крестились, дети плакали, цепляясь за материнские юбки. Все были потрясены до глубины души, однако у этих жителей гор возмущение выражалось не в словах и не в жестах — оно таилось внутри, но оттого было не менее бурным.

Вдруг какая-то девчушка подбежала к толпе и дернула мать за подол:

— Иди посмотри! Иди посмотри!

— Что такое?

— Иди посмотри! — твердила малышка.

Она говорила так настойчиво, глядела так странно, что женщина невольно двинулась за ней. И, словно заразившись нетерпением девочки, остальные потянулись следом, все ускоряя и ускоряя шаг. По дороге к идущим присоединилась Жюстина; сердце ее предчувствовало несчастье. Процессия прошла по улице, пересекла площадь, обогнула амбары и остановилась перед домом. Это был дом Жермена.

— Там! — сказал девочка, указав пальчиком на дверь второго этажа.

— Что там? — спросила мать.

Теперь она смутно припомнила, что посылала дочку к Флавии.

Люди уже взбирались по лестнице; они вошли в коридор и открыли вторую дверь, дверь комнаты. Первые вошедшие застыли на пороге. Сперва их ослепило сияние десятков свечей; в воздухе стоял душный запах ладана. И только потом они разглядели Флавию, лежащую на столе.

Она лежала недвижно, в своем праздничном наряде; распущенные волосы пламенным ореолом окружали ее тело. На голове был надет кружевной чепчик, глаза широко открыты, руки сложены на груди, бледные пальцы сжаты, на безымянном блестело обручальное кольцо. Бумажные цветы и зажженные свечи, благоговейно расставленные вокруг, придавали Флавии сходство со сказочной принцессой в хрустальном гробу в глубине склепа.

А в груди у нее торчал нож.

Люди, охваченные каким-то благоговейным страхом, зачарованно смотрели на мертвую. Другие, пытаясь войти, толкали их вперед, и вскоре комната заполнилась до отказа. Наконец они заметили Жермена, стоявшего у стола на коленях. Казалось, он ничего не слышит, но вдруг он повернулся к ним и хриплым, неузнаваемым голосом промолвил, указывая на жену:

— Это святая!

Тут только они поняли, что Жермен сошел с ума, и увели его прочь.

«Ох уж эта старость!.. — размышлял на ходу молодой пригожий жандарм Антонен. — Ох уж эта старость!..» Он хотел сказать, что старость — не радость, что она безобразна и бесполезна, но не умел все это выразить как следует.

«Лучше уж не заживаться, а помереть годкам эдак к шестидесяти… да, к шестидесяти». Поколебавшись, он исправился: «Нет, к семидесяти — в самый раз!»

— Тебе сколько лет? — спросил он человека, которого вел по дороге.

Старик был высокого, ненормально высокого роста, даже глядеть неприятно — вместо того чтобы скукожиться с годами, как другие старики, он бросался в глаза, застил свет. Он не ответил, на лице его не дрогнула ни одна черточка. Глаза в красных прожилках, под иссохшими веками, давно потухли, утратили всякое выражение: в них навеки застыла угрюмая муть.

«Ну, ясное дело, глухой! Ничего не слышит, не видит, полная развалина. Нет, ей-богу, лучше помирать до того, как состаришься!»

Тут он вспомнил, что сказал ему секретарь коммуны: девяносто один год. «И они зовут это прекрасным возрастом! И они усаживают их в кресла! И печатают в газетах фотографии столетних старцев, которые весело улыбаются!»

Что касается этого, его пока ничем не наградили и не одарили, столетия ему еще ждать да ждать. Секретарь сказал о нем Антонену:

— Он просил, чтобы коммуна взяла его на содержание. Ему и вправду нечем жить. Но в городе у него есть сын — нотариус, вполне процветающий. Отведешь старика к нему. Это его долг — помогать отцу, и по гражданскому и по Божьему закону.

На слепом лице, на вершине длиннющего костяка, вдруг забрезжило какое-то странное выражение. Дрогнули глубокие морщины, похожие на багровые царапины. «Ишь ты, ожил! Только волосы высохли, как мертвые. Да они и впрямь давно умерли».

— Ты чего, притомился? Ладно, давай-ка сядем вот тут, у изгороди.

За спиной шумит высокая трава, качаются маргаритки и лиловый шалфей; тяжелый июньский зной горячим гнетом лег на живот. В голове пусто, никаких желаний. Все полно жарою до краев — луга, виноградники, сады, Рона.

— Ну, как ты, Захария?

— Да-да, — отвечает старик.

В километре отсюда, слева, виднеется розовый квадратный домик с красными ставнями. Вправду ли Антонен видит розовые стены? Скорее всего, нет. Но зато он прекрасно знает, что там внутри. Он мысленно вскрывает домик, легко, словно кукольный: на первом этаже кухня, кафе-ресторан, веранда, на втором — комнаты хозяина, под крышей — каморка служанки. Служанка у них на все руки — и клиентам подает, и ведет хозяйство, и занимается детьми.

— Эй, Захария!

Ему приходится тормошить задремавшего старика. Схватив за руку, он тащит его к дороге.

— Отдохнешь вон там, попозже. В тенёчке оно приятнее.

И вот они уже перед розовым домом. Жандарм усаживает своего подопечного на лужайке под яблоней.

— Обожди минутку, у меня тут одно дельце.

Антонен входит в дом, но старику не слышен приветливый звон колокольчика на двери. И для него розовый дом не раскрывается, как кукольный. Он видит только фасад. Впрочем, теперь от Захарии далек весь окружающий мир — и земля, и люди. Раньше он так любил глядеть на горы, высматривать их извилистые тропки, лощины, любоваться зелеными контурами леса; нынче он видит перед собой только высокую стену со смутными очертаниями. А когда он протягивает руку, чтобы сорвать травинку, ему кажется, что трава ускользает от него, насмехается над ним.

Он ждет. Не все ли равно, чего ждать?! Сколько он натерпелся, пока не дожил до глубокой старости. Он уже привык.

И вот они снова шагают бок о бок по дороге. Вдали уже виден город.

Антонен заговаривает:

— Третий дом от моста — кафе «Симплонская верста». Ишь ты, прямо стихи получаются!

И он смеется.

— Сейчас только три часа, у нас еще полно времени… У них подают отличный мускат. А уж подавальщицы — первый сорт, не хуже городских: волосы до плеч, прямо как грива, и сережки, и вид заносчивый. Да, они там недотроги… ну и мы тоже не промах. Попробуй погладь такую — ощерится, словно укусить хочет… славные девчонки! А потом, денек нынче отличный, надо попользоваться, такое не часто бывает.

— Ты пить хочешь, Захария?

Старик не отвечает.

— Ладно, придем, сам поймет.

На сей раз его приглашают войти. В кафе царит приятная прохлада, тишина и полумрак, как в церкви. Столы и стулья сделаны из блестящего красного дерева, гладкого на ощупь.

— Славно здесь, верно?

Да, старику тоже нравится.

Официантка, которую они сразу не заметили, подходит к столику:

— Что желаете?

— Триста муската.

Поставив перед ними бутылку и стаканы, девушка подходит к проигрывателю и заводит его. Она слегка улыбается, глядя на жандарма. Захария уже осушил свой стакан. Он блаженствует. Ему чуточку слышны звуки музыки. В помещении он слышит лучше, чем на улице.

— Это папаша Марселя Корта, нотариуса, — объясняет Антонен. — Знаете такого?

— Ясное дело, кто ж не знает нотариуса!

Она отвечает, не задумываясь, не удивляясь. Какая ей разница? Она говорит, просто чтобы поговорить и задержать на себе взгляд Антонена.

Захария догадывается, что речь идет о нем.

— Вот… веду его к сыну.

— Стало быть, решили перебраться в город? — спрашивает старика официантка.

Он смущенно улыбается. До сих пор он жил с тоскливым сознанием ненужности, бесполезности своего дряхлого тела, которое таскают туда-сюда, которого стыдятся. И все его отпихивают, все гонят прочь. И понимаешь, что ты лишний, что тебе осталось только одно — подохнуть. Но отдать Богу душу не так-то просто; сколько раз, казалось бы, вот-вот окочуришься — ан нет, опять не вышло! Да, смерть требует долготерпения. А пока суд да дело, остаешься тут, с живыми. Но старикам-то жить одним нельзя; нужно, чтобы кто-то был рядом. Они ведь хуже детей: по ночам темноты боятся, да и вообще, мало ли что может приключиться…

Вдруг он услышал:

— Будете теперь жить у сына, там вам будет хорошо. И развлечений побольше.

Девушка обращается к Антонену:

— А как шикарно одевается мадам Корта! Вот сами увидите!

И добавляет:

— Да и чего ж не наряжаться, коли деньги есть!

И говорит еще:

— Здесь у нас неплохо, скучать не приходится. Вот я ни за что не смогла бы жить в деревне.

И бежит к проигрывателю, так как пластинка уже замолкла.

Давно уже старику не было так хорошо… Раньше он жил один или с чужими людьми. Когда ты стар и болен, нельзя жить с чужими. Ведь им приходится ходить за вами! Тогда как родные… да, ему все досконально объяснили. Теперь его примет сын: уж он-то знает, он слышал, как об этом толковали вокруг.

Его сын… Честно сказать, он побаивался встречи с ним. Боялся даже думать об этом. Он вспоминал, как носил его, маленького, в поля, посадив в корзину за спиной. Да, то времечко он помнит хорошо. А дальше все подзабылось. Осталось только одно грустное ощущение: его сын отдалился от него, как и весь остальной мир, теперь его уж не возьмешь на руки, не посадишь в корзину за плечами. Но сейчас эта девушка, заговорив о сыне, словно вернула его отцу.

Он выпил второй стаканчик. Ах, как он доволен! Ему нужно выразить свою радость. Он встает, подходит к стойке и поет, отбивая такт своей бесконечно длинной рукой:

— Нет, вы только гляньте! Да он весельчак, ваш старикан!

— Может, я зря его привел, — отвечает Антонен.

— Ну, что вы… надо же и ему когда-нибудь повеселиться.

— Да ему девяносто один год.

— А по виду не скажешь.

Жандарм встает. Он кладет на столик деньги и чаевые:

— До свиданья, мадемуазель.

Девушка прощается с ними обоими за руку.

Вот и дом нотариуса. Это особняк зеленого цвета, с полуколоннами на фасаде сверху донизу; от улицы его отделяет сад — без тени, без тайны: деревья посажены недавно и молоденькие елочки еще совсем низки, не выше розовых кустов.

— Красота! — уважительно говорит Антонен. — Ишь ты, все новенькое!

— Оно верно, — подтверждает старик.

Нотариус живет на втором этаже. Справа от ворот висит черная табличка с его фамилией, выписанной белыми буквами; Антонен видит в табличке свое отражение. Захария носит ту же фамилию, однако жандарм читает ее с удивлением и легким испугом, словно речь идет совсем о другом человеке.

Проходя по дорожке, усыпанной гравием, старик дотронулся до розы. Она тут же высыпала ему в ладонь все свои лепестки. Теплый, живой груз. Он удивляется… он и не знал, что розы такие тяжелые, такие живые. Он останавливается. Что делать? Разжав кулак, он выпускает лепестки, и они бесшумно ложатся наземь.

Они входят в дом. Гранитная лестница враждебно тверда и незыблема под их ногами, привыкшими к мягкой пыли сельских дорог, к податливому асфальту улиц. Старик спотыкается, едва не падает. Одной рукой жандарм подхватывает его, другой звонит в дверь. Им открывает служанка в белом фартучке:

— Что вы желаете?

— Мсье Корта дома?

— Что вам угодно?

— Скажите ему, что это по поводу его отца.

Она исчезает, а они ждут на площадке. Из квартиры доносится музыка. Как будто из комнаты справа… наверное, там гостиная. Н-да, уж эти городские!.. Вообще-то, музыка — это неплохо. Если люди любят музыку, они не могут быть злыми.

— Ну, смотри держись, Захария!

— Да-да…

Появляется нотариус. Он явно торопится. Это низенький чернявый человечек, он носит очки в массивной оправе.

— Что у вас ко мне?

Перед ними стоял кто-то очень похожий на эту гранитную лестницу — непробиваемо твердый, незыблемый, весь из прямых углов. Нигде ни малейшего зазора, ни малейшей трещинки. Слишком долго он «делал» себя с тех пор, как покинул родную деревню и начал подниматься, ступенька за ступенькой, по социальной лестнице. И теперь он неизмеримо выше их всех.

Антонен смутно чувствует все это. С чего же начать? Наконец он решается сказать все, как есть:

— Вам писали, что ваш отец живет в нужде… Вы не ответили. Вот — привели вам его.

— Ничего не понимаю, — говорит нотариус.

— Это он. Ему не на что жить. Он бродит по деревне… Но жители не могут кормить его, и коммуна тоже. Мы подумали, что теперь это ваш долг.

— Меня это абсолютно не касается.

— Что ж ему теперь… милостыню просить?

— О ком вы говорите?

— Да вот о нем, — бормочет жандарм.

— Я не знаю этого человека.

Его круглые глаза за толстыми стеклами очков смотрят уверенно, не мигая. Их пронзительный взгляд впивается в собеседника, словно игла.

— Как же так, это ведь ваш отец! — взрывается Антонен.

В глубине коридора стоит, как часовой, горничная в фартучке. Музыка в гостиной замолкла; может быть, там тоже прислушиваются.

— У меня нет ничего общего с этим человеком.

— Ну и ну!

Понимает ли старик, что происходит? Он стоит рядом, недвижный, слишком высокий. Застыл, как столб: не тронь его, он так и будет торчать тут — нелепый, безобразный призрак. Он не глядит ни на Антонена, ни на того, другого. Непонятно, куда он вообще смотрит.

— Но, позвольте, мсье Корта, так же нельзя! Я знаю, кто вы. Все знают, что вы его сын и что он вам отец.

— Хватит болтать! Убирайтесь! — крикнул нотариус.

И дверь с шумом захлопнулась.

Сперва они ее почти не замечали. Но постепенно ее молчаливость придавала ей вес, выделяла среди окружающих, как другие выделялись своим смехом или громким голосом. Не сказать, чтобы она так уж сильно отличалась от своих товарок: красивая девушка со строгими глазами и решительным подбородком; одни только губы выдавали в ней мечтательницу.

«Видать, нездешняя», — решили крестьяне. Тогда она стряхнула с себя задумчивость и начала говорить. Она была родом из Нижнего Вале, а в Сьерру приехала на сбор винограда. В конце концов ее оставили в покое. Благо она оказалась хорошей работницей. Она отщипывала гроздь ногтями и бережно держала ее на ладони. Эти грозди такие нежные! Если стебель не поддавался, она отрезала его маленьким ножичком, который натачивала каждый день перед выходом на виноградник. Год выдался сухой, гнилых ягод не было; литые грозди, окропленные ночной росой, холодили руку по утрам и, как лампочки, грели ее в полдень. Если от грозди отрывалась виноградина, она поднимала ее и клала в ведро вместе с прилипшей землей. Ни одна ягода не должна пропасть даром.

Наполнив ведро, она шла опорожнить его в чан. На какой-то миг между ней и мужчиной, что давил виноград, возникало нечто вроде легкого марева. Она пристально глядела на него. Он дивился этому устремленному на него взгляду. Потом она отходила. Ее фартук задевал шуршащие листья, ее талия гибко колебалась на ходу. Она возвращалась к своим товаркам.

Люди вокруг нее часто говорили на местном диалекте, и это еще больше отдаляло ее от них. Но она вслушивалась в их речи с тем же серьезным вниманием, какое вкладывала в свою работу, и со странным истовым усердием опускалась на колени перед лозой, чьи грозди лежали на земле.

По дороге сплошной вереницей с грохотом шли фуры; в другое время года от них не было столько шума. Прямо тебе повозки Страшного суда! Они были нагружены тяжелыми чанами и бочками. Она приглядывалась к возницам, потом отворачивалась.

— Поймали, тварь поймали! Теперь от нас не уйдет!

Я спала. Я не хотела просыпаться. Я изо всех сил боролась с пробуждением, которое мне навязывали извне, силой, но все-таки не удержалась в дреме и очутилась на земле, где, как я понимала, и было мое настоящее место.

Я озябла. Все окружающие уже выбежали, второпях стянув с меня одеяло. Но меня их треволнения не интересовали. Я услышала, как мать крикнула на улице:

— На сей раз она попалась!

И добавила чуть тише: «Зверюга поганая!» Мать явно была довольна.

Голоса перекликались по всей деревне; нынче утром они были куда более реальными, чем все остальное.

Те, кто еще ничего не знал, спрашивали:

— Что стряслось-то?

— Тварь изловили!

— Ух ты!.. Ну наконец-то!.. На сей раз…

Другие объясняли:

— Она наведалась к кюре. А там сторожили четверо… Она было собралась удрать через кладбище. Но они ее окружили… А через стену ей не перескочить.

— Ну, молодцы, вот и славно!

— А где ж она?

— Да там же!

Кто-то выругался, как припечатал:

— Вот сволочь!

И наступила тишина.

Я соскочила на пол и натянула две свои юбки, вернее, два старых платьишка, служивших юбками: когда они изнашивались вконец, их поддевали вниз, для тепла (не бросать же добро!); потом я вышла, забыв надеть «верхнее» платье. Мне было шесть лет.

Во дворе ни живой души. Все повыскакивали на улицу и бежали в сторону церкви. Впервые я видела бегущих мужчин и женщин. При этом они немало теряли: одежда плохо держалась на них. Я подбирала упавшее. А сзади уже набегали другие люди. Я оказалась в толпе. Мне стало душно.

— Марсель! — крикнула я.

— Ишь ты, брата зовет! — сказала со смехом какая-то женщина.

Тогда я замолчала.

Люди наконец остановились. Я поняла, что они увидели «тварь».

— Тащите-ка ее в кузницу! — крикнул кто-то.

— Верно, в кузню ее!

И шествие возобновилось. Моя мать шла неподалеку от меня, скрестив руки на груди. Она обернулась со словами:

— Хватит, поубивала у нас вволю! Насосалась кровушки…

Радость заставила ее выпрямиться и сделала выше обычного. Она не смотрела на меня, она обращалась ко всем.

Когда наша свояченица Теода, загадывая нам загадки, спрашивала: «Что такое лес по колено?» — вспоминала ли она, как я, лес в Рабире, стоявший в глубокой лощине вокруг ржаных полей?

Именно туда она повела нас однажды на Пасху, после праздничной мессы. Мор, Сирил и еще один мальчик, заприметив, что мы уходим, кинулись следом; им удалось нас догнать. Мы шли по меловой дороге; наши матери и старейшины Терруа запрещали детям ходить туда, но в тот день нас никто не видел.

Когда тропинка стала совсем узенькой, Теода вышла вперед, приказав идти за ней шаг в шаг. Мы брели вереницей, глядя ей в спину, так доверчиво, словно каждого из нас вела ее крепкая рука. Теода спускалась уверенно, без колебаний, легкая и одновременно весомая, слегка откинувшись назад; ни одна складка на ее широкой юбке колоколом не перекосилась, не дрогнула. «Я вам кое-что покажу», — сказала она нам. И мы шли, боязливо, но покорно, навстречу тайне.

— По этой дороге могут пройти только праведники, — утверждала она.

Мы видели, как она смело, точно бросая кому-то вызов, бежит по гребню мелового холма, скользит между трещинами. Никто никогда не осмеливался проделывать это. А Теода проходила всюду. Ее ножки, обутые в тонкие черные туфельки, резко выделялись на белом песке, по которому она ступала, ухитряясь не сдвинуть ни песчинки. Миновав опасное место, она даже не оборачивалась в нашу сторону. Что выражало это лицо, которое мы не видели и которое смотрело лишь на отдаленные вершины, — насмешку, пренебрежение? И зачем она пустилась на эту рискованную игру? Но нас не интересовали тайные мысли и резоны Теоды. Сегодня мы покорно подчинились ей, ибо она приказала: пошли!

— Это здесь, — говорила она.

Она говорила, не оборачиваясь. Да и к нам ли она обращалась?

— …здесь старый Захария бросился в пропасть: ему почудилось, будто он падает на мягкую перину тумана!

И она делала такое движение, будто тоже собиралась кинуться вниз. Но мы уже не боялись, теперь мы твердо знали, что с нашей Теодой ничего плохого не случится! Даже если бы она у нас на глазах вспорхнула и полетела вокруг Рабира, мы бы не очень удивились — что ж тут странного, за чудесами мы сюда и пришли.

Вернувшись на тропинку, уводящую от бездны, Теода продолжала спускаться вниз. Мы скользили и падали — то ли гвозди на наших башмаках поистерлись, то ли глаза были недостаточно зорки. Походка же Теоды, которой помогала ее юбка-парашют, ничуть не утратила своей задорной грации. Сегодня я спрашиваю себя, ощущала ли она эту радость беспечного спуска, знакомую людям, изнуренным физическими или умственными страданиями. Я и сам некогда, после долгой болезни, смаковал это удовольствие беззаботного скольжения вниз по склону…

Дорога вновь привела нас к гребню холма. Мы стояли над Рабирским лесом, и отсюда по странным наклонам деревьев было хорошо видно, что почва под ними двигалась. «Словно землетрясение прошло! — смеялся Марсьен. — Лес танцует, как пьяный; то туда его клонит, то сюда!» И, растопырив пальцы, он изображал, как шатаются сосны. Но он преувеличивал: вот уже долгие годы лес прочно стоял на месте.

Мы редко наведывались сюда. Здешние воды текли не каскадами, не ручьями, а тоненькими струйками, которые едва сочились между желтоватыми пористыми скалами. Странная местность, и ходить здесь было небезопасно. Кое-где почва казалась твердой, незыблемой, как будто под ногами на тысячу футов вглубь лежал гранит; в других же местах под шаткими камнями угадывались пустоты. Нам чудились подземные пещеры, колодцы и ловушки, и стоило какому-нибудь камушку скользнуть под ногами, как мы уже воображали себя замурованными во мраке подземелья, в тоскливых поисках лучика света.

Этот лес, ограниченный с трех сторон горными склонами, где росли хилые, почти карликовые сосны с черными щетинистыми иглами и бледными корнями, не скрывавшие высоких сиреневых утесов, был лесом безысходности, угрюмым и одновременно светло-призрачным; отрешенный от всего живого, замкнутый в собственных пределах, загадочный и пугающий, он чем-то напоминал подземное озеро.

Однажды среди мрачных сосен я увидал крупных стрекоз с черными блестящими, как металл, крыльями и подумал, что только такие, погребального цвета существа и могут обитать в этом заповедном лесу; повсюду в других местах у стрекоз были прозрачные крылышки и голубые тельца.

Но тогда, с Теодой, мы ни одной стрекозы не увидели. Узкая белая тропка вела нас в лесную чащу, и мы с недоумением спрашивали себя, впрямь ли наша свояченица пробормотала эти слова: «Я вам кое-что покажу»? Она шла впереди и, вероятно, всей кожей чувствовала наше нетерпение. А мы терялись в догадках: «Что же она нашла — зверя, гнездо, пещеру или, может, драгоценный камень?..»

А вдруг она просто подшутила над нами, еще раз, смеха ради, злоупотребила властью, которую распространяла на всех детишек Терруа? Она ведь отлично знала, что мы пойдем за нею хоть на край света. Уж и впрямь, не ведет ли она нас на край света?..

Но мы, как видно, ей надоели, и она бросила нас. Просто взяла да исчезла. Мы звали ее — она не откликнулась. Мы ждали — она не вернулась. И вот тогда-то мы и увидели Пасхальные яйца. Они лежали во мху, кучками по три-четыре штуки, все великолепно раскрашенные. Мы никогда доселе не видели цветных яиц и решили, что их снесла какая-то сказочная птица, поселившаяся в Рабирском лесу. Каждый из нас нахватал столько, сколько смог удержать в руках: «Красное! Желтое! Голубое! Зеленое!»

Но пора было возвращаться в деревню. Мы долго карабкались по крутой тропинке, согнувшись в три погибели, бережно неся свой драгоценный груз, то и дело оборачиваясь в надежде, что Теода догонит нас и поможет, поддержит своими сильными руками. Однако мы взобрались на гребень Рабира, а Теоды все не было, словно лес бесследно поглотил ее и не собирался отдавать назад.

Это была наша последняя прогулка со свояченицей. Тем же вечером за нею пришли жандармы: она столкнула своего мужа в Рону и он утонул.

Кандид был самым старым сборщиком винограда в Верхнем Крае. Самым старым — и самым опытным. Он и его огромная корзина составляли единое целое; казалось, это не Кандид ее тащит, а она приподнимает его и несет. Корзина была продолжением его самого, она возвышала, облагораживала своего хозяина. Без нее он ничем не отличался от других людей — обычный старикан, тощий, кривоногий, в куцей, колом стоявшей рубахе; остроконечная козлиная бородка удлиняла его и без того узкое лицо. Скинув с плеч корзину, он вместе с нею утрачивал и бодрость.

Но стоило начаться сбору винограда, как наступало время его славы.

Не имея собственного виноградника, он собирал урожай для одного виноторговца, господина Зюффере. Он работал на него много лет подряд и потому презирал его конкурента, Бонвена. Однако на сей раз Зюффере отказался нанять его, сочтя слишком старым. И Кандид предложил свои услуги сопернику бывшего хозяина; тот взял его.

Бонвен прекрасно знал, как отзывается Кандид о его вине; знал, с какой пренебрежительной гримасой слушает он похвалы его продукции и как хитровато щурится, сравнивая ее с винами Зюффере.

— Ну да, еще бы! — всякий раз бурчал старик. — Это имечко — Бонвен — ему так же впору, как мне — Кандид, рогоносцу — Дезире, а шлюхе — Серафина.[9]

Однако вечером, когда торговец откупорил бутылочку доброго винца для Кандида — специально для Кандида! — и завел с ним долгий разговор возле огромных бочек, старик растаял.

— За здоровье короля сборщиков! — провозгласил торговец.

Он чокнулся со стариком, запрокинул голову, и — хоп! — вина как не бывало. И в самом деле, чего канитель тянуть — вино-то его собственное, он его знал, как свои пять пальцев, не глядеть же на него! Другое дело Кандид. Он не спешил поднести стакан к губам. Сперва он повертел его так и эдак, внимательно рассмотрел, принюхался. Потом улыбнулся ему, тихонько заговорил с ним: «Ишь ты, красненькое! Ну-ка, попробуем, каково ты на вкус!» Он прикрыл глаза, его губы чутко прильнули к стакану. Отпив вина, он с минуту подержал его во рту, не глотая, пробуя языком.

И одновременно с вином он смаковал оказанную ему честь. Он — один из всех — пьет с хозяином! Другой рабочий, стоя поодаль, кидал на него завистливые взгляды. Вот так-то! Кандид — это вам не кто-нибудь!

— Я сборщик из сборщиков, — прошептал он, совсем размякнув.

Ему было хорошо. Конечно, в погребе темно, грязно, холодно, но все равно это лучшее место в мире. Потому что в погребе живет вино, вот так-то! — думал Кандид. А вино — оно как огонь, и согревает и освещает. Век бы жил в погребе, ей-богу!

А потом, до чего ж тут приятно беседуется, мысли так и текут, одна за другой, одна за другой. На душе легко, а когда выйдешь наружу (именно в том состоянии, в каком вышел наш сборщик — не добрав и не перебрав, а в самую «плепорцию»!), то и радость выходит на свет божий вместе с вами. Да, радость вышла из погреба вместе с Кандидом. Она окружила его заботами. Она выровняла для него дорогу с ее поворотами и ухабами, убрала с нее все препятствия, заложила ему уши ватой, затуманила глаза. Старик возлюбил весь мир. И зауважал Бонвена.

— Эй ты, старый пьянчуга! — крикнул ему кто-то.

Но он ничего не слышал.

Улица, запруженная людьми, залитая лунным светом, выглядела более оживленной, чем днем. По ней вереницей ехали повозки с винными бочками; эта процессия — на всю ночь. Мулы и быки двигались медленно, как сомнамбулы, и так же медленно вышагивали за ними люди. Сборщики винограда со своими гигантскими корзинами направлялись к давильням; за ними в почтительном молчании шли ребятишки. Бочки с гулким грохотом катились по плитам мостовой. Несмотря на усталость, люди чувствовали, что их распирает какая-то дьявольская сила и непривычная радость: им хотелось кричать, любить, драться.

Женщины, сидевшие и стоявшие в дверях домов, переговаривались меж собой тише, чем обычно. Им тоже не хотелось идти спать. А ведь денек выдался трудный — с самого рассвета на винограднике. Ноги у них так и гудели, руки и лица до сих пор были липкие. Да и одежда, пропитанная виноградным соком, издавала сладковатый запах сульфата и пыльной лозы. А тем временем осенний холод уже сковывал тела — тог холод, что сковывает всё на свете, высушивая, как сухой лист, готовя к смерти…

Вдруг Кандид остановился: он увидел дом хорового общества, небольшое белое квадратное здание. На фасаде, слева от двери, были выписаны ноты одной «веселой» мелодийки в соль-мажоре.

— Веселый мажор! — провозгласил старик.

И запел: «До-ре-ми-фа-соль! Бабам не мирволь!» Его восхитил собственный голос. «Эх, славно же я пою!» И он затянул патриотическую песнь. Теперь старик держался важно, зря руками не размахивал, а внимательно слушал самого себя.

— Заткнись ты, пьянь! — крикнул кто-то.

«Эх, надо было мне стать певчим!» — порешил Кандид и зашагал дальше.

«Да, верно, надо было стать певчим и надо было жениться. А так вся жизнь пошла прахом». Он чувствовал, что вот-вот опечалится, и решил не поддаваться унынию. «Нынче мой день, нынче я веселюсь!»

— Сейчас я им покажу, как нужно веселиться!

Навстречу ему двигалась неясная фигура в длинном темном одеянии. Кандид лихо ухватил фигуру за талию и крутанул, собравшись пройтись в танце.

Но фигура оказалась неповоротливой, костлявой и весьма непокорной. Н-да, это было совсем не то, чего он ждал.

Он отшатнулся:

— Ох, извините, господин кюре, я-то думал, вы женщина!

И, разом отрезвев, пристыженно удалился. Ему больше не хотелось ни быть певчим, ни жениться.

Когда девочка прибежала на альпийский луг, где трое мужчин свалили огромную голубую лиственницу, они не сразу поняли, что произошло. А ведь она увидела то, что мечтает увидеть каждый человек на свете. Губы ее дрожали, она еле слышно пролепетала:

— Отец велел, чтоб вы спускались.

Они не стали спрашивать зачем. В здешних местах вопросы для людей не существуют, как не существуют для них и деревья, кроме разве вот этого, с которого они только что содрали кору; с этого момента оно их тоже больше не интересовало.

— Ладно, сейчас спустимся.

Девочка смотрела на них. Может, они тоже кое-что знают?

Ей казалось, они должны были бы измениться в лице. Но нет — младший хмурился, старик дымил своей трубкой, третий улыбался; все как всегда. Она всматривалась в их глаза, которые не снисходили до взгляда на нее: откуда этот розовый отблеск между ресницами?

«Надо бы им сказать…» — подумала она, но не осмелилась открыть рот. Коль скоро они прервали работу и спускаются, им все равно придется пройти мимо хижины. Там она остановится, повернет голову, и тогда они уж точно увидят… Радость и страх переполняли все ее существо, но радости было больше. Трудно нести в одиночестве Главную Новость мира, но делать нечего — взрослые отнюдь не были расположены ее слушать.

— Иди скажи отцу, что мы скоро будем, — приказал старик.

Нет, его голос не стал мягче. Значит, ничего не изменилось. «Уж эти взрослые, — грустно подумала Клементина, — все они слепы и глухи». Как ей хотелось зажечь хоть маленький огонек перед каждым из них, такой, как пастухи зажигают в дуплах трухлявых деревьев. Может, тогда они встрепенулись бы?

— Ну, чего стоишь, беги!

Девочка побежала. Склон у опушки леса был такой крутой, что ее детское платьице надулось и шелестело за ее спиной, как женская юбка. Несмотря на то что стояла середина декабря, снега выпало мало, он лежал между деревьями тонкими параллельными полосами, вперемежку с темной пожухшей травой. Клементина спускалась по уступам дорожки, протоптанной бесчисленными стадами. Одну ногу она ставила на скользкий снег, другую на твердую землю. Потом она прошла по-над котловиной, где каждое лето коровы бились за право быть Королевой-предводительницей стада.

«ОН выбрал это место!..» — смятенно думала девочка, глядя на пастушью хижину. Как быть? Она больше не видела дымка над крышей, и внутри, казалось ей, было темно и пусто. А вдруг там больше никого нет? Эта мысль привела ее в ужас. Но вот она вгляделась получше и заметила в дверной щели красный отблеск огня.

— Слава Богу! — прошептала она. — Они там!

От истоптанной травы вокруг нее исходил слабый запах ладана. Девочка закрыла глаза. Она, наверное, долго простояла бы так, в экстазе, если бы не зазвонил деревенский колокол. «Нужно идти, предупредить их…» Она было пустилась бегом, но что-то заставило ее приостановиться и зашагать медленно и торжественно, как в воскресные дни, когда она носила по улицам хоругвь со Святым Розарием. Если люди еще не знали великую Новость, то уж небесам и лесу она наверняка была известна. Весь день стояла пасмурная погода, но сейчас деревья купались в нежном солнечном свете, а ковер из иголок мягко пламенел под ногами.

Войдя в деревню, она поняла, что и на нее снизошло благословение Господне. И девочка шла по улице, благоговейно неся в сердце удивительную Весть.

— Ты откуда взялась? — спросила ее первая встречная женщина.

Она задала этот вопрос с насмешкой и пренебрежением, обычными для взрослых, разговаривающих с детьми. Клементина, не ответив, прошла мимо. Ее мать сидела в кухне с младшими девочками. Клементина направилась в большую комнату, где ее ждали отец и один из братьев. Встав на пороге, чтобы казаться повыше, она громко, во всеуслышанье, объявила:

— ОН вернулся!

— Ты передала им? — спросил отец, читавший газету.

— Да.

И она пожала плечами — какие пустяки его волнуют!

— А соли мне так и не принесла! — недовольно проворчала мать. — Вот голова дырявая!

Клементина, которая надеялась, что все домашние обратятся в слух, не знала теперь, что и сказать. Ей уже не так хотелось поведать им свою тайну.

— А ну, сойди с порога и закрой дверь, — скомандовал брат.

— Нет!

Ее ответ прозвучал непривычно властно. Она стояла меж двумя комнатами, как воплощение мудрости; удивленные домашние наконец взглянули на нее.

— Я видела Младенца Иисуса, — медленно произнесла она. — Он в хижине Большого Роша, с ним Мария и Иосиф.

— Ах, вон оно что! — воскликнула мать. — Да ты всюду видишь ангелов, это давно известно.

— Я не видала там никаких ангелов! — сердито отрезала девочка.

— Ну, значит, никакой Богородицы с Иисусом там нет! Иначе ты бы увидела и ангелов в их компании!

Тогда Клементина торжествующе объявила:

— Зато там был осел, его я видела!

— Во-первых, до Рождества еще далеко, — заметила одна из сестер.

И все рассмеялись:

— Вот видишь, как же тебе верить?

— Ладно, расскажи, что ты видела, — сказал вдруг подобревший отец.

И тогда девочка, уже не пытаясь убедить их, заговорила; ее голос дрожал от радости:

— ОН лежал возле очага, завернутый в шаль… Святая Богородица глядела на него. На ней был длинный плащ, свисавший до земли. А святой Иосиф подбрасывал хворост в огонь. Сперва я испугалась…

На сей раз слушатели не засмеялись; они даже удивились тому, что у них пропало желание смеяться, как ни глупо звучали слова Клементины.

— А они тебя видали? — спросила мать.

— Вряд ли, они не обратили на меня внимания.

Отец встал, взял Клементину за руку:

— Пойду гляну.

Все последовали за ним. Жители деревни уже знали Новость. Люди тихонько переговаривались, поднимаясь на альпийский луг. Смеркалось, и многие прихватили с собой фонари.

— Все равно до Рождества еще далеко, — твердила младшая сестра Клементины.

— Оно верно, но кто его знает… С этими новыми календарями за целый год недолго и ошибиться.

На полпути они встретили троих лесорубов.

— Вы видели?

— Что?

— В хижине?

— Мы там не проходили.

— Ну, ясное дело, — презрительно бросила одна из старух. — Есть люди, которые никогда ничего не видят.

— Эй, гляньте-ка! — вскричал кто-то.

На опушке леса показались неясные тени. Скоро они очутились в кругу фонарей, и все увидели мужчину, ведущего в поводу изможденного осла. Позади, устало опираясь на седло, шагала женщина. Мужчина держал на левой руке спеленатого младенца. Его щеки покрывала многодневная щетина, ноги были босы. Бледное лицо женщины обрамлял развязавшийся платок. Она плакала.

— Кто вы такие? — спросили их деревенские.

— Беженцы. Мы прошли через горы.

Все взглянули на ребенка, как будто спавшего на руках незнакомца.

— Он умер, — сказал мужчина.

Значит, это был не младенец Иисус.

Эта любовь, чей отблеск упал и на меня, эта любовь — увы, не моя! — возникла из нарождающегося мира. Рыбаки, стоя в лодке, плывут навстречу туману; так и эта любовь медленно плывет по волнам морским.

И было утро (нужно все вспомнить как можно точнее!), и твердь с водою еще были нерасторжимы, когда она появилась на свет. Теперь же суша и море разделились, и ничто не кончено…

В этом замке, куда можно было попасть, лишь пробравшись через обширные тростниковые заросли, затем пройдя по ясеневой аллее и мимо старых-престарых груш, одетых желтым лишайником, нынче вечером назначили встречу два десятка друзей.

И я, тоже приехавшая в этот замок, вновь обрела свою великую первую любовь — любовь, позабытую столько лет назад. Я уж и не помнила ни цвета его глаз, ни крутого черного завитка, что падал ему на лоб. Но нынче я увидела его прежним, точно таким, каким был он в те незапамятные времена, каким жил в моем сердце — да, жил! — все эти годы. Он был бледен (едва розовели его скулы), и так худ в своей слишком просторной одежде, и так красив со своими слишком большими глазами — аристократ до мозга костей, несмотря на вкрадчивые, воровские повадки.

И я вновь уступила соблазну, вновь потеряла голову от любви, но ни о чем, ни о чем не просила его.

Находиться рядом с ним в самой темной комнате этого замка, вдыхать детский аромат нашей любви было мне вполне достаточно, ибо любовь эта росла среди игрушек, наивных детских обрядов, смутных грез. И снова мне виделись деревянный единорог, кукольный домик, долговязые марионетки с острыми ногтями из птичьих перьев, черная Богородица в платье, обшитом бисерными ожерельями, и маленькая королева, носившая вместо короны розовую раковину. Уж не сжег ли, не разорвал ли их мой мстительный возлюбленный? Нет, брошенный, отвергнутый мною, он все же сберег эти жалкие сокровища, которые для нас были подлинными сокровищами. Ненависть свою он, может быть, сохранил тоже, но мне ее не выказывал. Он был и медлителен и скор, обаятелен и полон внимания. И мы любили друг друга — о, как мы любили друг друга! — с трепетом и неразумным пылом первой любви.

Это было старое вольтеровское кресло Луи-Филипповой — или около того — эпохи, найденное на чердаке богатой альпийской фермы.

Внук ее хозяев, Арчибальд, чьи деды некогда владели бессчетными стадами коров — истинных королев, если судить по их рогам и вымени (иными словами, первых в округе по красоте и свирепости, первых по надоям), — ныне мог бы сказать о былом благоденствии только то, что «его корова языком слизнула»; иными словами, он жил в бедности.

Арчибальд был художником-живописцем, а следовательно, обладал тонкой, чувствительной натурой и мужественным, но нарциссическим характером. К тому же он был влюблен.

Предмет его страсти — блистательно-прекрасная девушка, молчаливая, с темными, как ночь, волосами, глазами и бровями — обладала таким безупречным телом, что при каждом свидании главным стремлением художника было насладиться им с головы до ног.

И поскольку оба они происходили из крепких, живучих крестьянских родов, а вдобавок имели склонность и охоту к познанию — не только в любви, но и во многих других науках, — то выказывали одаренность во всем, чем бы ни занимались, благодаря первозданной силе, глубоко заложенной в них предыдущими поколениями.

Девушка очень скоро приобрела опыт в упражнениях любви, научилась кокетливо одеваться, а умелый макияж превращал в смуглую жемчужину ее лицо, на котором перламутровыми бабочками трепетали веки. Иногда это лицо, потрясенное волнением, целиком скрывалось под челкой и длинными прядями с отблеском водорослей. Однако братья девушки корили ее за все эти метаморфозы, утверждая, что она выглядит настоящей девкой; известно, что братья — самые ревнивые сторожа своих сестер, — разумеется, если не состоят при них сводниками.

Но она, не слушая их, упрямо взбегала, в своих высоких черных шнурованных ботинках со звонкими каблучками, в своей прилипчивой юбочке, по винтовой лестнице на верхний этаж мрачного городского дома, под крышу, где художник устроил себе мастерскую с застекленным потолком. И неизменно после любви она усаживалась в красное вольтеровское кресло.

Она была художнику и женой, и рабой, и натурщицей, и Арчибальд всегда писал ее полуодетой, то есть в сиреневых чулках, с обнаженной грудью, но в старозаветном корсете с китовым усом, который он тоже раскопал на бабушкином чердаке.

А потом она устраивалась поуютнее в красном кресле и иногда даже засыпала в нем.

Однажды ему почудилось, будто поблекшая обивка кресла стала ярче; несколько дней спустя гобелен принял совсем уж кричащий, кроваво-красный цвет. И в то же время он заметил, что юная его подруга как будто побледнела.

— Тебе нездоровится? — спросил он ее.

— Да нет, просто я немного устала, но я так люблю это кресло!

— Не выдумывай, ты же не можешь любить его больше меня!

— Какие глупости! — улыбнулась она.

Теперь он всегда писал ее сидящей или свернувшейся клубочком в кресле. Он считал, что этот карминово-красный цвет выгодно подчеркивает светлевшую с каждым днем кожу девушки и ее черные, как смоль, волосы.

Она начала подкрашивать оранжевым щеки и губы, подводить зеленым глаза, но и они, прежде такие темные, теперь понемногу обесцвечивались. Его, однако, это не слишком обеспокоило — ведь он, как и все художники, был ребячлив и жесток. Ему даже нравилось пробуждать в ней ревность, рассказывая о красотках, которых он встречал на улицах:

— Какая посадка головы, какой гордый круп!..

— Породистая кобыла, да и только! — договаривала девушка, внешне всегда сговорчивая и добродушная, но что она думала и — ах, что чувствовала при этом?!

А он играл мускулами, чуть ли не гарцевал перед нею, страшно довольный собой.

Еще он рассказывал ей свои сны, и она замечала, что для нее там не находилось места. «Но, милая, нам никогда не снятся те, кого мы любим!» — возражал он. Ах, он вполне заслуживал, чтобы она тоже пересказала ему все те пылкие речи, какие нашептывали ей мужчины на улице, ибо она была более чем красива — волнующе прекрасна. Но она не могла их повторить — слова не шли у нее с языка.

И тогда взгляд ее расширялся, в нем загоралось глухое темное пламя, и она думала: «Я не могу быть машиной для страданий, нет, я больше не могу!..» И все-таки она оставалась с Арчибальдом, и он продолжал писать ее портреты; на выставках все восхищались этими темными композициями, озаренными сиянием белоснежной груди, «которой не хватает лишь всаженного по рукоятку, обагренного кровью кинжала», как выразился один критик.

Накормив кошку, она заперла дом и сунула ключ в условное место, под камень — для уборщицы или кого-нибудь из друзей.

Все кажется ей странно легким, все вроде бы в порядке. Только вот саквояж, который она несет сама, очень тяжел да ночь едва на исходе. Она бежит, боясь опоздать, и ей чудится, будто ее сапоги увязают в асфальте, вместо того чтобы твердо ступать по шоссе.

На вокзале она еле успевает вскочить в вагон. Следом заходит молодой человек. Поезд уже трогается, когда, подсаженная контролером, на площадку прыгает девушка с лыжами. На обоих молодых людях короткие пальто — из бежевой замши, из черной кожи. А на Розе манто из рысьего меха. Причудливые, очень броские украшения сверкают на шее, на пальцах, в мочках чуточку остроконечных, прозрачных ушей. Толстый белый свитер не слишком-то чист, она это знает. В саквояже есть другой, но ей нравится именно этот, с рисунком на плечах и по всему рукаву.

В купе сидят еще две дамы, одна пожилая, второй около тридцати: рыжая нависшая челка, один глаз больше другого, назойливый запах сирени. «Ох, уж эти женщины с их духами!» — негодующе думает она. Впрочем, она и сама надушена не меньше. «Просто кошмар! Что это со мной стряслось нынче утром… я ведь никогда не душусь».

Хорошенькая лыжница, вошедшая последней, улыбается другим пассажиркам. Ее черные волосы, причесанные на манер госпожи де Севинье, разделяет не очень четкий пробор.

Ночная Роза не улыбается в ответ. В поезде царит нездоровая жара.

В тот день, когда одежки сбежали от людей, все началось с ужасного скрипа — железного, деревянного и пластмассового. Это скрипели вешалки, которые, суетясь и толкаясь, выбирались из домашних шкафов, спрыгивали с длинных никелевых стоек в больших универмагах.

И вот одежки заполонили все улицы города; они двигались, как живые, они шли по мостовым и тротуарам, хотя и впустую, буквально впустую — никаких тел в платьях, никаких ног в штанинах. И тем не менее они бодро шагали вперед, сновали туда-сюда, встречались, протягивали друг дружке рукава, пожимая нечто — быть может, невидимые руки. Некоторые носили шляпы или фуражки, которые взмывали в воздух и, описав небольшой круг, плавно опускались обратно, повиснув над плечами, оставив пустоту между собой и воротничком.

Завидев эту суету из своих витрин, нарядные одежды манекенов заволновались, зашевелились, поразбивали стекла и присоединились к остальным. Ну, разумеется, между ними и первыми ясно видна была разница: манекенные отличались большим шиком, благородством и поистине царственной небрежностью.

Однако сами-то манекены остались голыми, и эти ободранные, брошенные в витринах фигуры выглядели и непристойно, и пугающе, и комично. Странно было глядеть на их белые, розовые, иногда даже оранжевые тела с нелепо вывернутыми конечностями, беспорядочно падавшие друг на друга, когда их наряды нетерпеливо рвались на волю. Бегство одежды повергло их в уныние, стыд или, напротив, пробудило неуемную тягу к оголению, граничившую с полным бесстыдством… Но одежки так спешили, что им было не до манекенов. И брошенные тела провожали шествующие платья, пальто, пиджаки и джинсы своими стеклянными глазами, в которых поблескивала печальная зависть. Но с места они не двигались. Они были мертвы, эти люди-куклы, тогда как все одежки города бегали, резвились, прыгали через лужи, играли в классики и чехарду, подставляли соседу ножку — впрочем, невидимую, и все это молча, без смеха, без всхлипов, поскольку у них не было ни носа, ни рта.

Но они жили. И этим все сказано.

Набегавшись вволю по улицам, проспектам, скверам, площадям, городским и частным паркам, они гурьбой направились к лесу.

Однако лес, как известно каждому из нас, — это царство свободных инстинктов, соблазнительно мягких трав, зеленых покровов и солнечных зайчиков.

И это кружево листвы, это растительное благоухание, все это обаяние дикой природы, доселе необъяснимое и не одухотворенное, до такой степени разбередило и опьянило бестелесные одежки, что они обрели давно забытые, древние повадки.

Черные пелерины, просторные накидки и юбки воспарили и залетали в воздухе подобно летучим мышам, воронам, колибри. Светлые тюлевые или полотняные туники плавали, как облака, меж деревьев, и сквозь их прозрачную ткань просвечивал лесной пейзаж. Строгие мужские костюмы не отличались такой фантазией. Однако и они временами сгибались в поклонах, приветствуя женские платья, ибо вели себя куда церемоннее, чем эти последние. А что уж говорить о матросках, о шотландских юбочках, о кисейных блузках — эти веселились, как безумные!

И всех их неудержимо влекло друг к другу. Они разбежались по кустам и занялись любовью.

Пары составились самые неожиданные: вечернее платье с золотыми блестками безумно влюбилось в синюю спецовку механика; черный смокинг (правда, это мог быть и смокинг метрдотеля) пустился следом за летним платьицем, сшитым из шести разных тканей — в цветочек, в клеточку, в полоску; меховое манто стало флиртовать с пляжным ансамблем. Притом все наряды были новенькие, чистые, отглаженные — прямо-таки воскресный парад туалетов!

Но ведь для любви, скажете вы, нужны глаза, нужны руки и кое-что, еще более необходимое. А у одежек не было ничего, ровно ничего, что могло бы заменить все эти вещи.

От трения шелка об твид не проскакивало никаких искр, под сброшенными капюшонами не обнаруживалось никаких голов, юбки и брюки тщетно сплетались в объятиях…

«Кто не может, с того и взять нечего!» — думали одежки из кантона Во.

Одежки из кантона Вале и вовсе ничего не думали.

И вдруг у одного наряда явилась мысль: «Чтобы заниматься любовью, нужно раздеться!»

Но как же решить эту проблему?

«Это вовсе не обязательно», — подумали некоторые торопыги.

И тут им на помощь явился ветер; он прилетел и разметал одежки во все стороны света.

Некоторые повисли на деревьях, другие утонули в ручье.

И осталось одно лишь бездонное светлое небо!

Красные фазаны кричали в тростниковых зарослях островков на Роне. Крестьяне с правого берега строили у брода легкие сосновые мостки. И, несмотря на ветер, швырявший им песок в глаза, они удивленно таращились на призрачно-блеклый дом, вот уж сорок лет как покинутый хозяевами.

Вилла «Тростники»…

Ни солнце, ни луна, ни ночная роса не сумели стереть эти два слова. Я и сама часто с недоумением читала их из окна поезда, проезжавшего по насыпи вдоль реки.

С некоторых пор здесь поселился человек. Откуда он взялся? Этого никто не знал. «Он спит на травяной подушке, — ехидничали местные жители. — А ест небось лягушачью икру да утиные лапки — вот уж повезло так повезло!»

Да, он поселился здесь и, стало быть, знал и гнилостную сырость болот, и засухи этого края, где дожди были нечастыми гостями. Иногда его видели на маленьком круглом взгорке, заросшем карликовыми дубами. О чем он думал, сидя там? Верно, следил за шнырявшей в заводях живностью.

Человек казался подавленным и грустным. Но однажды он вдруг встрепенулся. Он заметил в зеленоватой ряске пунцовую косынку в желтый горошек. Спустившись с холмика, он побежал к болоту, огибая лужи, перепрыгивая через рытвины. Он едва успел сосчитать хриплые крики ворона на берегу, и вот он уже видит ее.

Это она!

Затерянная в густом тростнике, сплошь покрытая серой тиной. Он бережно высвобождает ее, обтирает жесткие ноги, сдувает грязь с надетого на ней мужского пальто, завязывает потуже шелковую косынку на светлых, пшеничных косах, берет на руки. Как нежно она прильнула к нему! Он идет медленно, словно в праздничной процессии, только его тела касается не святая хоругвь с холодной бахромой, а женщина. Ветер выпевает над ним свои угрюмые псалмы, снежные вершины колеблются вдали, в синем воздухе. Впервые он прижимает к себе чужое тело, слышит, как трещат хрупкие косточки, видит сквозь дыры пальто груди с их маленькими коричневыми остриями, загадочный пупок, жесткое руно под ним. И он чувствует, как наливается новой силой, такой неуемной, что воздымает женщину над головой, одним пинком распахивает дверь, окончательно сбив ее с петель, и входит в дом — на виллу «Тростники».

Их ждет ложе из осоки. Опустившись на колени перед своей добычей, он восхищенно созерцает ее. Потом готовит для нее пищу — дикую спаржу, выкопанную из сухого песка, лепешку из муки и масла, приправленную тмином. Он угощает ее водкой, настоянной на ежевике. Она ест мало, но зато улыбается ему. Они засыпают, крепко обнявшись.

На рассвете в комнату заползает сырой болотный холод. Человек разворачивает ветхие одеяла, изъеденные полевыми мышами, разводит огонь в центре комнаты, в примитивном очаге из камней, которые натаскал с берега. Потом он приносит своей возлюбленной чашку светлого бульона. Она же — по-прежнему беззаботная, улыбчивая — и не думает укрываться от холода. «И великое смятение завладело миром, и ожесточилось сердце человеческое…» Но человек, поселившийся на вилле «Тростники», вовсе не ожесточен; доброта окутывает его облаком меланхолии. Он собирает пучки майорана и зеленые ветки, чтобы скрыть от молодой женщины запустение в доме. Он говорит ей:

— Я потерял отца и мать, сестер и братьев; я ждал тебя. Мое сердце полно нежности к тебе. Любишь ли ты меня?

Она все так же улыбается ему, не отвечая, но тело ее, светлое и гладкое, странно холодное, непривычно пахнущее, вздрагивает и приникает к нему, снова и снова требуя любви. И он не скупится на любовь: ведь он мечтал о ней с самого детства.

В ту зиму совсем не было дождей, зато сыпал мелкий-мелкий, похожий на иней снег; он не таял. Крестьяне не осмеливались выйти на равнину, но из своих домов, притулившихся к склонам гор, они удивленно наблюдали за неверным мерцанием, озарявшим по вечерам тростники. Они решили, что это призраки или блуждающие огоньки; им и в голову не приходило, что незнакомец до сих пор обитает в той сырой развалюхе. Но когда по весне они вышли на берег реки, чтобы снять шаткие горбатые мостки, и увидели форелей, всплывающих из глубин после долгого сна подо льдом, то убедились, что человек по-прежнему живет там. Мало того, они услыхали, как он разговаривает с кем-то, как он поет, — стало быть, у него завелась подружка. Эта новость слегка обеспокоила их, вызвала зависть. Скажите на милость, он еще и влюблен!

Они стали следить за ним и увидели, что он сносит в дом множество разных вещей, притом делает это с весьма торжественным видом. Белую речную гальку, цветущие ветки дикой вишни, птичьи гнезда и крошечные птичьи яйца, пятнисто-зеленые, как яшма. Весна «открывает сердца растений и даже минералов».

Он вновь стал подниматься на холм, где дубки еще стояли голые, но сосны круглый год дарили ему узорчатую тень и овеивали душистым ароматом хвои. Он наблюдал, как схватываются в борьбе за самку, а потом любятся меж собой крупные зеленые ящерицы; рядом с ним всегда торчал какой-то странный предмет, который крестьяне приняли издали за сноп ивовых прутьев. Однако он не носил ее на спине; он держал ее за руку и часто целовал.

Он ходил гулять с нею вдоль берега, затопленного бурными талыми водами. Разлившаяся река с глухим рокотом неслась вдаль, перейти ее было невозможно. Болота вздувались, их мутная жижа искала выхода, ползла к дверям виллы «Тростники». Человеку пришлось устраивать постель из осоки повыше, на досках, которые еще не успели сгнить, и оберегать от воды грозивший потухнуть очаг. Но его счастью ничто не мешало — ни лисы и барсуки, спасавшиеся в доме от наводнения, ни апрельский дождь, постоянно капавший с крыши, где почти не осталось черепицы, ни рыжая луна, что подглядывала ночами за их объятиями. Когда на обочинах тропинок замерцали светлячки, он набрал их, чтобы украсить, точно диадемой, голову молчаливой своей возлюбленной.

Ее улыбка по-прежнему была обращена к нему, а тело постепенно округлялось, ибо в нем росло дитя. Он гладил ее бледные, скользко-холодные руки. Он заплетал ее желтые косы, которые с сухим треском ломались под его пальцами. Пунцовая косынка выцвела, протерлась; обрывки шелковых нитей цеплялись за его ногти.

Он никогда не расставался с нею, разве только ходил к реке наловить линей, хоронившихся в зеленой воде под скользкими прибрежными камнями. Или раков в черном лесном ручье. Или мелкую рыбешку, застрявшую в песчаных ямках на берегу.