Не успел Егор сообразить, кто бы это мог быть, как звякнул ключ, распахнулась дверь, и вслед за директором училища Иваном Захаровичем Колесовым в комнату вошли: мастер формовочного отделения Селезнев, секретарь комитета комсомола Батурин и комендант общежития Гущин. Не зная, что привело их сюда, Егор растерялся, и у него даже мелькнула мысль, что в клубе, наверно, заметили его отсутствие и директор решил сам выяснить, почему Бакланов не пришел на лекцию.

— Здравствуйте, — с трудом выдавил из себя Егор и потянул с головы ушанку.

— Здравствуйте, Бакланов, — ответил Иван Захарович. — Почему вы сидите дома? Да еще, как говорится, под семью замками.

— Я, товарищ директор… у меня, товарищ директор… — заторопился, сбиваясь, Егор.

— А вы не волнуйтесь, говорите спокойнее. Ну-ка, объясните нам, почему вы сидите за запертой дверью?.. Или что-нибудь с вами случилось? А?

— Ничего, товарищ директор, не случилось. Мне из дому посылку прислали, я и ходил получать ее.

— Получили?

— Получил, товарищ директор.

— Ну, коли так — поздравляю. А говорите: ничего не случилось. Получить письмо, а тем более посылку из дома — приятное событие. Мама прислала?

— Мать.

— А почему вы говорите «мать», а не «мама»?

Лицо Егора стало пунцовым.

— Да… так. товарищ директор.

— Понимаю, — слегка улыбнувшись, сказал Иван Захарович. — «Папа» и «мама» — так говорят только маленькие, а вы уже почти взрослый человек. Стыдновато, правда?

Егор тоже улыбнулся и кивнул головой:

— Правда, товарищ директор.

Лицо Ивана Захаровича стало серьезным и немного грустным. Он опустил руку на плечо Егора, наклонился, стараясь заглянуть ему в глаза, и не спеша заговорил:

— Значит, вы, Бакланов, думаете, что ласковыми могут быть с родителями только малыши. Правда?

Егор чуть заметно пожал плечами, не то соглашаясь с директором, не то возражая ему.

— Да… До обидного некрасиво получается у некоторых людей. Вот смотрите, как оно иногда в жизни бывает. Всем известно, что дети учатся говорить постепенно и любой ребенок сначала произносит одно слово, потом другое, третье и так далее. А знаете, какое слово почти все дети произносят первым? Знаете, Бакланов?

Егор снова пожал плечами.

— «Мама»! Да-да, «мама»!

— Правильно, Иван Захарович, — поддержал Колесова Селезнев. — Я тоже это замечал — и на своих детях и теперь вот на внучатах. «Мама» — первое слово.

— Только так, Дмитрий Гордеевич. Конечно, бывают и исключения, но это частности, не о них я говорю. Так вот. Научился малыш произносить слово «мама», и, пока не вырос, пока он маленький и беззащитный, по всякому жизненному случаю — хочет ли пить или есть, спать или гулять, обидит ли кто-нибудь, — он произносил это магическое слово. На его зов появлялась мать, и все устраивалось как надо. Причем далеко не всегда для матери было легко устранять эти препятствия. Нет, чаще всего — наоборот…

— Вот-вот! И у моей дочери так же, — заговорил вдруг, прервав директора, Селезнев. — Заболел сынишка— воспаление легких, — так она неделю глаз не смыкала. Плохой был. Выходила. Зато сама, поверьте, как сухарь высохла, на себя не стала похожа…

Мастер внезапно замолчал. Собрав в горсть седую бороду, он отошел к тумбочке и начал просматривать лежавшие па ней книги. А Колесов продолжал развивать свою мысль:

— И я об этом же говорю. Немало бессонных ночей приходится матери проводить. Часто только благодари материнскому самопожертвованию малыш остается жить. И вот он растет… Сын! Крепкий, красивый. Он уже сильнее ее. Она смотрит на пего и радуется — какого орла вырастила! Гордится им. Ей хочется пройтись с сыном по улице, чтобы люди порадовались, глядя на них. Но сын не только пройтись с ней стесняется, но даже назвать ее мамой стыдится. А ей больно это, обидно. Она не может понять: почему сыну стыдно назвать ее ласковым словом? Перед кем стыдно?.. Может, и вы стыдитесь, Бакланов?

Иван Захарович ожидал ответа, но Егор опустил глаза и молчал.

— А матери, мне думается, очень тяжело. Очень! — продолжал директор. Он снял руку с плеча Егора и уже другим тоном добавил: —Можете идти, Бакланов. Вы па лекцию?

— На лекцию.

— Теперь она уже скоро кончится. Но — ничего. Хоть часть услышите да ответы на вопросы. А вообще вы все лекции посещаете?

— А как же, товарищ директор! Ни одной не пропустил.

— Бакланов аккуратно ходит на лекции, — подтвердил Селезнев.

— Это хорошо. Ну, а все ли вам понятно, Бакланов, на этих лекциях? Время не пропадает зря?

— Я все понимаю, товарищ директор. Правда, не всегда, а вот когда лектор интересно рассказывает…

— Значит, бывают и непонятные лекции?

— Бывают, товарищ директор. Вот в прошлый раз лектор незнакомые слова какие-то… Ну и непонятно. Приходится догадываться. Что поймешь, а что и нет… У нас ребята любят лекции о международном положении… Это каждому интересно — про войну… Я никогда не пропускал, товарищ директор, вот только сегодня… По случаю посылки. А больше не будет. Можно идти?

— Идите. Да, кстати… Скажите, Бакланов, как вы попали в комнату и кто вас запер? Ведь ключ был у швейцара.

Этого вопроса Егор не ожидал и растерялся.

По правилам внутреннего распорядка в ремесленном училище, на каждую комнату в общежитии полагался один ключ, который должен был находиться или у дежурного коменданта, или у швейцара. Иметь собственные ключи воспитанникам запрещалось. Это правило обсуждали на групповых собраниях учащихся.

— Так что же вы молчите? — спросил Иван Захарович. — Может быть, комната оставалась незапертой? Вы вошли, а комендант не заметил этого и закрыл вас, как в мышеловке?

Конечно, подтвердить такое предположение было бы лучшим выходом для Егора, но ему не хотелось наговаривать на коменданта, который был обязан проверять после ухода ребят, заперты ли двери. Комендант всегда выполнял это очень добросовестно.

Егор взглянул на Гущина. Тот пытливо смотрел на Бакланова, ожидая ответа. Болезненно-бледное лицо коменданта было спокойно.

— Товарищ Гущин, вы проверяли двери?

— Да, Иван Захарович. Когда ребята ушли, двери во всех комнатах были заперты. У меня не было случая, чтобы позабыл, или еще что-нибудь…

— Но как Бакланов попал сюда без ключа?

— У меня… свой ключ, — тихо сказал Егор и протянул ключ директору. — Вот он.

Колесов взял ключ:

— Хороший! Чистая работа. Откуда он у вас?

— Самодельный.

— Кто смастерил?

— Сам.

— Вы же формовщик, а этот ключ, сразу видно, делал слесарь.

— Правильно, Иван Захарович, — подтвердил Гущин. — Конечно, слесарь.

— Нет, не слесарь, я сам сделал. Меня ребята научили слесарничать. Вы не думайте, товарищ директор, что кто-то виноват, я сам сделал. Вот честное слово!

— То, что вы интересуетесь и слесарным делом, похвально. Даже очень похвально. Правильно поступаете. В жизни все пригодится. Но сейчас дело не в этом, а в нарушении правил внутреннего распорядка, в нарушении дисциплины. Понимаете? Придется на вас, Бакланов, наложить взыскание… А у других ребят из вашей комнаты тоже есть ключи?

Бакланов растерялся еще больше и, слегка заикаясь, торопливо ответил:

— Нет, товарищ директор, ключ только у меня. А у… у ребят нет. Я вам точно говорю.

— Ни у кого?

— Ни у кого, товарищ директор.

— Но они знают о вашем ключе?

— Знают… Нет, нет… Не знают… Никто не знает, — отводя взгляд и запинаясь, заговорил Бакланов.

— Как же это получается, — спросил Селезнев, — живете в одной комнате, а друг о дружке не знаете?

— Я им просто не говорил, что у меня есть ключ. Никто не знает, товарищ мастер.

— Ну хорошо. Все понятно. Идите в клуб, — сказал Колесов.

Бакланов вышел. Директор повернулся к Селезневу:

— Дмитрий Гордеевич, Бакланов второй год в вашей группе. Вы, конечно, знаете его лучше, чем любой из нас. Так вот скажите, как по-вашему: правду он говорит или обманывает? Я имею в виду разговор о ключе. Я не верю, чтобы мальчики жили в одной комнате и не знали… Не верю. Похоже, что он лжет. А?

Селезнев не успел ответить.

— Эх, товарищ директор, — сказал Гущин, — ведь Бакланов из мазаевцев, а когда дело касается кого-нибудь из них — трудно разобрать, где правда. Ребята особые — одним словом: и верь и оглядывайся. Да, у них такая дружба, что один другого не подведет. Одним словом, круговая порука. Водой не разлить.

— Иван Захарович, разрешите мне, — вмешался в разговор Батурин.

До сих пор секретарь комитета комсомола молча стоял у окна, прислонившись к стене, и внимательно слушал, поглядывая то на одного, то на другого из собеседников. Был он высок, с широкими, богатырскими плечами. На его крупном, грубоватом лице черная повязка закрывала правый глаз. Стройность и четкость движений выдавали в нем военного. Выглядел Батурин гораздо старше своего возраста: глядя на его седые виски, трудно было поверить, что ему недавно исполнилось всего лишь двадцать три. В училище все знали, что Григорий Иванович был на передовой, командовал стрелковым взводом, потом попал в госпиталь и, выйдя оттуда, пошел работать в ремесленное номер три.

— Я вот что думаю, товарищи. Уж если ключ появился даже у Бакланова, то как хотите, а ключи есть и у всех жильцов комнаты. Заводила в этом деле, конечно, не Бакланов.

— И мне так кажется, — подтвердил Колесов.

— Я уверен в этом. А Бакланов сейчас рассказал то, о чем договорились все четверо.

— Или что приказал говорить Мазай, — подсказал Гущин.

— Правильно, — согласился Батурин. — А вообще, мне кажется, эта восьмая группа должна стать предметом особого разговора.

— Это почему же? — удивился Селезнев. — Почему у вас такое настроение вдруг появилось, товарищ секретарь?

— Мнение о группе у меня сложилось не вдруг, а постепенно. Говорю откровенно — не нравится она мне.

— Аргумент убедительный, — с иронией сказал Се-лезнев. — А мне наоборот — нравится. И все. Да-да, нравится!

— Это всем давно известно. Вы всегда се хвалите, Дмитрии Гордеевич. А хвалить-то и не за что. Средненькая группа. А среднее, как вам известно, не образец. И не потолок.

— Верно, Григорий Иванович, — поддержал Колесов. — В группе недостатков — хоть отбавляй.

— Я всегда об этом говорю, да вот не все хотят слушать. А Дмитрий Гордеевич даже спокойно говорить иа эту тему не может. Мне, например, дисциплина в группе не нравится.

— Дисциплина? Ну что ж… Правильно, бывают в группе мелкие нарушения, — согласился Селезнев. — Так тут опять же не вся группа виновата, а всего несколько человек — вот эти самые ребята, четверка, что живет здесь. Ну еще, может, три-четыре человека найдется. Зато в цеху они — орлы. Поищите таких — не скоро найдете!

— Согласен с вами, Дмитрии Гордеевич, — сказал Батурин. — Полностью согласен. Но если бы не они, эти самые ваши «орлы», совсем другой была бы и группа. Плохо они влияют на товарищей! И не только в своей группе. Берите гораздо шире.

— Как хотите, а всю группу винить нельзя. Нельзя! И никто мне не докажет.

Колесов меж тем не спеша обошел комнату, заглянул в тумбочки, под подушки, окинул взглядом все койки.

— Вы защищаете восьмую группу, Дмитрий Гордеевич, а посмотрите, что творится в этой комнате. Полный беспорядок! Кровати заправлены наспех, в тумбочках — вы только взгляните! — как иа свалочной куче у Плюшкина. На столе крошки… вон в углу какие-то бумажки валяются. Чаще всего так выглядят комнаты новичков, только что пришедших в училище.

— Правильно, Иван Захарович, очень правильно, — снова поддержал директора Гущин. — Но среди новичков бывают и такие, что этим тянуться — не дотянуться.

— А вы горой встаете, Дмитрий Гордеевич… Защищаете.

— Вы напрасно на меня так, Иван Захарович. Я не защищаю. Я говорю о том, что есть. Вот вам кажется — мои ребята на новичков похожи: и неаккуратные и неорганизованные. А я не согласен! Да разве они такими были, когда пришли в училище? Узнать же нельзя, как они изменились. Конечно, никто не отрицает: мы не все еще сделали, у ребят есть недостатки, и сколько хотите.

Но ведь не все же сразу делается. Будем больше работать — меньше недостатков останется.

— Правильно, товарищ Селезнев, — согласился с ним Батурин. — Как говорится: время и труд все перетрут.—

Он хитровато улыбнулся и, чуть прищурив глаз, добавил — А защищаете своих орлов вы прекрасно. Мне это даже нравится. Вот только беда, что немного через край.

— Григорий Иванович!.. — взмолился Селезнев.

Но Колесов не дал ему договорить:

— Давайте, товарищи, на эту тему побеседуем попозже. А сейчас возвратимся к цели нашего прихода. Здесь четыре койки: мне думается, еще одну можно поставить. Свободно. Семен Карпович, какова кубатура комнаты? Пятого можно вселить? — спросил он Гущина.

— Да тут, Иван Захарович, не в кубатуре дело… Кубатура подходящая для пятерых. И площадь пола тоже соответствует. А вселять сюда еще кого-нибудь я бы не советовал. Нельзя! Никак!

— Странно получается: кубатура соответствует, площадь пола тоже, а вселять нельзя. Ну-ка, точнее выскажите свои соображения: почему нельзя?

— Иван Захарович, да разве я возражаю? Вселяйте, если хотите, но… понимаете… пустая затея, ничего из нее не получится.

— Как — не получится? Почему не получится? — возмутился Колесов.

— Вы, Иван Захарович, — заговорил Батурин, — человек, можно сказать, новый еще в нашем училище и пока не знаете, как говорится, всей подноготной в жизни каждой группы. Так вот. В эту комнату шесть раз помещали пятого. Но каждого нового выживали. Ни один больше трех дней не вытерпел. Уходят. В другие комнаты переводятся. Проделки Мазая и вообще всей четверки. Они живут в этой комнате с тех пор, как впервые пришли в училище, и никого больше не принимают. Друзья-товарищи…

— Вот-вот! — обрадовался поддержке Гущин, —

Я об этом как раз и говорю: решить насчет вселения недолго— раз-два, и в дамках. А коснись на деле — ничего не получится. Так слова словами и останутся. Я заранее знаю.

Колесов пожал плечами:

— Мне такие разговоры кажутся странными и несолидными— «не получится»! Да как это так — «не получится»?! Получится так, как дело того требует, а не как кому-то хочется. Ведь разместить сергеевских ребят мы обязаны? Или вы по-другому думаете, Семен Карпович?

— Почему — по-другому? Думаю так, как и все думают. — Гущин неопределенно махнул рукой и вздохнул. — Ну что ж… давайте будем вселять.

— Только, мне думается, — сказал Селезнев, — паренька, которого наметим вселить сюда, нужно будет предупредить, что здесь его могут не совсем ласково принять. Кроме того, я еше и с Мазаем поговорю сегодня же. Нужно заранее подготовить группу — тогда все обойдется благополучно.

Колесов кивнул головой:

— Правильно. Поговорите.

— Иван Захарович, а вы не помните: комсомольцы среди сергеевских ребят есть? — спросил Батурин.

— Есть. А что?

— Вот и пошлем сюда комсомольца. Что вы на это скажете? Покрепче подберем парня и пошлем.

— Предложение верное, Иван Захарович, — согласился Селезнев. — Очень дельное. Вы, Григорий Иванович, хорошо придумали.

— Попытка — не пытка, — унылым голосом процедил Гущин.

Батурин рассмеялся.

— Если судить по скорбному тону, вы думаете примерно так: «Пустое затевает этот Батурин». Верно?

— И ничего не верно, — обиделся Гущин. — Я, например, тоже согласен. Следует в эту комнату и вообще в подгруппу Мазая ввести комсомольцев. А что дальше получится — увидим.

— В общем — договорились.

Колесов отметил в записной книжке и предложил:

— Пойдемте, товарищи, в другие комнаты.

Выйдя в коридор, Бакланов опрометью бросился в раздевалку, на ходу стащил с себя шинель, торопливо передал ее гардеробщице, получил номерок и почти бегом помчался в клуб. Он знал, что директор долго не задержится в комнате и может снова повстречаться. Сейчас разговор как будто закончился благополучно. Бакланов был рад такому исходу и теперь боялся, как бы при новой встрече Иван Захарович опять не заговорил о ключе. И, лишь потянув на себя ручку клубной двери, Егор успокоился.

«Клуб», по существу, был только зрительным залом человек на пятьсот, небольшую часть которого занимала сцена.

Бакланов приоткрыл дверь и с трудом втиснулся в зал — так он был переполнен. Егор решил пробраться чуть-чуть в сторону и встать позади всех, чтобы никто из товарищей не заметил его.

Прислонившись к задней стене, Бакланов неподвижно стоял и делал вид, что очень внимательно слушает лектора.

На первый взгляд могло показаться, что он весь захвачен этим и больше ничто его не интересует, но глаза Егора говорили о другом: они были какие-то бессмысленные, ничего не выражающие, словно подернутые дымкой и оттого будто незрячие.

В такое состояние обычно впадает человек, который, и сам того не замечая, ушел мыслями в прошлое, задумался так глубоко, что не обращает уже внимания ни на события, происходящие рядом, ни на людей, окружающих его

Стоит он с открытыми глазами, а ничего не видит, кроме знакомых и дорогих картин из далекого прошлого. В таком состоянии находился и Бакланов.

Не посылка, конечно, а письмо матери, ее слова о том, что соскучилась, вызвали у Егора воспоминание о доме. Ему, как никогда, захотелось увидеть мать, услышать ее голос, поговорить с ней. Слова Ивана Захаровича о ласковом обращении с родителями глубоко взволновали Егора. Он почувствовал себя виноватым перед матерью и теперь думал о том, что, если бы вот сейчас попал домой, обязательно взял бы ее за руку, вышел бы на середину улицы и прошел бы через всю Платовку, не выпуская материнской руки из своей. А если бы увидели ребята и начали смеяться: мол, ты бы еще за мамкину юбку уцепился, он нашел бы, что им сказать, и они бы поняли, что смеяться здесь не над чем.

Думая так, Егор почти ощущал в своей руке шершавую, всю в узловатых мозолях, но всегда теплую и ласковую руку матери.

Картины прошлой жизни, когда Егор жил еще в селе, одна другой ярче вставали в его воображении. То ему виделось, как вместе со своими сельскими друзьями Максимом Ивкиным да Сережкой Тюпакиным он мчится па лыжах с крутого Лысого холма к речке Самарке и прыгает с ее обрывистого берега прямо па лед. А берег у Сам арки высокий: прыгнешь, полетишь вниз — дух захватывает и сердце холодеет, от страха глаза сами закрываются…

И хочется закричать, но внизу — прыгнувшие раньше Максим и Сережка; они хохочут, стряхивая друг с друга снег…

То вдруг Егор видел себя в бригадной конюшне возле дедушки Кузьмы

Дедушка Кузьма много лет работал в колхозе старшим конюхом, и Егор привык по нескольку раз в день проведывать его. У деда научился он отличать хорошую лошадь от плохой, узнавать по малозаметным признакам нрав любого коня…

…Душный июльский день окончился. Жара схлынула. Вечереет. Егор играет с вороным баловнем-стригунком. Жеребенок то подпустит к себе Егора, то вдруг взвизгнет, взбрыкнет, вильнет пушистым хвостом и припустится по двору, да все в галоп. Хохоча, Егор гоняется за ним, хочет поймать озорника. Из конюшни выходит дедушка Кузьма:

— Егорка, а ну, хватит тебе гонять за жеребчиком!

— Я вот только поймаю… носится как угорелый.

— И совсем ни к чему это. На то он и жеребенок, чтоб носиться. Пускай бегает — резвей будет.

— Он играть хочет.

— Ну и пускай играет себе на доброе здоровье. А ты давай отгони коней на луг. Погонишь?

— Погоню. Только скричу Максима и Сережку.

— Иди, да поскорее. Подседлать?

— Нет, так поедем. Без седла удобнее.

— Ну, ну. Было бы сказано. Ступай.

Егор возвращается с Максимом и Сережкой, и дедушка Кузьма спрашивает:

— Кто на каком коне поедет?

— Я на Прибое! — кричит Егор.

— А мне Дикарку дайте. Дадите? — горячится Максим.

— Дам. Молодец ты, Максим: самую характерную лошадь выбрал. Не трус. А вот ты, Егорка, все за хвост Прибоя хватаешься, как за мамкину юбку.

— Прибой — он тоже резвый, — вступается за приятеля Максим. — Знаете, как он бегает? Как ветер. Не верите? Он может даже Дикарку обогнать. Не верите, да?

— Знаю, какая лошадь как бегает, нечего мне доказывать. На Прибое сидеть спокойно — покачивает, как в люльке. Это верно. Ну, а тебе, Сергей, какую? Опять «какую дадите»?

— Ага.

— Не любишь ты, Сережка, коней. Нет у тебя к ним душевного желания.

— Вот и неправда, дедушка Кузьма! Люблю.

— Ну ладно. Не будем спорить. Слыхали, как говорят: полюбил волк кобылу — оставил хвост да гриву. Всяк по-своему любит. Езжайте. Там костерик разведите. Я попозже подъеду, — картошку печь будем.

Ворота открыты. Небольшой табун коней мчится по колхозной улице, поднимая густые облака желтоватой пыли.

Вот табун свертывает на луг, и лошади, пощипывая сочную траву, идут тише.

— Запевай! — командует Максим.

Егор, вдохнув побольше воздуха, поет звонким голосом:

…Виделась Егору и гармонь, его гармонь, хотя и не новая, не совсем исправная, но очень послушная. Много раз доводилось ему играть на ней то для своих товарищей в школе, то в сельском клубе для молодежи и даже на свадьбах, куда приглашали его с большим почетом, как взрослого. И он никогда не подводил — играл все песни и танцы, которые то и дело заказывали ему приглашенные на свадьбу.

Лекция окончилась. Ребята, толкаясь и обгоняя друг друга, заспешили к выходу. Подхваченный общим потоком, Бакланов все еще продолжал оставаться во власти воспоминаний о доме. Ему так ясно представилась игра на гармошке, что совсем рядом почудились знакомые звуки.

Вдруг он окинул взглядом зал, битком набитый учениками, и представил себе, что там вот, на сцене, только что был не лектор, а он, Егор Бакланов, со своей двухрядкой и это ему аплодировали ребята, уговаривая сыграть еще.

Но это — только мечта. Егор вздохнул. «А и вправду было бы здорово выйти на сцену с ремнем через плечо, с гармошкой в руках и рвануть по всем планкам, — подумал он. — Наверняка все сидели бы с открытыми ртами, а я им одну хлеще другой закатывал бы. В группе то и дело подкалывают: в учебе отстаешь, да и в цехе тоже. А ну пускай тут вот попробовали бы укусить! Гармонистов-то не только в группе — во всем училище нет. Я один! Сыграть бы хорошо — пожалуй, не только ребята глаза вытаращат, а, чего доброго, сам Иван Захарович приветствовать будет да еще и за ручку поздоровается. Эх, дурак — не взял сюда гармошки! Побоялся, что ребята испортят. Надо будет написать мамке, пускай пришлет».

Далеко впереди, среди ребят, Егор заметил Ваську Мазая. Настроение сразу же изменилось. Лицо у Егора погрустнело, и даже желание выступить перед всеми с гармошкой пропало. На душе почему-то стало тревожно, захотелось незаметно выскользнуть из клуба, чтобы не встречаться с Мазаем. Сейчас он уже не раскаивался, что не привез гармошку. «Только привези — он мне совсем жизни не даст: либо самому велит играть, либо заставит его учить. Чего доброго, и ночью не заснешь — не даст», — подумал он о Мазае.

Выйдя из клуба, Егор хотел было пойти к кастелянше, но его кто-то дернул за рукав. Егор обернулся — это был Васька Мазай.

Мазай был невысок ростом, но плотный, коренастый. Волосы у него были черные, лицо смуглое, из-под широких черных бровей сверлили собеседника быстрые, выразительные глаза. Ходил Мазай, раскачиваясь из стороны в сторону, глядел на всех вприщурку, будто внимательно всматривался. Руки, сплошь покрытые татуировкой, он обычно или держал за спиной, или глубоко засовывал в карманы штанов. Чего только не было изображено на Васькиных руках! И собственное имя — «Вася», и спасательный круг, и два якоря, и лодка среди волн, и многое другое, что не сразу можно было разобрать, но очевидным оставалось одно: все «наколки» сделаны на морскую тему. И это имело свою причину: отец Мазая служил в Черноморском флоте и был старшиной второй статьи. Васька гордился отцом и не пропускал случая похвастаться, что-де похож на него, как говорится, капля в каплю. Сам Васька тоже мечтал стать моряком. Правда, не матросом и даже не старшиной, как отец, а капитаном, да не на речном или каботажном судне, а капитаном дальнего плавания. К этому Васька сейчас и готовился: он усиленно следил за своим внешним видом и делал все, чтобы казаться похожим на моряка. Он даже носил морскую полосатую тельняшку и частенько, когда вблизи не было работников училища, расстегивал ворот гимнастерки и раскрывал его так, чтобы была видна «душа морская», как называл он тельняшку.

Сейчас ворот у Васьки, конечно, был застегнут, но якорь на тыльной стороне ладони выдавал его пристрастие к морю. Мазай пристально, с чуть заметной усмешкой смотрел на Егора:

— Ты, Бакланчик?

— Я. А что, не узнал? — с досадой протянул Егор.

— Как не узнал… Такую неписаную красоту за сто морских миль узнать можно. Гут, брат, никакой ошибки не получится: один ты у нас такой розовый да пухленький, словно кок на пассажирском пароходе.

— Какой есть, такой и есть. И нечего…

— А что — думаешь, не похож? Клянусь! Только белой шапочки не хватает. Не веришь? Вот давай соорудим тебе поварскую шапку из полотенца да у ребят спросим — все скажут: как две капли воды. Ручаюсь. Давай?

Егор ничего не ответил и с опаской взглянул на Мазая.

— Не бойся, я шучу. Разве я стану подводить друга! За друга я знаешь что могу любому устроить?.. Не знаешь? Век будет помнить! Даю слово… Ты где сидел?

— А я не сидел. Стоял у стенки, сзади. Места не захватил.

— Понятно. А я оглянулся раз-другой — не видно тебя. Подумал, что вовсе на лекцию не пришел, а где-нибудь к другому пирсу причалил. И такое меня зло взяло, что, кажется, растерзать тебя мог! Не прийти на лекцию— это же почти прогул! Всей группе затрещина! Сижу, слушаю лектора, а сам, как подумаю про тебя, — рычать начинаю. Как пес. Из-за тебя, можно сказать, всю лекцию мимо ушей пропустил. Понял?

— А чего ты мне начитываешь? Был я на лекции? Был. И нечего! — возмутился Бакланов.

— А я авансом воспитываю тебя, Бакланчик, чтоб в дальнейшем плыл по нужному курсу. Как требуется. Сбиться-то в сторону совсем недолго.

Вдруг Бакланов чуть заметно подмигнул Мазаю и тихонько сказал:

— Идем-ка в сторону.

— Может, драться хочешь? — пошутил Мазай, но, заметив на лице Бакланова тревогу, молча пошел за ним.

Они остановились в углу коридора, возле своей двери.

— Директор отобрал у меня ключ, — невеселым голосом чуть слышно сказал Бакланов.

Эти слова произвели на Мазая магическое действие. Куда девалась его «морская» осанка и неприступный вид! Он широко раскрыл глаза, рванулся к Бакланову и, крепко схватив его за руку, со всей силой сжал ее:

— Врешь?!

— Нужда была врать! Директор еще похвалил — говорит: хорошо сделан.

— Эх, ты! Значит, затонула плоскодонка дырявая.

— А плоскодонка не тонет, даже дырявая может плавать. И плавает. У нас в колхозе есть…

— Не тонет, так людей топит!

— А я что, разве утопил кого? Не знаешь — и не говори.

— Ну, Баклан, ты давай не фырчи! Оратор какой нашелся. Рассказывай все, как было.

Бакланов подробно описал свою встречу с директором, умолчав лишь о посылке. Мазай остался доволен, что Бакланов всю вину взял на себя и не выдал товарищей. Он даже шлепнул Егора по спине, что означало у него высший предел доброжелательности:

— Молодец, Бакланчик! Просто даже поверить трудно, что ты такой героический парень… — Вдруг лицо Васьки стало строгим, а глаза пытливо уставились на Егора. — А каким ветром тебя в комнату занесло? Все на лекцию, а он в комнату поплыл. А? Потому я и говорю, что не видел тебя на лекции. Выходит, ты пришел в клуб к шапочному разбору? Дисциплинка у тебя — что надо! Видать, на черную доску захотелось.

Бакланов был готов к такому вопросу. Зная, что грозит посылке, если Мазай проведает про нее, Егор спокойно, даже немного безразлично ответил:

— Я за порошком забегал. От головы. С утра болит. То в один висок стукнет, то в другой. Когда голова разболится, не до лекции. — И для большей убедительности еще приврал: — Я только высыпал порошок на язык, а они входят. Увидели, что я за делом, и никто ругать не стал. Вот как… Мастер сказал: если голова не пройдет, нужно к врачу сходить, чтобы лекарство дал и освобождение. Ну, а я отказался. И так, мол, пройдет. И прошло. Может, минут десять еще поболела после порошка, и все.

Егор разговаривал с Мазаем, а сам мучительно думал, как бы избавиться от него. Он понимал, что это не так легко, и решил перехитрить Ваську.

— Ты куда сейчас пойдешь? — спросил он.

— Как «куда»? На консультацию. А ты забыл?

— Я в читальню пойду.

— Брось выдумывать! Идем на консультацию.

— Нечего мне там делать сегодня, а в читальню — вот как нужно.

— Зачем?

— Книгу возьму. По литейному делу.

— А я говорю — давай па консультацию! И разговор окончен. Дисциплина! Понятно? В моей группе ие должно быть никаких прогулов. Ясно?

— Так незачем же мне сегодня…

— Ну и наплевать, что незачем, а ты иди. Вреда все равно не получится. А по правде сказать: думаешь, мне самому охота ходить на всякие там консультации? Как бы не так! Терпеть их не могу. Цех — все отдам за него, а уроки да консультации — просто жить мешают. Я бы сам и носа туда не показывал — нельзя, дисциплина требует. А как же! В расписании консультация? Консультация. Ну, и плыви туда, нечего по сторонам оглядываться. А то, пожалуй, опять голова заболит. Пошли. Ну?!

И Бакланов пошел, охваченный тревогой за судьбу стоящей под койкой посылки. Но делать нечего: не подчиниться Ваське он не мог — такого Мазай никому не простит.

На третьем этаже, почти у двери своего класса, они увидели юношу и девушку. Юноша, чуть подавшись к своей собеседнице, что-то ей оживленно доказывал. Он быстро и размашисто жестикулировал, покачивал головой, пожимал плечами — в общем, весь был в движении. Девушка молча слушала его, чуть прикусив губу, и строго смотрела себе под ноги. Заметив на лестнице Мазая и Бакланова, она негромко сказала:

— Ладно. Отпрошусь.

— Правильно, Оленька! — почти крикнул юноша, прищелкнул пальцами, стремительно повернулся на каблуке, помчался по лестнице, крикнул на ходу Мазаю: — Привет, тезка! — и исчез где-то внизу.

Мазай подошел к девушке.

— О чем тут напевал Васька Жабин? — спросил он.

— Так, ни о чем. Просто говорили.

— Брось, Ольга! Я сам видел, как он ломался, словно сдобный пряник. Одесский дергун.

— Ну и хорошо, если видел. Подумаешь, важность какая! Вот что, товарищ староста: я на консультацию не пойду.

— Брось, Писаренко, выдумывать.

— И не собираюсь. У меня пятерка по спецтехнологии. Неясных вопросов нет. Вот и все. Мне нужно в город сходить.

— Зачем?

— Тебе знать необязательно. В общем, за «надом», — хитровато улыбаясь, ответила Оля и добавила: — В кино. Вот.

— В кино?! — удивился Мазай и помрачнел. — Не отпускаю. Никого не отпускаю. Понятно? Пошли на консультацию.

— Понятно. Только на этот раз не выйдет по-вашему, товарищ староста. Я к мастеру пойду. — И Олины каблучки застучали вниз по лестнице.

Едва Мазай и Бакланов вошли в классную комнату, ребята закричали наперебой:

— Мазай, к мастеру!

— Дмитрий Гордеевич велел тебе в преподавательскую прийти!

— Иди скорее, он ждет!

— А не сказал — зачем? — нарочито безразличным тоном осведомился Васька.

— Говорит, что срочно нужно.

Мазай недовольно взглянул на Егора и прошипел:

— Наверно, гонять из-за твоего ключа будет. Руки бы тебе оторвать, чтоб не отпирал дверь в неположенное время! И голову отвинтить — пускай не болит, когда не просят. Жизни никакой из-за вас не стало! Вчера директор больше часа начитывал — думал, и ног не унесу, третьего дня — Батурин. Погодите, возьмусь я за вас…—

Уже от двери он крикнул:

— Эй, друзья, до конца консультации на ужин не уходите! Чтоб пи один не отлучался. Всем понятно?

В преподавательской комнате Селезнев был один. В ожидании Мазая он выписывал из классного журнала в свои блокнот отметки, полученные ребятами группы за день.

Работа подвигалась медленно: мастер то и дело задумывался, перелистывал журнал почти до конца и возвращался назад. Время от времени он поднимался из-за стола, теребя кончик бороды, делал несколько шагов по комнате и опять садился за журнал.

Селезнев был взволнован и не мог сосредоточиться. Упрек Колесова и Батурина в том, что он чрезмерно защищает своих ребят и почти не обращает внимания на их недостатки, не давал мастеру покоя. Пробегая глазами список учащихся группы, он подолгу задерживался над каждой фамилией. Список был для пего не просто перечнем фамилий — за каждой из них — он всегда видел лица своих учеников. Селезнев придирчиво присматривался к этим лицам, стараясь увидеть в них то, чего не замечал раньше, но что видели и о чем говорили другие.

Нет, хорошие ребята в его группе! Очень хорошие. Пусть как угодно их охаивают, но от этого хуже они не станут. Правда, много шаловливых. А кто в свое время не шалил? Пройдет детство — шаловливая пора, а с ним и желание пошалить. Всему свое время. Вот с грубостями похуже. Грубят друг другу, а иной раз и преподавателям. Это, конечно, плохо, сюда нужно будет направить все внимание. Грубость изжить — первое дело. Драки случаются. Правда, не часто, но бывают. Тоже тревожный сигнал. Хотя, кто же проживет свои мальчишеские годы, чтобы с кем-нибудь не подраться? Вряд ли найдется такой. А потом, драки мальчишек — особая статья: не успеешь отругать драчунов, а они уже снова закадычные друзья. Позабыли все, будто и не дрались. Вот и суди тут как хочешь. Но, конечно, спорить нечего: лучше, если драк поменьше.

«Писаренко Ольга», — прочитал мастер очередную в списке фамилию. Лицо его сразу подобрело, под усами появилась улыбка.

— Славная девчонка, — прошептал он, одобрительно покачал головой и вздохнул. — Сирота. Радоваться бы родителям, да не вернешь их.

Следующая фамилия — Рудаков Сергей.

— Тоже хороший паренек. Не боится работы. За все хватается с охотой, И по учебе нельзя сказать, чтобы был из последних…

В полуоткрытой двери показалась голова Оли Писаренко.

— Товарищ мастер, можно к вам?

Улыбка сбежала с лица Селезнева, но глаза из-под нависших бровей посмотрели на ученицу ласково:

— Входи, Писаренко, входи!

Оля нерешительно подошла к столу.

— Ну, говори, Оля, я слушаю.

— Товарищ мастер, отпустите меня в город ненадолго. Всего на два часа. Я у Мазая спрашивалась, да он не пустил — на консультацию гонит. По спецтехнологии. А мне и делать нечего на консультации. Вопросов у меня нет, и так все понятно.

— В город, говоришь? — Мастер взял журнал и начал его перелистывать. — Отметки у тебя хорошие. Четверки.

— И пятерки есть, товарищ мастер. По спецтехнологии…

— И пятерки есть… Только маловато.

— А уроки у меня уже почти все выучены. Пустите, товарищ мастер! Я давно у вас не отпрашивалась.

— Пустить, конечно, можно, особенно если уроки уже выучены.

— Я же и говорю — почти все выучены…

— Это хорошо… Ну, а зачем тебе понадобилось в город?

Оля чуть закусила губу и не ответила. Селезнев удивился:

— Что, секрет?

— Нет… В кино.

— В кино? А что смотреть?

— «Партизаны».

— Хорошая картина. С подружками?

— Нет, не с подружками. С одним мальчишкой. Он наш ученик, из токарного. Жабин его фамилия. У него сестра в «Октябре» работает контролером и достала пропуск.

— А-а-а! Ну, иди.

— Спасибо, товарищ мастер! — весело поблагодарила Оля и торопливо шагнула к двери.

— Писаренко!

Оля обернулась. Мастер стоял у стола и строго смотрел на нее поверх очков.

— Сегодня сильный мороз. Смотри не модничай: обязательно шарфом обмотай горло, а то ангину недолго схватить. И уши у шапки опусти. Обязательно!

— Слушаюсь, товарищ мастер, — в тон ему ответила Оля.

— А Жабин зайдет за тобой? Или как вы условились?

— Нет, не зайдет. Прямо у кино встретимся. Он будет там ждать у входа.

Селезнев помолчал.

— Вот что, Писаренко. Назначать друзьям-товарищам встречи у кино, в саду или где-то на улице — нехорошо. Если кто хочет повидать товарища, а особенно подругу, пусть спросит разрешения, заранее договорится и зайдет к ней домой. Вот как надо. Потом вот еще что… — Селезнев начал быстро перелистывать журнал, словно искал между листами нужные слова. — В общем, Жабина я приметил. Рыженький такой, вертлявый… Что-то мне он не по душе… Одним словом, когда будешь подходить к кино, внимательно присмотрись: если он не ждет, проходи мимо, не останавливайся. И домой. Попятно?

— Понятно, товарищ мастер.

— То-то. Девчонке нехорошо ждать. Особенно если не знаешь как следует человека.

— А почему?

— Все потому! — неожиданно сердитым тоном ответил мастер. — Самой немножко думать надо. И понимать. Не маленькая… Иди, Писаренко.

Немного удивленная, не совсем понимая, за что же осерчал мастер, Оля вышла.

А Селезнев снял очки, резким движением отодвинул журнал и заходил по комнате. Оля, конечно, не могла догадаться, что мастер рассердился не на нее, а на себя.

«По таким вопросам, — рассуждал он сам с собой, — должна бы говорить с девчонкой мать… А матери-то и нет. И отца нет. Значит, это моя обязанность. А у меня, черт возьми, как назло, и слова какие-то горбатые, одно к другому не приставишь».

В дверь постучали:

— Можно войти?

— Входите, входите, — овладевая собой, ответил Селезнев.

Услыхав голос Мазая, он невольно отметил про себя: «Молодец! Ведь не вломился без разрешения, а постучал в дверь, да еще попросил позволения, хоть и пришел по вызову. А разве год назад он был таким? Да ему ничего не стоило подойти к старику и сказать: «А ну-ка, дай прикурить». Даже в классе плевал на пол, толкал на улице прохожих, отнимал у незнакомых мальчишек коньки да забрасывал их через забор. А сколько было драк! И разговаривать без грубостей не умел… Нет, Иван Захарович не знает, каким был Мазай, а то бы не так заговорил».

Мазай развязной походкой подошел к столу:

— Вы вызывали меня, товарищ мастер?

— Вызывал.

— Каждый день кто-нибудь вызывает. Ребята уже смеются надо мной: без тебя, говорят, Мазай, начальство скучает. Я думал, что сегодня без вызова обойдется. Не вышло.

Мазай взял у стены стул, придвинул к столу и сел, удобно привалившись к спинке.

Мастеру не понравилось, что Мазай не ждал приглашения сесть. Он ясно вспомнил, что Мазай каждый раз, входя в кабинет, ведет себя так же. Брови Селезнева недовольно сдвинулись. «Почему же я раньше этого не замечал? Или не обращал внимания?» — подумал он.

— Товарищ мастер, а я догадываюсь, зачем вы меня вызвали. Даю слово, догадываюсь.

— Не думаю, — сдержанно ответил мастер.

— Насчет Бакланова.

— А что с ним?

Мазай чуть прищурил правый глаз и шутливо погрозил пальцем:

— Ох, и хитрый вы, товарищ мастер! А ключ у него отобрали?

— Отобрали.

— Ну вот. Только вы, товарищ мастер, если вызвали меня насчет ключа, то напрасно беспокоитесь. Я как только узнал, в один момент провернул все, что нужно.

Панибратский тон Мазая становился Селезневу все неприятнее и начал раздражать.

«А ведь Мазай всегда разговаривает со мной да и со всеми старшими только так. И признака уважения нет. Наоборот, в его тоне что-то нахальное, наглое — одним словом, неприятное. Но почему же я раньше мог спокойно относиться к этому?» — подумал Селезнев и спросил:

— Что же вы сделали?

— С Баклановым потолковал как следует. Он дал мне честное слово… знаете, товарищ мастер, просто поклялся, что своего ключа у него больше не будет. Никогда. Я и то думаю: зачем ему ключ понадобился? Ни у кого нет, а у него ключ.

Селезнев достал из кармана ключ Бакланова и спросил:

— Скажите, Мазай, кто сделал этот ключ?

— Он сам, Бакланов.

— Значит, он хороший слесарь? А ну, дайте ваш ключ.

Мазай опустил руку в карман и вдруг понял, что этот жест выдал его с поличным: он, как глупая рыбешка на приманку, «клюнул» на неожиданный вопрос.

— А у меня нет, — спохватился он и, словно обжегшись, выхватил руку из кармана.

— Василий Мазай, — спокойно сказал Селезнев, — дайте ваш ключ. Ну? Я жду. Или вам нужно, чтобы мастер дважды повторял свое распоряжение?

Мазай понял, что упорствовать дальше бесполезно.

Молча достал из кармана ключ и нехотя протянул его мастеру.

— Положите на стол.

Селезнев прошелся по комнате и остановился против Мазая, глядя на него в упор из-под нахмуренных бровей.

— Василий Мазай, о вас я думал лучше. Гораздо лучше… Оказывается, вы можете лгать, да еще глядя человеку в глаза.

— Но, товарищ мастер, этот ключ…

— Замолчите! И не пытайтесь оправдываться. Ложь ничем нельзя оправдать. Запомните, Мазай, на всю жизнь: человеку солгавшему, человеку, способному на ложь, люди не верят. И правильно делают: такой человек не имеет чести. Ясно? А что такое человек без чести? Вы знаете, Мазай? Это чужак, вреднейший элемент. Вы понимаете меня? Или нет?

— Понимаю… Но, товарищ мастер, у меня дело-то совсем пустячное, простой ключ… И все! Ключ…

— Дело не в ключе. Сам факт говорит за себя — вы солгали… Позорный факт. Человек, обманувший сегодня на малом, завтра может обмануть на большом. Совесть надо не забывать, честь свою беречь! И пока оставим этот разговор. Сегодня соберите, а завтра утром сдайте швейцару ключи всех ваших товарищей.

— Товарищ мастер…

Селезнев пристально посмотрел на Мазая:

— Может, и у них нет?

Мазай отвел взгляд в сторону.

— Есть, товарищ мастер. Завтра сдам.

По всему виду Мазая, по спокойному тону его голоса Селезнев понял, что не дошли его слова до сознания Мазая.

— Надо было самому догадаться. Так. А теперь послушайте, зачем я вас вызвал. К нам переводят несколько ребят из Сергеевки. Трое зачислены в восьмую группу. Остальные шесть — в девятую. Так вот, одного паренька поместим в вашу комнату.

— В нашу? Тесно же будет!

— В тесноте, да не в обиде. А если правду сказать, так никакой тесноты у вас и нет… Так вот что, Василий Мазай: вы староста в восьмой группе, староста в своей комнате, — проследите за тем, чтобы новых ваших товарищей приняли по-хорошему. Это мое вам особое поручение. Очень важное. И я хочу, чтобы вы поняли это. Как думаете, справитесь с заданием?

— Да я что? Как ребята. Ну, конечно, если ваше приказание, то в обиду новичков не дам. Уж тут будьте уверены, товарищ мастер: подкручу гайку до отказа. Вот только в комнату к нам не вселяли бы… Мы привыкли вчетвером…

— Обязательно вселим. Иначе нельзя… И вы напрасно пытаетесь возражать. Надо думать не только о себе… А теперь я хочу поговорить с вами насчет этих самых «гаек», которые вы любите «подкручивать». С умом надо все делать. Вы знаете, если гайку подвинчивать без толку, можно резьбу сорвать или болт свернуть.

— Ну что ж, я понимаю, товарищ мастер.

— Понимать мало — надо делать. О людях судят по поступкам… Вот была у меня сейчас Писаренко…

— Вы ее пустили в город?

— Отпустил. Оказывается, Мазай, вы всех гоняете на консультации. А зря. Пусть идут тс, кому нужно. Остальные могут заниматься другими делами. А вы всех под одну гребенку. Надо понимать людей и самому быть человеком, а не бюрократом.

Хотя мастер и отпустил Олю в кино, она поняла, что сделал он это неохотно. Значит, был против и просто пошел ей на уступку. Шагая по темной вьюжной улице, Оля раздумывала, почему мастер был против и почему не поговорил с ней откровенно. Она давно заметила и уже привыкла к тому, что Селезнев хорошо относится к ней — во всяком случае, лучше, чем ко многим другим ребятам. Мастер всегда охотно беседовал с ней, расспрашивал, как ей живется… Оля частенько и сама обращалась к нему и всегда встречала готовность мастера помочь советом. Каждый его совет она принимала безоговорочно, хотя и не без того, чтобы иногда для видимости не покапризничать.

Нелестный отзыв Селезнева о Жабине смутил Олю. Почему мастеру не нравится Жабин? Почему? Ответа не находилось… Не вернуться ли назад? Прийти к мастеру и сказать: передумала. Бывает в училище кино, и хватит. Мастер, конечно, похвалит. Ну, а как Жабин? Он будет ждать. Обидеться человек может: дала слово — и обманула, не пришла. Обманывать очень плохо, хуже ничего не бывает. А Жабин, хотя и не нравится Дмитрию Гордеевичу, — ничего парень. Веселый, балагур, с ним никогда не скучно. И говорит он очень интересно, как никто в училище не говорит: по-одесски. И потом, он же свой, из одного училища. Не только сам не обидит, а может даже заступиться, если чужие мальчишки задирать начнут. Нет, подводить Жабина не стоит.

Оля свернула на Советскую улицу. Кино «Октябрь» было совсем рядом. Несмотря на мороз и вьюгу, у освещенного входа в кино стояла группа ребят. В центре их невысокий паренек, как и все обсыпанный снегом, что-то рассказывал, забавно жестикулируя, а слушатели безудержно хохотали.

В рассказчике Оля сразу же узнала Жабина. Она решила пройти мимо ребят, не сбавляя шага, и, если Жабин не заметит, свернуть за угол, а там — домой. И никакого кино! Но Жабин увидел Олю и, растолкав ребят, побежал к ней.

— Оленька! — закричал он во весь голос. — Вы же ничего себе не представляете, как я вас жду! Прямо все глаза насквозь просмотрел, и нигде ничего похожего на вас. Только холод и мрак кругом.

Жабин хотел взять Олю под руку, но она отстранилась:

— Не надо. Не люблю.

— Если «не люблю», то пусть будет «не люблю», — согласился он и вдруг всплеснул руками. — Оленька, а вы знаете, сколько на вас снегу?! Больше, чем на всей Советской улице. Клянусь! — Он сорвал с головы шапку и начал ею стряхивать снег с Олиной шинели.

— Вася! Вы что?! Наденьте шапку — простудитесь, — отбиваясь, уговаривала Оля.

— Не простужусь. У меня голова огненного цвета, ей мороз не страшен. Знаете, как про рыжих говорят? Рыжий-пламенный, сожжет дом каменный. Температура.

На них уже начали поглядывать прохожие, а друзья Жабина, выстроившись в шеренгу, поджидали их и перешептывались. Оле было неловко и вместе с тем приятно. С мальчишками ей приходилось и ссориться и драться, иной раз они грубо задевали ее на улице… Приходилось ей и дружить с ребятами, но такого внимания со стороны мальчика, какое сейчас, при всех, проявил к ней Жабин, Оле еще никогда не приходилось видеть…

В фойе было немного народу, по все стулья оказались занятыми. Жабин сунулся было туда-сюда — ничего не выходило. И вдруг он увидел знакомого парнишку, сидевшего в дальнем углу, почти у самого буфета.

— Оленька, вы ничего особенного не будете иметь, если я отлучусь ровным счетом па полминутки? Подойду вон к тому задумчивому юноше.

— Пожалуйста, я вот тут постою.

— Ну, и знаменито!

Жабин подошел к приятелю.

— Ты можешь выручить друга? — спросил он, опустив руку на плечо собеседника.

— А в чем дело? Наверно, придумал что-нибудь?

— Клянусь совестью, ничего не придумывал. Уступи стул. За мной не пропадет: я тебе могу у сестры выпросить пропуск в кино. Ручаюсь!

— Не торгуйся — не купишь.

— Так не мне ж стул! Я могу весь вечер на одной пятке простоять… Девчонка со мной — вон, видишь? Беленькая.

— Значит, хочешь покультурнее? Ну-ну, давай.

На освободившийся стул Жабин положил фуражку и помчался к Оле:

— Оленька, я стул вам отвоевал. Пошли!

Оля села.

— Пить не хочется?

— Нет, — ответила Оля.

— Морсу?

— Все равно. Я правду говорю — не хочу пить.

— Тут морс потрясающий. Может, хлебнете глото-

чек? Просто так, для удовольствия. Оленька, ну я прошу вас!

Хотя Оля наотрез отказывалась, Жабин сбегал в буфет и принес стакан розовой мутноватой жидкости:

— Берите, пейте!

Оля продолжала отказываться.

— А вы знаете, что я могу сделать с этим морсом, если не станете пить? Возьму и при всех вылью его себе на голову. Не верите?

Хотя Жабин говорил очень убедительно, Оля не поверила, но не стала возражать ему. Она молча взяла стакан и с неохотой выпила.

Она все больше и больше убеждалась, что Жабин хороший парень, куда лучше многих из знакомых ей ребят. Нет, видимо, Селезнев ошибается, он не знает, какой славный на самом деле этот рыжий мальчишка из Одессы.

У Жабина был пропуск в ложу дирекции. Оля села в кресло у стенки, а Жабин справа от нее. Ей никогда еще не приходилось сидеть на таких хороших местах, и она даже ощущала какое-то превосходство над теми, кто сидел в партере.

Свет погас. На вспыхнувшем экране начался кино-журнал. Оля любила кино и обычно так увлекалась фильмом, что забывала об окружающем и словно сама становилась участницей событий, о которых рассказывал экран. Так было с ней и теперь. Она перенеслась из города Чкалова в лесной партизанский лагерь и вместе с героями фильма готовилась к ночному налету на фашистский штаб, расположенный- в белорусской деревне.

Оля сидела, положив руки на поручни кресла. Вдруг она почувствовала, что к ее руке прикоснулись чьи-то неприятно теплые пальцы. Она отодвинула руку. Немного погодя чужие пальцы снова прикоснулись к ней. Восприняв это как простую случайность, она не придала ей значения и убрала руку на колени. Но чужие пальцы нашли ее руку и здесь…

Оля оторвалась от экрана, повернулась к Жабину и увидела — его рука… Интерес к фильму исчез. Оля почувствовала, как запылали щеки. Ей стало стыдно, захотелось закрыть лицо руками и скорее бежать отсюда… А Жабин показался ей самым противным существом в мире. Стыдливая растерянность и нерешительность длились всего несколько мгновении. Оля отшвырнула его руку и встала.

— Балда рыжая! — полушепотом сказала она и быстро вышла из ложи.

Всхлипывая и вытирая варежкой непрошеные слезы, Оля почти бежала по улице. На углу следующего квартала ее догнал Жабин.

— Оленька, вы же совсем невозможная девчонка! И что из того плохого, когда я хотел погладить вашу руку?

— Отстань, рыжая балда, и не подходи близко! Вот утром скажу Мазаю — он тебя научит, как кавалерничать!

— Оленька, так я, если вы хотите, совсем же ничего… Вы послушайте…

Но Оля гак па него посмотрела, что он понял: разговаривать дальше бесполезно. Жабий потоптался на месте и, только когда Оля скрылась за углом, пошел в общежитие.

Друзья с нетерпением ждали возвращения Мазая и, как только он появился, засыпали его вопросами — всем хотелось узнать, зачем же вызывал Ваську мастер. Мазан долго отнекивался, давая понять ребятам, что им необязательно знать о всех разговорах старосты с руководящими работниками училища. Но в конце концов он сделал вид, что уступает просьбам приятелей, и не спеша начал рассказывать о своей беседе с Селезневым.

— Вот из-за него, из-за Баклана, все началось. Влетел со своим ключом, а теперь и нам гонку будут устраивать. Коля, и ты, Сережка, — сегодня же сдайте свои ключи швейцару…

— А разве Бакланов сказал, что у всех есть? — прервал его Сережка.

— Не Бакланов, я сказал.

— Ты?! — удивился Сережка. — Здорово! Подсыпал же ты нам!

— Сказал потому, что так надо было! — грубо оборвал его Мазай и тут же переменил тон на тихий и задушевный. — Мастер просить начал. Тебе ясно? А Селезнев не такой человек, чтоб ему не уважить. Верно я рассуждаю, Коля?

— Конечно, верно. Селезнев, он, брат, знаешь…

Коля так и не сказал, что именно он думал о мастере, но, чтобы придать своим словам вес, поднял над головой кулаки и внушительно потряс ими.

— Вот и я так подумал. — Мазай сделал небольшую паузу и продолжал: — Пришел я в преподавательскую, а он там один. Посидели, потолковали о разных делах, потом он и говорит: товарищ Мазай, говорит, у меня к вам просьба — прикажите своим ребятам сдать швейцару ключи, а то, говорит, из-за этого мне неприятность может быть от директора. А я ему и отвечаю: если надо так сделать, то сделаем — мои ребята, говорю, Дмитрий Гордеевич, ни за что вас не подведут, а если кто будет в другую сторону тянуть, то я ему живо легкое обтирание устрою. А вообще, говорю, вы же не хуже меня знаете, товарищ мастер, какая у нас группа; дисциплина у нас, говорю, — нигде такой нету; можно сказать, на все училище мы одни. И если, говорю, я прикажу ребятам, просто скажу одно слово — всё выполнят. И вы, Дмитрий Гордеевич, будьте спокойны, никакой вам неприятности не будет. Сказал я так и протянул ему свой ключ: вот, говорю, Дмитрий Гордеевич, с меня начало. Берите. А остальные ключи будут у швейцара вечером. А он и говорит мне: верный ты человек, Мазай, у тебя слово — олово. Потому и ребята тебя здорово слушаются. Ты человек, а не бюрократ. Спасибо, говорит, брат, что выручил. Пожал он мне руку, и я уже двинулся было в обратное плавание. Но Селезнев задержал. И рассказал новость. Она пока секретная. Но от вас-то скрывать не буду, только смотрите — никому. Ясно?

Когда ребята в один голос заверили, что сохранят секрет и никому даже полусловом не обмолвятся, Мазай таинственно сообщил:

— К нам несколько формовщиков переводят из Сергеевки. Из ремесленного. Вот какая новость!

Мазая засыпали вопросами:

— Васька, а почему их переводят в Чкалов? Не сказал Селезнев?

— А из каких классов переводят, не говорил?

— В нашу группу тоже пришлют?

— Только формовщиков переводят?

Васька замахал на них руками:

— Тише! Нас все это и не касается, не наше дело. А насчет того, из какого класса, скажу: из второго. Одного парня даже в мою комнату собираются поместить. Я как узнал об этом, начал буруна бить, ну а Дмитрии Гордеевич уговорил: девать, мол, ребят некуда. Я и согласился. Пускай, говорю, живет. Мастер просил, чтоб я покрепче в руках держал тех, кто в нашу группу попадет. Может, дни хулиганы или лодыри? Все может быть. Пришлось тоже согласиться. И вот я предупреждаю: в случае чего, вы, ребята, помогайте, а то и верно, еще не знаем, каких типов подбросят.

После консультации, по дороге в столовую, продолжали обсуждать новость Мазая. В этом разговоре не принимал участия только Бакланов. Его мучительно преследовала мысль, как поступить с посылкой, чтобы в комнате о ней не узнали.

В общежитие возвратились затемно. Вечером кладовка не работала, и Егор решил, как только в комнате все заснут, унести посылку на хранение до завтра к коменданту. Но дело обернулось совсем по-другому.

Едва ребята вошли в комнату и зажгли свет, Мазай остановился посередине и, раздувая ноздри, начал быстро втягивать воздух, к чему-то принюхиваясь.

— Сережа, ты улавливаешь?. В комнате новый запах появился!

Ближайший друг, правая рука Мазая во всех его начинаниях, — Сережа Рудаков молча повел носом:

— Есть.

— А что? — спросил Мазай. — Чем пахнет?

— Не пойму.

— Ты повнимательнее нюхни. Не торопись.

Сергей всей грудью вдохнул воздух.

— Чесноком пахнет, правда? — спросил Мазай.

— Точно! Чесноком

— А! Как хорошо пахнет! А ты, Егор, слышишь?

Бакланов засуетился:

— Я? Нет, не слышу, У меня насморк. Нос начисто заложило, совсем ничего не чувствует.

— А ты, Колька? — обратился Сережа к четвертому жильцу комнаты, долговязому и застенчивому Коле Епифанову.

— Я? Насчет запаха?

— Правда, чесноком пахнет? — спросил Мазай. — Или, может, нам всем кажется? Как ты соображаешь?

У Коли было плохое обоняние. Никакого особого запаха он не ощутил, но Мазай утверждал, что запах есть, и Коле показалось, будто в комнате действительно пахнет чесноком.

— Да, попахивает, — подтвердил он.

Васька был властителем его дум. Что бы Мазай ни сделал, что бы он ни сказал, Коля все принимал безоговорочно и считал, что только так, а не иначе можно сделать и сказать. Как человек слабохарактерный, он был в полном подчинении у Мазая. Всегда и во всем с ним соглашался и старался ему услужить. Но подхалимом Коля не был. Ему Мазай просто нравился, и он старался делать для него все, что мог, находя в этом даже удовольствие. Мазаю Коля верил беспредельно, и если бы Васька сказал сейчас, что в комнате пахнет не чесноком, а дынями или, скажем, сиренью, он мог поклясться, что так оно и есть.

— Не пойму, откуда чесноком несет? — продолжал рассуждать Мазай. — Как думаешь, Сережка?

— И я никак не соображу. А вот чувствую — пахнет.

— И ничего не пахнет, — возразил Бакланов. — Просто воздух сегодня в комнате тяжелый, и все. А может, накурено у нас? Были же здесь и директор и комендант— всё курящие…

— Людей не смеши! Станут они тебе курить в общежитии! Придумал! А насчет дыма — ты Коле это пой, он может поверить, а Мазая, брат, не проведешь. Я чеснок за километр чую, никогда ошибки не получалось. — Мазай вздохнул, зажмурил глаза и сладостно произнес: — Эх, братцы, и люблю же я чеснок! Верите, мог бы с чаем пить вместо сахара.

— Тоже сказанул! — рассмеялся Сережа. — Сахар сладкий… одним словом, сахар, а чеснок что?

— Кому что нравится, — вмешался Коля. — Тебе, может, сахар нравится, потому что он сладкий, а вот Ваське— чеснок, потому что, наоборот, горький.

Мазай неожиданно повернулся к Егору:

— Баклан, давай менять: я тебе сахару, а ты мне чесноку. Идет? Или не хочешь? Давай! Ты же сластёна, сладенькое любишь.

Егор почувствовал, как тело его немеет и становится легким, почти невесомым.

— Скажет такое, чудак человек! Где же я возьму чеснок? — возразил он, стараясь говорить как можно решительней. — У меня никакого чеснока нету. А если бы был, я и так, без всякого сахару, дал бы. Жалко, что ли?

— Значит, нет у тебя?

— Нету.

— А не врешь?

— Чего мне врать? Была бы нужда…

— А ну, дыхни.

— Сколько угодно.

Бакланов шагнул к Мазаю и, широко разинув рот, дыхнул. На лице Мазая появилось разочарование.

— Еще подбавить? — спросил Егор. — Или хватит?

— Хватит. Чуть-чуть отдает. Значит, ты ел не чеснок… Знаете, ребята, чем Баклан сегодня питался? Колбасой с чесноком. Вот честное слово!.. Угадал я, Бакланчик? Да ты говори, не бойся. Никто у тебя изо рта не отнимет. Ел — значит, ел. Вот только непонятно, когда ты успел. Чего молчишь? Ел колбасу?

Бакланов растерялся, хотел сказать, что он и близко не видел колбасы, но вместо возражения молча кивнул головой.

— Смотрите, а я и не думал! — удивился Коля.

— Сережа, — сказал Мазай, — а ну-ка, загляни под койку Баклана — что-то больно низко одеяло приспущено. Меня подозрение берет. Может, там Баклан склад устроил? От него можно ждать, он хитрющий!

Егор ринулся к своей койке, но не успел сделать и двух шагов, как Сережа уже тащил из-под кровати ящик с посылкой и кричал:

— Есть! Тяну сома за хвост! — Он торжественно перенес ящик на стол. — Вот он! Краса и гордость.

Мазай кинул короткий взгляд на ящик, отвернулся и безразличным тоном спросил:

— Посылку из дому получил, Бакланчик?

— Ага.

— Когда?

— Сегодня.

— Сам ходил на почту или принесли?

— Сам.

— А-а-а… Значит, мы — на лекцию, а ты на почту взял курс. Понятно. Ловкач! И не подумаешь. Ну что ж, кушай, Бакланчик, поправляйся. Ты у нас худой, как щепочка. Набирайся сил.

Голос у Васьки стал мягким да ласковым, а в прищуренных глазах — злые искры.

За два года товарищи хорошо изучили его и знали, что сейчас он очень зол и еле сдерживается, чтобы не задать Егору потасовку.

— Сережа, убери со стола под кровать, поставь на старое место этот ящик, чтоб он перед глазами не маячил, а то не выдержу — утильсырье от него останется, — таким же мягким тоном приказал Мазай.

Сергей взялся за ящик, но Мазай остановил его:

— Погоди, пускай сам Баклан убирает. Хоть поглядим, как он понесет: будут дрожать руки или нет. Уж наверное подсчитал, на сколько дней ему хватит подкармливаться домашними гоголями-моголями.

Мазай не смог больше сдерживать себя. Он вдруг топнул ногой и крикнул:

— Ну, чего ждешь?! Убирай свое барахло! Или десять раз говорить?

Бакланов стоял, понурив голову, и не двигался с места.

— Или не тебе говорят?! — снова крикнул Мазай. — Ну?!

— Я… хотел… и вам всем, чтоб попробовали…

— Врешь! — прервал его Мазай.

— Конечно, врет, — вставил Сергей.

— Если бы хотел и нас угостить, давно сказал бы, что посылку получил, а то скрываешь, отнекиваешься. Ничего ты не хотел! — вскипел Мазай.

— Конечно, не хотел. Это ты сейчас говоришь, когда деваться некуда. А Васька тебя спрашивал? Спрашивал. И не притворяйся лучше — никто не поверит, — подхватил Коля.

— Правильно, Коля, — согласился Мазай.

— И ничего не правильно, — ни на кого не глядя, возразил Бакланов.

— А то мы не видим, чем ты дышишь! Слыхали, ребята: он хотел нам, словно побирушкам, по кусочку протянуть! Рука у меня отсохнет, а милостыни не возьму! Хотя в столовой не больно всякие пельмени стряпают, а жить можно. Марципанов не едим, но голодными не сидим.

— Как ты сказал, Васька? Чего мы не едим? — переспросил Коля, услышав незнакомое слово.

— Марципанов, говорю.

— Мар-ци-панов? Это еда такая?

— Понятно, еда.

— А какая она? Из чего?

— Черт ее знает какая. Ел я их, что ли? Может, ягода такая, а может, пирожки с какой-нибудь особой начинкой. Ты отстань, Колька, со своими марципанами, а то и тебе попадет… заодно с Бакланом. — Обернувшись к Егору, Мазай снова прикрикнул — Ты чего стоишь?! Убирай со стола ящик, а не то на пол загремит! Слышишь? Или не тебе сказано?

Егор стоял на прежнем месте, упорно глядя на узелок шнурка на правом ботинке. Хорошее от получения посылки настроение бесследно исчезло, и пришла тревога. По тону и поведению Мазая он знал, что впереди предстоит много неприятностей. Конечно, скрыв от товарищей посылку, он, может быть, поступил нехорошо, но исправить это уже нельзя.

— Сколько раз тебе будут говорить?! Ну! Убирай со стола или…

Бакланов нехотя подошел к столу, но раздался новый окрик:

— А ты, небось, и рад поскорее унести? Вишь, прикинулся казанской сиротой! Поставь на стол и выкладывай все, что там есть.

Лицо Егора посветлело, и он даже облегченно вздохнул. Этот окрик Мазая означал, что скандала, который мог разыграться, не будет.

— Вот сдобнушки… а это мед… Вот колбаса, — приговаривал Егор, выкладывая на стол содержимое ящика.

А Мазай молча стоял поодаль. Он по-матросски широко расставил ноги, засунул руки в карманы и наблюдал.

— Вот и все. — Егор перевернул ящик вверх дном.

— Посылка небольшая, а стоящая. Правда, Васька? — спросил Коля.

Мазай даже и не взглянул на Колю. Он подошел к столу, внимательно осмотрел продукты и задумался, что-то соображая.

— Вы знаете, что я придумал? — заговорил он наконец. — Давайте устроим сегодня банкет. Еды нам хватит нот так! — Он провел ладонью под подбородком. — Я думаю, что можно кое-кого даже в гости позвать. Ольгу Писаренко и других девчонок не нужно — вечер ведь, просто неловко. А ребят можно — трех-четырех, не больше. Как, братва, вы думаете?

Коля захлопал в ладоши и закричал:

— Здорово, Васька! Вот это здорово! Давайте и вправду банкет устроим. Как прошлый раз. А чего нам?

— Надо проголосовать. А ну, давайте: кто за банкет? — скомандовал Мазай и первый поднял руку.

Сергей и Коля тоже были «за». Бакланов не принял участия в голосовании.

— А ты разве против? — спросил Мазай Бакланова.

— Нет, не против. — Егор нехотя поднял руку.

— Значит, единогласно. Ты, Сережа, забирай Колючи бегите наверх гостей приглашать: нужно позвать… Ваньку Чмыхова из слесарного, Шурку Тумасова и, пожалуй, Бориса Соболя. Больше никого! А мы с Бакланчиком оборудованием стола займемся — одному ему нельзя поручать это: еще расплачется над домашним харчем, а мы ведь людей в гости зовем. Придут — а здесь слезы рекой текут! Вот и веселись тогда в свое удовольствие. Ну, ступайте, да ненадолго.

— Все понятно, товарищ староста. Пошли, Колька!

Сережа обнял за шею длинного Колю и потащил его к двери.

— Эй, вы! Погодите! — вдруг окликнул их Мазай. — Про банкет чтоб ни один лишний человек не знал. Как и в прошлый раз, чтобы никаких разговоров!

Сережа шаркнул ногой и низко поклонился:

— Ах, спасибо вам, дорогой товарищ Мазай, за ваше предупреждение, а то мы с Колей такие дураки твердолобые, что сами ни до чего не додумаемся!

Когда Сергей и Коля ушли, Мазай достал складной нож и начал резать сало. Бакланов стоял рядом и молча наблюдал.

— Стоп! — воскликнул Мазай. — Хлеба-то у нас нет. Ты с чем ел сегодня колбасу?

— С кокуркой.

— Они разве не сладкие?

— Почему не сладкие? Сладкие. На меду.

— И ты с медовыми пряниками колбасу ел? Чудак! Чесноковая колбаса — и медовые кокурки! Тут же тебе никакого удовольствия нет. Весь вкус теряется. Нет, есть колбасу с кокурками я не согласен. Как хочешь, а без хлеба нам невозможно обойтись.

— А где его взять? У меня нет, я свою норму в столовой съедаю, и еще не хватает.

— Это мы знаем — вон какое брюхо нарастил! У меня остался кусок от ужина. И у Сережки с Колькой тоже по куску. Но этого, конечно, мало — просто чепуха. Да и какой же это будет банкет без хлеба? Одна смехота. И затевать не стоит. Знаешь, что мы сделаем? Выменяем хлеб в других комнатах на кокурки. Верно? Каждый согласится. Бери с десяток сдобнушек и ступай. Только смотри не продешеви.

— Никуда я не пойду! Иди меняй, если тебе хлеб нужен, а мне и с кокуркой неплохо будет.

Мазай был в хорошем настроении и не настаивал. Он набил сдобнушками карманы и торопливо пошел к двери.

— Егор, предупреждаю: продуктов не трогай, не воруй у товарищей. Понятно?

— А я ни у кого никогда не воровал и воровать не буду. Мне чужое совсем без надобности.

Бакланов хотел намекнуть на то, что вот Мазай польстился на чужое — на посылку. Но тот или не понял намека, или не хотел показать, что понял, и молча вышел.

Когда стихли его шаги, Егор выглянул из-за двери и. убедившись, что никто за ним не следит, поспешно вернулся к столу, взял несколько ломтиков сала и колбасы, завернул в бумагу и хотел положить под матрац. Но ему вдруг стало противно, обидно на себя: «И вправду как вор: сам отдал, а потом тяну по кусочку. Берите, все берите, мне ничего не надо». Он развернул бумагу и положил ломтики обратно, стараясь уложить их так, как это было при Мазае.

Вскоре вернулся довольный своим походом Мазай, он принес несколько кусков хлеба. Вслед за ним пришли с гостями Сергей и Коля. «Банкет» начался.

Это был веселый банкет: веселились и гости и хозяева. Много пели под аккомпанемент гитары Мазая, плясали. Правда, чтобы не привлекать внимания, пели вполголоса, а плясали без топота каблуков, но это нисколько не мешало общему хорошему настроению.

В разгар веселья в комнату вошел комендант Гущин:

— Ребята, что у вас за праздник сегодня? Во всех комнатах тихо, а вы шумите… Да у вас тут целое сборище!

В комнате наступило минутное замешательство.

— А мы вроде и не шумим, товарищ комендант, — первым нашелся Сережка.

— У нас, товарищ комендант, банкет! — невпопад выкрикнул Коля.

— Болтай больше! — остановил его Мазай. — Вот вам стульчик, товарищ комендант, садитесь.

— Спасибо, Мазай, мне сидеть некогда, дела еще есть. Так что же у вас за банкет?

— Никакого банкета, товарищ комендант. Вы не слушайте Кольку, он наговорит. Просто Бакланов получил посылку из дому и угощает нас. Вот и все, — пояснил Мазай.

— А вы небось и рады на чужой счет поживиться!

— Так он же у нас крошки не съест один. Знаете, какой он человек! Все для товарищей! Мы ему говорим: оставь посылку себе. И, представьте, товарищ комендант, даже разговаривать не хочет… Правда, Егор?

Егор, опустив глаза, кивнул головой:

— Правда.

— Ну, смотрите, дело хозяйское. Только не шумите.

— Никакого шума больше не будет, товарищ комендант, — заверил Мазай.

Комендант ушел, и веселье продолжалось.

С виду весел был и Бакланов, но чем дальше, тем тоскливее становилось у него на душе, тем труднее ему было скрыть это чувство от товарищей и казаться веселым. Он с нетерпением ждал звонка — сигнала ложиться спать.

Наконец и звонок. Гости с шумом и смехом опрометью бросились вон, а хозяева занялись своими постелями.

— Живо, живо! — поторапливал Мазай. — Колька, ты сегодня дежурный? Гаси свет.

Бакланов долго не спал. Забравшись с головой под одеяло, он то и дело вздыхал, вздыхал тихо, чтобы не услышали товарищи. Им овладела такая тоска, что хотелось кричать во весь голос. Хотелось соскочить с постели и куда-то бежать, лишь бы остаться одному. Ему не жаль было продуктов, но как ему обидно за мать! Он знал, что мать много работает и почти не имеет свободного времени, что посылку эту она, наверно, собирала ночью; может быть, до самого утра так и не прилегла. Она старалась обрадовать его. А эти «друзья» всё съели, и никто даже не заикнулся, что, мол, эта посылка принадлежит Егору Бакланову, что ее прислала мать. Тосковал он и потому, что соскучился по дому, что ему было жаль себя, обидно на товарищей, а особенно на Мазая, который то и дело покрикивал, вышучивал, а при случае пускал в ход и кулаки. Задремал он перед самым рассветом.

Утром Егор проснулся с головной болью и сказал Мазаю, что ни в класс, ни в цех не пойдет.

— Выдумывай больше! — прикрикнул Мазай.

— Голова болит.

— А не симулируешь? — спросил Мазай, с подозрением глядя на Егора.

— Была нужда, — нехотя и как-то безразлично ответил Бакланов. — И вчера еще болела.

— Завтрак тебе принести? — пожалел товарища Коля.

— Еще чего выдумали! — напустился на него Мазай. — Так он совсем барином станет. Вы ему обеды да завтраки подтаскивайте, а он будет валяться да толстеть!

— А может, и вправду заболел человек! — вступился Сергей.

— Наше дело формовать, а не больных лечить! — грубо оборвал Мазай. — Ему на пользу поголодать денек…

Бакланов молча повернулся лицом к стенке.

На станцию Сергеевка поезд должен был. прибыть по расписанию в четыре утра, но его задержали снежные заносы, и он опоздал почти на шесть часов. Борис Жутаев ждал поезда с нетерпением, и не потому, что скорее хотелось уехать из маленького городка в областной центр — об этом он сейчас не думал: ему было мучительно холодно и хотелось скорее покинуть нетопленный вокзал. Все места на скамейках были заняты, а пол был каменный и очень холодный. Чтобы не закоченели ноги, нужно было непрерывно приплясывать; приплясывать же несколько часов подряд утомительно.

Но вот станционное радио сообщило о прибытии поезда. Формовщики Сергеевского ремесленного училища, уезжавшие в Чкалов, бросились на перрон. Борис торопливо надел за спину вещевой мешок, схватил небольшой чемодан и выбежал из зала. Он окинул взглядом поезд и сразу же определил, где его вагон. Но сесть в поезд оказалось не так-то легко: вагон был битком набит, даже тамбур был переполнен.

Проводница вагона не стала смотреть билеты и наотрез отказалась пустить в вагон хотя бы одного человека.

— Не имею права! Понимаете, не имею права! — доказывала она обступившим ее пассажирам. — Не только сидеть — стоять в вагоне негде. В тамбуре полно. Кто выдавал билеты, тот пускай и сажает куда знает, пускай сам и везет, а я не могу посадить в вагон ни одного человека.

Она говорила горячо, напористо, и Жутаев понял: не посадит. Он кинулся к другому вагону; там такой же разговор. У третьего вагона группу учащихся в пять-шесть человек пытался посадить директор училища. Он протягивал проводнице какую-то бумажку со штампом и печатью и требовал:

— Вы прочитайте, прочитайте, я вам говорю! Поэтому документу вы обязаны посадить. Дело государственной важности, и вы не отмахивайтесь…

Проводница бумажку не брала и твердила свое:

— У меня нет места. Понимаете русский язык? Идите в другие вагоны. И не пугайте меня бумажками, я знаю, что делаю. Вы па своем месте хозяин, а я на споем.

Жутаеву стало ясно, что уж если сам директор училища ничего не может добиться, то ребятам и думать нечего попасть на этот поезд. А может, и на другой также. Он обернулся к вокзалу, чтобы взглянуть на часы — сколько осталось до отправления поезда, — и вдруг увидел совсем рядом дверь с табличкой: «Военный комендант станции Сергеевка». Не теряя времени, Жутаев ринулся туда.

— Я вас слушаю, — сказал сидевший за столом лейтенант.

— Я… Мы учащиеся здешнего ремесленного училища. Нас направляют в Чкалов, чтобы там закончили обучение. А проводница посажает — говорит: некуда. Помогите, пожалуйста. Мы же не путешествуем, мы же находимся на государственной службе. И каждый день дорого стоит. Ведь мы не только учимся, мы и для фронта работаем. А они этого не хотят понять.

— Билет есть?

— Вот, пожалуйста.

Комендант взял билет.

— Пойдем со мной, — коротко бросил он.

На перроне подошли к нужному вагону.

— Посадите этого товарища, — сказал лейтенант проводнице и протянул ей билет.

— Не посажу. Некуда.

— Нет, посадите! Я военный комендант этой станции и прошу посадить. Понятно?

— Понятно, товарищ комендант, — смущенно пробормотала проводница и пропустила Жутаева на подножку.

— Товарищ комендант, может, и других наших устроите?

Комендант улыбнулся:

— Молодец! Хорошо, что не только о себе беспокоишься. Небось комсомолец?

— Да. Комсомолец.

— Всегда так действуй, а поддержка найдется. Пробирайся дальше, в вагон. Я ваших всех посажу. Трудовые резервы — младший брат Советской Армии. Понятно, товарищ проводница?

— Понятно, товарищ комендант.

— Этого никогда забывать не надо, товарищ проводница.

Лейтенант козырнул и заспешил к соседнему вагону..

— Ты не стой здесь, в вагон проталкивайся, — уже подобревшим голосом посоветовала Жутаеву проводница.

Но протолкнуться в вагон Борису не удалось, и всю дорогу он ехал в тамбуре. Здесь было еще холоднее и теснее, чем в вокзале. Вначале Жутаев, разгоряченный посадочной сутолокой и неожиданной удачей, словно избавился от усталости, но вскоре она снова дала себя почувствовать.

Когда поезд двигался и дверь была закрыта, в тамбуре, до отказа набитом пассажирами, становилось заметно теплее. Вагон мерно покачивался, монотонный стук колес убаюкивал, клонило ко сну. Хотелось одного: заполучить крохотное местечко, чтобы можно было хоть как-то сидеть и дремать. Но на остановках проводница открывала дверь, и в тамбуре снова становилось невыносимо холодно. Врывался такой холодный ветер, что обжигал щеки, пронизывал одежду и леденил тело. И Жутаеву стало казаться, что поезд больше стоит, чем идет, что этот тяжелый путь никогда не кончится.

А в Чкалове, наверно, их ждут… В общежитии, конечно, тепло, светло, есть койка и можно будет нырнуть под одеяло, согреться и заснуть…

Но Жутаев думал не только о теплом одеяле. Разные мысли толпились в его голове, сменяли одна другую. Каково-то это новое училище, где придется закончить учебу? Как примет его незнакомый большой город? Ведь после окончания ремесленного, быть может, придется остаться там жить и работать.

Уезжать из Сергеевки Жутаеву не хотелось. За два года он привык к училищу, успел крепко подружиться с ребятами, привязаться к учителям. Там его принимали в комсомол, а когда он перешел во второй класс, избрали комсоргом группы.

Последние несколько дней, когда переезд в Чкалов был решен окончательно, Жутаева не покидала грусть. Вообще не очень разговорчивый, теперь он говорил еще меньше и до последнего часа надеялся, что, может быть, все как-нибудь изменится, наладится и уезжать из Сергеевки не придется. Но ничего не изменилось, все прошло так, как было намечено.

Жутаев знал, что его переводят в третье ремесленное училище, и это отчасти рассеивало его грусть. Он слышал много хорошего об этом училище: что оно почти самое крупное не только в Чкалове, по и в области, что там хорошее оборудование, есть свои мастерские для производственной практики, даже для формовочно-лишенного отделения…

Думал он и о незнакомых людях, с которыми должен был сегодня встретиться. Какие они, эти люди? За время войны Борису пришлось немало исходить и исколесить дорог, побывать в разных краях, во многих городах и селах, повидать разных люден. Встречались хорошие люди, такие, что о них никогда не забудешь… Но немало встречалось и плохих, злых, грубых, готовых ни за что обидеть другого, особенно если тот послабее… Как было бы хорошо, если бы и в третьем училище нашлось побольше таких простых и душевных, какие остались в Сергеевке!

…Стекла в тамбуре были покрыты толстым слоем имея, и, конечно, сквозь них ничего не было видно. Жутаев «продышал» на стекле небольшое пятнышко и то и дело поглядывал в него. Мимо проплывала однообразная забураненная степь. Редко встречалось село, и издали казалось, что избы там утонули в смежных сугробах. Но вот степь кончилась. Замелькали одноэтажные домики, а потом потянулись высокие каменные здания и заводские корпуса. Какой-то крупный город… И вдруг проводница объявила, что поезд подходит к Чкалову. Жутаев даже вздрогнул от неожиданности.

Путь окончен. Борис вышел из вагона и, продираясь сквозь толпу, начал оглядываться по сторонам, отыскивая своих товарищей.

— Жутаев! Борис!

У входа в вокзал Борис увидел возле сергеевских ребят нескольких мужчин в форме трудовых резервов.

«Наверно, нас вышли встречать», — подумал Жутаев и пошел к ним.

Один из встречавших, рослый молодой человек в военной форме, но без погон, с черной повязкой на правом глазу, приложил ко рту обе ладони и зычно, словно в рупор, покрывая привокзальный шум, прокричал:

— Ребята, кто в третье ремесленное училище, ко мне!

Когда вокруг него собрались все девять человек, он сказал:

— Я секретарь комитета комсомола третьего училища. Фамилия моя Батурин. Директор поручил мне встретить вас и доставить на место. Там вы сходите в душевую, пообедаете, получите место в общежитии, и, как говорится, на сегодня хватит. «Будьте здоровы, живите богато», — шутливо добавил он. — Отдохните с дороги. А оформляться в училище будем завтра. Вопросы ко мне есть?

Ребята промолчали.

— Значит, на сегодня все ясно?

— Конечно, ясно, — сказал кто-то.

— Ну хорошо. Можно двигаться. Вот здесь, за углом вокзала, стоит наша подвода. Директор специально для вас прислал. Складывайте вещи, чтоб на себе не тащить, и пойдем.

Дорогой Батурин спросил:

— А кто из вас Борис Жутаев?

— Я.

Батурин внимательно взглянул на него:

— Ты вот что, Жутаев. После обеда, прямо из столовой, зайди в комитет комсомола. Нужно поговорить.

— Хорошо. Зайду.

— Значит, сначала ко мне, а потом — в общежитие. Спать не собираешься с дороги?

— Нет. Если днем спать, ночью нечего будет делать.

После обеда Жутаев пошел в комитет комсомола. Батурин его ждал.

— Ну как, пообедал?

— Пообедал.

— Бери стул и садись. Вот о чем я хочу с тобой потолковать… В Сергеевке ты был комсоргом группы. Так?

— Так.

— Документы у тебя хорошие, а характеристика — просто блестящая. С директором училища мы насчет тебя советовались. Решили послать в восьмую группу формовщиков. Есть у пас такая. Говоря откровенно, очень интересная группа. Хорошая, но и плохого в ней хоть отбавляй. Ребята там подобрались один к одному: ко всей группе нет ни единой двойки. А ведь стопроцентную успеваемость не в каждой группе найдешь. Производственное обучение идет на «отлично». Фронтовые задании выполняются прекрасно. Большинство ребят перевыполняют нормы, а несколько человек дают даже рекордную выработку. Как ты считаешь все это? Хороша группа?

Жутаев неопределенно пожал плечами.

— Ведь хороша! Правда? — переспросил Батурин.

— Ясно, хороша.

— Вот я и говорю — хорошая группа. А, скажем, отличников в ней ни одного. Тройки, четверки… Есть, правда, и пятерки, но не очень густо. Значит, знания не очень глубоки. Воспитанники этой группы называют себя «мазаевцами».

— Мазаевцами? Это что же, в честь известного металлурга Мазая?

— Нет, — рассмеялся Батурин. — В честь старосты восьмой группы, фамилия его тоже Мазай. Да ты сегодня увидишь его. Он — грубый, заносчивый, невыдержанный, с большим самомнением. Вообще Мазай чувствует себя в группе вроде вожака с неограниченной властью. Он нравится ребятам. Многие побаиваются его, ищут его дружбы. Ребята не выдают его, но ходят слухи, что он при случае пускает в ход и кулаки. Вот так. С одной стороны, эта группа как будто и хорошая, а копнешь глубже — не то. Уж очень много у них недостатков. Да и не только недостатков — много такого, с чем мы боремся и будем бороться. Короче говоря, у ребят группы, и в первую очередь у Мазая, много грубого, уличного, этакого лихачества, ухарства, то есть всего того, что должно быть чуждо молодому советскому рабочему. Но самое неприятное знаешь в чем? У Мазая уже появились подражатели в других группах… Ты, конечно, устал, а я распространяюсь. Но без этого, брат, тоже нельзя. Тут можно говорить очень много, но я прекращаю.

— Нет, почему? Говорите.

— Как-нибудь в другой раз. Так вот. В восьмую группу директор направил тебя и еще двоих ваших ребят. Но ты попал в первую подгруппу, где и Мазай, а они — во вторую. Как, не возражаешь?

Жутаев подумал.

— Конечно, лучше бы всех троих вместе. Их все-таки двое, а я в подгруппе буду один.

— Ничего, брат, не поделаешь. Подгруппа Мазая и без того укомплектована. Ну, а жить ты будешь в одной комнате с Мазаем. На первый раз я тебе охарактеризовал его достаточно, а дальше — сам приглядишься. Посылаем мы тебя в эту группу как комсомольца-активиста для усиления комсомольского влияния.

— А комсомольская организация в группе есть?

— Еще нет.

— И комсомольцев нет?

— Недавно двоих приняли, но они пока еще очень слабоваты, и, по правде говоря, не они влияют на Мазая и его друзей, а он на них. В общем, тебе задача ясна?

— Задача-то ясна…

— Ну, а что?

— Да так…

— А ты говори, говори без стеснения.

— Не справлюсь я… Да и не знаю, как все это делать, за что браться. Они меня просто слушать не будут. Откуда, скажут, пришел, туда и ступай. Вот если бы в Сергеевне— там другое дело. Все — знакомые, каждого знаешь.

— Комитет комсомола поможет. Заходи ко мне почаще, советуйся. По любому вопросу приходи, как домой. Чтоб никакой неясности не было. Потом вот еще что учти: ведь ничего особенного в группе тебе делать не придется— ни докладов, ни бесед, ни выступлений. Главное, что от тебя требуется, — это сознательное поведение, образцовое поведение везде, во всем, даже в самых незначительных мелочах. Это основное, чего мы от тебя хотим. И еще — не стой в стороне от коллектива, постарайся подружиться с ребятами Нравоучений им не читай и не ссорься. Главное — личный пример. Но и не выпячивай себя — смотрите, мол, какой я хороший. Просто держись поскромнее. По поводу общежития — не скрою: Мазай может пытаться выжить тебя из комнаты, это почти наверняка. Только ты не сдавайся. Вот пока и все. Что вздыхаешь?

— Я не вздыхаю.

— Наверно, Сергеевку вспомнил?

Жутаев кивнул головой:

— Сергеевку. У нас дружная группа была, товарищ секретарь. Почти никогда не ссорились.

— Ничего, и здесь все наладится. Сегодня незнакомые, а завтра уже друзья.

— Это конечно…

За окнами темнело. Наступал вечер. Сгустились сумерки и в кохмнате. Батурин включил свет.

— Эх, как быстро дни летят! Не успеешь оглянуться— вечер настал. Ну пойдем, Жутаев, познакомишься с комендантом. Он покажет комнату и поможет тебе обжить новое место.

— Вот здесь я живу, — указал Гущин, проходя мимо своей двери. — А вот — двадцать третья комната, где ты будешь жить. Рядом с моей. На самом бойком месте. Вон напротив дверь в наш клуб, раздевалка отсюда неподалеку. Главное, уж очень теплая комната. Правда, и небольшой изъян есть: клуб рядом, оттуда шумок иногда доходит, особенно если там вечер, но это бывает не часто, во всяком случае не каждый день.

Дверь оказалась незапертой, он открыл ее и жестом пригласил Жутаева войти. Борис окинул взглядом свое новое жилище. Комната была небольшая, в два окна. Вдоль стен стояли четыре койки. У изголовий — по тумбочке, среди комнаты — стол и вокруг него несколько стульев. На койке справа в одежде лежал воспитанник. Увидев коменданта, он сел.

— Егор, ты дома? Почему не на занятиях? — обратился к нему Гущин.

— Прихворнул маленько, товарищ комендант.

— Прихворнул? А что болит?

— Весь день голова болела и вроде как трясло.

— А к врачу ходил?

Бакланов не был у врача, но сказать об этом не решился.

— Ходил… — соврал он. — Врач малярию признал. Мне утром было плохо и днем тоже. А сейчас отпустило.

— Где же ты ее подцепил? Малярия — болезнь вредная, замучить может человека.

Пока Гущин разговаривал с Баклановым, Жутаев поставил в угол комнаты чемодан, а на него положил вещевой мешок.

— Ну, — обратился к нему Гущин, — давай будем устраиваться. Сначала принесем, постель. А ты, Бакланов, тем временем койку свою поверни, чтоб она не вдоль стенки стояла, а изголовьем к ней. Как прошлый раз, когда Григорьева к вам помещали.

— Теперь его хотите на это место? — равнодушно спросил Бакланов, кивнув на Жутаева.

— Его… Ну пошли, Жутаев. На тебя все уже выписано. Вещи твои здесь побудут, а потом сдашь на хранение.

Когда они вышли, Бакланов нехотя поднялся и так же нехотя начал двигать койку.

— Тоже, пристал со своим врачом! — недовольно ворчал он. — Нужен мне врач, как корове седло! А я, может, не к врачу, а вовсе сбежал бы отсюда…

Он переставил на новое место тумбочку, поправил на койке одеяло. «А этого парнишку жаль, — подумал он о Жутаеве. — Сразу видно, что не задира. Тоже хлебнет горя. Правда, он вроде и высокий, но щуплый. Силы, видать, кот наплакал. Васька такого пополам сломает. Чтоб отбиться от Мазая, нужно бычью силу».

Гущин и Жутаев сначала принесли койку и матрац, потом тумбочку и постельные принадлежности. В коридоре Гущин полушепотом сообщил Жутаеву:

— Живут в этой комнате четверо из вашей группы. Озорноватые — беда! Приставать будут — не робей, а то заклюют. Ты, я вижу, парень скромный, а тут нужно держать себя покрепче. Если туговато придется, напирать, скажем, крепко будут, ко мне стучи. Да посмелее, не стесняйся. При случае, я прикрикну на них. А ты и сам-то крылья не опускай.

Он помог Жутаеву поставить койку, тумбочку и пожелал спокойной ночи.

— Ты время зря не тяни, — сказал он уже у двери, — ложись и отдыхай. Небось намаялся в дороге. Недавно я в командировке был — знаю, как ездить теперь в поездах, да еще зимой.

Бакланов все это время стоял у окна и смотрел на улицу. Когда дверь за Гущиным захлопнулась, Егор окликнул Жутаева:

— Слышь-ка, друг, он совсем ушел?

— Наверно, совсем.

— Не придет больше?

— Не сказал. Должно быть, не придет. Делать ему здесь как будто и нечего. — Жутаев подошел к Бакланову. — Значит, болеешь?.. Ох, и плохо болеть! Нет в жизни ничего хуже… Я тоже вот недавно болел и тоже малярией. Летом. Почти два месяца вылежал. Думал, и не поднимусь. А вот выздоровел. Через день были приступы. Днем трясло, в самый полдень. На улице жарынь — дышать нечем, а у меня зубы стучат… Может, тебе хины дать? У меня с тех пор осталось несколько порошков.

— Зачем она мне нужна, твоя хина? Сам пей, если хочешь.

Жутаев был озадачен и удивленно посмотрел на Егора:

— Ты почему злишься?

— А я и не злюсь.

— У тебя же малярия! Верно?

— И ничего не верно. Мне и без хины горько. Не глядел бы ни на что. А он хину сует…

Егор подошел к своей койке и так стремительно лег, что она и завизжала и заскрипела.

— Ого, — удивился Жутаев, — вот это приземлился! Сетка-то цела, не оборвалась?

— Ничего ей не сделается! — буркнул Бакланов и неожиданно сел на кровать, поджав ноги. — Сам-то из Сергеевки приехал? — спросил он уже более спокойным тоном.

— Из Сергеевки. А ты откуда знаешь?

— Да разговор тут такой шел. Должны, мол, приехать оттуда… В Сергеевке мне тоже доводилось бывать. И не раз. С дедом ездил, потом с матерью: это же рядом с нашим районом… Не поправилось мне там. Хоть Сергеевку и считают городом, а она больше на деревню похожа. Дома всё маленькие да деревянные, как в нашем колхозе… В Сергеевке ты тоже в ремесленном был?

— В ремесленном.

— И сродственники там живут?

По лицу Жутаев а скользнула едва заметная грусть:

— Нет. Родственников у меня… здесь нет. В общем, я эвакуированный. Папа в армии, а мама… она погибла при бомбежке.

— Немцы убили? — живо спросил Бакланов.

— Да, — чуть слышно вздохнув, ответил Жутаев. — Мы на Украине жили… О, они как начали бомбить…

Он отвернулся, быстро подошел к своей койке, открыл чемодан, начал доставать из него книги и укладывать стопкой на тумбочке.

Бакланов внимательно следил за ним.

— Значит, матери у тебя нет?

Жутаев взглянул на Бакланова, молча кивнул головой и снова перевел задумчивый взгляд на книги. Бакланову показалось, что новому его соседу очень тяжело. Егор встал с койки, подошел к Жутаеву и, стараясь отвлечь его от печальных мыслей, спросил:

— Сам-то ты, видать, городской?

— Да, городской. Мы все время в городе жили.

— А в каком городе?

— В Днепропетровске.

— Слыхал, знаю. В школе мы учили. А я так и подумал, что ты из города: разговор у тебя не деревенский. Человека часто по одному разговору можно узнать — городской он или деревенский. А я колхозник. Из Платовки. Наше училище как раз над Платовской метеэс шефствует. Отец у меня тоже на войне. Танкист, а в мирное время трактористом был. В метеэсе работал. Сейчас он не на фронте, а в госпитале, под Москвой. Уже скоро полгода как лежит. В письмах пишет, что маленько получше стало. У него ноги поранены: неподалеку мина упала. А маманя моя в колхозе работает. И дед тоже. Все колхозники. Так ты, значит, эвакуированный? Говоришь, перевели из Сергеевой?

— Перевели.

Бакланову показалось, что беседа получается скучной и впечатление от его неуместного вопроса о родителях у Жутаева не рассеивается. Он решил подпустить в разговор шутку:

— Видать, отчудил что-нибудь и дали по шапке. Ага?

Борис строго взглянул на Бакланова и горячо запротестовал:

— Ничего подобного! Ты ошибаешься. Просто отделение формовщиков закрыли, потому что базы для практики нет. Была там допотопная вагранка — из строя вышла. Намечалось строительство завода — пока отложили его. А пас всех, формовщиков, к го второй год учится, в другие училища направили.

— Уж и пошутить нельзя? Я же понарошку сказал, а ты взаправду берешь. А почему вас перевели — слыхали об этом… — Егор посмотрел на Жутаева изучающим взглядом и вдруг спросил: — А у тебя деньги есть?

— Деньги? — удивился Борис.

— Ну да, деньги. Что ты так уставился на меня? Самые обыкновенные деньги — рубли, тридцатки, гривенники.

— Есть немного. А зачем они тебе?

— Да совсем не мне. Зачем мне твои, когда у меня свои есть. Я в кино собрался, а одному неохота. Вот и решил позвать тебя.

Жутаев еще больше удивился:

— Ты что? Шутишь, что ли? А малярия?

Бакланов махнул рукой:

— Эх ты, чудак рыбак! Малярия! Надумал не ходить на занятия — вот и болен. — Он отошел от Жутаева и снова сел на свою койку. — Не хочу! Опротивело все, прямо из души воротит.

Жутаев оставил тумбочку и повернулся к Бакланову:

— И сегодня не ходил? Ни на занятия, ни в цех?

— Не… Не ходил.

— Вон ты, оказывается, какой! А отцу в госпиталь об этом напишешь?

— Надо будет — напишу.

— Врешь, совести не хватит.

— Своей не хватит, у тебя займем.

— Здорово! Значит, симулируешь?

— Ничего не симулирую. Отворотно мне все в училище стало. Можешь ты понять это? Вот поживешь — уви-лишь. Сам еще сбежишь от этих «друзей». А потом я тебе скажу насчет еды: в столовой норма, а мне мало, не наедаюсь. Вот уже второй год доходит, а я все к норме не привыкну. Случается, правда, и досыта наешься, а чаше все-таки — спать ляжешь, а в животе словно быки топчутся.

— Не знаю. Мне, например, хватает, иной раз даже остается.

— Эх, чудак ты! Человек-то на человека не приходится! Вот я — хлебный. Мне хлеба побольше дай — полкило, скажем, на раз, — тогда я буду сыт. А тут на весь день семьсот граммов полагается. Супов, правда, дают вволю, только суп хлеба мне не заменит; наоборот, суп хлеба просит.

— Ничего не поделаешь, на нашей норме можно терпеть, а вот есть нормы чуть не вполовину меньше наших. Думаешь, сытнее тому, кто получает четыреста или пятьсот граммов хлеба в день? Война, брат. Протерпим.

— Да я ничего. Все это я понимаю, не маленький. И терплю. А тебе сказал просто так, к слову. Бывает иногда, до того есть захочется — урчать в животе начнет. А я подтяну ремень дырочки на три — сразу и шабаш.

Лицо Бакланова вдруг приняло мечтательное выражение. Он обхватил руками коленку и, слегка покачиваясь на койке взад-вперед, заговорил не спеша, почти нараспев:

— Эх, как вспомнишь прежнее… И жили же мы здорово до войны! Как жили! Прахом пошло. И все Гитлер натворил. Я как-то подумал: ну что бы я с этим самым Гитлером сделал, кабы он в мои руки попался? Ну, значит, чтоб у меня сила-воля была поступить с ним как захочу за то, что он войну затеял против нас. Думал я, думал, а так и не решил, какой казнью его сказнить. Все мне кажется — мало такому бандиту. До войны я совсем еще маленький был, ну, а все-таки хорошо помню. У меня дед — старший конюх, отец в трактористах, а маманя на метефе. Ты, наверно, не знаешь, что такое метефе?

— Почему? Знаю — молочно-товарная ферма. В Сергеевне мы помогали колхозу, сено возили на молочную ферму.

— Правильно, знаешь, — согласился Бакланов и продолжал — Хлеба вдосталь было, продавали каждый год. Своя корова, барашки. Обязательно свинью откармливали, а то и двух. Картошку и не считали за еду. Словом, жили — во!

Егор выбросил правую руку вперед, сжав четыре пальца в кулак, а большой выпятив вверх.

— Значит, у вас колхоз хороший, — сказал Жутаев. — А вот в Сергеевке, так там плоховато живут колхозники. Я с одним пареньком дружил, его родители в колхозе. Даже хлеба, говорят, не хватало.

— Все может быть, — согласился Бакланов. — И у нас по-разному живут. Если для примера сказать, семья большая, а работает один или двое, то тут не больно разживешься. У нас в семье только я один был нетрудоспособный. К тому же все домашние, и отец с маманей, и дед тоже, на постоянных должностях состояли. Словом, сказать по совести, обижаться па жизнь не приходилось. Бывало, маманя напечет блинов вот этакую стопу, масло растопит, сметану поставит. Хочешь — в масло макай, хочешь — в сметану. А то еще пирогов настряпает, беляшей. Эх, за уши не оттащишь! А я, бывало, дурак, один-два блина съем и нос ворочу в сторону. Меня и начнут уговаривать. Тогда я еще маленько добавлю. Маманя и сюда присылает еды, да разве эти оглоеды, — Бакланов кивнул в сторону коек, — дадут поесть досыта! Васька Мазай в момент банкет устроит, сядут человек десять — и крошечки не останется. Что успеешь съесть вместе с ними, то и твое. Правду говорю: посылка моя, а хозяева они. И никто даже слова доброго не скажет. Съедят да еще и надсмеются.

— А ты мог бы не дать, если ее хочешь. Насильно никто не заставит.

Бакланов с сожалением посмотрел на Жутаева:

— Ничегошеньки ты, друг, не знаешь, вот и говоришь.

— А что здесь знать? И так все ясно.

— Ясно, да не совсем. Это тебе со стороны так кажется.

— Так никто же не имеет права забрать твою вещь, если ты сам не отдашь.

— Попробуй только не дать, он тебе, Васька Мазай, не даст! У него знаешь какой кулак? Небольшой, а тяжелый, что твоя свинчатка. Я один раз отведал — хватит.

Мазая не только в нашей группе — во всем училище ребята боятся. И никто с ним не связывается. Ты говоришь: если не хочешь, не давай. Ты понял меня так — вроде я жалею. Да разве мне жалко? Я с дорогой душой, хоть и половину отдам — нате, берите! А ведь они каждый раз всё забирают. Разве ж это хорошо? Просто обидно. Едят мое продовольствие и надо мной же смеются. А бывает и так — жрут мою посылку, а мне ничего не дают. Вроде тоже для смеха. Только я так скажу: какой же тут смех? Мне от этого самого смеха глядеть ни на кого не хочется.

— Ну, знаешь, ты такие вещи рассказываешь, — возмутился Жутаев, — что молчать о них никак нельзя! Покритиковали бы на собрании Мазая раз да другой, продрали бы с перцем как следует — небось бы живо поумнел.

— Попробуй продери! Ночевать-то не на собрании будешь, а сюда придешь, в общежитие. Он тебе покритикует. Начнет припарки ставить — критикой уха не закроешь. Вот поглядим, как ты будешь критиковать! А я все равно сбегу. Сил моих больше не хватает! А если не сбегу, так выгонят. Решил — и дело с концом.

— Знаешь что? Напрасно ты забиваешь голову ненужными мыслями. Вот честное слово тебе даю! О другом нужно думать: как порядок в группе навести… А ты — бежать! Насчет же того, что выгонят, поверь: никто тебя исключать из училища не будет. А надумаешь сбежать — под суд попадешь. Вот увидишь.

— Ну да… — недоверчиво протянул Бакланов, — так уж и под суд. Это всё на пушку берут. Не станут за это судить.

— Напрасно ты себя убеждаешь. Обязательно будут судить. И правильно сделают.

— Почему?

— А ты сам подумай: почему людей наказывают, если они уходят с государственной службы?

— Ну, есть об чем думать… — нерешительно возразил Бакланов.

— Напрасно так считаешь.

— А что я — кулак или вредитель?

— Вот ты говоришь, что отец в госпитале. Ранен. Наверно, он не убежал с фронта. Верно ведь?

— Эх, ты! Тоже придумал сравнение. И не говори дальше — слушать не стану.

— Ну, как хочешь.

Жутаев достал из чемодана небольшую папку. На ее переплете было тщательно выведено цветными карандашами: «Альбом для фото». В папке лежали всего два портрета. На одном — девушка в расшитой украинской блузе, со множеством снизок бус на шее. Голова ее в роскошном венке из живых цветов чуть запрокинута назад, все лицо девушки, особенно глаза, излучает веселье. На другом портрете — мужчина в белой косоворотке с расстегнутым воротом, широкоплечий и сильный. Он тоже улыбается и весело смотрит на мир. Жутаев бережно поставил обе карточки на тумбочку.

— Гляди ты, какая красивая! — изумился Бакланов, рассматривая портрет девушки. — Кто это?

— Моя мама.

Бакланов даже рот приоткрыл и с недоверием посмотрел на Жутаева.

— У-у-у-у! — протянул он, и трудно было понять, что он хотел сказать этим звуком. — Какая она! Ой-ой-ой! Убили при бомбежке? Вот гады!

Брови его сдвинулись к переносице, и он пристально смотрел на портрет, как будто хотел запомнить черты этого лица. Потом бережно поставил карточку на место и взял другую:

— А это?

— Папа.

— Тоже геройский мужчина. Только уж больно они оба молодые. У меня родители куда постарше, а мы с тобой, пожалуй, одногодки. Тебе сколько?

— Шестнадцать.

— Вот и мне шестнадцать… Очень молодые у тебя родители.

— Этот снимок сделан в год моего рождения.

— А-а-а! Тогда все может быть. Значит, сохранил? Правильно сделал. А вот у меня нету с собой карточек. Ни отца, ни матери. Никого, одним словом.

Бакланов отошел к столу и задумался. Потом резко повернулся и спросил:

— В кино-то пойдешь?.. Нет? Ну, как хочешь, а я потопаю.

— Вот это напрасно. Поверь моей совести.

— У меня своя есть.

— Тогда еще лучше.

— Не знаю, когда лучше, а когда хуже. Пошел я.

Бакланов безразлично махнул рукой и вышел из комнаты. Оставшись один, Жутаев взял карточки, сел возле стола и долго смотрел на них. Потом закрыл глаза. Его можно было принять за спящего. Но он не спал, а был в полузабытьи. Борис ясно и отчетливо видел то, что безвозвратно потеряно, что в жизни он больше не встретит. Дорогие сердцу картины проплывали одна за другой, ом видел любимых людей, слышал их голоса, чувствовал их дыхание…

Где-то за дверью послышался звонкий смех и говор. Жутаев поставил карточки на тумбочку, выключил свет и лег спать.

Минувшая бессонная ночь и суматошный день очень утомили его, и, едва он опустил голову на подушку, тут же заснул крепким сном.

Мазай привычным движением включил свет, увидел вместо четырех коек пять и на одной из них незнакомого парнишку, чуть присвистнул и, как всегда, громко процедил:

— Ага-а! В кубрике, значит, уплотнение. Ну что ж, ладно. Поживем— увидим, как оно будет и что.

Слегка раскачиваясь и медленно, как в танце, передвигая ноги, он подошел к своей койке, снял со степы гитару и взял аккорд.

— А Бакланова нет, — сказал он, садясь на койку. — Наверно, правду ребята сказали, что видели его у кино… Я тебе покажу кино, дождешься! Ишь ты, ударник недоразвитый…

Он рванул струны и запел во весь голос:

Мазай пел нарочито громко, чтобы разбудить спящего, но тот не просыпался. Тогда Мазай так же не спеша подошел к койке новичка и крикнул:

— Эй, ты! Житель! Встань-ка! Слышишь? Проснись, если люди добрые просят.

Но спящий и на этот раз остался без движения. Мазай кулаком толкнул его в плечо:

— Просыпайся. Ну?

Тот с трудом приподнял голову и, ничего не понимая, сонно спросил:

— В чем дело?

Мазай отошел в сторону, будто ему никакого дела нет до новичка, и снова заиграл и запел:

— Чего тебе надо?

Мазай резким движением обернулся и прервал аккорд.

— Если будят, значит, нужно. Живу в этой каюте я. Зовут меня Васька Мазай. Понятно? Слыхал, наверно?

Сон мгновенно оставил Жутаева. Борису захотелось тут же подняться с постели и повнимательнее, как редкую диковину, рассмотреть стоявшего перед ним с гитарой и неприязненно глядевшего парнишку, о котором он слышал сегодня столько разговоров. Но он вовремя сдержал себя и ничем не выдал интереса к Мазаю. Внешне он остался спокойным и даже безразличным.

— Мазай? Слышал, — сдержанно ответил он.

Мазай ожидал большего впечатления, но и эти два слова прозвучали для Васьки приятной музыкой. На лице его появились самодовольство и надменность, и он даже не пытался их скрыть.

— То-то. А кто тебе обо мне рассказывал? Наверно, наплели семь верст до небес и все лесом.

Жутаев не спешил с ответом.

— Да нет… Так чтоб специально — никто не говорил. А вообще упоминали твою фамилию, когда направляли в общежитие. Секретарь комитета комсомола сказал, что в комнате живет староста восьмой группы, и назвал тебя.

Мазай недовольно поморщился:

— Давно перекочевал сюда?

— Недавно. Наверное, часа два прошло, не больше.

— Ясно…

Мазай что-то промычал и под аккомпанемент гитары затянул:

Мазаю очень нравилось обрывать песню на полуслове, а игру — на самом звучном аккорде. Резким движением положив ладонь на струны, он спросил:

— Слушай, а тут больше никого не было? Вот на этой койке. Невысокий такой, волосы светлые. Розовенький да сытенький.

— Егор?

— Он самый. Значит, был?

— Был… Он ушел.

— Давно?

— Нет, не особенно.

— А не говорил, куда?

— Сказал, что в кино.

Мазай взглянул на дверь и, словно видя там Бакланова, погрозил кулаком:

— Ах ты, симулянт первой статьи! В кино захотел? Ничего, поймают. Сережка с Колькой такие тральщики — со дна моря выловят. Я тебе покажу, как мой авторитет срывать! Навсегда про кино забудешь.

Мазай снова заиграл и запел:

Ты формовщик? — строгим тоном спросил он Бориса.

— Формовщик.

— В какую группу направили?

— В восьмую.

— Наша группа. Учти — группа передовая. Понял? А подгруппа какая?

— Подгруппа первая.

— Ага! Я в ней и состою и командую.

Мазай отвернулся и пропел:

Затем небрежно, словно нехотя, задал новый вопрос:

— У тебя кто отец?

Жутаев ответил таким же топом:

— Отец.

Он не мог говорить о своих родителях, если и тоне собеседника не чувствовал искренности.

— Известно, не бабка. Я про специальность спрашиваю.

— Инженер, — сухо ответил Борис.

Мазай презрительно улыбнулся. Он повернулся к Жутаеву и молча, не спеша начал рассматривать его, будто только сейчас впервые увидел.

— Вон ты из каких! — насмешливо сказал он. — А как же попал в ремесленное? Может, ветром загнало? Ваш брат все больше с белыми ручками ходит. Отец небось и на заводе белых перчаток не скидает. Грязно, можно пальчики замарать!

— А ты на заводах бывал?

— Нет, тебя дожидался. Один дороги не найду.

— А видел там инженеров в белых перчатках?

Мазай немного смутился.

— Ведь не видел? Правда?

— Ну, может, твой и не в перчатках… зато войны, пожалуй, и не нюхал, как, скажем, другие люди. На броне он, правда?

— Не знаешь, так и не говори! — горячо возразил Жутаев. — Мой отец в саперной части. И сейчас на передовой. Он строит понтонные мосты.

Мазай удивленно поднял брови, и насмешливая улыбка сошла с его лица.

— Ну, если так, то все в порядке. — Он повесил гитару над своей койкой и снова сел у стола. — А мой папашка — моряк. За море ничего не пожалеет, все отдаст! Он в Черноморском флоте служит, старшина второй статьи. Орденов у него, медалей — счету нет. А сколько раз был ранен! Всего насквозь продырявили, только ему хоть бы что. Моряки — народ закаленный! Герои! Я гоже, если придется служить в армии, — в моряки. Больше никуда. Мы с папашкой и по характеру и портретами — как две капли воды. Тебя как зовут?

— Борис.

— А дразнят?.. Ну, фамилия как?

— Моя фамилия Жутаев.

— Жутай, значит.

— Не Жутай, а Жутаев.

— Подумаешь! Будто не все равно, что в лоб, что по лбу. Ты вот что запомни: уж если попал в мою подгруппу— слыхал: в мою подгруппу! — с первого дня должен работать, как часы. На оборону работаем, детали для фронта формуем. Это тебе, брат, не утюги для домашних хозяек, чтоб пеленки гладить или всякие занавески на окна, а капут Гитлеру формуем! Ясно? Смотри, чтоб позора от тебя не было. Мазаевскую подгруппу все знают. Понятно? Не станешь выполнять план, будешь позорить меня — долго нянчиться не стану, в морской узел завяжу и на мороз выкину. Понятно?

— Нечего меня заранее морозом пугать. Ты все это лучше Бакланову скажи.

— Ты что ж, видно, не любишь замечаний? Критики не любишь? Придется привыкать, никуда не денешься.

— Хвастунов не люблю.

Мазай встал со стула, шагнул к Жутаеву и грозно выпятил грудь:

— Это кто же хвастун?

— А тебе непонятно? Тот, кто хвастает, — спокойно ответил Борис.

— Говори — кто хвастун?

— Может, фамилию назвать?

— Я, что ли, хвастаю?

— Ты.

— Я?!

— А что, скажешь — неправда? Ты сейчас хвастался своей подгруппой… А в цеху сегодня все ребята были? Может, кто в кино пошел? Или это не имеет значения?

— Ты брось!..

— И бросать нечего. А вообще, чего ты ко мне пристал? Я тебя не трогал. Я в дороге всю ночь не спал, намерзся. Ехал в тамбуре, а мороз под сорок. Рад, что до койки добрался. А тут, пожалуйста, нечего человеку делать — разбудил.

Желая показать, что не хочет продолжать разговор, Жутаев снова лег и отвернулся от Мазая. Васька опешил. Он не привык, чтобы с ним отказывались разговаривать или вообще вели себя так независимо. Он даже шагнул было к койке новичка, намереваясь толкнуть его посильнее, заставить подняться, а потом схватить за воротник и так тряхнуть, чтобы с того слетела заносчивость, чтобы тот навсегда понял, кто такой есть Васька Мазан. По его взяло сомнение: если Жутаев держит себя смело, значит, надеется на свои силы. А раз надеется — может, и в самом деле отчаянный. Решив пока не трогать «новенького» и лучше присмотреться к нему, Мазай, больше для порядка да чтобы оставить за собой последнее слово в споре, сказал:

— Подумаешь, разбудили! Нежности какие! Здоров, видать, спать. Ладно, похрапывай, завтра потолкуем.

Мазаю с первого же взгляда Жутаев не поправился. Особенно вызвал неприязнь спокойный и уверенный тон, с которым Жутаев отвечал па грубости.

«Хорошо еще, — подумал Мазай, — что разговор был не при ребятах, а то, чего доброго, решили бы, что я сдрейфил перед ним». Он с деловым видом подошел к своей тумбочке и, хотя ничего там ему не было нужно, начал перекладывать разную мелочь, словно старался что-то найти.

Дверь с шумом распахнулась, и в комнату ввалились, подталкивая Бакланова, Сергей и Коля. Оба они были возбуждены и раскраснелись.

— Иди, иди! — приговаривал Сергей. — Васька тебе покажет картину. Подумайте, киношник какой нашелся…

И вдруг Сергей увидел лежавшего на койке новичка. Он оставил Бакланова и подошел к Мазаю:

— Васька, это кто?

— Так себе… один неизвестный, — нехотя ответил Мазай. — А в общем, черт с ним. Интересного мало.

— Из Сергеевки? Да? — спросил Коля.

— Больше неоткуда, — подтвердил Сергей. — Точно я говорю, Васька?

— А откуда же больше? Конечно, из Сергеевки, — сквозь зубы процедил Мазай и прикрикнул на ребят: — А вы почему ноги не отряхнули как следует? Натащили в комнату целые сугробы! Порядка не знаете? А ну-ка, давайте в коридор! Не на улице живем, нечего грязь разводить.

Хотя на ботинках у ребят снега и не было, но они не стали возражать — все трое молча вышли. А когда вернулись, Мазай медленно и плавно, словно танцуя, подошел к Бакланову.

— Бакланчик, — начал он деланно слащавым тоном, — мое почтение. Не стойте, как сирота, проходите, раздевайтесь, пожалуйста. Самоварчик поставим, чайком побалуемся. Весь день вас не видели, не слышали, соскучились. Дождаться не могли, когда снова свидимся.

В радиорепродукторе послышались позывные.

— Тише, — закричал Сергей, — оперативная сводка!

Мазай, Сергей и Коля бросились к висевшей на стене карте, а Бакланов как стоял среди комнаты, так и не двинулся с места. Чтобы лучше слышать, Жутаев немного приподнял голову.

— Я сегодня отмечаю, моя очередь, и ты не лезь! — запротестовал Коля, увидев, что Сергей тащит к карте стул.

— Я не себе — для тебя, — извернулся, хитровато блеснув глазами, Сергей. — На, вставай.

С карандашом в руке Коля забрался на стул.

В репродукторе раздался знакомый мужественный голос диктора. Говорил он величественно и медленно, каждое слово казалось весомым, мощным и заполняло всю комнату:

«Передаем последние известия. От Советского информбюро. Оперативная сводка за 30 марта. Войска Второго Белорусского фронта завершили разгром данцигской группы немцев и 30 марта штурмом овладели городом и крепостью Гданьск (Данциг) — важнейшим портом и первоклассной военно-морской базой на Балтийском море. Над городом поднят национальный флаг Польского государства. В боях за город Гданьск войска фронта взяли в плен 10 тысяч солдат и офицеров. Противник потерял только убитыми более тридцати девяти тысяч солдат и офицеров».

— Ур-ра! — закричал Сергей и захлопал в ладоши. К нему присоединились и Коля и Мазай.

— Вот здорово! Правда? — Коля захлебывался от восторга. — Вот это лупят фрицев! И в хвост и в гриву! Одним словом, дают прикурить! Я думаю, и наши детали там помогают. Верно, Васька?

— Очень даже просто, — важно ответил Мазай и выключил репродуктор, откуда уже хлынула музыка. — Слыхал, Баклан? Чего молчишь? Слыхал или не слыхал?

— Слыхал, не глухой, — нехотя и ни на кого не глядя, ответил Бакланов.

— Значит, слыхал?! — Не отводя от Егора сурового взгляда, Мазай изо всей силы стукнул по столу кулаком. — Через огонь идут! Вот люди! А ты сегодня, вместо того чтобы помогать им, помогать Красной Армии бить фашистов, даже в цех не пошел… Сереженька, запри дверь. Коля, садись ближе к столу. И ты, Сережка, давай сюда. Симулянта, срывщика судить будем.

Ребята придвинули стулья к столу и уселись. Сел и Бакланов.

— А ты, Баклан, зачем сел? — возмутился Мазай. — Может, ноги устали на работе? Может, работал весь день? Ты стой! Ты сегодня подсудимый. Так вот, братва, нашу мазаевскую группу режет Баклан. Задание чуть-чуть выполняет. А чтоб перевыполнить — давным-давно такого не было. Зато сегодня новый номер выкинул — ни на занятия, ни на работу не вышел. Сказался больным, а сам — в кино. Вот до чего человек дошел! Ну-ка, рассказывайте, где его поймали.

— В кино «Октябрь», у кассы, — сообщил Коля. — Стоит и оглядывается, чтобы не увидели, не узнали. Он разве не понимает, в чем дело? Всё понимает.

— Мы его за полы схватили, а он не идет, брыкаться начал, — добавил Сергей. — За шиворот тянуть неудобно— людей полно, приставать начнут: мол, хулиганите.

— Не только не идет, а кулаками махать начал.

— Неправду говоришь, Колька, — возразил Бакланов. — Ничего я не махал кулаками и не брыкался вовсе. И нечего зря наговаривать.

— А что, может, сразу пошел, как тебя позвали? — загорячился Сергей. — Нет, ты говори: сразу пошел?

— Не сразу.

— А почему не шел? Почему?

— Потому что не хотел. Я сам себе хозяин. И нечего тащить меня. Надо будет — и без вас дорогу найду.

Мазай постучал ладонью по крышке стола:

— Ты погоди, Баклан, высказываться, не торопись. Ваше слово впереди. Когда скажу, тогда и говорить будешь.

— А что говорить-то? Ничего я говорить не буду. Не ваше это дело. Вот если вызовет директор — расскажу…

— Замолчи! Или не тебе сказано? — прервал Бакланова Мазай. — Ах ты, симулянт! Еще и огрызается! Мы и без директора с тобой управимся, без всяких там подходов да уговоров. Так я говорю, ребята?

— Правильно, — поддержал Коля.

— Слушай, Васька, пускай он скажет, почему не пришел ни в класс, ни в цех. Одним словом, пускай объяснит все, как было.

— Брось, Сережка, выдумывать! Не надо, и так знаем, — возразил Коля.

— Говори, Бакланов! — потребовал Мазай. — Только короче, не рассусоливай.

— Не пришел — и все. Захворал, — ответил Бакланов.

Сергей широко развел руками и возмущенно выпалил:

— Попятно! Обедать — ничего, в кино — тоже здоров, а в цех — болезнь мешает. Другие должны за тебя отдуваться?

— Боится, как бы не надорваться. Правда, Васька?

Вдруг Бакланов тихо, но отчетливо сказал:

— И завтра не пойду. Совсем не буду ходить. Ни в цех, ни на занятия. Пускай судят — я все расскажу, из-за чего. Только совсем не потому, что симулянт. Пускай все знают… А я ничего не боюсь! Вот…

— Вон как ты заговорил, молодчик! — прервал его Сергей. — Значит, не симулянт?!

А Коля поднялся со стула и негодующе предложил:

— Васька, всыплем ему, а?

Только на одного Мазая, казалось, слова Бакланова не произвели никакого впечатления.

— Посиди ты, не прыгай, — остановил он Колю. — На все свое время. Я так, друзья, думаю: сегодня, для начала, помягче приговор, а не подействует — покрепче завернем. Вот тогда, Коля, может, и всыпать придется, да так, чтоб он сам себя в зеркале не узнал. Как вы думаете?.. Согласны? Какое назначим наказание, если, в случае чего, симулянт снова будет…

— Придумал! — воскликнул Коля, подняв руку. — Давайте так: не вышел па работу — без обеда оставить. Лодырей нужно сажать на голодный паек. Голодным долго не просидишь, а про Баклана и говорить нечего.

— Правильное предложение, — согласился Сергей, — он из-за еды удавится.

— Слыхал, Баклан, что массы говорят? — спросил Мазай. — А еще вот что — это уж от меня добавка: будешь палубу надраивать в этой комнате. Каждый день, пока в цеху больше ста процентов не дашь.

— Васька, постой-ка, — торопливо заговорил Коля. — Как же так у нас получается? За сегодняшний случай мы, выходит, никакого наказания Бакланову не вынесли? Нельзя так. Я вот что предлагаю: пускай он сейчас играет на языке и чечетку выбивает. Часа два подряд, и то еще мало лодырю.

— Принято, — согласился Мазай. — Ты, Сережка, как думаешь? Стоит Баклану заняться физзарядкой?

— Я как думаю? Физкультура ему на пользу. Вот как… Ну-ка, дадим место товарищу.

Мгновенно стол и стулья были отодвинуты в сторону, и Бакланов очутился на свободном месте.

— Ну, Баклан, — крикнул Сергей, — давай вычечечивай чечетку, вычечечивай четчей!

Бакланов молча повернулся, медленно подошел к своей койке и лег. Все опешили. Первым опомнился Сережка; он подбежал к Егору, схватил его за руку и потянул с койки:

— Вставай, вставай!

Бакланов резко вырвал руку и крикнул:

— Не приставайте! Слышите? Не приставайте!

Мазая будто подбросило на месте. Он шагнул, чуть ссутулился и остановился посреди комнаты, заложив руки за спину.

— Что? Что ты сказал? — чуть слышно, почти шепотом спросил он. — «Не приставайте»?! Ах ты, акула черноморская! Товарищеского суда не признаешь?

Одним прыжком Мазай очутился возле Бакланова, оттолкнул Сережку и крикнул во весь свой голос:

— Пляши, дух из тебя вон!

Казалось, еще мгновение — и он бросится на Бакланова, но тот уже соскочил с койки и, не отводя испуганного взгляда от разъяренного Мазая, спотыкаясь, попятился на середину комнаты. Ему было стыдно, так стыдно, что на глазах заблестели слезы. Но он видел только Мазая, готового в любую минуту осыпать его градом кулачных ударов.

— Ну?! — снова крикнул Мазай.

Бакланов медленно зашаркал ногами по полу, неумело выбивая чечетку.

В комнате наступила тишина, только чуть слышно постукивали об пол ботинки Егора да раздавалось его монотонное пение сквозь зубы.

— Играй на язык! — крикнул Мазай. — Что ты там мурлычешь?

Егор сдавленным шепотом зачастил:

— Чи-чи-чи, чи-чи-чи…

И вдруг в эти однообразные звуки ворвался спокойный, решительный голос:

— Не нужно, Бакланов. Не пляши.

Все оглянулись. Жутаев по-прежнему лежал в постели, только чуть приподнял голову. Бакланов в нерешительности остановился, испуганно поглядывая то на Мазая, то на Жутаева.

— Пляши, тебе говорят! — прикрикнул Мазай и обратился к Жутаеву: — Эй, ты, в трюме, помалкивай! Или хочешь на его место? Может, кулаки чешутся? Попробуй… интеллигенция. Мы тебя быстро отучим соваться, куда не просят.

Жутаев приподнялся на локте:

— Бакланова можно и нужно взгреть — может быть, даже под суд отдать. Каждому понятно, что он виноват. Но издеваться над человеком — нельзя. На это никто не имеет права. А насчет интеллигенции — это, брат, очень старая песня. Другие уже давно ее забыли, а ты, видно, только что подобрал ее на свалке и носишься, словно в игрушки играешь. Мой отец, если хочешь знать, прежде чем в инженеры вышел, котельщиком был. Понятно?.. А насчет Бакланова… Ты эту расправу над ним товарищеским судом назвал. Да разве же это товарищеский суд? Это просто хулиганская затея. Написать бы про вас в газету — не каждый поверит… Не пляши, Бакланов. Не надо.

— А ты, умница, не вмешивайся не в свое дело! — крикнул Жутаеву Сергей. — Мы сами знаем, что и как. Лежишь— и лежи, пока до тебя очередь не дошла. В Сергеевке надо было распоряжаться, а не здесь.

— Замолчать, Сережка! Погоди, — остановил его Мазай. — Мы сейчас разберемся.

Снова заложив руки за спину, он медленно пошел к Жутаеву.

Спокойный тон новичка опять вызвал в душе Мазая неясное чувство, похожее на страх. Когда они были наедине, Мазаю достаточным показалось оставить за собой последнее слово. Но сейчас — совсем другое дело. Коля и Сергей ждут от него решительных действий. Отступи он сейчас, обойди он молча непрошеное вмешательство Жутаева — это уже будет означать бессилие и боязнь.

— Так, говоришь, мы хулиганы?

Жутаев сел.

— Не придирайся, пожалуйста, к словам, — сказал он, — и не смотри на меня так грозно — все равно не испугаешь. Могу еще раз повторить все, что сказал. Да, Бакланов виноват, но ты организовал не товарищеский суд, а хулиганский самосуд. Кто тебе дал право издеваться над другими? Кто? Или, может, Советской Конституции не знаешь? Не учил? Тогда почитай — поймешь.

— Ты мне зубы не заговаривай! Слыхали, ребята? Лучших учеников хулиганами назвал! Значит, мы хулиганы? Говори, не выкручивайся!

— Ты кулаками не размахивай. А еще староста…

— Тебя не спросили, кого выбирать! — вмешался Сергей.

Мазаю хотелось наброситься на Жутаева, избить его, оскорбить, но неожиданно для себя он ограничился угрозой:

— Я с тобой еще потолкую! Не сегодня, так завтра.

Сергей и Коля удивленно посмотрели на него. Мазай почувствовал большую неловкость перед приятелями, словно подвел их. Он понял, что в столкновении одержал верх Жутаев.

Тот как сидел на койке, так и остался сидеть, весь напряженный, но спокойный, а вот он, Мазай, подошел к новичку, чтобы проучить, заставить замолчать, и ничего не сделал. Это же похоже на постыдное отступление! Нет, Мазай отступить не может, да еще в присутствии приятелей.

— Ишь ты, книжки разложил! Карточки расставил! — презрительно сказал он и резким движением руки смахнул портреты с тумбочки на пол.

Жутаев вскрикнул и бросился на Мазая. Тот не успел опомниться, как оказался на полу и на него посыпались удары. Мазаю не раз приходилось драться, но такого стремительного, такого яростного нападения он никогда не испытывал. И Васька закричал диким голосом что-то бессвязное…

Жутаев, опомнившись, оставил Мазая и, никого не видя, ни на кого не глядя, весь дрожа, подобрал с полу портреты.

— Мою маму… моих родителей…

Все молчали.

Мазай прерывисто дышал, и это было похоже на всхлипывания.

В дверь постучали. Бакланов повернул ключ. В комнату вошел Гущин.

— В чем дело? Кто сейчас кричал?

— Никто не кричал, — ответил Коля.

— Васька Мазай с новеньким сцепился, — оживленно доложил Бакланов.

— И не ври, Баклан! — возразил Сергей. — Новенький сам напал на Ваську и избил его. А Мазай тут совсем ни при чем. Кто затеял драку, с того и спрашивать. Нечего тут на Мазая…

— Ну… — наконец придя в себя, заговорил Мазай, обращаясь к Жутаеву, — это тебе так не пройдет. Попомнишь Мазая… А ты, Баклан, в десять раз больше!

Комендант укоризненно покачал головой:

— Опять подрались? Как всегда, видно, на нового человека обрушились. — Заметив, что Сергей что-то хочет сказать, он поднял руку. — И не говорите, все и так знаю. Как вам только не совестно! Вместе учитесь, бок о бок живете, а словно чужие. Ну что ж, пойдем, — обратился он к Жутаеву. — Собирайся, и пойдем ко мне, у меня переночуешь. А завтра в другую комнату переведем. Найдем место и поспокойней.

— Правильно, товарищ комендант, — одобрил Сергей. — Общежитие большое, одному человеку можно найти место. Он не подходит в нашу комнату… Правда, Васька?

— Завтра дирекция разберется, кто куда подходит. Собирайся, паренек. И поспать-то тебе не дали.

— Спасибо, — ответил Жутаев, — но я отсюда никуда не уйду.

Комендант удивленно посмотрел на пего:

— Гляди сам, тебе виднее. Я хотел для тебя лучше сделать.

Бакланов поднялся с постели, когда все в комнате еще спали. Стараясь не шуметь, чтобы не разбудить ребят, он, не зажигая огня, оделся и сходил в умывальню. Осторожно, боясь, как бы не скрипнуть, он присел на край койки и, уставившись в окно, ожидал утра.

Когда за окном начало синеть, в здании послышались первые признаки пробуждения: кто-то пробежал по лестнице, где-то стукнула дверь, кто-то прошел по коридору, вполголоса разговаривая.

Бакланов на цыпочках вышел из комнаты и быстро пробежал в раздевалку.

— Куда так рано? — удивленно спросила гардеробщица.

— Да так. Надо.

— Небось в цех торопишься?

Он кивнул головой и оделся.

— Ну-ну, иди. Дело хорошее, никто худого слова не скажет. А шапку получше завяжи да воротник подними — на улице такая пурга, света не видно. Мороз жмет. Наверно, градусов за тридцать перевалило.

Егор торопился: тесемки ушанки завязал наспех, а шинель застегнул уже на ходу.

На крыльце ветер подхватил полы шинели и начал яростно трепать их, словно маленькие паруса. Пурга была так сильна, что казалось, будто не ветер гонит снег, а кто-то рядом стоящий непрерывно бросает его в лицо горсть за горстью.

Хотя было еще темновато, Бакланов различил у крыльца высокий снежный вал, нанесенный ветром за ночь. Рукой защищая лицо от пурги, Егор поискал прохода на мостовую. Но сугроб тянулся, очевидно, вдоль всего здания. Бакланов зашагал напрямик и сразу же ушел в сыпучий снег почти до пояса.

Он торопливо пересек улицу, свернул в ближайший переулок и облегченно вздохнул — теперь никто из товарищей его уже не увидит и не спросит, куда и зачем он идет.

Резкий, порывистый ветер обжигал лицо, колючий снег слепил глаза. Пытаясь хоть немного защититься от пурги, Бакланов шел полусогнувшись. Дышать было трудно, и он вскоре остановился передохнуть. Повернувшись к ветру спиной, Егор увидел сквозь снежную, мглу светлые квадраты; они как бы висели в воздухе над крышами одноэтажных домов. Это были окна верхних этажей ремесленного училища. Видимо, Егор отошел еще совсем недалеко. Глядя на светлые квадраты, Егор мог безошибочно сказать, за каким окном какой класс или какая комната общежития и кто в ней живет. И вдруг сердце у Бакланова заныло, затосковало. Егору стало жаль расставаться с училищем, со всей жизнью и порядками, к которым он привык за два года, со всем, что он терял навсегда.

Нахлобучив шапку и засунув руки в рукава шинели, он пошел дальше.

План Бакланова был прост: доехать пригородным поездом до станции Платовка, а там — рукой подать до родного села.

Сворачивая из переулка в переулок, Егор выбрался на центральную улицу города — Парковый проспект. На углу он увидел толпу. Несмотря на пургу и ранний час, народ собрался послушать оперативную сводку.

«И в училище сейчас слушают. Все слушают, как один», — подумал Егор и тоже подошел к уличному репродуктору. Но он застал только заключительные слова сводки — передача закончилась. Слушатели озябли и были заснежены, но оживленно обменивались короткими радостными фразами, и Егор понял — сводка очень хорошая.

По непротоптанному тротуару он зашагал дальше. Всю дорогу его беспокоила мысль, хватит ли денег на билет.

У пригородной кассы стояла большая очередь. Бакланов подошел к пожилому, чисто выбритому мужчине в кожаном пальто летчика и спросил:

— Скажите, гражданин, пожалуйста, на какой поезд дают билеты?

Мужчина сквозь очки подозрительно и строго оглядел Егора и грубо, что никак не вязалось с его внешностью, ответил:

— Кому нужно ехать, тот знает, на какой. Шныряете тут под ногами, приглядываетесь, где что плохо лежит!

— Я совсем не приглядываюсь. И не нужно мне, где и что у вас лежит. Мне ехать нужно, я потому и спросил, — с обидой возразил Егор.

— Проваливай, проваливай подальше, знаем, как вы ездите, — не проведешь! Эй, Дуська! — крикнул мужчина. — Гляди там получше за бидонами.

Стоявшая неподалеку женщина в плюшевой кацавейке и пушистом оренбургском платке суетливо, с опаской посмотрела на Бакланова, на жестяные белые бидоны, сложенные у стены, и торопливо пересчитала их.

Впереди мужчины стояла молодая женщина в поношенной телогрейке. Она неодобрительно взглянула на «летчика».

— Что же это вы, по-человечески ответить не можете? По-моему, тут большого труда не требуется. — И разъяснила Бакланову — Мальчик, билеты дают на пригородный.

— Спасибо! — поблагодарил Бакланов и направился в хвост длинной очереди.

— Подожди, тебе до какой станции нужно? — спросила женщина.

— До Платовки.

— Я тоже туда. Возьму билет и на тебя.

— Возьмете? — обрадовался Егор и начал расстегивать шинель. — Я сейчас деньги…

— Не спеши, деньги потом отдашь,

— Ничего не выйдет, гражданочка, предупреждаю, — запротестовал человек в кожаном пальто. — Вам нужно, ну и берите себе, а за других нечего стараться — все равно не дам.

— Слушайте, как вам не стыдно! — возмутилась женщина. — Или у вас своих детей нет? С виду вы положительный человек, а в действительности совсем не то. На мальчика накричал, на меня набросился. Правду пословица говорит: «С виду Авраам, а по делам хам». Я просто удивлена, как вы попали в одну очередь с командированными. Командированные не ездят с бидонами.

— Не ваше дело! Стоите — и стойте! — огрызнулся тот, но уже не так смело.

Женщина вышла из очереди и вскоре вернулась с милиционером:

— Вот этот гражданин. Я уверена, что он не командированный, а просто ловкач.

Милиционер проверил документы, и человеку в кожаном пальто пришлось встать в очереди последним.

В вагоны садилось много народу, но когда поезд тронулся, оказалось, что людей никак не больше, чем мест. Бакланову досталась верхняя полка, а женщине в телогрейке — нижняя, в том же купе. Оба боковых места в проходе заняли человек в кожаном пальто и та женщина, которую он называл Дуськой. Они старательно рассовали свои бидоны, уселись на нижней полке и тихонько переговаривались меж собой.

Бакланов не полез на свою полку, а, попросив разрешения, сел рядом с женщиной в телогрейке.

— Домой едешь? — спросила она.

— Домой.

— Дома кто есть из родных?

Бакланов начал было рассказывать о своей семье, но в разговор неожиданно вмешался человек в кожаном пальто:

— Сбежал, наверно. Домой потянуло, к мамке.

— Почему вы так думаете? Удивляюсь! — горячо запротестовала соседка Бакланова. — И вообще вы какой-то странный человек: в каждом видите воришку или дезертира. Это же просто возмутительно!

— А я говорю потому, что случаи такие знаю. Вот у меня племянник — сестрин парнишка, он тоже в ремесленном учился. Ну, и сбежал. Ни в училище его пет, ни дома. Стали искать — как сквозь землю провалился. Нашли, конечно. Парнишка не иголка, чтоб насовсем затеряться. Он, оказывается, по поездам слонялся. Сядет себе в поезд и едет, покуда можно. Пока, значит, не ссадят. А там в другой переберется, во встречный, и знай катает себе взад-вперед. Потом-то я его спрашиваю: чем же ты жил, как кормился? Молчит, ничего не рассказывает. А оно и так, без его сообщений, понятно: высматривал, где что плохо лежит, и вещам подходящее место находил. А вы на меня злобствуете, вроде я напраслину несу. Нету здесь напраслины. Уж коли я что знаю, так знаю.

— Никто на ваши знания не посягает, — возразила соседка Бакланова. — А случай с вашим племянником не очень-то показательный. Значит, дома воспитали мальчонку так, что он способен сбежать из училища и болтаться неизвестно где. И я скажу прямо: ваш пример еще не доказывает, что все родители воспитывают детей такими шалопаями.

— Совсем не в этом дело. Родители тут ни при чем. Плохо в училище — вот они, ребятишки-то, и бегут кто куда.

Бакланов сидел как на иголках.

— Вот спросите его, — продолжал человек в кожаном пальто, — он сознается, что сбежал… Ну, чего ты молчишь? — обратился он к Егору. — Или, может, неправду я сказал? Ты не бойся, говори, никто на тебя в милицию не заявит. Сбежал и сбежал, кому какое дело! Насильно никто не имеет права держать: попугать — так они могут.

Бакланов с первого взгляда возненавидел этого противного человека. Ведь ему, злыдню, очень хочется сейчас услышать подтверждение своих слов и тем самым уязвить женщину в телогрейке. Егор понимал, что, открыв правду, окажется с ним заодно против этой доброй и хорошей женщины. А Егор, наоборот, был готов сейчас сделать для нее что угодно, только бы хоть немного отблагодарить ее за помощь и поддержку.

И он возразил, стараясь говорить как можно решительней:

— Почему вы думаете, что я сбежал? Совсем незачем мне бежать из училища… Может, кто и бежит, только я тут ни при чем.

— Правильно, — поддержал его кто-то из пассажиров.

— В нашем училище не было ни одного такого случая.

— А ты давно в ремесленном?

— Второй год.

— Значит, кончаешь…

— Кончаю.

— А куда же ты едешь? — снова вмешался человек в кожаном пальто. — Ну, скажи!

— К матери он едет, — ответила за Егора женщина в телогрейке.

— А зачем? Что за гости без праздника! — не унимался назойливый сосед. — Ну-ка, скажи нам.

Женщина мягко улыбнулась, молча взглянула на Бакланова и чуть кивнула головой. Она словно советовала объяснить все, доказать, что человек в кожаном пальто неправ, и прекратить тем самым его противную болтовню.

Егор начал лихорадочно перебирать в уме причины, правдоподобные для такой поездки. Но ничего подходящего в голову не приходило.

— В отпуск еду! — выпалил он. — На два месяца… Послали как ударника. — И вдруг он почувствовал, что его щеки запылали.

— Вот видите! — торжествующе воскликнула женщина. — Он, оказывается, лучший ученик, даже поощрение получил! Как вы думаете, приятно мальчику было слушать ваши подозрения? Ведь они ни на чем не основаны. Если бы вас вот так, как бы вы запели?

Услышав ответ Егора, человек в кожаном пальто растерялся.

— Я не говорю, что он человека убил. Чего не знаю, того не знаю. Я только сказал, что всякие случаи бывают. И всё. А он едет себе — ну, и пускай едет. Какое мне до пего дело? Может, он и вправду хороший парень. Печати на нем нет.

— Ты не верти языком, словно лиса хвостом! — неожиданно вмешался седоусый пассажир из соседнего купе. — Все мы слышали, как ты нападал на парнишку да охаивал его. Сам-то, чего доброго, и в подметки ему не годишься.

— А тебе чего надо? — прикрикнул на него человек в кожаном пальто. — Сидишь на своем месте, ну и сиди, не суйся, коли не просят. Тебя не задевают? И помалкивай.

— Это как сказать — не задевают! А может, и задевают? Вот ты не знаешь ребят из ремесленного и несешь околесицу, равняешь всех на своего племянника. А я на заводе работаю и вижу. Прямо скажем — герои! Нужно сутки — будет сутки работать, потребуется двое — тоже не откажется. Сколько надо, столько и будет в цехе. От сна откажется, от еды, а дела не бросит. А сам-то до станка еще не достает, на подставке стоит. Вот что надо говорить об этих ребятах, а не охаивать, не помои на них лить! Они же почти дети, а управляются за мастеров.

В разговор вступили другие пассажиры, все они были против человека в кожаном пальто. Разговор стал общим. Пассажиры один за другим рассказывали случаи самоотверженной работы бывших воспитанников ремесленных училищ. Вскоре человек в кожаном пальто сделал вид, что хочет спать, залез на верхнюю полку и больше в разговор не вмешивался.

Забрался на свое место и Бакланов. Ему хотелось остаться одному, чтобы как-нибудь не проговориться, не выдать истинной причины поездки домой. Ведь сейчас в вагоне пассажиры относятся к нему с уважением, разговаривают как с равным, но, узнав, что он и в самом деле беглец, они переменят свое отношение. А человек в кожаном пальто, наверно, скажет соседке Егора: «Ну что? На чьей стороне правда? Меня не проведешь! Я его, голубчика, насквозь вижу. Поглядывать нужно за ним, знаем мы таких красавчиков! Не впервой!»

Готовясь к побегу, Бакланов знал, что как только явится домой, его сразу же спросят, зачем приехал. И Егор придумал ответ — вернее, он решил рассказать домашним все начистоту: «Невмоготу мне в училище. Так надоело, так надоело — ни на что глядеть не хочется. А потом, еще этот Мазай жить не дает. Да и не только он один — и Сережка за ним же, и Колька… Дня нет, чтоб обошлось без обид да нападок… А кому-нибудь пожаловаться — и не подумай. Раз пожалуешься, в другой— сам не захочешь… Одним словом, нет никакой мочи…» Егору казалось, что домашние, узнав о его трудной жизни в училище, пожалеют его и, конечно, простят побег.

Сейчас же, когда только что закончился спор о нем, Егор думал совсем по-другому. Ему стало вдруг совершенно ясно: все, о чем он хотел рассказать дома, — не то, о чем надо было говорить. Он представил себе, что разговаривает со своими дружками — Максимом Ивкиным и Сережкой Тюпакиным, — и почувствовал неловкость и стыд. Постепенно он пришел к выводу, что ссылкой на плохую жизнь в училище побег не оправдаешь.

«Скажу матери и деду, да и всем в колхозе, то же, что и в вагоне говорил: мол, за хорошую работу премию получил — отпуск, — решил Егор. — Пока в Платовке не будут еще ничего знать, попрошусь в колхозе на работу. Возьмут, потому как рабочих рук нехватка, летом сам это видел. Буду так работать в бригаде, чтобы стать настоящим передовиком. Тогда, пожалуй, правление колхоза поможет остаться дома и больше не станет посылать в в училище. Даже сам директор ничего не сделает. И судить не станут — потому, я же не буду лодырничать, а хорошего работника судить не за что».

Он задумался и не заметил, как задремал. Во сне Бакланов увидел себя дома, в Платовке. Будто он сидит в колхозном клубе на сцене, а рядом с ним председатель колхоза. В зале народу битком набито. Председатель колхоза хлопает в ладоши, и весь народ тоже хлопает в ладоши. А Бакланов знает, что это хлопают ему за то, что он стал лучшим работником в своем колхозе.

Как всегда, Мазай вскочил при первых же звуках утреннего звонка, зажег свет и, торопливо одеваясь, закричал:

— Эй, команда, свищут наверх!

— Не кричи, и так никто не спит! — недовольно огрызнулся Сергей, обладавший счастливым качеством просыпаться сразу. Он увидел пустую кровать Бакланова и удивился. — Васька, а где же Баклан?

Мазай посмотрел на пустую койку и недоуменно повел плечами:

— Правда нет.

— Я не слышал, когда он встал. А ты?

— И я тоже.

Мазай подошел к койке Бакланова и смотрел на нее, соображая, как же это могло произойти.

— Наверно, раньше нас собрался. Оделся тихонько — и в столовую, чтоб в цех первым. После вчерашней чечетки он знаешь как теперь нажмет? Ого, только держись! Чего доброго, всех обогнать может.

— Надо почаще заставлять его чечетку бить. Правда, Васька?

Ребята разговаривали, словно не замечая Жутаеву. Борис тоже не обращал внимания на них — встал, оделся и заправил койку.

— Ребята, где умывальник? — спросил он.

Ему не ответили.

— Что, трудно сказать?

Мазай, не глядя на Жутаева, буркнул:

— Ты к нам не лезь в компанию и переходи в другую комнату. Понятно?

— Почему переходить?

— Потому.

— А мне и тут неплохо.

— Переходи, пока не поздно.

— Меня сюда вселила дирекция, здесь и буду жить. А переведут — перейду. Сам же ты вчера говорил о дисциплине, а сегодня хочешь нарушить приказ директора.

Ему никто не ответил, и Борис, взяв в руки полотенце, не спеша вышел из комнаты.

— Давай, ребята, пошевеливайся, — заторопился Мазай, — чтоб раньше его в цеху быть, а то еще наябедничает. Я сам мастеру расскажу. И потребую: пускай убирают его отсюда.

Придя в цех одним из первых, Мазай подошел к Селезневу.

— Товарищ мастер, — нарочито невеселым голосом сказал он, — я сегодня, пожалуй, выработку свою сбавлю.

— Как сбавишь? Почему? — удивился Селезнев.

— Рука сильно болит. Правая. Вчера прислали в мою комнату новенького из Сергеевки, а он вроде немного ненормальный. Это все ребята заметили. Кинулся на меня драться. Ударил чем-то по руке — я даже и не знаю чем. В общем, работать трудно будет. Трамбовать никак нельзя… Главное, его никто не трогал. Я старался, чтоб все по-хорошему обошлось, как вы говорили. Ребятам дал команду — не обижать. А он сам десятерых обидит.

— Значит, он полез драться без причины? — спросил Селезнев, пытливо смотря на Мазая.

— Никто даже и не думал задевать его. Слова никто не сказал. Ну, он такой — и говорить не хочет. Видать, гордый да заносчивый. Я верно говорю, товарищ мастер: на пас и не глядит. Я пытался поговорить с ним — фырчит, и все. Потом драться полез.

— А может, он отбивался? А? По совести скажи.

— Ничего не отбивался, он кинулся на меня. Спросите Сережку с Колькой. Они расскажут. Что касается выработки, я, конечно, постараюсь не сбавить, хотя рука и болит. Сказал просто так. А вы, товарищ мастер, как-нибудь уж сделайте, чтоб его перевели от нас. Он жить спокойно не даст.

— А зачем переводить? Это не исправит человека. Воспитывать нужно. Отмахиваться от людей самое легкое дело: ни труда, ни уменья не нужно. Запомните, Мазай: если вы будете хорошо обращаться с людьми, они вам ответят тем же. Не будем переводить, никакой надобности в этом нет. Да и некуда — ни в одной комнате нет свободного места. А у вас комната просторная, хоть конем скачи.

К Селезневу подошел Жутаев.

Недовольный Мазай отошел от мастера на свое рабочее место и принялся набивать опоку.

Борис поздоровался:

— Я ваш новый ученик. Приехал из Сергеевки.

— Пойдем ко мне, поговорим.

В конторке мастера Селезнев пригласил Жутаева сесть. Тот поблагодарил, но остался стоять у с гола.

— Ну как? Познакомился с товарищами в общежитии?

Жутаев был уверен, что мастеру уже все известно и что Селезнев пригласил его в конторку именно для разговора о вчерашней драке. Вопрос мастера немного озадачил его: «Значит, еще ничего не сказали… Не успели? Или просто не хотят говорить? Но обо всем знает комендант и, конечно, расскажет».

— Да. познакомились.

Селезней хитровато прищурил глаз:

— Хорошие ребята, правда?

Жутаев смутился. О мазаевцах он пока слышал только нелестные отзывы.

— Вижу, не понравились, — сказал Селезнев.

— Почему? Может, и хорошие. Я же почти не знаю их, всего один раз виделись.

— Я и говорю — не понравились. Верно? А работают хорошо. Лучшая группа в училище. Особенно Мазай. Он впереди всех формовщиков. Вот с учебой у них похуже. И дисциплина прихрамывает, можно сказать, на обе ноги… — Он о чем-то сосредоточенно задумался и опять задал неожиданный вопрос — Озорноватые, заметил?

Жутаев снова смутился и даже покраснел. Он не считал себя вправе так быстро давать товарищам характеристику, но мастер ждал ответа и внимательно, выжидающе смотрел на него.

— Немного есть? — подсказал Селезнев.

— Есть немного, — согласился Жутаев и тут же поспешил добавить: — Я, конечно, знаю их очень мало.

— Правильно рассуждаешь. Торопиться с оценкой не надо. Прежде узнай получше, а потом уж и говори. В вашей группе не все озорноватые, но есть и такие. Смотри не тянись за ними. Находятся такие ребята, что тянутся и, наверно, думают, что следуют хорошему примеру… Ну ладно… — Мастер снял очки и протер их платком. — Так, значит, твоя фамилия Жутаев?

— Да. Жутаев Борис.

— Скажи, Жутаев, в ремесленное ты как попал — по призыву?

— Нет, я добровольно, сам просился. Окончил семилетку, хотел было в техникум пойти, а потом решил работать. Думаю, учеба к после войны никуда не убежит.

— Решение хорошее принял.

— У меня и папа так учился. Работал и учился. У него высшее образование: институт окончил.

— А какая специальность?

— У папы? Инженер. По котельному делу. Был котельщиком. Сейчас на фронте, почти с первых дней войны.

— Письма от него получаешь?

Борис не ожидал такого вопроса и даже удивился.

— Получаю.

— Когда было последнее?

— На прошлой неделе.

— Недавно. Это хорошо. О чем же он пишет? Не секрет?

— Нет, не секрет. — Немного волнуясь и торопясь, Жутаев рассказал о последних письмах отца.

— Сам-то ему почаще пиши. Почаще!

— А я каждый день пишу. Хоть открытку, да отправлю.

— Вот-вот! Необязательно посылать длинные письма. Можно и коротко, лишь бы о главном сказать. Он знает, что тебя сюда перевели?

— А как же, знает.

— Новый адрес сообщил?

— Нет, еще не успел.

— Сегодня же напиши. Ты ведь отличник? Значит, есть чем порадовать отца.

Жутаев поежился, чувствуя неловкость.

— Мне, товарищ мастер, нетрудно было отличником стать. Я все-таки семь классов окончил, а есть ребята — из четвертого класса пришли. Им, конечно, труднее.

— Нет, таких у нас немного. Большинство окончили семилетку. Но не все они отличники. Вот, например, в вашей комнате живет паренек — Сергей Рудаков, он тоже окончил семилетку, а до отличника ему еще далеко. В общем, о своих успехах пиши отцу не стесняясь, рассказывай все как есть. — Он замолчал. Лицо его погрустнело. — А у меня сын на фронте тоже Почти с самого начала войны. Полгода нет писем. Никаких вестей…

Он резко поднялся, будто стряхивая неожиданно набежавшие горькие думы.

— Вот тебе модель, — сказал он, достав из шкафчика шлифованный металлический предмет. — Догадываешься, что это таксе?

Жутаев улыбнулся:

— Будет мина.

— Правильно. У нас все группы этим заняты. Почетное задание — для фронта… Смотри внимательнее, я расскажу, как формовать эту модель, в чем ее особенности. А в цехе на практике увидишь, как это делается, и сам попробуешь заформовать.

— Товарищ мастер, модель мне хорошо знакома, я в Сергеевке с ней работал.

— Ах, так! — обрадовался Селезнев. — Тогда дело проще. Получай инструмент, и пойдем в цех, я покажу тебе рабочее место. — И вскользь, как о чем-то незначительном, спросил: — Ну, а с Мазаем, значит, вчера подрался?

Лицо Жутаева вспыхнуло:

— Да.

— Что сегодня вечером намерен делать?

Жутаев пожал плечами:

— Еще не знаю… Уроки учить.

— Приходи после ужина в преподавательскую.

Жутаев заволновался:

— Товарищ мастер, если вы вызываете насчет вчерашнего, то… я лучше сейчас…

— Чего — «вчерашнего»?

— Ну… моей драки с Мазаем.

— А что о ней говорить? Все равно: что было, то было. Или, может, ты оправдаешь свой вчерашний поступок?

— Товарищ мастер…

— А коли нет, то и говорить нечего. Говорить для говорильни — переливать из пустого в порожнее. Главное в том, чтобы понял человек, что и к чему. Правильно понял. А ты… понимаешь. Мне так кажется. Верно я говорю?

— Понимаю.

— Ну, вот и весь разговор об этом. Потолковать нужно совсем о другом. Просто уточнить насчет производственной практики: не отстал ли ты по какому разделу. Это же очень важно — ведь до экзаменов рукой подать. Сейчас, правда, задание для фронта, работа однообразная, но обучение по программе идет своим чередом, да иначе и быть не может. Ведь не вечно же вы будете мины формовать. Теперь уже всем ясно — война идет к концу. Нужно уметь многое другое, что и после войны потребуется. А к этому нужно готовиться сейчас. Без подготовки, брат, ничего путного не выйдет… Ну, получай инструмент, и пойдем.

Взяв набор инструментов, Жутаев вслед за мастером вышел в цех.

В цехе уже шла работа. Одни из ребят полулежали на черной формовочной земле, другие сидели на корточках; каждый был занят своим делом и не обращал внимания на соседа.

Почти весь пол литейки был уставлен чугунными опоками, только посередине, от комнаты мастера до противоположной стены, оставался метровый проход.

Селезнев провел Жутаева в дальний угол к небольшой, никем не занятой площадке.

— Вась, что это за бледнолицый появился в нашем вигваме? — раздался девичий голос.

В сергеевском училище на литейно-формовочном отделении учились только юноши. Жутаев знал, что девушек не принимали на эти отделения, что работа в литейке считалась тяжелой, мужской. Услышав сейчас девичий голос, Жутаев удивился и невольно оглянулся. Среди литейки в вызывающей позе стояла невысокая девушка с трамбовкой в руке и надменно смотрела на него.

Слова ее прозвучали словно команда. Почти все ребята бросили работу и с любопытством уставились на «бледнолицего». Только Мазай, работавший рядом с девушкой, продолжал набивать опоку, всем своим видом показывая, что ему нет никакого дела до новичка.

Мастер тоже оглянулся, недовольно покачал головой и больше для себя пробурчал в усы:

— Не девчонка, а бритва! Минуты спокойно не посидит, обязательно что-нибудь придумает…

Но Жутаев расслышал эти слова.

— Вот тут будешь работать, — сказал мастер, указывая на свободное место рядом с кучей формовочной земли. — Окно напротив, днем здесь очень удобно, светло. Правда, от ваграночного желоба далековато. Заливка-то идет вручную, трудно чугун подтаскивать. Но ничего не поделаешь, все места заняты. Модель эту, говоришь, формовал? Тогда приступай к работе. Если будет что неясно, позови. Я все время в цехе. Да не стесняйся спрашивать. Слышишь?

— Слышу, товарищ мастер. Спасибо.

Тот же девичий голос неожиданно прозвучал уже совсем рядом:

— Товарищ мастер, а вы знаете, Бакланов и сегодня в цех не пришел.

Борис мельком взглянул на стоявшую возле него девушку и тут же отвел глаза: она пристально и недружелюбно смотрела на него, хотя и обращалась к мастеру.

«Что ей нужно?» — с неприязнью подумал Жутаев и принялся за работу.

Он расчистил рабочее место, принес воды, смочил черную, как сажа, формовочную землю, просеял ее, положил опоку на земляной пол, а в нее — модель.

Земля ложится точно на нужное место, ее обжимают быстрые и ловкие руки. Вот уже застучала плоская трамбовка. Еще, еще… Жутаев сгребает с опоки лишнюю землю, посыпает черную поверхность мелким, почти белым песком, накладывает новую опоку, насыпает в нее землю, трамбует. Потом снимает верхнюю опоку и встает перед нижней на колени. Смачивает землю у самой модели мокрой тряпкой, то и дело опуская ее в жестяной ящик с водой, точными движениями расшатывает модель, осторожно приподнимает ее и кладет на землю.

Прямо перед Жутаевым окно, вверху, над головой, — большая матовая электролампа. В цехе много света, но Жутаев достает из кармана зеркальце, ловит им световой луч и пускает «зайчика» в углубление, где только что лежала модель. Земляная поверхность будто отшлифована, но Жутаев замечает там лишнюю песчинку, там — зазубринку. Он берет ланцетку; одно точное движение— и песчинка извлечена. Несколько осторожных прикосновений — и зазубринки нет.

Жутаеву нравилась профессия формовщика. В цехе за работой он забывал обо всем: о еде, сне, отдыхе. Вот и теперь, едва руки коснулись формовочной земли, на душе стало легче, светлее. Все неприятное: и тяжелая дорога из Сергеевки, и невеселый разговор с Баклановым, ссора и драка с Мазаем, и недружелюбный взгляд девушки-формовщицы — все это вдруг ушло и скрылось, будто никогда и не было.

Жутаев почувствовал себя наедине с моделью, он почти перестал замечать, что происходит в цехе. Еще в сергеевском училище Жутаев поставил себе за правило: начал работать — забудь обо всем, что прямо ие связано с делом. Он уже неоднократно убеждался: когда следуешь этому правилу, работа спорится, выработка начинает расти все больше и больше, на в душе наступает спокойное, радостное равновесие, даже что-то вроде счастья.

Увлекшись работой, Жутаев не обращал внимания на других, но сам он был в центре внимания всего цеха. На него то и дело украдкой поглядывали, о чем-то перешептываясь, ребята.

Коля еще в общежитии, до начала работы, рассказал кому-то «по секрету», что вчера к ним в комнату вселили новенького, что вечером на него «налетел» Мазай и хотел «отлупить», как «Сидорову козу», но новенький не дался, повалил Мазая на пол и сам избил Ваську.

Очень скоро «секрет» перестал быть секретом, и о происшествии стало известно многим ребятам группы. Да и вообще все училище узнало о нем еще до прихода в цех. Не знали о случившемся только девушки, в том числе и Ольга Писаренко. По-разному отнеслись ребята к новости. Одни обрадовались, что в группе наконец появился человек, который не побоялся Мазая и смог дать ему «сдачу»; другие обиделись за Мазая и были возмущены тем, что Жутаев, придя в группу, вместо того чтобы беспрекословно подчиниться старосте, как это делали все, затеял драку. Да не просто подрался, а избил Ваську Мазая. А кто такой Мазай? Лучший формовщик в училище! А что такое новенький? Пока никому не известно, что он умеет и на что способен. Коля и еще несколько поклонников Мазая ни о чем больше и говорить не хотели, кроме того, что новенького нужно проучить. Своеобразно отнеслась ко всему Оля Писаренко. Но о ней нужно рассказать несколько подробнее.

В Чкалов Писаренко попала из Ленинграда. Родители девочки погибли во время блокады. Олю эвакуировали вместе с другими детьми работников завода, на котором ее отец был литейщиком. В Чкалове ее поместили в детский дом, и она на «отлично» закончила семилетку. Когда ей и двум ее подругам — Наташе и Наде — посоветовали поступить в один из городских техникумов, они наотрез отказались и заявили, что пойдут в ремесленное училище. Оля хотела стать металлургом, а Наташа и Надя — токарями. Обе подруги Оли не встретили препятствий в достижении своей цели, но Оле осуществить свое желание оказалось нелегко. На все отделения в ремесленных училищах ее охотно принимали, но на металлургическое взять отказывались, говоря, что это мужская профессия. Оля побывала в трех училищах и везде получила один ответ. Тогда она пошла в областное управление трудовых резервов.

Девушка-секретарь провела ее к инструктору, а инструктор подтвердил, что да, действительно профессия металлургов считается мужской и что есть распоряжение министерства на металлургические отделения девушек не принимать. Она снова пошла к девушке-секретарю, объяснила, что инструктор не смог помочь ей, и попросила пропустить к начальнику. Та согласилась.

Оля с волнением ожидала своей очереди. Она почти неотрывно смотрела на дверь кабинета и, когда оттуда выходили, старалась по выражению лица отгадать, помог начальник или нет. Наконец она вошла в таинственный кабинет. За столом сидел мужчина с седой головой. Изучающе посмотрев на посетительницу, он попросил ее сесть и рассказать о цели своего прихода. Волнуясь,

Оля коротко сообщила о желании быть металлургом, работать в литейном цехе и о том, что ей везде отказали.

Начальник выслушал и пожал плечами, словно желая сказать: и хотел бы помочь, но не могу. Он подтвердил, что действительно есть такое указание: девушек на металлургические отделения не принимать.

Она так надеялась на помощь начальника, а оказывается, что и он ничем не может помочь. Чтобы не расплакаться от обиды, Оля крепко закусила губу. Ома встала со стула, решив высказать начальнику все, о чем передумала, пока ходила по ремесленным училищам:

— Товарищ начальник! А я думаю, что никто не имеет права запретить мне учиться и работать там, где я хочу. Я так понимаю, что нельзя насильно навязывать человеку специальность и нельзя отказывать, если он твердо выбрал себе профессию. По-моему, нет такого закона. Я учила в семилетке Советскую Конституцию и знаю.

— Вы, дорогая моя девочка, наверно, не представляете себе, как тяжело работать в литейном цехе.

— Почему не представляю? Я все представляю. У меня и папа и мама в литейном работали.

— Со стороны вам могло казаться, что им легко, а в действительности — совсем другое.

— Папа сам хвалил работу в литейном. И мама тоже.

— Я бы советовал вам избрать другую профессию — электрика, например. Очень интересная специальность.

Оля отрицательно покачала головой.

— Ну, связиста. Разве плохо работать, скажем, на телеграфе? Хорошая работа. Очень интересная.

— Не хочу я никакой другой профессии! — стояла на своем Оля. — У нас и дедушка работал в литейном на заводе, не только папа и мама. И я хочу работать в литейном. И, если вы не поможете, я напишу письмо прямо в Москву. Думаете, не знаю, куда писать? Знаю: в Цека партии. Я понимаю: сейчас война, у них и так много всяких важных дел, но все равно и мое письмо прочитают и помогут. Потому что я не о глупости какой-нибудь прошу, у меня законная просьба. Вот увидите — помогут!

Настойчивый характер девушки нравился начальнику. Он, не прерывая, выслушал взволнованную речь Оли, потом незаметно для нее перевел разговор на другую тему, чтобы дать ей успокоиться.

Беседа продолжалась больше часа. И вдруг в конце разговора начальник сказал, что Олино желание ему понятно и он постарается помочь ей поступить на отделение формовщиков-литейщиков.

Через день Оля зашла за окончательным ответом. Начальник уже успел согласовать вопрос с министерством и вручил ей записку к директору третьего ремесленного училища, куда просилась Оля, так как туда уже были зачислены Наташа и Надя. Так Оля Писаренко стала учиться на отделении формовщиков-литейщиков.

С виду ей нельзя было дать шестнадцати лет. Невысокая, стройная, словно молоденький тополек, она казалась совсем подростком.

Лицо у Оли чистое, удивительной белизны, маленький нос чуть вздернут, глаза синие, но они постоянно меняются. могут быть светлыми и лучистыми и вдруг потемнеют, могут стать веселыми, грустными и добрыми, злыми и насмешливыми. По глазам можно безошибочно узнать Олино настроение. Одежда на ней обычно опрятна. Строгую форму трудовых резервов она всегда разнообразит какой-нибудь мелкой красочной деталью: то цветок воткнет в волосы, то чуть выдвинет из верхнего кармана уголок цветного шелкового платка. Оля была находчива и остра на язык. По теории успевала хорошо, но не отлично, а в цехе шла в первой пятерке формовщиков училища.

Ребята были горды, что в их группе учится единственная на всем отделении формовщица, ревниво оберегали ее, чтобы никто не обидел, всегда старались услужить и терпеливо сносили ее колкие насмешки. Короче говоря, она была любимицей не только в группе, но вообще в литейке. Ее любили за веселый нрав, за острое словцо, за смелость и жизнерадостность.

Васька Мазай считал себя другом и покровителем Оли, и она знала это, хотя он и разговаривал с ней никак не чаще и не дольше, чем принято между соучениками. Ему иногда и хотелось пошутить, посмеяться с Олей, пройти с ней рядом по пути в столовую или в кино, но он сдерживал себя, боясь, как бы товарищи не стали вышучивать его и не окрестили «девчатником». Многие ребята в училище серьезно побаивались Мазая и старательно избегали столкновений с ним, но Оля не только ие боялась, а даже чувствовала какое-то превосходство над ним. Если у нее появлялось желание подшутить над Мазаем или высмеять его, она проделывала это так же, как со всеми, не обращая ни малейшего внимания, краснеет он или злится. Бывали случаи, когда она заставляла смеяться над Мазаем всю группу. Тогда он разъяренно рычал, угрожал и в конце концов, чувствуя себя бессильным перед Олей, уходил прочь. Но в группе знали, что Оля из всех ребят Мазая выделяет, считает его находчивым, смелым и решительным. Такими, по ее мнению, должны быть все лучшие мальчишки.

Хотя Оля иногда и доводила Мазая до белого каления, но во всех ссорах и столкновениях в группе вставала на его сторону, даже не интересуясь, кто из спорящих прав: она была убеждена, что прав он. А если ей доводилось услышать, что в разговоре меж собой кто-то из ребят плохо отзывается о Мазае, тут же начинала спорить, защищая его.

Сергей, придя в цех, рассказал ей о вчерашней драке. Оля сначала не поверила, что новичок избил Мазая. Она просто не могла представить себе, чтобы Ваську мог кто-то обидеть, чтобы Мазай допустил это. Она была убеждена, что Мазай справится с любым забиякой. А тут рассказывают, что он даже закричал. Оля живо представила себе сцену драки. Вот новичок — огромный, широкоплечий, в два раза выше Мазая — схватил Ваську, прижимает к земле, Васька сопротивляется, отбивается, но тот всей тушей наваливается на Ваську, пускает в ход свои страшные, огромные кулачищи…. Оля почувствовала к этому новичку отвращение и неприязнь.

— Он, наверно, такой, что и быка свалит? — спросила она у Сергея.

— Кто?

— Ну, новичок этот.

— Новичок? Почему ты так думаешь?

— А как же иначе? Разве Ваську возьмет какой-нибудь заморыш? Да никогда!

— Новенький-то на заморыша не похож. А насчет быка — клянусь, не осилит. Он… как бы тебе сказать поточнее… такой, как и все. Может, чуть повыше Васьки. Зато Мазай крепче.

— Значит, не толстый?

— Нет. В норме.

— Интересно… А в общем, ничего интересного нет. Подумаешь, подрались! Мне, знаешь, Сережка, кажется, что для драки большого ума не нужно. Бараны и то дерутся.

— Да ты хотя послушай, из-за чего…

— И слушать не хочу! Не рассказывай. Подумаешь, интересно! Это же просто противно. Понимаешь, Сережка? Противно! Не люблю драк. И рассказов о драках тоже. Понял?

— А что ты на меня-то напустилась?

Она не ответила, пошла к своему месту и, не дожидаясь сигнала для начала работы, принялась формовать.

Оля видела, как пришел Мазай, как он говорил с мастером. Она изредка поглядывала на Мазая, и ею постепенно начало овладевать чувство, будто Мазай обидел ее, обманул всех товарищей. Ей хотелось подойти к нему и бросить в лицо несколько резких, обидных упреков.

— Здравствуй, Ольга, — сказал Мазай, занимая свое рабочее место рядом с ней.

Оля, даже не взглянув, кивнула головой и быстро заработала трамбовкой.

Она не заметила, как вошел в цех Жутаев, и увидела его, лишь когда он вслед за Селезневым вышел из конторки. Увидела — и удивилась: она представляла себе новичка совсем не таким. Он был среднего роста, может, чуть повыше Сережки или Мазая, вовсе даже не толстый, а стройный, подтянутый. И идет по цеху не вызывающе, а скромно. И руки у него — совсем не ручищи, огромным кулачищам просто взяться неоткуда. И этот парнишка отлупил Мазая?! Никак не верилось.

Вот тут-то она и спросила Мазая, кто этот «бледнолицый». Спросила, будто о новичке она ничего не знала, — не громко, но и не тихо, чтобы слышали и новенький и ребята.

— Новенький из Сергеевки, — еле слышно пробурчал Мазай.

Делая вид, что появление Жутаева не заслуживает внимания, Мазай уже более оживленно сообщил:

— Баклан пропал.

— Как — пропал? — удивилась Оля.

— Очень просто. Пропал — и все. Будто в воду пырнул, а назад не вынырнул. В общем, был Баклан, и неи Баклана. Тю-тю. Поняла?

— Ну да-а-а? — недоверчиво протянула Оля.

— Вот тебе и «ну да»! Что я, врать стану? Очень мне нужно! Больше делать нечего.

— Может, он в общежитии?

— По-твоему выходит, что я слепой? Верно?

— Да я не говорю, что слепой.

— Баклан тебе не иголка. Мы встали, а его и в комнате уже нет. Кровать убрана, а Баклана нет. Ясно?

— Так где же он?

— А кто его знает!

— Слушай, Вася, а что, если он сбежал?

Мазай ничего не ответил, но по выражению его лица Оля поняла, что Васька уже думал об этом.

Она как раз закончила формовку модели и почти бегом направилась к мастеру. Сообщая о Бакланове, она, нимало не стесняясь, во все глаза рассматривала Жутаева: ей хотелось найти в нем какой-нибудь недостаток, чтобы при удобном случае высмеять новичка перед ребятами.

Но придраться было не к чему. Она мысленно назвала Жутаева тихоней, размазней и пошла на свое место.

Зло на Ваську еще больше разбирало ее. Оля не могла понять, как он мог допустить, чтобы этот ничем не приметный, совсем обыкновенный парнишка побил его. Ей хотелось поиздеваться над Мазаем, высмеять его, довести до исступления.

Но было и другое желание — отомстить новенькому. Отомстить за Ваську хотелось потому, что ей все же было жаль Мазая. А кроме того, ей казалось: Жутаев обидел не только Мазая, но и ее, а обид Оля прощать не умела.

Но Жутаев был далеко, а Мазай под руками. Оля, оторвавшись от опоки, спросила:

— Вася, а как его зовут?

— Кого?

— Новенького.

— Не знаю.

— Не знаешь?

— Сказал — не знаю, значит, не знаю!

— Вот тебе и на! Я никогда так бурно не смеялась. Ты же староста и обязан знать. Обязан!

— Отстань, Ольга!

— Могу отстать.

Мазай решительно принялся за работу.

Оля выждала, пока Мазай не закончит формовку модели.

— Вася, а он, кажется, хороший парнишка, скромный. Правда? А? Как ты думаешь?

Мазай не ответил.

— Ты только глянь, глянь на него! Сразу видно — застенчивый. И симпатичный…

Вдруг Мазай, шагая через опоки и кучи формовочной земли, подошел вплотную к Оле и. сжав зубы, процедил:

— Если ты не отстанешь от меня с этим новеньким…

— Ну и что?

— Ничего.

— Ну, что ты мне тогда сделаешь?

— Я вообще никогда больше к тебе не подойду. Ты будешь пустым местом.

Мазай резко повернулся, тем же путем зашагал к своим опокам и углубился в работу. Оля намеревалась еще долго «шпиговать» Ваську, но почувствовала, что ему действительно не по себе, и решила отложить «шпиговку» на будущее. А тут еще мастер начал обход цеха.

В конце смены Мазай подал мастеру сводку, где указывались выработка каждого ученика и место, занимаемое им в группе. Селезнев достал из кармана вчерашнюю сводку и сравнил с сегодняшней.

— Молодцы! Постарались. Думаю, ваша группа и сегодня удержит первенство по литейке. Значит, на первом месте опять Мазай — заформовал двадцать три опоки. Хорошо. Молодец. Почти норма взрослого рабочего. Так и нужно, ребята! Только так, только перевыполнять задание!

— Мы стараемся, товарищ мастер. — тоном, полным собственного достоинства, сказал Мазай. — Знаем, для чего работаем. Народ, можно сказать, сознательный. А потом, нечего зря в передовые лезть! Назвался груздем — полезай в кузов.

Чуть склонив голову и сложив у груди ладошки лодочкой, к нему шагнула Оля.

— Василий Павлович, — сладким и вкрадчивым голосом заговорила она, — вы с таким выражением начали сейчас говорить, что я и понять не могу: то ли передо мной Васька Мазай или появился какой-нибудь герой труда.

Кто-то рассмеялся.

— Тише, ребята! — прикрикнул Селезнев. — На втором месте Оля Писаренко. Двадцать одну опоку поставила! Крепись, Ольга! Вот это девчонка! Кроме Мазая, всех мальчиков обогнала. Молодец и есть молодец! Ну как такую не похвалить!.. — Вдруг на лице мастера появилось недоумение. — Постойте! Мазай, почему в списке группы у вас записано только двадцать четыре человека?

— Товарищ мастер, Бакланова-то нет.

— Числите его в группе, пока не будет приказа директора. Вот так… И Жутаева у вас в списке нет. Двое других из второй подгруппы есть, а его нет. Почему?

— Бакланова мы запишем, если вы велите, а этого новенького не нужно нам, товарищ мастер. Не нужно! И мы вас очень просим — пусть переводят его в другую группу. В общем, куда хотят, только от нас подальше.

— Мы, мазаевцы, одни останемся, — подтвердил Коля. — И увидите, какие показатели будут. Правда, Васька? Мы не подведем, товарищ мастер.

— Так нельзя. Ведь один раз уже говорили об этом— и довольно. А вы, Мазай, продолжаете вести свою линию: не включили в список Жутаева. Это называется самовольством, самоуправством. Директор знает, кого и куда посылать. Ему дано право решать эти вопросы, а не мне и не вам, Мазай. Включите в список Жутаева.

Мазай недовольно возразил:

— То хоть один Баклан тянул назад, а теперь и этот будет. Знаем таких работничков!

— А может, и не будет? — сказал мастер. — Нельзя же охаивать человека, не зная его. Ты подсчитал, сколько он заформовал?

— Нет, не считал.

— Напрасно. Староста обязан подсчитывать выработку каждого. И ты это знаешь… Скажи, Жутаев, сколько заформовал?

— Тридцать две, — негромко ответил Жутаев.

— Сколько? — переспросил Селезнев.

— Тридцать две.

Словно по команде, все повернулись к Жутаеву, зашумели, заговорили.

— Неправда это!

— Не может быть! Обманывает!

— Хвастает!

— Почему вы так думаете? — возразил мастер. — А если человек говорит правду?

— Ни у кого еще не было тридцати двух! Даже у Васьки! — выкрикнул Коля.

— Ну и что же из того? У Васьки не было, а у Жутаева, может быть, и есть. И возмущаться раньше времени нечего.

— Товарищ мастер, проверить надо, — предложил Сергей.

— Идите подсчитайте.

Проверять опоки Жутаева убежала вся группа.

Селезнев спросил Бориса:

— Ты не ошибся в подсчете? Действительно тридцать две?

— Нет, не ошибся. В Сергеевке я за смену до сорока давал, а здесь вот сбавил. Может, потому, что на новом месте, не привык еще.

Убежали ребята с шумом и гамом, а вернулись притихшие, пораженные. Мазай вплотную подошел к Жутаеву и, не спуская с него широко открытых глаз, сказал:

— Тридцать две. Здорово! Вот это здорово! Даже не верится, товарищ мастер. Шутка сказать — за смену тридцать две опоки!!

— Проверили? — спросил Селезнев.

— Проверили, товарищ мастер.

— Опоки считали?

— Считали, товарищ мастер.

— Мазай считал, — добавил Коля.

— Мазай считал, а мы пересчитывали, — сказала Оля.

— Вот это новенький!

— Дал всем нашим ударникам напиться досыта.

— Товарищ мастер, — растерянно сказал Коля, — значит, на первом месте не Мазай, а Жутаев? Правда? А Мазай теперь на втором?

— Правильно… Ну, Жутаев, поздравляю! Хорошо начал работу в училище. Здорово!

Селезнев крепко пожал руку Борису.

А тот стоял смущенный и, когда поднял голову, прямо перед собой увидел устремленные на него синие глаза Оли Писаренко и от немого вопроса в них смутился еще больше.

Когда Катюша пришла домой, Мария Андреевна уже суетилась у стола, собирая обед.

— Опаздываешь, — сказала она дочери. — Я уже хотела одна обедать. Засиживаться-то дома мне никак нельзя, а тебя все нет да нет. Только одной скучно, и обед не в обед. Где это ты задержалась?

— Я на минутку в читальню забежала — понимаешь, на одну минутку! — да и сама не заметила, как просидела там. Глянула на часы — бегом домой! Ты не сердись, мамка, я снова буду как всегда. Вот даю слово! Не веришь?

— Почему не верить? Верю.

Катюша сняла пуховый платок, телогрейку и подбежала к Марии Андреевне:

— Мам, давай я тебе помогу. Говори, что делать?

— Садись-ка за стол да бери в руки ложку побольше — вот тебе пока и вся работа!

Катюша села на свое излюбленное место, напротив окна, и принялась за обед.

Окно выходило на улицу, и сквозь оттаявшие стекла было хорошо видно всех, кто проезжал или проходил мимо. Катюша пи на ком не задерживала взгляда, издали сразу же узнавая каждого из односельчан.

Вдруг ее внимание привлек шагавший вдали по улице человек. На нем была черная шинель с серебристыми, в два ряда, пуговицами. «Кажется, ремесленник», — подумала Катюша, пристально всматриваясь.

— Мам, — вскрикнула она, откладывая в сторону ложку, — Егор Бакланов приехал! Ты глянь, глянь в окно! Ведь он?.. Да не туда ты смотришь, вдаль гляди.

— Где ты его нашла? — удивилась мать и придвинулась к окну. — Я никакого Егора не вижу.

— Да вон по улице идет. В самом конце улицы. В черной шинели. Видишь? Правда?

— Теперь вижу. Егор. Вот обрадуется-то Анна! Ведь не думала, не гадала. Да и он ничего не писал.

Двор Баклановых был через улицу, против двора Сериковых, и они видели в окно, как Егор открыл калитку и прошел к избе по тропинке, не прочищенной после утреннего бурана.

Катюша поднялась из-за стола.

— Ты куда? — спросила ее мать.

— Побегу на молочную ферму, тете Анне скажу. Еще не поверит, чего доброго.

— Да ты хоть пообедай как следует. Выскочила из-за стола, будто волки за ней гонятся!

— Мамка, я уже досыта наелась и больше ни вот столечко не смогу. Не веришь, да?

Мария Андреевна хотела было прикрикнуть на Катюшу, но, увидев на лице дочери плохо скрытую радость, сдержалась и уже больше для порядка проворчала:

— Я тебя силком буду кормить! Ослушница этакая…

— Только не сейчас. Ладно?

— Уж куда деваться — ладно.

Катюша поняла, что мать не сердится, стремительно обняла ее за плечи, схватила с вешалки платок, телогрейку и, одеваясь на ходу, выбежала из комнаты.

— Буря неуемная, — прошептала Мария Андреевна, прикрывая за дочерью дверь.

А Егор, то и дело проваливаясь в снег, добрался до избы. Почти до половины двери возвышался сугроб. Взглянув на него, Егор решил, что дома никого нет, но все-таки постучал. Подождал немного и постучал еще. Ответа не было. Тогда он пошарил в условном месте под крышей — ключ оказался там. Егор отпер дверь и, перебравшись через сугроб, очутился в сенях. Отряхнув с валенок снег, он вошел в избу.

Знакомые и родные запахи защекотали в носу. Пахло свежеиспеченным хлебом, пареной тыквой, семечками. Не раздеваясь, Егор оглянулся вокруг и удивился: изба показалась ему и ниже, и меньше, и темнее. А окна так совсем-совсем маленькими. Нет, не таким вспоминал он родной дом! Комнаты представлялись просторными, а окна — большими и светлыми. Он даже немного удивился: уж не подменил ли кто его дом? Но в комнате все на старом месте: и стол, и швейная машина, и в деревянной кадушке высокий фикус, упирающийся вершиной в потолок. Все, все, как было в прошлом году летом, когда Егор приезжал на несколько дней в отпуск.

Егор снял шинель и почувствовал, что очень хочет есть. Он прошел в кухню, потом в чуланчик. Вскоре он сидел за столом и ел такую же колбасу, какую прислала в посылке мать. А на столе стояла еще и кружка с холодным молоком.

Когда голод был утолен, Егор вернулся в горницу и достал из сундука свою гармонь.

Он сел в теплом месте, подле печи, заделанной заподлицо со стеной, слегка растянул мехи двухрядки и легко пробежал по клавишам.

Знакомые звуки наполнили комнату. Егор брал аккорд за аккордом и вдруг, рванув планки, развел мехи во всю их мощь. Пальцы его быстро и неуловимо забегали по клавишам. Потом заиграл знакомую мелодию, ту самую, наигрывать которую впервые научил его отец. Гармонь послушно вздыхала, смеялась… казалось, выговаривала. В лад гармони Егор запел:

У него был сильный и приятный голос.

Закончив одну песню, Егор переходил к другой, не задумываясь, какую петь. Он просто начинал ту, которая приходила на память. И было похоже, что он торопится, спешит сыграть как можно больше. Вот он заиграл и запел «Рябину» — любимую песню матери:

Он тоже очень любил эту песню и сейчас по-своему осмысливал ее. Одинокая рябина была ему очень близка: рябина — это он в ремесленном училище, а дуб— не мать и не отец, а вообще родной дом.

Егор уже не сидел; он поднялся с табуретки, весь устремился вперед. Сейчас он не видел ни гармони, ни стен своей избы с окнами, наполовину расписанными морозными узорами, — перед ним была весна, мощный дуб и печальная рябина, грусть которой так была ему понятна.

Если бы товарищи из ремесленного училища видели в этот момент Егора, они не признали бы в нем того Бакланова, которого привыкли считать за увальня, за лежебоку, за человека, почти ко всему безразличного, безропотно принимающего обиды от товарищей и думающего главным образом о своем желудке.

Сейчас он весь преобразился, широко открытые глаза засветились, загорелись большим внутренним огнем, лицо чуть побледнело, стало одухотворенным, словно у человека, который идет на подвиг и зовет за собой других.

Егор так увлекся игрой и пением, что не слышал, как стукнула кухонная дверь, не заметил, как на пороге горницы появилась молодая еще женщина, одетая в поношенное платье из цветной фланели. Она как встала на пороге, так словно замерла, готовая в любую минуту броситься к Егору.

Она стояла, чуть подавшись вперед, и неотрывно смотрела на сына-гармониста, а лицо ее было так радостно, что слезинка, медленно сползавшая по щеке, казалась каплей обыкновенной воды, случайно попавшей на лицо.

Но вот последние звуки умолкли, затих голос певца, и он увидел стоявшую на пороге.

— Маманя! — крикнул он и положил гармонь на табурет.

А мать уже бросилась к нему, прижимала, гладила по волосам и приговаривала:

— Горушка… сынка… Горушка…

Казалось, она забыла все слова, кроме этих двух.

Но первые минуты радостной встречи прошли, и Анна Кузьминична спохватилась, что дорогого гостя нужно с дороги накормить, и засуетилась.

— Маманя, ничего не надо, я все нашел и поел. Теперь хоть чего хочешь поставь — не притронусь.

— Ну, коли так — молодец, что похозяйничал. А я сижу в конторке, подсчеты свои делаю. Глядь, вбегает Катюша Серикова — она у меня с осени дояркой состоит— и прямо ко мне. «Тетя Анна, говорит, бегите скорее домой, ваш Егор приехал: в окно, мол, я его видела». Я сначала не поверила. Обозналась, мол, ты, да и никакой весточки не было насчет того, чтоб приехать, а она твердит: «Видела, и все. Приехал Егор». Поверила я. Ну, накинула наспех шубенку и бегом бегу, чтоб поскорее, а ноги спотыкаются, не слушаются. И боязно мне стало; а ну, если Катюша и вправду обозналась? Разве не могло такого быть? А вошла во двор — услышала гармонь и голос твой. Успокоилась, будто на душе полегчало. Ну, думаю, дома.

— Ты смотри — увидела Катюшка! А я шел, никого вроде из знакомых не встретил.

— Так их же окна напротив наших ворот. Все видно, кто входит, кто выходит… Сынок, а ты надолго?

— Нет, маманя. На месяц всего. В отпуск приехал.

Лицо ее стало озабоченным:

— В отпуск? Что, все училище в отпуск пустили?

— Нет. Человек пять всего. Вот я, к примеру: работал хорошо, нормы перевыполнял — ну и дали отпуск, вроде, значит, мне премия за ударную работу.

— Понятно. Хорошее дело. — Глаза Анны Кузьминичны снова засияли. — А я как узнала от Катюши, подумала: по какому же это случаю отпустили среди зимы? Не случилось ли чего плохого? Значит, у тебя отпуск как премия! — И тут же заговорила о другом, тоже важном: — Горушка, письмо вчера от папани из госпиталя получила. На-ка, почитай. Он о тебе скучает, все расспрашивает, как учишься да как работаешь. Ты напиши ему прямо сегодня. Пускай порадуется.

Егор читал и чувствовал, как его щеки начинают гореть. Письмо действительно было главным образом о нем. Отец обижался, что Егор ничего не пишет о своей учебе в ремесленном и вообще не рассказывает о своей жизни. Может быть, плохо учится и плохо работает, да просто стыдится писать об этом? Он спрашивал у жены адрес училища, чтобы написать письмо директору и попросить его рассказать об успехах сына. С завистью рассказывал он о письмах, которые получает из колхоза его сосед по койке, сержант Круглов. Дочка Круглова, ученица седьмого класса, пишет ему, что учится только на пятерки да еще и в колхозе работает. А у лейтенанта Зяблина, тоже танкиста, сынишка работает на заводе токарем; его портрет все время на Доске почета, получил уже не одну премию.

— Прочитал? — спросила Анна Кузьминична.

— Прочитал.

— Вот и напиши ему, порадуй. Пускай и он почитает своим товарищам.

— Сегодня же напишу, — ответил Егор, зная, что ни сегодня, ни завтра не напишет отцу, так как писать было не о чем. Не писать же, в самом деле, в госпиталь, что сбежал из училища!

— Маманя, а где работают Максимка Ивкин да Сережка Тюпакин?

— Дружков вспомнил, не позабыл! Они тоже про тебя частенько спрашивают. Максим конюшит, подручным у дедушки Кузьмы. Дедушка хвалит его — не нахвалится. Говорит, такой работяга, десятерых за него одного не надо. Сам недоспит, недоест, а за конем доглядит. А Сережка Тюпакин трактористом стал. Курсы окончил. Одним словом, и твои дружки тоже на хорошей дороге, в люди вышли. Хорошо, что и ты, Горушка, не отстал от других.

Анне Кузьминичне нельзя было долго оставаться дома, и она, рассказав сыну, где и что достать, если захочет поесть, пообещала прийти вечером пораньше и ушла.

Едва Анна Кузьминична скрылась за воротами, во двор вошла Катюша. Как человек, часто бывавший в доме. она, не стучась, прошла через сени в комнату. Девушка была немного смущена, но улыбалась и весело смотрела на Егора.

— Здравствуй!

— Здравствуй, — ответил Егор.

— Что так глядишь — не узнаешь?

— Это ты, Катька? — удивленно спросил Егор. — А я спервоначалу и не узнал. Ты вон какая стала…

— Какая?

— На себя совсем не похожа. Узнать трудно.

Узнать ее было, действительно, нелегко. Летом, когда Егор приезжал в отпуск, она была щупленькой, маленькой, а за последние месяцы так выросла, пополнела и похорошела, что, казалось, ничего общего в ней не осталось с той Катей, которую Егор видел летом.

Она стояла у порога и была довольна впечатлением, которое произвела на Егора; а он не знал, как себя вести дальше, о чем говорить с ней, чувствовал себя неловко и, набычившись, молчал.

— Ты чего? — наконец спросил он.

— Что — «чего»?

— Пришла чего?

— А я к тете Анне пришла.

Не дождавшись приглашения, Катя прошла в горницу. И только когда она села на стул, Егор нашел слова для продолжения разговора:

— Ее дома нет. Ушла уже на метефе.

Катя лукаво рассмеялась и, чуть приподняв голову, сказала:

— А я знаю.

— Чего знаешь?

— Что тетя Анна ушла. Я в окно видела.

— Если видела, так нечего было и приходить.

— Ох, нечего! А может, я тебя пришла посмотреть?

— Чего я тебе — карточка?

— Может, и карточка! — Она расхохоталась и опрометью выбежала из комнаты.

Егор кинулся к окну и увидел мелькнувшую пуховую шаль и синюю телогрейку.

«Вот, черт, какая стала! — подумал Егор. — Летом, когда приходила к матери помочь огород поливать, все смотрела молча, слова было не услышать. Да к сторонке жалась, словно боялась, что ее заметят. А теперь гляди ты! Смелая. И веселая. И вроде красивая стала».

Вечером первым вернулся с работы дедушка Кузьма, отец Анны Кузьминичны. Он уже знал о приезде внука и был очень обрадован, по со свойственной ему последовательностью сразу же начал внимательно расспрашивать Егора: почему пустили в отпуск, кто и какие наставления давал перед дорогой, получил ли внучек денег на билет и сколько именно, и вообще задавал такие вопросы, которые казались Егору неуместными. Но Егор не терялся — он рассказывал об отпуске деду не первому; отвечал не спеша, резонно, и старик поверил, что внук действительно приехал в отпуск.

Одно вызвало у дедушки Кузьмы сомнение: у Егора не было на руках бумажки об отпуске. Но Егор убедил старика, что такие бумажки совсем необязательны, что они выдаются не ученикам, а только рабочим.

После ужина за Егором зашли его бывшие приятели — Максим Ивкин и Сергей Тюпакин. Хотя матери и не хотелось, чтобы в первый же вечер Егор куда-то ушел, по ребята уговорили ее, и Егор стал собираться. Анна Кузьминична посоветовала сыну вместо форменной шинели надеть полушубок, но Максим и Сергей в один голос запротестовали, доказывая, что полушубки носят все колхозные ребята, а вот шинель — только один Егор. Максим и Сергей по очереди примерили шинель и в один голос заявили, что лучше одежды и не придумаешь.

Перекинув ремень гармони через плечо и пообещав матери скоро вернуться домой, Егор ушел в избу-читальню. Там ему очень обрадовались и усадили па самое видное место. Знакомые и незнакомые ребята и девушки, войдя в комнату, прежде всего подходили к нему и здоровались за руку. Почти все девушки обращались к Егору на «вы». Ребята старались сесть поближе, заговаривали с ним, протягивали кисеты с самосадом, предлагали выйти покурить.

Таким почетом и вниманием, как в этот вечер, Егор не пользовался еще никогда.

Вокруг него все время вертелись несколько парнишек. Выбрав удобную минуту, они засыпали его вопросами:

— В чем плавят чугун?

— Егор, когда льют чугун, он какой — совсем жидкий? Как вода или, может, как сметана?

— Когда нужно лить — чугун носят или он сам течет?

— А страшно лить горячий чугун?

— Он совсем красный или малость беловатый?

— От чугуна пожары бывают?

— В городе трудно стать ударником?

— Сталь у вас тоже делают?

— А почему не делают стали?

— Всем передовикам дают отпуск или только самым лучшим?

На вопросы о городе Егор отвечал неохотно: Чем больше ему приходилось говорить о своем отпуске, тем тревожнее становилось на сердце. Куда было бы лучше, если бы никто не спрашивал, почему он дома. Играя старательно на гармошке, Егор пытался казаться веселым, разговаривал и смеялся, но иногда смеялся невпопад, когда не было причины даже для улыбки.

Совсем неожиданно Егор увидел в дальнем углу читальни Катюшу Серикову. Она сидела среди подруг и время от времени поглядывала в его сторону. А когда он поднялся и сказал, что пора домой, она тут же выскользнула из комнаты, спустилась с крылечка и пошла не спеша, словно поджидая его. Она была уверена, что Егор обязательно догонит и они вместе пойдут домой. Но Егора вызвались провожать ребята. Катя свернула в сторону и пошла домой одна.

Егору было чрезвычайно приятно, что товарищи обращаются с ним, как с заслуженным человеком, как с почетным гостем, но в то же время становилось страшно: ведь он знал то. чего не знали другие. Он понимал, что рано или поздно в колхозе все равно узнают правду о нем, и боялся думать, как после этого станут относиться к нему знакомые.

Ему было ясно: тогда всё будет совсем не так, как было сегодня.

Он решил оставаться на положении гостя еще два-три дня, а там попросить председателя колхоза дать ему работу и сразу же начать работать так, чтобы все заговорили о нем, как о самом старательном и добросовестном. Егор был уверен, что в колхоз его возьмут с радостью.

На Южном Урале март считается самым непостоянным месяцем, каждый мартовский день может преподнести неожиданность. Так случилось и теперь: накануне вечером еще был сильный мороз и бушевала пурга, такая пурга, что света белого не видно, снежными сугробами перехватило все тропы и дороги, а на следующий день небо засияло весенней голубизной, весело пригрело солнце, с крыш сначала закапало, а потом залепетали, зажурчали тоненькие, трепетные струйки.

Незадолго до конца смены мастера Селезнева вызвали к директору училища. Уходя, он наказал Мазаю составить сводку о выработке группы за смену и предупредил, чтобы ребята подождали его, если вдруг он задержится в дирекции и не вернется до перерыва.

Прогудел гудок, а Селезнева не было.

К литейному цеху подошла Наташа Сибирцева. Это была рослая, лет семнадцати девушка со строгим, задумчивым лицом и внимательными, широко открытыми черными глазами. Она заглянула в окно, постучала в него и стала знаками вызывать к себе Олю. Дверь быстро распахнулась, и из цеха выбежала Оля. Она взглянула на солнце, зажмурилась, слегка поежилась и, довольная, негромко рассмеялась:

— Какой сегодня день! Наташка, день-то! Солнце прямо по-весеннему светит. А пригревает как!

Наташа удивленно оглянулась вокруг и, убедившись, что все обстоит именно так, как говорит Оля, сказала спокойно и вразумительно:

— Да, день действительно хороший. Это потому, что зима кончается. Теперь вот-вот весна нагрянет.

— Нагрянет? Она уже нагрянула!

Оля долго еще восторженно приглядывалась ко всему, радостно похохатывала, словно мурлыкала, и даже немного приплясывала. Потом стремительно бросилась к Наташе, обвила ее руками и завертела на месте:

— Наташа, Наташа, ты подумай! Нет, ты только подумай! Вчера был морозище, буранище, страшилище, а сегодня — вдруг весна. Да какая весна — настоящая!

И, так же быстро отпустив Наташу, Оля вытянула вперед руки, чуть откинула назад голову и запела:

Если бы сейчас кто-нибудь спросил Олю, где и когда она слышала эту песню и какие в ней дальше слова, она бы только пожала плечами. Она пела «Веснянку» потому, что и слова и мотив этой песни отвечали ее душевному состоянию.

Наташа ласково смотрела на Олю, любуясь веселостью и хорошей радостью подруги, но сама словно и не видела того, что привело Олю в бурный восторг. Наконец это заметила Оля. Лицо ее мгновенно преобразилось, веселости как не бывало. Внимательно посмотрев на подругу, она с тревогой спросила:

— Наташа, ты чего такая? И не пойму даже — или задумчивая, или печальная…

— Я? Нет, так просто. У меня сейчас, Оля, такое настроение… Нет, нет, не настроение. На настроение можно не обращать внимания, как на любую ерунду… Со мной что-то другое. Понимаешь, у меня в голове столько мыслей, будто даже одна другую задевает. И на душе тревожно-тревожно. Я себе места не нахожу.

— Наташа, а ты не заболела?

— Я? Нет, не заболела. Вот послушай. Сегодня воспитатель Иван Семенович дал мне свежий номер «Комсомольской правды»… Я прочитала газету, и знаешь, Оля..

— Теперь все понятно. Все ясно. Ты нашла что-нибудь интересное в газете и разволновалась. Ага?

— Не шути, Оля. Ты понимаешь, там такое напечатано — читать спокойно нельзя.

Наташе не везло. Только она собралась рассказать Оле о прочитанном и та уже была готова слушать, но тут подбежала Надя, третья подруга из «неразлучной тройки», как их называли в училище. Ростом она была чуть повыше Оли, немного полнее и, может быть, не так подвижна. Надя бежала, помахивая ушанкой, а ее почти белые волосы рассыпались по плечам и, как пенистая волна, трепетали на ветру.

— Надька, прикрой свой ураган, голову простудишь! — крикнула Оля.

Надя состроила капризную рожицу и небрежно набросила ушанку па голову. Она мечтала стать актрисой и представляла себе, что каждая актриса должна держаться необычно, не так, как все. Поэтому-то Надя и выглядела иногда позёркой. Разговаривая с подругами, иной раз она принимала такую неестественную позу, что вызывала искренний смех, который, кстати сказать, никогда не обижал ее, так как по натуре своей она была очень добродушна. В повседневной жизни, когда на нее не".находило», как определяли Оля и Наташа Надино позерство, Надя была жизнерадостной хохотушкой. Она много думала и говорила о сцене и считала, что рано или поздно будет выступать в настоящем театре. А пока что играла первые роли в драмкружке училища, и играла не без успеха. Надя любила рассказывать подругам всевозможные истории из жизни известных актеров и актрис. А когда ее спрашивали, откуда она знает такие подробности, Надя обычно широко раскрывала свои голубые глаза и удивленно пожимала плечами:

«Да ведь об этом все знают! Любого актера спросите. Вот пойдите в наш драмтеатр — каждый скажет».

Никто, конечно, не пытался наводить у актеров справки и никто не подозревал, что автор этих историй сама Надя.

Она любила поговорить о нарядах, поспорить о красивом. В ней как будто бы жили две Нади: одна простая и душевная — Надя, которую подруги полюбили еще в детском доме; а вторая — кокетка и модница, воображаемая актриса. Но все-таки наиболее прочное место в ней занимала Надя — не актриса.

— Девочки, — обратилась к подругам Надя, картинно изогнув руки, словно балерина, готовая выпорхнуть на сцену, — приглашаю скорее в душевую! Раньше других помоемся — скорее попадем в столовую. А то можем опоздать, и тогда целый час пропадет. Целый час!

— Надька, лебедь ты мой умирающий! — взмолилась Оля. — Я никак не могу. Нашего мастера в контору вызвали. Он просил подождать, если задержится. А разве мы своего батьку обидим, не послушаем? Да он скоро придет. Подождите, девочки, ладно? Впрочем, сегодня и два часа можно на солнышке прождать.

Надя недовольно сжала губы:

— Ну, была охота!

— Да немножко, чуть-чуть. Сядем. Минут пять — десять, ладно?

— Конечно, ладно, — ответила Наташа. — Давайте дождемся. Торопиться нам особенно некуда.

Надя как бы нехотя согласилась, уселась на ручке лебедки и уже больше для вида сказала:

— Девочки, ну нельзя же… время все-таки пропадает. Просто так, ни из-за чего.

Оля вдруг захлопала в ладоши, потом схватилась за голову:

— Ой, девочки, совсем забыла! Ну до чего же у меня память плохая! Думала, как только увижусь с вами, сразу скажу — и позабыла. Какая я после этого подруга! Такая интересная новость, а я молчок!

— Конечно, никакая ты не подруга, я тебе давно об этом говорю, — сказала Надя безразличным гоном, но не выдержала позу и затараторила: — Правда что-нибудь интересное? Да? Говори, говори скорее!

Оля тоном, полным таинственности, начала рассказывать:

— В нашу группу новый мальчишка пришел, из другого ремесленного перевели, из Сергеевки. Если бы ты, Надя, посмотрела, какой! Высокий! Ну, не то чтобы уж очень высокий — в норме. Волосы русые, лицо белое, а глаза, знаешь, Наташа, голубые! Да-да! Да еще чуть синеватые…

— Ах ты мой си-не-гла-зенький! — нараспев проговорила Надя. — Где он? Покажи мне! Немедленно покажи! Иначе обедать сейчас уйду. Вот даю слово!

— Покажу. Насмотришься еще — никуда не денется. Да ты только не перебивай, дай до конца рассказать.

— А если мне интересно!

— Нет, Надя, так нельзя! У тебя такая глупая привычка — прерывать. Человек только начнет рассказывать, а ты — пожалуйста, обязательно вмешаешься.

— Ну, уж если и ты, Наташа, делаешь замечание, то я сдаюсь… Продолжай, Оля. Я буду как рыба.

— Так вот, девочки: я сегодня в его сторону всю смену поглядывала. А ребята наши злятся, ругаются, особенно Мазай. Ух, кажется, съел бы его глазами, а на меня даже трамбовкой замахнулся. Они с Васькой не поладили, не любят друг друга. А знаете почему? Вот слушайте. Позавчера в общежитии Васька к новенькому приставать стал, а тот его избил. Да-да! И здорово избил. Вот даю слово!

Надя даже руками всплеснула:

— Мазая побил? Да что ты?

— Ага. Как миленького. Повалил на пол и всыпал.

— Мазая же все ребята в училище боятся.

— В том-то и дело — все боятся, а этот не побоялся. А так, видать, парнишка тихий, застенчивый. Сегодня за всю смену ни с кем ни слова. Я смотрю на него и смотрю, а он заметил, покраснел и отвернулся. Вот Ваську не заставишь покраснеть. Ни за что! Васька — орел!

— А из-за чего же они подрались? — заинтересовалась Надя. — Не слышала?

— Тут большое дело. Целая история. Егора Бакланова из нашей группы вы хорошо знаете. Еще под Новый год его пироги да сдобнушки в общежитии ели. Помните?

— Конечно, помним. Как же! Ребята его Бакланом зовут.

— Вот-вот, из-за него все и вышло. В последнее время Бакланов совсем плохо работал. До того докатился, что даже в цех не пришел. Вот ребята и решили проучить, а этот, новенький, вступился за него. И, конечно, напрасно он это сделал, потому что и вчера и сегодня Баклан ни в цех, ни в класс не приходил. А сегодня даже не ночевал в общежитии. У нас все ребята уверены, что Бакланов сбежал. Но неизвестно куда. В общем, говорят, его начали искать…

Наташа прервала рассказ восклицанием:

— А я не верю!

— Чему не веришь? — удивилась Оля.

— Что Бакланов сбежал. Это же подлость! Понимаете, девочки, самая настоящая подлость!

— Вот вам и пожалуйста: Наташа рассердилась! — Надя картинно развела руками. — А сердиться не из-за чего, ведь Ольга не сказала, что побег — благородный поступок. Не сказала? Конечно, подлость, всем известно, а не только тебе, Наташенька! Но он, может, и не сбежал! Кто знает! Может, что-нибудь случилось с парнем. Вполне возможно.

— Нет, сбежал, — сказала Оля. — Правда. Говорят, вчера проснулись утром, а Егора уже нет. Даже сундучок свой бросил. Ясно, сбежал. В общем, ручаться за него нечего.

— Конечно. Разные люди бывают, — согласилась Надя.

А Оля вдруг переменила тон на игриво-веселый, схватила за руки обеих девочек и потащила к окну:

— Идемте! Новенького посмотрите.

Надя пошла без сопротивления, даже с видимым удовольствием, а Наташа стала упираться и рассердилась:

— Пусти, Оля, нехорошо! Я не пойду. Да пусти же!

Она с силой рванула руку и отошла в сторону, а Надю Оля подвела к самому окну:

— Смотри, вот он, прямо перед окном, формует. Видишь? Опоку набивает. И ни на кого не смотрит. Видишь?

— Вижу, — не спеша ответила Надя. — Ничего в нем особенного. Как и все мальчишки. А я, дура, послушала тебя… Думала, и вправду красавец невиданный. Давай отойдем от окна, а то заметит — загордится, скажет — девчонки липнут. Все они одинаковые. И хвастуны и зазнайки. Терпеть не могу!.. — И, уже забыв о Жутаеве, Надя зашептала: — Вот я вчера познакомилась с парнишкой — никакого сравнения! Просто небо и земля.

Оля широко открыла глаза.

— Ты — познакомилась? — спросила она. — Где?

— В городе. Совершенно случайно, даже ничего не думала. Суворовец, в старшем классе учится.

— Ты слышишь, Наташа, Надька познакомилась и молчит!.. Ты хоть расскажи, как знакомилась.

— Не я знакомилась, а он со мной знакомился. Иду, значит, по Советской улице, а сзади два суворовца, и слышу — про меня всё говорят, да громко, чтоб я слышала. Одним словом, хвалят. А я делаю вид, что никакого внимания. И вдруг поскользнулась — да как растянусь! Они оба под руки меня схватили, подняли… ну, и познакомились. Второй тут же ушел, а этот до самого училища проводил. Такой культурный, такой разговорчивый — одним словом, суворовец. Он тебя, Оля, знает.

— Откуда?

— Говорит, на катке катались вместе.

— Может, и катались, разве всех упомнишь…

— А он помнит, даже привет просил передать.

— Отдай ему обратно, да прибавь, что таких приветов — между прочим, с попутным ветром — я не собирала, не собираю и собирать не буду.

— Такой грубости я, конечно, ему не передам. Если бы ты знала, какой он парень!

— Напрасно стараешься расхваливать его, — вмешалась в разговор Наташа. — Чтобы так говорить о человеке, надо узнать его, а не так, как ты: разок побеседовала — и ну хвалить!

Оля поддержала Наташу:

— У тебя, Надя, между прочим, есть такая, знаешь, черта в характере — торопиться с выводами. Не успела еще разобраться как следует, а ярлычок готов. Да-да! И не возражай.

— А я не возражаю. Со стороны виднее.

Надя надула губы и отвернулась.

Наташа спросила:

— Оля, так ты говоришь, новенький сейчас работает?

— Да, формует.

— Но ведь перерыв! Наша смена свои часы отработала.

— А чего ты ко мне придираешься? Пойди у него спроси.

Наташа решительно подошла к окну, быстро посмотрела в него и отошла.

— А вы знаете, девочки, он и вправду молодец! Молодец! Вы видели? Все мальчишки собрались у печки, разговаривают, смеются, и, видно, ничего дельного, а он работает. Значит, не хочет зря время терять. Молодец! Вот тут, кроме хорошего, ничего не скажешь. Сразу заметно — не лентяй.

Надя хитровато улыбнулась:

— Слышишь, Ольга, меня только что отчитывала, а сама — пожалуйста: один раз глянула на человека, да и то сквозь окошко, а хвалит — не нахвалится.

— А я не очень-то и хвалю его. Ясно? Говорю об одном поступке. Разве такое осудишь?

— Тебе нравится? Ну, и хвали! А мне не нравится. Да ну их всех! Много чести будет из-за них спорить. Верно, Ольга? Я вот о чем, девочки, думаю. Обещал нам этот самый местком ордера на ситец. А где они? Обещал, да рук ие выпускал! Вот что: давайте, девчонки, поговорим с ним. А что, в самом деле? Не полагается — не обещай, а полагается — отдай.

Оля недовольно сжала губы:

— Можешь говорить одна, мы с Наташей уполномачиваем. Только, по-моему, спешить не к чему, никуда наш ситец не денется. Позже получишь — дольше новым будет.

Надя возмутилась:

— Ох, и чудная ты, Ольга! Первое мая подходит. Пока есть еще время, я себе хотела сшить новое платье. Модное. На одной артистке видела.

— Ситцевое? — с чуть заметной усмешкой спросила Оля.

— Ну, не совсем ситцевое… Только я тебе должна сказать, что дело не в материале, а в фасоне. Вот я видела на одной артистке, фамилию не помню…

— Хватит, Надя! — остановила ее Оля. — Ей-богу, хватит. Как только тебе не надоест об этом!

Надя вздохнула, чуть пожала плечами:

— Я же мечтаю.

— Ну и мечты у тебя! Уж очень ситцевые! — рассмеялась Оля. — А впрочем, если нравится — мечтай. Только не вслух, а про себя, а то боюсь — зевота меня замучит. Но скажу тебе, Надя, что я, например, о модных платьях не мечтаю и свою форму ни на какие тряпки не променяю.

— Ну, и не меняй, пожалуйста, никто не заставляет! Тебе хорошо так говорить — тебе форма идет, у тебя фигура хорошая, а я в форме, как верблюд в сарафане.

— И неправда, не выдумывай! — запротестовала Оля. — Не понимаю, зачем человеку наговаривать на себя!

— Ну, я просто пошутила, — тут же сдалась Надя. — Мне форма тоже нравится, но платья я все-таки люблю. Представь себе ситчик — чуть голубое поле…

— Ой, девочки! Вот послушайте меня, — вмешалась Наташа. — Сижу я сейчас, слушаю этот разговор и думаю: какие же мы… ну, как бы это сказать… плохие. Да-да, плохие!

— Это почему же плохие? — возмутилась. Оля. — Интересно, с каким это умным человеком ты советовалась? Почему мы плохие? Ну?

Надя резко повернулась к подругам и уставилась на Наташу широко открытыми глазами:

— Действительно, лучшего не могла придумать! Сказала, словно год трудилась. Головой день и ночь работала, зато и выдумала. Натощак и не поймешь, что к чему…

— Нет, девочки, нет! — возразила Наташа. — Я не выдумала. Прочитала я в «Комсомольской правде» отрывок про одну девушку. Уля Громова ее звали. Комсомолка. Вот девушка была! Понимаете, фашисты город заняли, а она вместе с другими девчонками и ребятами… — Наташа, словно ей не хватало воздуха, вздохнула всей грудью. — Что они делали! Гитлеровцы их как огня боялись. А когда поймали Улю — мучили. Как ее мучили! Но она ни слова! Казнили ее…

Наташа вздохнула, снова задумалась и уставилась неподвижным взглядом в одну точку. На глазах ее навернулись слезы. Оля прервала молчание.

— Ну и что же? Что из этого? — немного вызывающе спросила она.

— А то, что Громова совсем не такая была, как мы.

— Почему не такая? — Оля чуть прищурила глаза, вдруг ставшие пронзительными и колючими. — Она хлеб не такой ела, как мы? Воду пила другую? Да? Или не таким воздухом дышала? А? Я не пойму, почему мы показались тебе плохими. А ты разве поклонилась бы врагам? Разве ты стала бы разговаривать с ними? Разве пошла бы работать на них?

Наташа возмущенно воскликнула:

— Оля!

Но Оля все так же горячо продолжала доказывать:

— И я нет! И Надька! Никогда! Ты думаешь, если Надька балерину из себя корчит да про Ермолову разные небылицы рассказывает, так она хуже других? Извините! Да, может, эта самая Громова не такие еще фокусы показывала, а когда настало время — все увидели, что она за человек. Вот так и Надька. И я тоже. Да ты возьми все наше училище — ни одного не найдешь, чтобы был другим, не таким, как мы все! Я вот клянусь, и это правда: все шутят, дурачатся… может, даже и похулиганят, но если потребуется, каждый выполнит любое задание, какое будет приказано. Даю слово! Тебя или меня, да любого — кого хочешь из наших ребят возьми — можно изрезать на куски, потому что сила силу ломит, по переделать нас — шалишь, нет такой силы! Да-да! В общем, ты дашь мне газету, я почитаю вечером.

— Потом мне. Ладно? — попросила Надя.

— Газета не моя, — сказала Наташа, — она у воспитателя. Все просят у него, из рук рвут… Он сказал, что сегодня вечером в клубе в девять часов состоится громкая читка. Сам воспитатель вслух читать будет…

Из цеха вышел Сергей. Увидев оживленно беседующих девочек, он неслышно подкрался к ним и крикнул громовым голосом:

— Игра в пятнашки!

Они испугались, завизжали, закричали. Сергей хлопнул Олю по плечу:

— Ольга с пятном!

Оля кинулась за ним, чтобы отдать «пятно», но он бегал быстро, и догнать его было нелегко. Вдруг Сергей повернул к лестнице вагранки и взбежал на загрузочную площадку. Оля обрадовалась — на площадку вела только одна лестница, и Сергею деваться было некуда.

— А, попался! — закричала она. — На площадке думаешь спастись? Надя, давай скорее сюда! Поймаем, натолкаем снегу за воротник. Пускай малость поежится.

Но Надя сделала рукой величественный жест, потом так быстро и ловко завертелась на одной ноге, что юбочка на ней вздулась и замелькала, словно колесо.

— Как же, нужно мне с ним связываться! — сказала она, вдруг остановившись. — Только об этом и мечтаю! У наших мальчишек нет ничего в голове, кроме озорства.

А в это время Сергей метался по площадке, стараясь увильнуть от Оли. Он хотел обмануть ее и по лестнице сбежать вниз.

Но Оля преградила путь. Тогда он разбежался и прыгнул вниз. Надя вздрогнула, выбросила вперед руки, словно хотела поймать его, как мяч, и закричала:

— Ты что, дурень, делаешь? Убиться можно!

Сергей растянулся на снегу и тут же поднялся.

— Не убился! — смеясь, ответил он. — Смелого пуля боится, смелого штык не берет.

Пока он отряхивался от снега, Оля успела сбежать по лестнице и во весь дух мчалась к Сергею.

А он вдруг переменил тактику: схватил ком тающего снега, ринулся навстречу, поймал Олю и пытался натереть ей щеки снегом. Оля отчаянно отбивалась, визжала и безудержно хохотала.

— Наташа! Наташа! — кричала она. — На подмогу, на подмогу! Наташа! Скорее сюда, он, скорее! Надя! Он же меня заморозить хочет! Девчонки, я уже вся мокрая, как мочалка в бане!

Наташа поколебалась было, потом широко улыбнулась, схватила горсть снега и бросилась к борющимся. За ней, тоже со снегом в руке, — Надя. Положение Сергея стало безвыходным.

— Вот тебе, вот тебе, вот тебе! — приговаривала Наташа, бросая в него снег.

— Правильно, Наташа, правильно! Хватайте, девчата! — командовала Оля. — Повалим…

И не успел Сережа опомниться, как девушки повалили его на рыхлый снег.

— За воротник толкай, за воротник! — кричала Оля и силилась затолкать ему за воротник телогрейки снежный ком.

Чувствуя, что одному с тремя не справиться, Сергей перестал сопротивляться, только старательно закрывал ладонями шею и жалобно сквозь смех уговаривал:

— Стойте! Бросьте! Не надо за воротник — холодно! Пожалейте живого человека!

— Ага, запищал, герой! — торжествовала Наташа, энергично натирая ему щеки снегом.

— Пустите!.. А то караул закричу! — хохоча, выкрикивал Сережа. — На весь двор кричать буду!

— Называй тетями, — потребовала Оля, — тогда пустим. Называй! А не будешь — в ледышку превратим.

— Бабы-яги, пустите! — крикнул Сергей и сделал отчаянную попытку вырваться.

Но девушки держали его крепко.

— Ладно, девчонки, хватит! Он же замерз, — сказала Надя. — И так навсегда запомнит.

— А тебе жалко стало? — пошутила Оля.

Из цеха вышел Васька Мазай. Увидев свалку, он весело присвистнул и закричал в дверь:

— Колька! Ребята! Сюда! Девчонки Сережку поймали! Тут прямо детский крик на лужайке!

Услышав голос Мазая, Оля обернулась и увидела, что из двери цеха выбегают мальчишки.

— Девчата, бежим скорее! — скомандовала она и бросилась в сторону.

За ней — Наташа и Надя.

Весь в снегу, Сергей побежал за девушками, а чуть поодаль бежали Мазай и другие мальчишки. На широком дворе девчата рассыпались в разные стороны. Оля свернула за водонапорную колонку, решив обогнуть ее и повернуть к цеху. Оглянулась и увидела, что за ней гонится Мазай. Устав во время возни с Сергеем, она сейчас запыхалась, но все же напрягала все силы, чтобы уйти от Мазая.

Колонка осталась позади, Оля помчалась к цеху. По топоту ног позади себя она угадала, что Мазай настигает ее и вот-вот схватит. Добежав до лебедки, она решила использовать одно из правил игры в пятнашки: присела на лебедку и крикнула:

— Заветное место, заветное место!

По этому правилу человека, заявившего, что он на «заветном месте», нельзя ни ловить, ни «пятнать».

Мазай, тяжело дыша, подошел к ней и насмешливо заговорил:

— Эх ты, тоже мне героиня! Чуть что — сразу вопит: «заветное место», «заветное место»! Забоялась?.. Конечно, забоялась. А все хвастает: «я» да «я».

А Оля задористо смеялась и твердила:

— И не забоялась, вот нисколечко не забоялась! Просто не хочу, чтоб ты поймал. А кого бояться? Ну скажи — кого бояться? Некого. Ио Сережку мы все ж таки засолили. Засолили! Эх, засолили!

Увидев, что Надя и Наташа тоже на «заветном месте», она закричала им:

— Наташа! Надя! Не сходите с заветного места, сидите хоть до ночи… Не уйдут? Уйдут, надоест им ждать.

А Мазай крикнул ребятам:

— Сережка, не уходите! Они скоро в столовую пойдут. Дожидайтесь и никуда ни на шаг.

Он присел на лебедку рядом с Олей и примирительным тоном сказал:

— Да ты, Ольга, не бойся — не трону. Вот даю слово. Не веришь? Я знаешь насчет чего? Пойдем завтра в кино?

— В кино? — удивилась Оля. — А почему ты вдруг заговорил о кино?

— Потому, что картина хорошая.

— Какая?

— «Семеро смелых». В «Октябре». Пойдем?

Оля задумалась.

Мазай подождал ответа и грубовато, не глядя на Олю, спросил:

— Ну, чего думаешь?

— Билетов не достать. На хорошую картину всегда трудно достать билет.

— Васька Жабин поможет. Обещал. У него сестра в «Октябре» работает. Ои для своей группы будет брать — я и договорюсь: возьмет два лишних.

Оля пристально посмотрела па него и, сделав удивленное лицо, спросила:

— А почему только два, а не для всей группы?

Мазай недовольно нахмурил брови — видимо, этот вопрос ему не понравился:

— «Почему, почему»! Приглашаю тебя в кино — и весь разговор. А нам и двух достаточно.

Делая вид, что смотрит куда-то вниз, она, чуть прищурившись, хитровато взглянула на Мазая и спросила наивным тоном:

— Как барышню приглашаешь? Ага?

— При чем тут барышня! Деньги мои?

— Твои.

— Ну вот. Кого хочу, того и приглашаю. И никакая не барышня. Могу выйти за ворота и любого позвать. Верно говорю?

— Подумаешь, важность какая — деньги! А может, не каждый еще и пойдет, если ты приглашаешь.

Мазай удивился:

— А почему не пойдет? Пойдет! Ты ведь пойдешь?

— Как раз и не угадал. Не пойду.

— Не пойдешь?!

— Не пойду.

Как только Мазай заговорил о кино, Оля решила пойти с ним, но сейчас ее возмутила самоуверенность Васьки, и она отказалась. Мазай даже растерялся и не вдруг нашелся, что ответить. Он что-то промычал, взглянул исподлобья на Олю и наконец сказал:

— Небось с Жабиным ходила.

— С Жабиным? А ты откуда знаешь?

— Знаю. И лучше не вертись, ребята видели… Ходила?

— Ходила! — вызывающе ответила Оля и вдруг громко и заливисто рассмеялась. — Жабин знаешь какой? Как настоящий кавалер.

Она спрыгнула с лебедки и, чуть отставив левую ногу, приосанилась, изображая Жабина:

— «Олечка, разрешите юноше пригласить вас в кино! Разрешите быть вашим кавалером! Разрешите взять вас под ручку! Не хотите ли попить морсу?»

— Это Жабин так рассыпался? — хмуро спросил Мазай.

— Да, юноша Жабин. Вот пошла с ним в кино и дала себе слово: никогда больше с мальчишками не ходить. Никогда! И мое слово — твердое. Вот! Только с девчонками буду ходить или когда всей группой. Ясно?

— А почему?

— Все потому.

— Нет, ты скажи, — допытывался Мазай.

— Много будешь знать — скоро постареешь.

— Не скажешь?

— Почему не сказать? Скажу. С ним идешь, как с человеком, как с товарищем, а он начинает кавалерничать. Нужно мне это! Даже вспоминать противно!

— Ну, погоди! Я до него доберусь! Я ему кости посчитаю!

— Не трудитесь, товарищ староста, — насмешливо сказала Оля, — без вашей помощи обойдусь. Я его так отбрила, что забыл кавалерничать.

— А за что? Обидел он? А? За что? — горячо спросил Мазай и схватил Олю за руку.

— Пусти, руку сломаешь! Вот как раз за это самое.

Языком болтай, а рукам воли не давай! Тоже мне, защитник нашелся! Сказала — пусти! Ну!

Оля резким рывком освободила руку. Там, где цепко держали пальцы Мазая, осталась саднящая боль. Оля погладила ноющее место.

— Медведь — вот ты кто! Разве так можно? Рука вся посинела. Тоже, нашел где силу показывать!

Ее начало разбирать зло на Мазая: обращается грубо, словно с вещью, и еще набивается в защитники. Она его об этом не просила и просить не будет. Без Мазая обойдется. Да и вообще ей не нужно никаких защитников. Подумаешь!

— С чего это тебе вдруг захотелось Жабину кости посчитать? Ведь он не с тобой в кино ходил, а со мной! Я тебя не просила, чтобы ты надо мной шефствовал. Понятно?

Лицо Мазая стало пунцовым. Он уперся взглядом в землю и ботинком начал усердно расчищать перед собой снег.

«Ага! Злится», — подумала Оля и продолжала:

— Вообще ты много бахвалишься. «Я да я!» А получается не всегда так, как нахвастаешь.

Мазай сверкнул глазами, но промолчал.

— Говорят, что позавчера вечером ты кому-то в общежитии, в своей комнате, всыпать хотел, а попало тебе, да так, что еле ноги унес.

Она задела Мазая за самое больное, что уже второй день не давало ему покоя.

— Ну, это не твое дело! И мы еще посмотрим, кто унесет, кто нет, — пробурчал он.

А Оля язвительно продолжала:

— Может, это все неправда? Наплел кто-нибудь? Бывает же так, что люди обознаются. А только, говорят, позавчера видели и слышали, как один моряк, на тебя похожий, по ошибке вместо полундры во весь голос «караул» закричал.

Мазай встрепенулся, вздрогнул и, шагнув к Оле, замахнулся кулаком:

— Ну… ты… Нечего! Без уколов… а то…

Оля чуть побледнела, но не шелохнулась, только еще выше подняла голову и продолжала прежним насмешливым тоном:

— А то что? Ну? Что? Может, ударишь? Попробуй! А я новенького позову. Говорят, он заступается, всыпает хвастунам и задирам.

Будто зная, что о нем идет разговор, из цеха вышел Жутаев. Он оглянулся вокруг, выбирая местечко, где бы сесть, и пошел в сторону, к сложенным невысокими штабелями чушкам чугуна.

Мазай неприязненно следил за ним, пока тот не сел. Потом обернулся к Оле и негромко сказал:

— А что ж тут долго разговаривать… иди. Вон он.

Мазай решительным шагом отошел от Оли и крикнул ребятам, все еще не пускавшим Надю и Наташу:

— Эй, ребята! Колька, Сережка! Бросьте их, пускай идут. Айда все в цех, сводку заполню.

Насвистывая какой-то мотивчик и не глядя иа Олю, он неторопливо, вразвалку пошел к цеху. А Оля растерянно смотрела ему вслед. Такого конца она не ожидала. Как и раньше случалось, она просто хотела позлить Мазая, но на этот раз, видно, хватила через край и, как никогда, обидела его.

Оля крикнула ему вдогонку:

— А кино, Вася! Васька!

Но Мазай будто и не слышал.

Мимо пробежали ребята, и Сергей позвал:

— Пошли, Ольга. Мазай велел в цех идти.

— Я приду, — нехотя ответила она и снова села на лебедку.

Хорошее настроение исчезло. Оля сидела задумавшись. Нужно же было ссориться с Мазаем! И, главное, без всякой причины. Ведь он ничем не обидел ее, даже хотел повести в кино. Она сама начала высмеивать да вышучивать его. Он и рассердился. Характер у него такой— без огня вспыхивает. Ну, а кто не обидится, если начнут сыпать оскорбления? Оля ругала себя, называла свой характер жутким, и невозможным, и диким…

Подошла Наташа и присела рядом:

— Олечка, а мастера вашего все нет? Где же он у вас так долго?

Оля взглянула на нее пустыми глазами и безразлично ответила:

— Иди, Наташа. Что ты будешь ради меня время терять? Забирай Надю, и идите.

Удивленная, Наташа внимательно посмотрела на нее:

— Оля, что с тобой?

— Так, ничего.

— Ничего? А я, думаешь, не вижу?

— Правда ничего.

— Значит, не скажешь?

— С Васькой поругались.

— Вот тебе на! Из-за чего?

Задать вопрос легко, а вот как ответить па него… Оля и сама не знала, из-за чего поссорилась с Мазаем. Вдруг взгляд ее упал на Жутаева, все еще сидящего па чушках. Она почувствовала к нему новый прилив неприязни, зародившейся еще вчера, когда ребята сказали, что он избил Мазая.

— Вон из-за того белобрысого, — сказала Оля, кивнув в сторону Жутаева. — Я дразнить стала им, а Васька рассердился, повернулся и ушел.

— Ну, знаешь, Ольга, — возмутилась Наташа, — есть из-за чего расстраиваться! «Повернулся и ушел»! Подумаешь, беда какая! Я вообще зазнайку этого Мазая пе люблю. Он же грубиян. И удивляюсь, как ты можешь с таким дружить.

— Ну тебя, Наташка! — обиженно отмахнулась от нее Оля. — Ты какая-то словно деревянная, ничего не понимаешь!

— А что же здесь понимать? И понимать нечего, дело ясное.

— У тебя всегда все ясно.

— Конечно, ясно! «Повернулся и ушел»! Да разве хороший мальчишка так поступит? Никогда! А у Мазая это не первый раз. Он и с другими не лучше. А ты будто новость узнала и сразу же решила расстроиться. Ни к чему! Но ты тоже виновата — зачем было человека дразнить? У тебя это есть. А в общем, забудь об этом и поменьше встречайся с Мазаем.

Пропустив мимо ушей замечание Наташи, Оля решительно поднялась и со злостью предложила:

— Пошли к новенькому! — И, подчеркивая какой-то особый, скрытый смысл, закончила — По-зна-комишь-ся.

— Да ты с ума сошла! Еще что придумала? Ольга!

— Пойдем. Я его немного… пошпигую. За Ваську. Не пойдешь? Ну, сиди.

Не спеша, словно прогуливаясь, она пошла в сторону Жутаева, а возмущенная Наташа осталась на месте, не зная, что предпринять, чтобы удержать Олю от непродуманного, некрасивого поступка.

Жутаев сидел задумавшись. Целую смену он работал изо всех сил, стараясь заформовать не меньше деталей, чем делал в Сергеевне. Он заметил, что и Мазай и другие ребята сегодня работали старательнее, чем вчера. А Мазай спины не разгибал: видимо, решил догнать Жутаева. Сколько заформовал Мазай, Жутаев не знал, но сам перекрыл сергеевскую выработку и сделал пятьдесят деталей — больше нормы взрослого рабочего.

Выработка эта досталась Жутаеву нелегко: он очень устал. Ныли руки и ноги. Сохло во рту.

Увидев перед собой Олю, он смутился, суетливо встал, не зная, что делать, куда девать свои руки. В обществе девочек он вообще почти не бывал и смотрел на них, как на особые существа, с которыми и говорить надо по-особому и вести себя необычно. Он стеснялся девочек и избегал их. И вот теперь, стоя перед Олей один на один, он жалел, что вышел из цеха. Останься он в цехе — наверно, этой встречи не было бы.

А Оля немного помолчала, в упор рассматривая его, и спросила:

— Тебя как зовут?

— Б-борис, — ответил он, чуть заикаясь.

— Борис? Значит, Боря. А меня Оля. Давай познакомимся.

Он неловко пожал маленькую твердую руку и смутился еще больше. Оля уже успела умыться, его же рука была еще в черной формовочной земле.

— А ты почему все время один? И вчера и сегодня. Даже и не подойдешь к ребятам.

Он пожал плечами:

— Да… так… получилось.

А Оля подошла еще ближе.

— И в цехе один, ни с кем, и здесь вот один. Одному-то ведь, мне думается, бывает скучно.

— Да… ко-конечно.

— Ты заика? — спросила она таким наивным тоном, что нельзя было понять, искренность ли в нем или скрытая насмешка.

Жутаев недоуменно взглянул на Олю:

— Почему заика? Нет.

— Говоришь — тянешь, вот мне и показалось. Ты все-таки скажи, Боря, почему от ребят отделяешься? По-моему, нехорошо получается, если так. Верно?

Вопросы она задавала простые, но отвечать на них было нелегко. Односложный ответ ничего не даст, а отвечать этой почти незнакомой девочке пространно он не мог.

— Не… не познакомился еще. Я ведь только позавчера приехал и никого не знаю.

— А-а-а-а! Еще не познакомился. Значит, не успел еще?

— Не успел.

— А правду говорят, что ты уже подрался? Тут успел, ага?

— Случилась такая неприятность.

— Я слышала. В общежитии к тебе приставать начали, да?

— Не то чтобы приставали…

— Наши могут… Особенно Мазай.

— Одним словом, дело прошлое.

— Ты, кажется, очень тихий и хороший мальчик. А наши мальчишки и драчуны и вообще… Если они и дальше будут привязываться, ты не дружи с ними, а вечером или когда время свободное к нам приходи, к девочкам. Прямо в общежитие. Хороших мальчиков мы пускаем к себе в общежитие. Приходи смело, не бойся: девочки у нас не дерутся, они не тронут. Мы вечером в куклы играем. Ты, наверно, любишь играть в куклы? Интересно, правда?

Только сейчас Жутаев почувствовал в словах Оли насмешку и, закусив губу, отвернулся. Когда она подошла, он хоть и смутился, но и обрадовался — таким искренним и добрым был ее голос. Сейчас чувство тоскливой обиды охватило Жутаева, ему захотелось уйти прочь.

А Оля уже звала другую девочку:

— Наташа, иди скорее сюда!

Наташа в ужасе замахала руками, но Оля подбежала к ней:

— Ну иди, Наташа, познакомишься с Борей.

Она схватила Наташу за руку и потянула за собой.

— Пусти, — вырывая руку, шептала Наташа, — пусти, а то рассержусь и уйду и разговаривать с тобой больше не буду! Пусти! Как тебе не стыдно, Ольга!

Но Оля не отпускала ее, тащила изо всех сил и приговаривала:

— Да ты не бойся, он тихонький! Двух слов связать не может. Так себе, ни рыба ни мясо, и на мальчишку не похож — краснеет, заикается. Идем, не бойся.

Наташа наконец освободила руку и тут же убежала. Оля обернулась и отступила назад — перед ней стоял Жутаев. Он тяжело дышал, будто взбежал на пятый этаж. Это был уже не тот смущенный и растерянный парнишка, с которым она только что разговаривала. Сейчас это был гневный, волевой человек со смелым и прямым взглядом. Оля даже удивилась, увидя его таким.

Жутаеву хотелось наговорить ей резких и оскорбительных слов, и он с трудом сдерживал себя:

— Как… как… вы можете вести себя так… некрасиво! А еще девочка… За такие поступки… знаете…

Но его гневный вид только на мгновение смутил Олю. Она тут же овладела собой, встала в вызывающую позу, гордо вскинула голову, и в ее прищуренных глазах было уже не наивное лукавство, а надменность и презрение. Она шагнула вперед, подбоченилась и грубовато сказала:

— Ну, нечего петь! Я такая, какая уж есть. И сама знаю, что красиво, что не красиво. А у тебя, конечно, спрашивать не буду, как мне быть и что делать.

Оба они были так поглощены стычкой, что даже не заметили, как к ним подошел мастер Селезнев. Услышав последние слова Оли и уловив ее тон, он сразу же понял, что здесь происходит настоящая ссора, и решил вмешаться:

— Что за спор? В чем дело?

Пока Жутаев собирался ответить, Оля опередила его и затараторила:

— Стоим мы, товарищ мастер, с подругой Наташей, из токарного цеха, стоим разговариваем, а он и привязался: и такие вы и сякие. Чего только не наговорил! Прямо уши вянут. Наташа убежала, а он на меня накинулся.

Оля говорила так убежденно и настойчиво, так горячо жестикулировала руками, а на лице ее было столько воз-мущения, что слова ее походили на правду. Жутаева это возмутило еще больше.

— Как вам не стыдно! Как не стыдно лгать! Ведь не я к вам подошел, а вы сами. Не я стал приставать, а вы. Да, вы! И не смотрите, пожалуйста, так удивленно. Да еще и подругу свою хотите втянуть. Вы правду боитесь сказать — это трусость, это хуже подлости!

Никто из ребят никогда еще не разоблачал Олю и не укорял так горячо и так открыто; она даже растерялась и смутилась, но ничем не показала этого и искусно изобразила негодование.

— Слышите, товарищ мастер, что он говорит? Л я что сказала? Да я ему ни одного обидного слова не сказала. Молчала все время, как рыба. Вы тоже слышали наш разговор — ничего я не сказала. Ведь почти весь разговор при вас был.

— Положим, вас, Писаренко, я немного знаю: вам палец в рот не клади — по локоть откусите.

— Так вы сами сейчас слышали! Слышали? Вот это ученичка подбросили! Просто не знаю, где его, такого, и выкопали. Позавчера Мазая отлупил, сегодня мне покоя не дает. Завтра снова на кого-нибудь налетит…

Видно было, что Оля намерена еще долго изобличать и обвинять Жутаева и что это доставляет ей огромное удовольствие.

Селезнев прервал поток Олиного красноречия:

— Понятно. Все, что вы говорите, попятно. Разберемся. Ребята в цехе?

По тону мастера Оля поняла, что он ей не верит, а значит, и нагоняя Жутаеву не будет. Она надула губы и уже совсем недовольным голосом ответила:

— А где им быть? В цехе.

— Идите-ка позовите их.

Оля нехотя пошла в цех.

— Из-за чего поссорились? — спросил Селезнев Жутаева, когда Оля скрылась за дверью.

— Я и сам не знаю, товарищ мастер. Ни вчера, ни сегодня я ей и слова не оказал, а она подошла и как начала… — Жутаев даже не договорил: ему вдруг показалось, что мастер может подумать, будто он жалуется на Олю, а жаловаться Борис не любил и не уважал подверженных этой слабости. Он тут же поправился: — Особенно плохого она, конечно, ничего не говорила. Она начала просто шутить, а я не выдержал, вот и все. Одним словом, обижаться, товарищ мастер, было не на что.

Селезнев сразу разгадал нехитрый поворот Жутаева и, чуть склонившись к его уху, сказал:

— Значит, так начала шутить, что ты не выдержал. С Ольгой это бывает. Ее язычок и эти «милые» шутки я знаю. У нее не язык, а бритва. Но знаешь, что я должен тебе сказать: у тебя, брат, выдержки маловато. Да-да, маловато!

— Почему вы так думаете, товарищ мастер?

— Я не думаю, а убежден в этом. Самообладания у тебя не хватает, силы воли. Вот именно — силы воли. Случай с Мазаем оставим в стороне, о нем иной разговор. Возьмем ссору с Писаренко. Почему ты распалился? Помни: спокойствие да выдержка — лучшие союзники… во всяком деле. Ты же мог двумя спокойными словами обезоружить Ольгу, да так, что в другой раз она и не подумала бы приставать к тебе. А ты, как говорится, разошелся на всю железку. Вот и показал свою слабость. А в этом хорошего не ищи. Нужно развивать в себе самообладание. Обязательно! Оно во всех случаях жизни выручить может.

Жутаев слушал Селезнева и был согласен с ним. И в самом деле, если бы он не растерялся, когда подошла Оля, то и не попал бы в такое дурацкое положение, а у нее не было бы поводов для насмешек. Да и вообще, пусть бы она говорила все, что сказала, — он должен был отвечать спокойно. Тогда бы не Оля «допекла» его, а он оказался бы победителем.

С шумом распахнулась широкая дверь, во двор высыпали формовщики и впереди всех Мазай:

— Товарищ мастер! Что же вы как в воду канули? Мы заждались вас, есть охота. Все уже давно обедают, а мы от голода зубами щелкаем.

— Я уже на две дырочки ремень подтянул, — сказал Сергей.

— Боимся, как бы в столовую не опоздать, — добавил Коля.

— Я сам, ребята, не ожидал, что задержусь. А кабы знать — идти бы вам без меня. Но об обеде не беспокойтесь — накормят. Я вместе с вами пойду.

— Получите сводочку, товарищ мастер. — Мазай протянул листок.

— Ну-ка, что в ней сегодня? — Селезнев развернул листок. — Ого, прекрасная сводка! Вы смотрите, как сегодня отличилась группа! Жутаев — пятьдесят деталей! Вот это темпы! Мазай — сорок! Писаренко — тридцать восемь! Хорошо все идут, хорошо! Но вот беда — не всё в пашей группе хорошо.

— А что плохо? — спросил Мазай.

— Что плохо? Сегодня вечером будет собрание восьмой группы, там и поговорим. Сейчас нужно решить другое. В конторе только что закончилось совещание. Обсуждалось письмо из нашей подшефной эмтээс: просят училище прислать бригаду рабочих разных специальностей, помочь в ремонте машин. Решили сделать так: выделить из каждого цеха по нескольку человек. Вернее, не выделить, а подобрать желающих из лучших ребят. Двух в эту бригаду должны дать мы. Лучших! Понятно? Лучших.

— Товарищ мастер, мне непонятно, — сказал Сергей. — Что же будут делать в эмтээс наши ребята? И токарям, и слесарям, и столярам… пожалуй, и электрикам — всем работа найдется, а насчет формовщиков-литейщиков — им же вагранка нужна. Без вагранки нам и делать там нечего.

— Вагранки в эмтээс, конечно, нет, — ответил Селезнев. — Но и без нее там есть к чему руки приложить. Я з этом уверен.

— А от нас кто поедет? Наметили, товарищ мастер? — спросил Сергей.

— Не спеши. Кому нужно, тот и поедет! — оборвал его Мазай.

— Нет, пока никого не наметили. Поедет тот, кто хочет помочь эмтээс. Там ведь — так же как и у нас, как вообще на всех заводах — работают для обороны, для фронта. Вот об этом и надо помнить. Работать там придется на совесть. И не только работать: те, кто поедет, получат от преподавателей задания. Нужно будет найти время, чтобы систематически заниматься и теорией… Мазай, ты хочешь поехать?

— Я?

Мазаю, конечно, хотелось, чтобы его послали в МТС.

Вопрос мастера обрадовал его, но для солидности Васька ответил не сразу, он немного помолчал, будто раздумывая и взвешивая за и против. И наконец с чувством собственного достоинства сказал:

— Мне все равно, где работать: и там на нужды фронта и здесь тоже. Ну, а если нужно, чтобы я поехал, поеду. Пришвартуемся там, где нужно. Только чтобы шамовку давали. Камбуз там есть?

Кое-кто из ребят засмеялся, но Селезнев сразу посерьезнел и строго посмотрел на Мазая:

— Слушайте, Василий Мазай: когда вы бросите свою тарабарщину — шамовку, камбуз? Слушать неприятно.

— Он же у нас моряк, товарищ мастер, — подмигнув Мазаю, сказал Сергей.

— Моряки прежде всего дисциплинированны и говорят, как и все культурные люди… Значит, вы, Мазай, хотите ехать?

— Даже с удовольствием.

— Хорошо. А вы, Жутаев?

— Я, если можно, тоже поеду. С охотой.

— Правильно. А еще желающие есть? Кто хочет поехать в подшефную эмтээс, поднимите руку.

Все в группе оказались желающими.

— А когда ехать? — спросил Мазай.

— Ехать придется через несколько дней, — ответил мастер. — Об этом будет объявлено.

После обеда Жутаев зашел в комитет комсомола, куда вызвал его Батурин.

— Явился? Прекрасно! — сказал Батурин, протягивая ему руку. — Теперь все в сборе, можно начать наш разговор.

В комнате, кроме Батурина и Жутаева, сидели еще двое ребят. Знаком с ними Жутаев не был, но видел их в цехе и знал, что они из одной с ним группы.

— Знакомы? — спросил Батурин.

— Да специально не знакомились, а вообще знаем немного друг друга, — бойко ответил невысокий остроносый паренек с карими веселыми глазами.

— Придется познакомить. Это Саша Филатов, сказал Батурин, показывая на бойкого паренька, — а это Гена Широков, наш абсолютный чемпион трудрезервов по боксу. И не только в нашем училище, но и но области.

Широков смутился, растерянно глянул на Батурина, потом на Жутаева и опустил глаза. Щеки его покрылись густым румянцем, и на высоком выпуклом лбу показались мелкие бисеринки пота.

— Да ты не красней! — ободряюще сказал Батурин и положил ему руку на плечо. — Это же хорошо, что ты добился таких успехов. А ты стесняешься! Не у всех бывают такие удачи.

— Да я и не стесняюсь, — глуховатым баском ответил Широков. — У меня просто характер такой дурацкий: как только заговорят обо мне, совсем теряюсь.

Он сидел, плечистый, рослый, и мял в своих больших руках подол гимнастерки.

— Оба комсомольцы, — продолжал Батурин представлять товарищей Жутаеву, — недавно приняты. Совсем, можно сказать, без стажа, но пока что других комсомольцев в вашей группе нет. Теперь вас будет трое… А это — новый ваш товарищ, Жутаев. Как говорится, прошу любить и жаловать. В комсомоле он уже больше двух лет. В сергеевском училище был комсоргом группы. Комсомольская организация дала ему прекрасную характеристику. И по теории и по практике он отличник. В вашей группе отличников пока еще не было. В общем, с таким человеком, как Жутаев, дружить, ребята, не стыдно. А его, как мне известно, в группе приняли нехорошо. Как чужака. Даже выжить из группы хотели.

— О характеристике я ничего не знаю и говорить не буду. А насчет того, как приняли, скажу: он сам хорош. Со старостой подрался, с Мазаем. Сам в драку лезет и сам же жаловаться ходит. Сразу видно, какой он тип! — почти не переводя дыхания, выпалил Саша Филатов.

Жутаев поднялся со стула.

— Насчет драки ты прав, — обратился он к Филатову, — а вот что я ходил жаловаться, это неправда. Вранье, Не ходил и никогда не пойду. Понятно?

— И ничего не понятно! — продолжал горячиться Филатов. — Товарищ Батурин, скажите, только по правде: ведь это он вам нажаловался, что в группе плохо приняли и так далее?

— Прежде всего, Саша, ты должен усвоить, что в комсомольской организации говорят только правду. Говорят человеку в глаза и плохое и хорошее. В этом наша сила. Настоящий комсомолец не боится правды — он всегда стремится к ней… Встречаются, конечно, и такие ловкачи: почти всегда молчат, критиковать открыто боятся — как бы не обидеть кого, не испортить приятельские отношения, — но зато, оглядываясь как вор, бегают к начальству и в комитет комсомола: ноют, жалуются, бьют себя кулаком в грудь, доказывают, что болеют за общее дело. Это не комсомольцы, а слизняки. Грош цена такому человеку! Он ни за что не болеет, ничего нет у него дорогого… А Жутаев, мне думается, не такой. Нигде он не жаловался ни на Мазая, ни на кого другого. Это я могу подтвердить вам, ребята. И думаю, даже уверен: если Жутаев заметит в товарище плохое, он скажет об этом в глаза, а не за спиной. Правильно, Жутаев? Я не ошибаюсь?

Борис неопределенно пожал плечами:

— Жаловаться я ни к кому не ходил. И не пойду. Вот и все. И вообще считаю это трусостью. По-моему, если человек идет жаловаться, значит, не надеется на свои силы и хочет спрятаться за другого. Выставляет кого-то вместо себя, а сам забивается в щель. Я так думаю, что одними жалобами делу не поможешь. Вот и все.

Разговор затянулся. Батурин посмотрел на часы и спохватился: ребята у него уже больше часа.

— Засиделись мы, — сказал он.

Широков поднялся со стула, но Батурин остановил его:

— Подождите. Я вас вызвал по делу. Вы слышали, что сегодня собрание вашей группы?

— Знаем, — ответил Филатов.

— Мастер говорил, — подтвердил Широков.

— Так вот. Комсомольской организации в вашей группе пока еще нет, и комитет комсомола поручает вам, как членам комсомола, подготовиться к этому собранию.

— Как — подготовиться? — недоумевая, спросил Широков.

— Подготовиться — значит прежде всего серьезно, очень серьезно продумать, как живет и работает ваша группа, что у нее положительного…

— А мы и так все знаем…

— Товарищ Батурин, — прервал Широкова Филатов, самодовольно улыбаясь, — так тут же и думать нечего. Наша группа известная. Любого в училище спросите — по пальцам расскажет про наши дела. Тут и говорить нечего.

Батурин, конечно, знал, что Филатов намекает на перевыполнение планов производственной практики, но сделал вид, что не понял:

— Во-первых, Саша, прерывать собеседника, не дослушав до конца, не следует, это признак некультурности. Я говорю тебе по-товарищески. Что же касается вашей группы, ты прав. Да, известность у нее большая. Особенно за последние дни. Неудивительно, если о ней узнают даже в министерстве, в Москве. Шутка ли, о побегах ребят из ремесленных училищ давно уже говорят, как о прошлом, а тут, пожалуйста, — побег. Из какой группы? Из вашей. А дурная слава по свету без задержки бежит. Каждый теперь вправе задать вопрос: что же собой представляет группа, в которой учился беглец? Вот бы и подумайте над этим. А на собрании расскажите, поделитесь своими выводами. Ведь, наверно, были причины, которые заставили Бакланова сделать такой позорный шаг. Обо всем этом и нужно откровенно поговорить сегодня на собрании.

— Значит, нужно выступать? — растерянно спросил Широков и снова покраснел.

— Да, нужно будет выступить.

— Я не умею выступать. Вот что хотите со мной делайте, а не умею! Забываю, о чем думал говорить.

— Выступишь, выступишь, Широков! Ничего с тобой не случится, — сказал Батурин. — Нужно приучаться держать себя в коллективе. Уметь перед другими четко и ясно излагать свои мысли. В общем, вам, комсомольцам группы, где случилось неприятное для всего училища событие, на сегодняшнем собрании молчать нельзя. Понимаете? Нельзя. К выступлению надо подготовиться заранее. Лучше всего записать на листок главные вопросы своей речи — тогда свободнее себя чувствуешь, не собьешься. Чуть потерялась нить, взглянул в листочек — и все в порядке, можешь продолжать дальше. Широков и Филатов, вы свободны, идите готовьтесь. А ты, Жутаев, задержись, с тобой мне надо еще поговорить.

Жутаев снова сел на стул. «О чем же он хочет со мной говорить? — думал он. — Наверно, по поводу драки. Вообще эта драка свалилась на меня как снег на голову. Просто обидно. В сергеевском ничего подобного не было, и в семилетке тоже. А тут будто назло. Нет, нужно было сдержать себя и не связываться».

Когда за Широковым и Филатовым закрылась дверь, Батурин неторопливо прошелся по комнате, потом придвинул стул, сел напротив Жутаева и задумался. Борис уже хотел что-нибудь сказать, лишь бы нарушить тягостное молчание, но Батурин вдруг встал, снова зашагал по комнате и заговорил отрывистыми фразами, будто высказывая свои мысли вслух:

— Начало, конечно, неважное. Драка! И дернул же тебя нечистый связаться!.. Ты нас всех просто удивил. Понимаешь, Жутаев? Не ждали мы этого — ни я, ни директор, ни мастер. Не так, не с того началась твоя жизнь на новом месте.

— Товарищ Батурин! — поднявшись со стула, горячо заговорил Жутаев. — Я же все это понимаю. Очень хорошо понимаю! Я злюсь на себя, что так случилось. А вместе с тем и другие мысли есть. Мазай наговорил мне много оскорбительного, он толкал меня, не давал спать, а я все же сдерживал себя. Но когда он швырнул на пол карточки моих родителей… тут все и началось. Понимаете? Я никому не позволю оскорблять отца и мать. Никому! А он… он же подло поступил. Разозлился на меня, так и счеты пусть сводит со мной. При чем тут мои родители?..

Батурин слушал Жутаева, не спуская с него взгляда. Откровенный тон, горячность речи, блеск его глаз — все это показывало, что Жутаев говорит искренне.

Батурин снова зашагал по комнате, затем подошел к Жутаеву и дружески хлопнул его по плечу. Единственный его глаз вдруг прищурился, и лицо озарилось хорошей, доброй улыбкой. Он перешел на задушевный тон и стал говорить почему-то полушепотом:

— А знаешь, Жутаев, все-таки ты хорошо сделал, что Мазая отлупил. Честное слово. Ты прав, такое не прощается. Я, пожалуй, тоже не выдержал бы. Да и вообще, теперь он, прежде чем тронуть тебя, задумается. А то ведь обижал всех, кого хотел. И все сходило с рук. Словом, ты преподал ему хороший практический урок. И на этом разговор о драке давай прекратим. Точка! Можешь идти. Не забудь подготовиться к собранию. О тебе, конечно, будут говорить. Выступай и ты. Только смелее, не бойся критиковать.

— А я думаю, что мне неловко выступать. Не успел приехать, а уже с критикой. Ребята еще скажут — выскочка.

— Ты в принципе неправ. На собрании не следует выступать только в том случае, если не о чем говорить. Тогда дело другое — полезнее помолчать. Но у тебя-то, мне кажется, фактов достаточно. Впрочем, если считаешь за лучшее сегодня не выступать, пусть будет так. Посиди, послушай. В общем, на твое усмотрение.

Жутаев вышел. Батурин долго еще ходил по комнате, слегка потирая лоб. Потом запер дверь и пошел на третий этаж, к директору.

Колесов пригласил его сесть и сразу же сообщил:

— Вы знаете, Григорий Иванович, сейчас я беседовал с Мазаем. Вот только-только ушел.

— Сам приходил или вызывали?

— Я вызывал. Характер! В нужное время следовало одернуть паренька, а его, видимо, хвалили. И перехвалили. Он убежден в своей непогрешимости. Любое замечание воспринимает как пустую придирку. Просит наложить на Жутаева взыскание.

— Интересно. Что же вы ответили?

— Я его спросил: как бы поступил он, если бы услышал, что кто-нибудь из ребят оскорбительно отзывается о его отце.

— Так, так… Что же он?

— У него, знаете, даже лицо побледнело. «А я бы, говорит, отучил такого раз и навсегда». Тут я и сказал ему, что, наверно, Жутаев воспользовался тем же методом, чтоб отучить его. Он промолчал, только насупился.

— А у меня сейчас Жутаев был. И говорили мы почти о том же…

Собрание учащихся группы назначалось на вечер после ужина. Мазая немного озадачило, что оно будет в клубе, хотя обычно групповые собрания проводились в классных комнатах. Будучи у директора, Мазай хотел было спросить об этом, но не осмелился. За ужином он решил посоветоваться с Сережкой:

— Как думаешь, почему не в классе собрание? К чему бы здесь клуб?

Сергей пожал плечами, перестал жевать, поднял от тарелки глаза и уставился недоумевающе на Мазая:

— Не знаю. Даже не думал.

— Вот и я не знаю.

— Наверно, для торжественности. На сцене может президиум сидеть, докладчик, и вообще все ораторы оттуда выступать будут… Нет, это хорошо, что в клубе, даже вроде почетнее для нашей группы. Я так думаю. А ты?

— В классе куда бы лучше было — вроде как дома… А тут будто не на своем месте, словно у соседей.

Вдвоем с Сергеем они обошли столики и еще раз предупредили всю группу, чтобы прямо из столовой шли в клуб. Мазай считал, что на собрания ребята ходят не из-за интереса к тому, что там обсуждается, а потому, что так приказал он, староста Васька Мазай. Поэтому, предупреждая, он почти каждому говорил:

— И не думай опаздывать! Я сам буду по списку проверять, кто явился, а кто нет. Со мной шутки, сам знаешь, плохие, потом не возрадуешься. Одним словом, в клуб — и никаких опозданий!

Почти у самой двери клуба Мазая догнал Жабин; не останавливаясь, хлопнул по плечу и крикнул:

— Тезка, привет!

После дневного разговора с Ольгой Мазай решил встретиться с Жабиным и поговорить с ним, но так до вечера и не видел его. И вдруг вот он, сам в руки просится. Мазай остановился и крикнул:

— Ты, Жаба! Иди сюда!

Жабин оглянулся и, увидев злое лицо Мазая, всплеснул руками и зачастил:

— Мамочка родная! Тезка, почему ты такой разъяренный? Кто-нибудь шею намылил? Меня зови на помощь. Для тебя я на край света пойду. Землю могу перевернуть, даю слово!

— Ты мне зубы не заговаривай!

— Что ты, тезка! Даже не думаю.

— Иди-ка сюда, поговорить нужно.

— Пожалуйста, поговорить так поговорить. Я всегда согласен, со всем моим удовольствием!

Мазай пошел в дальний угол коридора. Жабин посмотрел туда-сюда, как бы ища помощи, и, не найдя ее, пошел за Мазаем, но остановился на почтительном расстоянии от него.

— Ты что, подойти ближе боишься? — презрительно спросил Мазай. — Нужно будет — везде найду!

— Чудак ты какой, тезка, ну чего мне бояться? Кого мне бояться? Я никогда ничего и никого не боялся и не боюсь. Даю слово. Я сам такой, что меня все боятся. А ты разве не знаешь? Кого хочешь спроси, это же факт.

Говоря так, Жабин просто храбрился. Он не был трусливым, иногда умел даже казаться грозным и многим ребятам внушал страх. Мазая он не то чтобы боялся, но всегда чувствовал его превосходство над собой. Жабин был на редкость разговорчив и умел, как говорили ребята, «замазывать глаза». Вот и теперь Жабин старался «заговорить» Мазая. Он не знал еще, в чем дело, но видел, что Мазай на него очень зол.

— Подойди, тебе говорят! — крикнул Мазай.

— Подойти, Вася, я могу. Ноги не отсохнут. Но зачем? Какая от этого тебе польза? Я и отсюда услышу каждое твое слово. Ты знаешь, какой у меня слух? Ночью я совсем свободно слышу, как в соседней комнате мышь бегает. Даю слово. Так что, тезка, можешь говорить, ни одно слово не пропадет.

Мазай шагнул, почти прыгнул к Жабину и зашипел ему прямо в лицо:

— Ты кулака моего еще не пробовал?

— Тезка, ну зачем такие вопросы…

— Нечего выкручиваться, говори!

— Тезка, к чему такой траурный разговор? Я просто не понимаю. Даю слово. Ни ты моего кулака не пробовал, ни я твоего. Ну и хорошо! Пускай они оба живут и здравствуют. Нам с тобой ни ссориться, ни драться не из-за чего.

Он подался было чуть назад, но быстрая рука Мазая вцепилась в его ремень.

— Ты со своими кулаками не носись. У тебя руки коротки, не дотянутся до меня, а я могу пришвартоваться к тебе в любой момент. Понятно?

— Понятно, Вася. Но, честное слово, ничего не понятно: из-за чего ты на меня, как цепной пес, накинулся? Может, кто тебе настроение поднапортил?

— Ты нашу Ольгу водил в кино?

— В кино?! — Жабин облегченно вздохнул, на лице засияла улыбка. — Боже ты мой, из такого пустяка закатить трагедию! Да ты просто устроил бы вечер вопросов и ответов. Все было бы ясно без всяких угроз.

— Говори, был с ней в кино или нет? Не вертись! — Мазай и другой рукой вцепился в ремень Жабина и основательно тряхнул его. — Будешь говорить?

Жабин попытался было вырваться, но безрезультатно.

— Вася, я же только поужинал, а ты мне массаж желудка делаешь. Это вредно, даже опасно. Даю слово. А с Ольгой я действительно был в кино. Ну, и что из этого? Никому не запрещается с другим человеком ходить в кино. А к тому же, может, я в нее влюбленный, откуда тебе знать?

— Что?! Влюбленный? Ты?

Мазай горячо дохнул в лицо Жабина. Увидев в Васькиных глазах колючие огоньки, Жабин почувствовал легкий озноб.

— Нет, я, конечно, не влюбленный, а говорю просто для красноречия. Знаешь? Зачем она мне нужна, эта Ольга Писаренко! Будто без нее у нас и девчонок нет. Тебе как другу скажу — ко мне все девчонки липнут. Право слово. А я и внимания почти не обращаю.

— Обходи Ольгу за тысячу километров! Будто и знать не знаешь и видеть не видишь. Иначе плохо будет. Понятно, «влюбленный»? Или на кулаках объяснить?

— Конечно, понятно! Но, Вася, зачем же угрозы? И без угроз можно. Если тебе хочется, чтоб я не подходил к ней, то я поступлю, как друг, — не подойду больше, и все. Сделаю вид, что передо мной пустое место. Даю слово. Ты, может, думаешь, что она для меня как воздух? Извини, пожалуйста, воздух нужнее. Я просто пошутил.

— Скажи, а за что тебя Ольга отлупила?

Жабин немного смутился. На его лице сначала появилась растерянность, а потом возмущение. Он стукнул себя кулаком в грудь:

— Меня?! Ольга?! Чтоб меня отлупила девчонка?! Вася, да за кого ты меня считаешь! Ты же меня просто ни крошечки не уважаешь. Я тебя за настоящего друга считаю, а ты вон что придумал. И это друг! Ты что же, и вправду думаешь, что я каждому позволю обижать себя? Да?

— Говори, тебе сказано! За что?

Мазай снова тряхнул Жабина и прижал его к стенке.

— Вася, клянусь, ничего страшного. Она положила руку на поручень кресла, а я не заметил и свою тоже… Ольга и подумала, что я поглаживаю ее. Вот и все. Но я не гладил. Даю слово.

— Значит, она тебя погладила. Так?

— Если тебе нравится — пускай будет так. Но на деле не так. Вася, ты только никому не говори об этом. Ведь я тебе рассказал все, как самому лучшему другу. А то узнают ребята — не разберутся и начнут болтать…

— Так вот что, самый лучший мой друг, запомни: у Ольги нет ни отца, ни матери. Она сирота. Из детского дома к нам пришла. Но заступиться при нужде у нее есть кому. Я ее в обиду никому не дам! Понятно?

— Все понятно. Мне с первого слова все понятно.

Мазай отпустил ремень Жабина. Поняв, что гроза миновала, Жабин сразу же повеселел.

— Вопросов ко мне больше нету? — затараторил он. — Тогда пошли в клуб, а то опоздаем, собрание без нас начнется.

— Тебе в клубе делать нечего. Там мы сегодня хозяева.

— Знаю. Но ведь из других групп тоже приглашали желающих.

— Правда? — удивился Мазай.

— Вася, я же не могу тебя обманывать: конечно, правда. Я, например, потому и иду в клуб, что желающий. Мне просто интересно, как вас будут протирать с песочком. Пойдем, тезка, а то неловко входить после начала.

Когда они вошли в клуб, там уже было много народу — может, раза в три больше, чем воспитанников в группе. Мазай хотел было начать регистрировать своих, но оглянулся по сторонам и понял, что в такой массе трудно разобраться, кто пришел и кого нет, и спрятал блокнот в карман. Он и без регистрации был уверен, что группа явилась в полном составе. Мазай глазами отыскал Селезнева и подошел к нему:

— Можно начинать собрание, товарищ мастер, мои ребята все в сборе.

Селезнев взглянул на часы:

— До начала еще семь минут. Подождем. Нужно приучаться к точности.

— Товарищ мастер, а почему на собрание пришло столько посторонних? Кому какое дело до нас? Мы не ходим к ним на собрания, и им у нас делать нечего. Вы только гляньте — скоро полон клуб набьется. Чтоб увидеть своих, нужно днем с огнем искать…

— Значит, интересуются вашей группой.

— У нас не цирк и не драмтеатр, чтоб ходить к нам на собрания, — недовольно сказал Мазай.

В дверях показались директор училища и Батурин.

— Смотрите, и директор пришел! — удивился Мазай. — Идут все, будто у нас аврал объявили.

Собрание открыл Селезнев и сразу же предоставил слово директору училища.

Колесов начал доклад с сообщения о том, что восьмая группа до последнего времени считалась в училище хорошей, передовой. Дальше он начал рассказывать о тех показателях, по которым обычно определяют общее состояние любой группы. Успеваемость в восьмой группе полная, плохих отметок в четвертях нет, пропусков занятий по неуважительным причинам тоже нет, нет и опозданий. По производственной практике группа занимает первое место в училище, а несколько ребят работают так старательно, так овладели профессией, что не отстают от самых передовых рабочих области.

Колесов начал называть фамилии и первым упомянул Жутаева. Раздались аплодисменты — это сергеевские ребята, хорошо знавшие Бориса, выражали свою радость. Дальше следовали фамилии Мазая, Рудакова, Писаренко. Едва Колесов называл фамилию, взрыв аплодисментов заполнял зрительный зал и долго гремел под высоким потолком.

Колесов не останавливал ребят. Он спокойно поглядывал в зал, выжидал и, когда аплодисменты смолкали, по прежнему негромко, но уверенно продолжал доклад.

Задолго до начала собрания, особенно после беседы с директором, Мазан чувствовал какую-то смутную тревогу, он не мог уяснить себе цели сегодняшнего собрания. Он старался понять, но так и не понял, зачем вызывал его Колесов. Не впервые Мазай говорил с новым директором, но этот разговор не был похож на предыдущие. Прежде бывало, во время беседы Колесов и расспрашивал и давал советы, а сегодня только задавал вопросы и все интересовался, что думает Мазай о том или другом факте, как он относится к тому или другому из товарищей. Мазай следил за выражением лица Ивана Захаровича, но так и не смог понять, доволен директор его ответами или, может быть, они не понравились Колесову. И вот только сейчас, на собрании, когда директор училища говорил о группе только хорошее и отметил Мазая как одного из лучших формовщиков, Васька успокоился. Настроение его стало веселым, приподнятым. Он то и дело оборачивался, поглядывал в зал и даже не пытался скрыть самодовольную улыбку. Сейчас он был даже рад, что на собрание пришли ребята и из других групп. Пусть услышат, как хвалит его директор училища. Вот только немного обидно, что первым Иван Захарович назвал Жутаева. Жаль… Его совсем бы не надо упоминать, а если и говорить, так то, что рассказал о Жутаеве директору Мазай.

А Колесов уже перешел от характеристики группы к роли дружбы и коллектива в жизни каждого человека. Он говорил об одном из основных качеств советских людей — о стремлении оказывать друг другу поддержку, заботиться о товарище, морально отвечать за его поступки. Он убедительно, на примерах из собственного опыта, показал, что коллектив советских людей — огромная сила и что силен он до тех пор, пока в основе его лежат дружба, взаимное уважение и забота друг о друге больше, чем о себе. Не просто забота по мелочам, а та забота, которая помогает человеку стать сыном своей великой родины и беззаветно служить ей.

На эту тему директор говорил уже с полчаса. В зале была тишина, все впились в докладчика глазами. Мазай уже не вертелся на месте, а внимательно слушал и старался понять, к чему ведет свою речь директор. Все это он говорит, конечно, неспроста. А для чего? Может быть, он еще раз похвалит группу? А может быть, начнет ругать ее? Мазай снова забеспокоился.

А директор подошел к самому краю сцены и, решительно жестикулируя, говорил… нет, не говорил а страстно бросал в зрительный зал слова:

— В настоящем советском коллективе горе одного человека становится горем всех, радость одного — радостью всех. В хорошем коллективе никогда не дадут товарищу оступиться или упасть. К нему протянутся десятки, сотни товарищеских рук, поддержат его и помогут выйти на торную дорогу. В этом сила советского коллектива… Наша великая партия, которая одна в мире смогла организовать сокрушительный отпор гитлеровцам и сейчас ведет Советскую Армию по земле врага в последнее наступление, партия учит нас всегда поддерживать друга собственным плечом… — Он обвел пристальным взглядом зал и почти шепотом сказал: — В нашем училище произошло позорное событие— сбежал второклассник, учащийся литейного отделения восьмой группы Георгий Бакланов. Сбежал как будто без всякой причины. Но причина, конечно, есть. Я к вам обращаюсь с вопросом, учащиеся восьмой группы: скажите, почему так случилось? Почему ваш товарищ сбежал? Почему? Ведь до этого ваша группа считалась лучшей. Так ли это? Лучшая она или нет? Давайте поговорим просто и сурово, прямо глядя друг другу в глаза.

Мазай почувствовал, как по его спине пробежал холодок. Он понял, что директор не считает восьмую группу хорошей и подозревает, что в побеге Бакланова виноват кто-то из группы. Значит, он не поверил тому, что слышал сегодня от Васьки? Мазай решил защищаться.

Когда директор кончил доклад, Васька первым попросил слова.

— Пожалуйста, прошу сюда, — пригласил Селезнев.

Поднявшись на сцену, Мазай, как всегда чуть прищурившись, пробежал взглядом по притихшим рядам и заговорил самоуверенным тоном:

— О том, какая у нас группа, я расписывать не буду. Ругать ее вроде не за что, а начни хвалить — могут подумать, что хвастаюсь. Одним словом, обиды на группу у меня, как у старосты, нет. Группа, можно сказать, нормальная. Мы все рады, что Иван Захарович хвалил пашу работу. Я так думаю: если хвалят — значит, есть за что. Это понимать надо. Стараемся, конечно, потому все и получается, как должно быть. Я хочу сказать насчет Бакланова. Товарищ директор, вы думаете, мы не понимаем про Бакланова? Все понимаем, очень понимаем: позор! И училищу позор, а группе — в первую очередь. А только Бакланов такой человек, что ничего я с ним поделать не мог. Думаете, не старался? Все было. Только рассказывать долго. На другого прикрикнешь, если он начнет проявлять себя, — и все. А с этим чего только не делали, — не помогает. Он все равно сбежал бы. Туда ему и дорога. И я так думаю, товарищ директор, что никто в этом не виноват. Виноват сам Бакланов. Пускай сам и отвечает. Я вам про это уже рассказывал. Сейчас мои ребята выступят, они добавят, пояснят, что к чему. Я еще хочу сказать вот о чем: насчет работы в цеху или когда поедем в эмтээс — марки своей не уроним, будем работать еще лучше, чем работаем. Вот и все, что я хотел сказать.

Вслед за Мазаем один за другим начали подниматься на сцену ребята из восьмой группы. Все они осуждали Бакланова и в один голос заявляли, что он очень плохой человек, что на него старались подействовать, по это не принесло никакой пользы, что в побеге виноват только он и никто больше.

Словно нехотя, на сцену поднялся Широков. Он попытался доказать, что Бакланов не совсем уж такой плохой парень, как о нем говорили.

— Сбежал он? Сбежал. Ну, и как мы… согласны? Почему он сбежал, я говорю? Может, еще и не виноват человек. Тут нужно подумать. Вот что. А мы насели на него. Почему насели? А Бакланов ничего работал… Мог… И парень, так сказать, ничего. Никому зла не делал. Что сбежал — это, конечно…

Огромный, широкоплечий, он неуклюже размахивал длинными руками, ерошил волосы, говорил очень медленно, с трудом подбирая слова. На сцене он казался смешным и беспомощным.

Широков ушел на свое место, не вызвав у слушателей ни сочувствия, ни одобрения.

Маленький и подвижной Филатов, наоборот, зачастил, затараторил. Он говорил громким, звонким голосом, и, хотя слова сыпал очень часто, слушали его с большим вниманием.

— Тут все наперебой хвалили нашу группу, и никто не коснулся недостатков. А недостатков у нас тоже много. И ты, Мазай, мне не подмаргивай, потому что я говорю как комсомолец. Нам сегодня с Широковым товарищ Батурин об этом говорил. Нельзя кривить душой. Вот. Недостатки у нас, конечно, есть, и их нужно изжить. Особенно много недостатков оказалось в последнее время: Бакланов сбежал, новенький Жутаев не успел приехать из Сергеевки — Мазая поколотил. Значит, драка. Так? А Мазай все-таки староста. Разве мы для этого старосту выбирали? Как все это считать? По-моему, это плохо. И критиковать нужно за такие дела, а не хвалить. Ты, товарищ Мазай, хоть и не комсомолец, а тоже должен был критиковать… Я все сказал.

Он спрыгнул со сцены и пошел на свое место, улыбающийся, довольный своим первым комсомольским выступлением.

Филатову похлопали.

Жутаев внимательно слушал. Доклад директора ему очень понравился. Понравились спокойствие и уверенность Ивана Захаровича. Казалось, Колесов не выступает с трибуны, а беседует с ребятами, просто, откровенно и задушевно, и поэтому все слова его были понятными, волновали, вызывали тревогу и заставляли задуматься. Перед Жутаевым пронеслись все события последних дней, и он задавал себе вопрос: почему же все произошло именно так, а не иначе? Борис был уверен, что после доклада директора ребята поговорят откровенно о своих недостатках и разойдутся по комнатам с облегченной душой. Но уже выступление Мазая удивило Жутаева и заставило насторожиться. Когда же ребята из восьмой группы один за другим начали хвалить с трибуны Мазая и охаивать Бакланова, Борису стало ясно, что не все поняли доклад директора так, как нужно было понять. Он с нетерпением ждал выступлений комсомольцев. Но ни Широков, ни Филатов почти ничего нового не сказали. Борис решил, что молчать нельзя, и поднял руку.

— Слово предоставляю ученику восьмой группы Жутаеву, — сказал Селезнев.

Проходя через зал, Жутаев услышал несколько реплик, брошенных в его адрес:

— Белобрысый!

— Задавака!

А знакомый девичий голос, в котором Жутаев сразу же узнал голос Оли, негромко твердил:

— Вот увидите, вот увидите — он заика! Как только заговорит, тут же язык и проглотит. А говорит он совсем нараспев.

Эти реплики смутили Жутаева и заставили покраснеть. Очутившись на сцепе, он долго не мог собраться с мыслями и не знал, с чего начать, И вдруг Борис заметил в первом ряду Батурина. Секретарь комитета комсомола, видимо, решил прийти на выручку. Ои делал какие-то неопределенные жесты, усиленно подмаргивал, но, видя, что все это не помогает, поднялся и сказал:

— Жутаев, я думаю, всем ребятам будет очень интересно, если ты расскажешь о своем впечатлении, как новый человек в группе.

— А он у нас такой тихонький, что и говорить не умеет, — раздался громкий голос Ольги. — Вот увидите.

— Ольга Писаренко, вы находитесь на собрании, и я прошу вести себя, как подобает ученице! — прикрикнул на нее Селезнев.

— А я ничего, товарищ мастер.

Жутаев между тем поборол смущение и заговорил:

— Я не буду ни хвалить нашу группу, ми хаять, потому что пришел в нее всего лишь несколько дней назад. О группе тут много говорили те, кто хорошо ее знает. Я немного скажу о Бакланове. Мне кажется, что он не такой уж плохой парень, как здесь обрисовали. Я, правда, всего раз с ним разговаривал, но понял, что он такой же, как и мы все. Да-да! Во всяком случае, не хуже. А может, и лучше некоторых из нас. Виноват он? Да, виноват. Нго поступок опозорил не только группу, но и училище. На Бакланове большая вина. Но виновата в этом и группа. А в первую очередь Мазай.

— Это я заставила его убежать? — выкрикнула Оля. — Или, может, Генка Широков?

— Мазай тут ни при чем!

— Нечего зря наговаривать!

— Неправда, товарищ директор! Все это выдумка!

— Не знаешь — не говори!

Шум и выкрики заглушили голос Жутаева. Многие ребята из восьмой группы повскакали со своих мест, и каждый, не слушая других, говорил свое. Но едва мастер поднялся у стола, шум оборвался. Селезнев укоризненно покачал головой.

— Продолжайте, Жутаев. — Взглянув на побледневшее лицо Жутаева, он забеспокоился и негромко спросил: — Будешь говорить?

Жутаев кивнул головой.

— Чтобы всем было понятно, почему я так говорю, чтобы не обвинили меня во лжи, я приведу один пример, который случился на моих глазах. Пусть все в училище знают, что иногда происходит в нашей, как ее считают, передовой группе. Может, из-за таких фактов и сбежал Бакланов.

Жутаев торопливо рассказал о самосуде над Баклановым. В зале временами раздавался шепот и снова наступала тишина.

— Я считаю все это издевательством. Здесь выступал Мазай, но он ничего не сказал по существу и отделался разными увертками. Вот пускай выступит еще раз и здесь, на собрании, перед всеми скажет, как он расценивает этот случай. Мне кажется, вина Мазая в том, что он, как староста группы, не только не боролся против таких ненормальностей, но даже и сам организовывал их. А группа виновата в том, что не ударила Мазая по рукам и пошла у него на поводу. Бакланов, наверно, тихий, слабохарактерный человек, он не сумел защитить себя и сбежал. Товарищи, когда я был еще в сергеевском училище, то слышал о третьем ремесленном. Много хорошего слышал. И в первый же день увидел хулиганский самосуд. Я узнал от Бакланова, что тут посылки отбирают, затыкают рот — не дают критиковать. В нашем училище такого не было. Я знаете о чем подумал? Если и в других группах так же, как в нашей, то третье училище, конечно, не лучшее. Тут очень хорошо говорил товарищ директор о коллективе, где все заботятся друг о друге. Такого коллектива в нашей группе, мне кажется, пока нет. Но должен быть. Потому что без товарищей жить нельзя!

Жутаев резко махнул рукой и пошел со сцены.

— Правильно, Жутаев! — громко сказал кто-то и захлопал в ладоши.

Борис уже сел на свое место, а в зале все еще раздавались аплодисменты.

После его выступления, которое словно всколыхнуло, задело всех, собрание пошло совсем по-другому. На сцену поднимались комсомольцы из других групп и резко критиковали восьмую, говорили о недостатках и в своих группах, но больше всего досталось Мазаю. Почти все выступающие осуждали его и требовали прекратить безобразия в группе. Мазай неоднократно порывался на сцену, но Селезнев останавливал его и обещал дать слово в конце собрания. Мазая крепко поддержали в своих выступлениях Ольга и Сергей. Они говорили о нем, как о хорошем товарище, смелом и настойчивом.

— А про Жутаева я прямо скажу: притвора! — резко заявила Ольга. — Других критикует, а о себе молчит. Все плохие, только он один хороший. Вышел на сцену умненький и серьезненький, хоть портрет с пего пиши. А кто драки устраивает? Кто старосте не подчиняется? Кто к девчонкам пристает? Ведь это он с Мазаем драку затеял. Пришел в группу, ничего толком не знает, а полез на сцену с критикой, показать себя хочется. Как только человеку не стыдно! А насчет Мазая я еще раз говорю: он и староста хороший и, конечно, как товарищ. И нечего на него наговаривать. Бакланов сам по себе, а Мазай — другое дело.

Едва Писаренко закончила речь, в зале сразу же поднялось несколько рук. Один за другим стали выходить на сцену ребята и девушки. Они так отчитали Олю и Сергея, что Оля с трудом удержалась, чтобы не заплакать от обиды.

Дали слово Мазаю. Он вышел на сцену, и тут все заметили, что он стоит не как обычно — грудь колесом, с запрокинутой головой, — а весь съежился, растерянно потирает руки, словно они замерзли.

— Ну, Мазай, говорите, вас ждут, — сказал Селезнев.

— Так я, товарищ мастер… — каким-то чужим, хрипловатым голосом заговорил Мазай, — я учту, что тут высказывали ребята. А только скажу, что Жутаев и другие… на меня… много зря. И еще скажу — если я такой… никудышный староста, то пускай выбирают другого. Вон Жутаева. Вот и все… — Он для чего-то развел руки в стороны, хотел сказать еще что-то, но не сказал и сошел со сцены.

А по залу пробежал шум, раздались выкрики:

— Не надо Жутаева!

— Пускай Мазай остается!

— А Мазай тоже не староста!

Второй раз на сцену поднялся Сергей.

— Ты, Мазай, сказал сейчас напрасно. Выбирали мы тебя в старосты? Выбирали. Ну, и все. Другого старосту выбирать не будем. — Сергей повернулся к директору. — Не будем, потому что Мазай хороший староста. — Сергей снова обернулся к залу. — Правильно я говорю, ребята?

— Правильно! — сразу же ответили несколько голосов.

Затем выступали Батурин и Селезнев. А Колесов в заключительном слове дал краткую характеристику собранию:

— Я хочу сказать, ребята, вот еще о чем: сегодня на собрании восьмой группы, может быть, впервые была настоящая деловая критика. Пользу она, конечно, принесет. Но приняли эту критику не все одинаково. Некоторым она не понравилась, потому что задела за живое. Если говорить о выступлениях, то в первую очередь надо сказать, что кое у кого они были продиктованы не совестью, не желанием помочь группе, а просто приятельскими отношениями. Это в первую очередь касается вас, Мазай, Писаренко и Рудаков. Советую подумать на досуге.

Дедушка Кузьма и Анна Кузьминична ушли из дому задолго до рассвета. Егор остался одни. Он долго лежал в постели, закрывал глаза, стараясь уснуть, но сон не приходил.

Егор не заметил, как нахлынули воспоминания. Он представил себе знакомую комнату в общежитии ремесленного училища. Интересно, что сейчас делают

ребята? Наверно, спят еще. А может, встают. Васька Мазай включил свет, разбудил всех. Первым побежал в умывальную Сережка. А последним Коля. Он всегда последним умывается…

Егор как бы следил за ними: вот они одеваются, потом вышли на улицу, освещенную ленивым утренним светом, пришли в столовую, уселись завтракать, по четыре человека за столик… «А кто теперь сидит на моем месте? — подумал Егор. — Наверно, новенький, Жутаев». Он мысленно отправился вместе с товарищами в цех. Пришел на свое место, взял знакомую модель, опоку и начал формовать…

Егор протяжно и глубоко вздохнул и открыл глаза.

За окном стало совсем светло. Он умылся, позавтракал, убрал постель. Делать было нечего. Играть на гармошке не хотелось. Егор прошел в кухню, поискал, чем бы заняться. Взял веник и начал мести избу, хотя необходимости в этом не было: Анна Кузьминична перед уходом не только подмела, но и протерла полы влажной тряпкой.

С подметанием покончено. Егор прошел из горницы в кухню, из кухни в горницу и, не найдя больше никакого занятия, заскучал. Он сел у окна и стал смотреть во двор, но там ничего интересного, только сугробы. Он перешел к другому окну, потом посидел у стола, снова вышел па кухню.

Вдруг в окно он увидел в соседнем дворе двух мальчишек, прочищавших в снегу дорожки. Егор ожил. Он быстро натянул валенки, надел полушубок и шапку, захватил дедушкины варежки, взял в чулане деревянную лопату и выбежал во двор.

Дорожки были расчищены, но Егор решил, что они очень узки, и начал расширять их. Он вырубал лопатой большие снежные глыбы и, слегка покряхтывая, бросал на вершину сугроба.

Когда во дворе не осталось снега, который можно было бы куда-то бросить, Егор, раскрасневшийся, насвистывая веселый мотивчик, пошел в избу. Он был доволен, как бывает доволен человек, изрядно и с охотой поработавший.

Не успел он раздеться, как вошла девушка-почтальон:

— Вот вашей маме письмо. Только не от отца. Из армии все письма без марок посылаются, а это — с маркой. Значит, гражданское. Возьмите.

Егор положил письмо на стол и проводил почтальона.

— Откуда бы это?

Он снова взял в руки конверт и не спеша прочитал адрес: «…Село Платовка, Анне Кузьминичне Баклановой». Он посмотрел адрес отправителя, и вдруг в его висках словно молотки застучали: письмо было из ремесленного училища. Не думая, хорошо ли он поступает или плохо, Егор разорвал конверт и торопливо достал из него небольшой листок. Там было всего несколько строчек, написанных на машинке:

«Уважаемая Анна Кузьминична! Ваш сын Георгий Бакланов, являющийся воспитанником нашего училища, сбежал. Нами приняты меры к его розыску. Училище убедительно просит вас, Анна Кузьминична, немедленно сообщить, если ваш сын, а наш воспитанник Георгий Бакланов приедет домой. Директор училища Колесов».

«Что делать? Что теперь делать? — думал Егор, поглядывая то на письмо, то на конверт. — А я не отдам. Не отдам мамке, и все. Она даже и знать ничего не будет. Если пришлют второе, так не скоро». Он смял письмо, разорвал его на мелкие кусочки и вместе с конвертом бросил в печку, где грудой лежал еще жар от кизяка. Кусочки бумаги тут же воспламенились и легкими пластинками золы улетели в трубу. Егор закрыл печку и, сев у стола, задумался: «Значит, меня ищут. Наверно, и в милицию заявили. Чего доброго, милиция и домой нагрянет. Заберут и поведут к поезду. Как арестанта, как ворюгу какого-то». И Егор живо представил себе, как милиционер выводит его из дома, ведет по улице, а повсюду народ, все смотрят, удивляются, спрашивают — за что, а мать идет сзади и плачет. «Стыда не оберешься, — подумал Егор. — Скорее надо на работу в колхоз поступать. Тогда не очень прицепятся — был в училище, а теперь работает в колхозе. Сегодня надо повидать председателя колхоза. Дядя Лукьян вроде и суровый с виду, но на деле человек добрый, можно уговорить. Да и не враг он своему колхозу, чтобы от рабочих рук отказываться».

Но продумать все как следует не удалось — пришел Максим Ивкин.

— Здорово, Егор! — крикнул он от порога и начал тереть валенки о половичок. — Что делаешь?

— Да так, ничего. Отдыхаю. Поиграл малость на гармони, снег почистил во дворе. А больше вроде и делать нечего. Раздевайся да проходи, садись.

— Э, нет! Присесть я присяду на минутку, а раздеваться не буду. Некогда. Я к тебе по делу.

— По делу?!

— А что ты удивляешься? Я правду говорю.

— А по какому?

— Никогда не отгадаешь. Никогда! Но я сам скажу. Ты в читальне вечером видел нашу Тоню?

— Какую Тоню?

— Вот тебе раз! Неужто не заметил? Такая красивая, она все тебе подсказывала, что играть.

— А-а-а, видел. Ну, и что?

— Она у нас секретарь комсомольской организации.

— А ты разве в комсомоле?

— Давно. Уж скоро год. А ты?

— Я? Я — нет. Пока. Скоро буду. Все, понимаешь, некогда. Думаешь, легко формовщиком быть да с чугуном возиться? Попробуй — не то запоешь.

— Я совсем и не думаю, что легко. Любое дело без труда не сделаешь. Это всем понятно.

— Правильно.

— Ну, так слушай. Меня прислала к тебе Тоня.

— Прислала Тоня? Зачем?

— Она дала мне поручение — договориться с тобой.

— О чем договориться?

— Ты подожди. Не перебивай, дай все сказать. У нас сегодня комсомольское собрание. Так? Вот Тоня и решила, чтобы после собрания оставить ребят и чтобы ты рассказал, как работает молодежь в городе, на заводах. Ты понимаешь, это просто-таки интересно. Ты расскажешь, как сам начал работать, как стал ударником. А про завод разве не интересно? Да, я думаю, тут можно столько насказать всякой всячины…

— Ничего интересного.

— Брось, брось, Егор, и не говори зря. Это ты бывал на заводе и все знаешь, ко всему привык, а вот я, например, даже понятия не имею, что там и как. А таких у нас много наберется. Значит, ты согласен? Не возражаешь?

— Нет! Нет, не согласен, — не задумываясь, поспешно ответил Егор.

— Вот это здорово! Да ты что, очумел?

— Просто не согласен, и все.

— Интересно… Ну, а почему? Почему?

— Так, пустая это выдумка.

— Насчет выдумки ты напрасно — дело хорошее, и, если Тоня предлагает, — значит, не пустяки. Ты мне уже поверь. Может, ты сам не хочешь, вроде не желаешь затруднять себя: дескать, я человек видный, в городе большими делами занят, — тогда другой разговор. Только так и говорить надо, а не вертеться вокруг да около.

— А я и не верчусь.

— Ну, так что сказать Тоне?

— Одним словом, скажи ей, своей Тоне, что я не приду. Сказал, мол, что не согласен. И все.

— Неужто тебе, Егор, трудно? А? По-моему, тут не очень большой труд. Или, может, похудеешь от того, что придешь в читальню да минут десять поговоришь с людьми?

— Почему похудею? Не похудею.

— Тогда скажи: почему не хочешь прийти? Молчишь? Не придумаешь, что сказать, да? Или говорить нечего?

Егору и действительно говорить было нечего. Его мысль торопливо работала. Он искал причину, такую убедительную причину, в которую могли бы поверить и Максим и эта самая выдумщица Тоня. Но причина не находилась. Рассказать же Максиму правду Егор не мог. Какое там! Он боялся даже подумать, что кто-то в селе может узнать о его лжи.

Егор молчал, а Максим продолжал настаивать:

— Ну? Говори!

— Не пойду, и все. Не хочу. Понял?

Максим широко раскрыл глаза и даже поднялся со стула.

— Не… не хочешь? — удивленно спросил он. — Вон как! Нужно сразу говорить: я, мол, не хочу. Не нуждаешься нами, да? Выходит, были товарищами — теперь точка. Вы, мол, работаете в колхозе, а я стал городским, и не просто так себе, а передовиком. Знать вас не знаю и признавать не хочу. Ну и не признавай, и без тебя обойдемся!

Максим напялил на голову ушанку и решительно шагнул к выходу. Уже приоткрыв дверь, он обернулся и крикнул:

— Зазнайка ты, вот кто! И пошел к черту!

— Максим, погоди! Максим! — закричал Егор.

Но Максима в комнате уже не было. Широко размахивая руками, он выскочил со двора на улицу и помчался в избу-читальню.

И до прихода Максима на душе Егора было скверно, а теперь стало еще пасмурней. Чувство опустошенности и ненужности заполнило его. Как и утром, без всякой цели он начал ходить из угла в угол.

Если бы Егора спросили сейчас, о чем он думает, он пожал бы недоуменно плечами и не смог бы ответить. Его взгляд скользил с предмета на предмет, не замечая их. Егором все больше и больше овладевало раскаяние, что ушел из училища, что сейчас он не там, а дома. И, может быть, впервые за всю жизнь ему захотелось уйти из дому, уйти немедленно, уйти куда угодно, лишь бы избежать позора, который неумолимо должен навалиться на него страшной тяжестью. Когда это будет, Егор не знал, но знал, что этого не избежать. Не через день, так через неделю обман раскроется, и все в колхозе узнают, кто он на самом деле. Егор долго бы еще сидел у окна в таком оцепенении, но в дверь постучали. Егор открыл и, удивленный, попятился назад — в сенцах стояла Тоня.

— Здравствуйте, Гора, — приветливо улыбаясь, как старому знакомому, сказала она. — Можно к вам?

— Здравствуйте, — растерянно ответил он и не особенно приветливо пригласил — Проходите.

Тоня вошла и спросила:

— Можно сесть?

— А почему нельзя? Садитесь.

— Спасибо.

Тоня показала на стул рядом:

— Садитесь и вы, сюда поближе.

Егор молча сел.

— Скажите, Гора, был у вас сейчас Максим?

— Был. Вот недавно…

— Вы, кажется, долго и крепко с ним дружили?

— Было такое дело.

— А сегодня рассорились?

— Не скажу, чтоб вовсе поссорились, а так, малость…

— Это я, я во всем виновата! Но я этого не хотела. Нет и нет! Ни за что! Да и кому вообще интересно, чтобы друзья ссорились? Ясно — никому. Получилось как-то неожиданно. И вообще — некрасиво. Вы знаете, Гора, я послала Максима к вам. Не приди мне в голову такое — значит, и ссоры бы не было.

В ее тоне было столько искренности и раскаяния, что Егор невольно поднял на нее глаза. Улыбки, с которой она вошла в комнату, не было и следа. Ее лицо стало серьезным, сосредоточенным, а глаза даже немного печальными. Глядя в них, нельзя было не верить в чистосердечность ее слов. Тоня продолжала:

— Я просто хотела, Гора, чтобы вы поделились с нашей молодежью своим опытом, своими наблюдениями. Уж так повсюду заведено у советских людей, что они всегда делятся друг с другом своими богатствами — я имею в виду знания, жизненный опыт. Поверьте на честное слово, я не видела в своем предложении ничего обидного для вас. Наоборот, это же почетно! Мне казалось, на такое предложение каждый согласится, и вы, конечно… Максим прибежал ко мне очень возбужденный и такой злой на вас… Наспех рассказал, что вы ни под каким видом не хотите выступать, и как я ни пыталась выяснить, почему же, собственно, вы отказались, так и не узнала. Максим просто объяснил: «Он, говорит, стал зазнайкой и потому отказался». Максим — парень весь па виду, прямой и откровенный, я не помню, чтобы он хоть в чем-то обманул или подвел. Я прекрасно понимаю, что если он злится на вас — значит, есть какие-то основания. Однако вот не верю, что вы зазнайка. Не верю. Не похоже. Вечером в читальне вы мне показались скромным и даже застенчивым, а такой человек не может быть зазнайкой. Нет, нет, тут что-то не то… Или вы, Гора, не поняли Максима, или он не понял вас и все напутал.

— Максим тут ни при чем.

— Значит, вы?

Егор молча кивнул головой:

— Я.

— Вы действительно отказались? Да?

— Отказался.

Топя пристально посмотрела на него, будто видела впервые.

— Но почему же, почему вы так поступили?

— Просто так. — Егор опустил глаза. — Нечем мне хвастать перед товарищами.

Лицо Тони вдруг посветлело, глаза стали ласковыми. Ей показалось — она все разгадала.

— Гора, я все понимаю. Вот только сейчас поняла. — Она взяла его большую жесткую руку и восторженно зашептала — Вы хороший парень, Гора, я еще вчера об этом подумала! А Максим не понял вас, не разобрался, в чем дело, и поднял шум. Он тоже хороший парень, очень хороший, но вот сейчас напутал. А я вас понимаю. Вы стыдитесь, стесняетесь выступать перед людьми с рассказом о себе. Правда?

Он почувствовал, как вспыхнуло лицо и загорелись уши. Им мгновенно овладело беспокойство: как она догадалась? Ведь он в действительности не умел и всегда боялся выступать. А может быть, она и о другом догадалась, о самом главном? Егор взглянул на нее и решил: нет, не догадалась. Она, видимо, не из таких, что могут скрывать. Если бы она знала хоть что-то, наверно, и не пришла бы и не стала бы уговаривать.

Увидев, как он покраснел, она еще крепче сжала его руку, слегка встряхнула ее и, стараясь заглянуть ему в глаза, убежденно продолжала:

— Ну, скажите, скажите, Гора, правда или нет? Ведь я угадала? Да? Ну!

Он кивнул головой:

— Угадали.

Она выпустила его руку и облегченно вздохнула.

— Ну хорошо! Хорошо, что все так закончилось. Максима я к вам обязательно пришлю, да он и сам прибежит, когда все узнает. Дружить с ним вы должны по-старому, а это недоразумение лучше всего забыть, словно ничего и не случилось. — Вдруг она всплеснула руками. — Ой, Гора, а что могло быть, если бы я просто поверила Максиму! Стали бы о вас говорить, а все напрасно. Как иногда легко опорочить человека незаслуженно, авторитет его подорвать… Вы не очень обиделись?

— Ну, что вы!

Она поднялась.

— Иногда случаются недоразумения. Извините, что все вышло так неуклюже. И не обижайтесь. Ладно?

— Я и не обижаюсь.

— Ну, я пошла. Всего хорошего, Гора!

— До свидания.

Тоня протянула руку, но тут же опустила ее.

— А знаете что? Давайте мы так сделаем. Собрание у нас сегодня открытое, приходите на него. А после собрания выступите. Но если вы стесняетесь, то о себе можете ничего не говорить, а о том, как работают ваши товарищи, что они делают, чтобы больше помочь фронту. Согласны? Я думаю, что о других, не о себе, можно свободно говорить, тут никто не обвинит в бахвальстве. Как вы думаете?

— Да, оно конечно… — неопределенно ответил Егор. — Про товарищей говорить — дело другое.

— Вот-вот! Значит, согласны? Ну и хорошо! Начало собрания в восемь. Вы, конечно, не опоздаете, верно?

— Не опоздаю.

Она крепко пожала Егору руку и вышла.

Оставшись один, Егор начал раскаиваться и ругать себя за то, что дал согласие, что не хватило смелости отказаться и теперь. Деваться некуда, придется перед всем народом называть себя ударником. Назвать себя любым именем нетрудно, а вот если в колхозе узнают обо всем — позорнее ничего и не придумаешь. «Кажись, дал бы правую руку по локоть отрубить, — думал Егор, — только бы не выступать на собрании. А придется. Куда теперь деваться, не станешь же снова отказываться… И взбрело же такое в голову этой самой Тоне…»

Вечером Анна Кузьминична пришла домой, когда Егор уже зажег лампу. Даже не сияв полушубка, она подошла к окну и деланно равнодушным голосом спросила:

— Ты, Егорушка, идешь сегодня куда-нибудь или весь вечер дома будешь?

— Пойду, — ответил он. — На комсомольское собрание.

Анна Кузьминична не стала ни о чем больше спрашивать, она обеими руками притянула его голову к своей груди и, волнуясь и торопясь, еле сдерживая слезы, заговорила:

— Я все знаю! Знаю, куда и зачем ты идешь. Все, все знаю! Спасибо тебе, сынка, спасибо, Горушка, что ты порадовал меня, что ты стал человеком, в люди вышел! Такая добрая слава по колхозу прошла, что мне радоваться— не нарадоваться. Кто ни повстречает — все с поздравлениями. Дождалась, мол, ты светлых дней, Анна Кузьминична. А тут еще наклейки повсюду, объявления, что сегодня ты будешь рассказывать, как работают городские рабочие. Кровушка ты моя родная, счастье мое найденное! Радость ты моя!

Егор молчал, покорно принимая материнские ласки, но и не отвечая па них. Мать и раньше, бывало, ласкала его, и всегда ее ласки словно грели, заставляли забывать разные обиды и даже физическую боль. И хотя он, с тех пор как начал ходить в школу, стал делать вид, что сторонится материнских ласк, в глубине души всегда ждал их и любил по-прежнему. А вот сейчас, когда мать была очень нежна с ним и осыпала его ласковыми именами, ему хотелось вырваться из ее рук и закричать: «Мамка! Не надо! Не говори так. Я совсем не такой, как ты думаешь…» Егор еле сдерживал себя, чтобы не убежать из комнаты. Он знал, что это обидело бы мать, а обижать ее он не хотел.

Скоро пришел дед Кузьма. Он не любил, когда Анна подолгу «возилась» с сыном, и считал, что она портит его, балует чрезмерными ласками, и потому в его присутствии Анна Кузьминична разговаривала с Егором строговато и требовательно. Вчуже могло даже показаться, что она сторонилась его.

Поужинали. Анна Кузьминична взглянула на ходики:

— Тебе, Гора, не время собираться? Гляди чтоб не опоздать.

— Не опоздаю. Сейчас пойду.

Егор взялся за полушубок.

— Ты разве не в шинели пойдешь? — спросил дедушка Кузьма.

— Нет, в полушубке. Надоело в шинели.

Дедушка Кузьма недовольно засопел:

— Слышала, Анна, что герой наш придумал? Шинель, вишь ты, форменная надоела ему. Вот тебе и ударник! А может, чего доброго, и само ремесленное училище надоело? Я так понимаю: ежели тебе государство доверило форму, ты должен любить ее и беречь. Вот, например, как солдат бережет амуницию и вообще обмундирование.

— Я и берегу. Пускай повисит шинель, отдохнет, пока дома буду, — сказал Егор. — Ничего не случится, если надену полушубок.

— Нет, Егор, тут я никак не согласна с тобой. Надевай лучше шинель, — возразила Анна Кузьминична. — Полушубок в каждом доме есть, а в ремесленной шинели только ты один ходишь, один на весь колхоз.

— Это понимать надо, — добавил дедушка Кузьма. — Надеть такое обмундирование, чтоб просто покрасоваться, пожалуй, немало охотников найдется меж ребят. Только для этого требуется право, а оно не каждому дано, его заслужить нужно трудом да мозолями. Один раз, скажем, надел полушубок, вроде как показать, что не забыл деревенской одежды, что не гнушаешься ею. А затем шинель надобно носить. Особенно когда идешь на такое почетное дело, как сегодня.

Егор повесил полушубок и взял шинель.

Собрание комсомольцев платовского колхоза проходило в избе-читальне. Имея в виду выступление Бакланова, Тоня предложила обсудить всего один вопрос — о сборе золы для удобрения колхозного огорода. Повестка дня была принята, и собрание потекло, как обычно: заслушали доклад участкового агронома и перешли к прениям. Все выступавшие комсомольцы соглашались с предложениями агронома и тут же заявляли, кто сколько может собрать и сдать золы. Вопрос был совершенно ясен, не вызывал никаких возражений, и собрание перешло к предложениям. Тоня с беспокойством поглядывала то на часы, то на дверь, ожидая Егора, но его все не было.

Начали голосовать. Тоня решила, если обсуждение вопроса закончится, а Бакланов все еще не придет, устроить перерыв. Но, когда комсомольцы уже голосовали за предложенную Тоней резолюцию, в комнату вошел Бакланов. Тоня обрадовалась, быстро закончила голосование, поманила Егора к себе и объявила, что предоставляет слово ученику третьего ремесленного училища города Чкалова, земляку-платовцу Георгию Бакланову. Будто между прочим, она упомянула, что Бакланов приехал домой на месяц в отпуск и что отпуск он получил за хорошую работу. Егор так волновался, что почти не слышал этого, и опомнился, лишь когда Тоня сказала:

— Ну, Гора, просим вас. Начинайте. Народ ждет.

Сказать-то «начинайте» легко, а вот начать куда труднее. Человека ждут и удивляются его молчанию, а он стоит, никого не видя. Стоит и молчит, будто вообще разучился говорить. Прежде чем произнести речь, нужно сказать какое-то одно слово, но это-то первое слово как раз и не дается, его-то как раз и бывает трудно найти.

Наконец Егор заговорил. Речь его была и сбивчивой и неокладной, он забывал, о чем начинал говорить, по многу раз повторял одно и то же слово и вообще ничем не доказал, что может быть хорошим оратором.

Когда Егор начинал особенно заметно путать и сбиваться, Тоня с беспокойством поглядывала на ребят, боясь, как бы кто из них не стал смеяться или не бросил обидную реплику. Это могло еще больше смутить оратора и заставить его замолчать. Но ребята будто и не замечали недостатков в речи Бакланова и внимательно, как интересную книжку, слушали его рассказ.

Егор говорил недолго, всего минут десять, но ему показалось, что прошло очень много времени и он уже успел рассказать все. Он предложил задавать вопросы, если кому захочется узнать что-либо подробнее. Повторять предложение не пришлось — вопросы посыпались со всех сторон. И о чем только его не спрашивали! И кто лучший литейщик в городе, и что делают рабочие, когда встают на фронтовую вахту, и как плавится металл, и трудно ли быть формовщиком. Егор отвечал как мог. Много ему помогли лекции, которые он прослушал в училище. Не все его ответы были гладкими и исчерпывающими, а на некоторые вопросы Егор просто не смог ответить и прямо сказал об этом. Никто не удивился: все понимали — не может же человек знать всего. Когда Егор ответил на все вопросы, кроме тех, которые касались лично его самого, его попросили рассказать о себе — в частности, как он стал ударником.

— А что я могу рассказать о себе? О себе мне и говорить-то нечего. Учусь, конечно, и работаю. Формовщиком. значит, работаю. И литейщиком. Мы так и называемся: формовщики-литейщики. Специальность такая. Вот и все. Чего тут много рассказывать?

— Сколько часов в день тебе приходится работать?

— На сколько процентов выполняешь свой план?

— Какая у тебя успеваемость?

— Сколько человек в училище работают по-ударному?

— На сколько тебе дали отпуск?

Вопросы были отчетливые, и не ответить на них было нельзя. Егор немного помялся, взглянул на Тоню, словно прося у нее поддержки, но она кивнула головой и шепнула:

— Ты коротко, в двух словах. Ведь просят люди!

— План? План я выполняю… — он задумался, — больше ста процентов ученической нормы. А учусь… как вам сказать… вообще стараюсь, хочу, чтоб все хорошо усвоить, но в нашей группе есть ученики не хуже меня, а в других группах — и получше.

Говоря так, он, конечно, имел в виду не свои, очень невысокие, отметки, а успеваемость Сергея, который считался одним из лучших учеников группы.

Отвечая на вопрос об ударниках, Егор стал в тупик. Сколько их в училище, он не знал и сейчас соображал: назвать цифру побольше или поменьше?

— Ударников у нас много… Не так, скажем, чтоб очень много, ну, а человек двадцать есть — лучших, значит. Вот их всех и премировали, кого чем. Мне дали на месяц отпуск. Только надоело бездельничать, хочу в колхозе поработать. Пойду завтра в правление.

— А что вы делаете в своем литейном цехе, какие предметы отливаете? Не детали для сельскохозяйственных машин? — полюбопытствовал агроном.

Егор немного помялся, но, набравшись смелости, решительно сказал:

— Какую продукцию мы выпускаем, сказать не могу. Это тайна. Имею право сказать одно: наше училище тоже работает для фронта. Вот и все. А насчет деталей для сельскохозяйственных машин — мы учили это и практику прошли, ну, а занимаемся сейчас другим. После войны, конечно, на эти машины переключимся. Вот пока, пожалуй, и все. Я вроде как на все вопросы ответил и рассказал что знал.

Егор отошел от стола. Кто-то захлопал в ладоши, но Топя подняла руку, призывая к тишине:

— Товарищи комсомольцы и молодежь нашего колхоза! Всем нам очень радостно и приятно, что сейчас выступал перед нами Гора Бакланов. Он просто, от души рассказал, как трудится молодежь города, чтобы помочь фронту. Давайте, товарищи, и мы будем работать еще лучше, еще упорнее, чтобы скорее паша армия добила врага. — Тоня выбросила вперед руку и сурово сказала: — Все силы на разгром врага! Всё для фронта, всё для победы!

Ее призыв утонул в громе рукоплесканий. Ребята дружно хлопали и на предложение Тони от имени присутствующих поблагодарить Бакланова за беседу.

Домой Егора провожала группа молодежи. Всю дорогу, как только вышли из читальни, пели. Пели разные песни, пели громко, во всю силу молодых голосов.

Особенно выделялся голос Егора. Он был все время слышен среди десятка других и то затихал и становился чуть приметным, то вдруг нарастал, набирал силы, взлетал куда-то вверх и звенел, переливался — казалось, заполнял собой все пространство над спящим колхозным селом.

Настроение у Егора было возбужденно-радостное, на какой-то час он забыл о своем преступлении и чувствовал себя как человек, у которого совершенно чистая совесть.

Недалеко от дома к нему протиснулась Катя, будто невзначай наклонилась к нему и тихо, так, что ее мог расслышать только он, прошептала:

— Молодец, молодец ты, Гора!

Сказала, чуть прикоснулась пальцами к его руке и исчезла. Все это произошло так быстро, что Егор скорее угадал, чем узнал, что это была Катя.

«И чего она ко мне липнет! Ребята засмеют, проходу не дадут, задразнят», — подумал он и запел еще громче, еще душевнее:

А Катя уже стояла на крылечке своего дома и слушала. Но вот голос Егора оборвался. Егор вошел к себе во двор. И только когда он постучал в дверь, стала стучать и Катюша.

После собрания Мазай ожидал, что его переизберут и старостой в группе будет кто-то другой — скорее всего, Жутаев. Но дни шли, а никто даже и не заикался о перевыборах старосты. Жутаева Мазай считал виновником всех своих несчастий. Он все еще был уверен, что его группа передовая в училище, а он — лучший староста. До собрания Мазай считал, что так думали в училище не одни ребята, что даже в дирекции он и его группа на самом хорошем счету. И вдруг нелегкая принесла этого Жутаева, он и начал показывать фокусы: то ему не понравилось, другое не понравилось, и пошло, и поехало. И все против старосты Мазая. Другому, может, что-нибудь и не нравится, он морщится, но помалкивает, а этот всюду свой нос сует. Подумаешь, критик какой нашелся!

До приезда Жутаева Мазай считался лучшим формовщиком, он был в училище всегда на первом месте, а теперь соскочил на второе; первое занял все тот же Жутаев. Мазай старался изо всех сил, чтобы хоть догнать Жутаева, но тот тоже пе дремал и неуклонно, каждый день повышал выработку. До приезда Жутаева никто в группе не поднимал против Мазая голоса, слово Мазая было свято, а теперь и тот ворчит и другой; прикрикнешь— никакого толку. В общем, вся жизнь в группе пошла навыворот. Сначала Жутаев был один, как бобыль, ни с кем не дружил, ребята его недолюбливали, а может, просто присматривались, приценивались, пытались узнать, чего этот человек стоит, и обходили его. А после собрания все изменилось — будто магнитом к нему ребят притягивает. Не успеет Жутаев выйти в перерыв из цеха и присесть где-нибудь, как уже подходит к нему то один, то другой. Пока что к нему тянутся ребята из чужих групп, но уже и в своей находятся такие, что не прочь завести с ним дружбу.

Отчужденность между Мазаем и Жутаевым становилась все больше. Правда, Жутаев не проявлял недружелюбного отношения к Мазаю, зато Мазай не пропускал случая досадить Жутаеву, подчеркнуть свое недовольство им и непримиримость. Открытых столкновений он избегал, при ребятах старался делать вид, что вообще не замечает Жутаева, но всегда внимательно следил за ним и, будто случайно, будто без злого умысла, бросал в его адрес едкую, колючую фразу. Жутаев иногда отвечал, но чаще не обращал внимания или, вернее, делал вид, что не слышит оскорбительных реплик.

Молчание Жутаева бесило Мазая. Но Васька, сам не отдавая себе отчета, во многом завидовал Жутаеву и готов был перенимать, подражать ему. Этому мешала ложная мальчишеская гордость и самовлюбленность. Он был уверен, что настоящий человек, конечно, не слабовольный Коля, не Бакланов, не Жабин, не Жутаев, а только он, Мазай.

По вечерам в комнате общежития Мазай и его приятели, наскоро просмотрев в учебниках заданный урок, садились играть в домино или в «морской бой» — новую интересную игру, которой многие в третьем ремесленном увлекались. Чаще всего игра длилась весь вечер, пока не раздавался сигнал спать. Жутаева не приглашали, да он и сам не очень любил настольные игры. Зато Борис увлекался художественной литературой. Тщательно приготовив уроки, он обычно брал книгу, снова садился к столу и читал.

Мазаю с первого дня не понравилось, что почти все свободное время Жутаев просиживает у стола, склонившись над книгой. Его раздражало, что Жутаев занимает часть стола, негде и домино разложить по-настоящему. Какая уж тут игра! Он молчал один вечер, другой, а на третий набросился на Жутаева.

— Эй ты, читатель! Перекочевал бы со своими книгами куда-нибудь, а то другим мешаешь. Или мы, по-твоему, не люди? Мы выучили? Выучили. Можем еще чем-нибудь заняться, а ты на столе разложился… Может, стол только тебе нужен? Иди в красный уголок, там и читай. А здесь не мешай. Нам до твоего чтения никакого дела нет. Нас трое, а ты один. Меньшинство подчиняется большинству. Слыхал?

— Правильно, Васька. Закон, — поддержал Коля.

— Хорошо, — ответил Жутаев, — я уйду. Но знай, староста: сейчас ты поступаешь неправильно! И я это говорю тебе прямо. Да и вообще неправильно! Вы и часу не посидели над учебниками. Если говорить откровенно, никто по-настоящему и не учил. Только вот Сергей посидел немного. Интересно послушать, как отвечать будете.

— Это не твое дело, — возразил Мазай. — Тебя не попросим отвечать за нас. На тройку-то и сами вывезем. Будьте уверены.

— И опять ты неправ. Почему ты ориентируешь их на тройки? Почему не на пятерки?

— А все потому. Мы в интеллигенцию не тянемся. Чтоб заформовать да отлить, нам и троек хватит.

— Запросы, скажем прямо, не очень высокие.

Жутаев не стал продолжать спор и ушел в красный уголок. Едва захлопнулась дверь, с койки поднялся прилегший было Сергей. Он открыл тумбочку, достал оттуда книжку и подошел к столу.

— Подвиньтесь маленько.

— Ты чего? — удивился Мазай.

— Ничего.

Сергей сел у стола, где только что сидел Жутаев.

— Снова за книгу?

— Да так просто, почитать решил. Спать не хочется.

— Ну вот еще! — недовольно протянул Мазай. — Одного чудака выжили — второй появился.

— А знаешь, Васька, Жутаев, хотя ты и называешь его чудаком, все-таки правильно сказал насчет уроков. Он умный парень. Уроков-то мы и вправду не учим. Ты ж первый не учишь. А если и сидел за учебником, все это, между прочим, только для счета. Разве не верно?

— Ты брось, Сережка, мне указывать! Учу сколько надо. Или я тебе не велю учить? Хочешь — учи, хоть закисни над книгами, мне никакого дела нет. А за меня беспокоиться нечего. На двойку не отвечу. Вот поглядим, как Жутаев будет отвечать, твой умник-разумник.

— Будь уверен, ответит. Он не зря сидит над книгами, уроки учит по-настоящему.

— Ну и пускай учит, его дело. А только бывают и такие начетчики — полируют книгу, полируют, а как отвечать— на мель сел, язык прикусил.

— Ну, Жутаев не такой. Это сразу видно. Если бы преподаватели вызывали, он показал бы, как надо отвечать. А в самом деле, почему его не вызывают на уроках?

— Подожди! Не вызывают и не вызывают, а потом как навалятся все сразу, только успевай поворачиваться.

Сергей поднялся.

— Ты куда? — спросил Мазай.

— В красный уголок пойду. Технологию немного почитаю. Меня технолог, наверно, скоро спросит.

— Значит, тоже в зубрилы?

— Ничего не «тоже». У меня своя голова есть.

— Ну-ну, давай!

Сергей ушел, а Мазай и Коля продолжали играть в домино. Настроение у Мазая было испорчено. Обычно, играя в домино, он каждый ход сопровождал острым словцом; сейчас же игра шла в молчании. Тишину нарушало только постукивание костяшек. Мазай играл без обычного азарта, и Коля выигрывал одну партию за другой. Мазай почти машинально ставил костяшки и думал о том, что вот сейчас в красном уголке сидят и Жутаев, и Сережка, и другие ребята. Сидят над книгами — кто читает, кто учит уроки. А он, Мазай, не может пойти туда, взять книгу и как ни в чем не бывало сесть читать. Все, что угодно, может, а этого сделать не в силах. Ведь все сразу подумают, что он обезьянничает, перенимает у Жутаева. Черт возьми! Уж не зависть ли это? В самом деле, зачем ему книги! А все виноват Жутаев. Ведь без него Мазай и не подумал бы о книгах, а теперь приходится… Вот у Сережки дело другое, на него никто пальцем пе покажет, а о Мазае все в один голос скажут: пока, мол, не было Жутаева, и не заглядывал в красный уголок, а теперь сидит там и подзубривает. И обида на Сережку охватила его. Ведь Сережка знает, что Мазай не любит Жутаева, но, вместо того чтобы поддержать товарища, поддерживает Жутаева.

И на себя тоже разозлился Мазай, разозлился на свою недогадливость: «Другие сразу сообразили, как сделать, чтобы было лучше, правильнее; глядишь — их и хвалят. А я вроде и стараюсь, а все как будто не туда тяну. Вот можно было заставить всю группу, чтобы только на пятерки курс держала, чтобы каждую свободную минуту за книгами пропадали. Не сделал так, а теперь за Жутаевым потянутся. Да уже и потянулись! Но я ни к кому на поклон не пойду. Васька Мазай каким был, таким и останется. Мне ни к чему всякие там физики да технологии, умел бы хорошо формовать».

Следующий день принес Мазаю немало огорчений.

Первым уроком была технология металлов. Преподавал ее пожилой инженер Соколовский, человек, влюбленный в свой предмет, требовательный до придирчивости. Знаток технологии, хороший педагог, он давал учащимся много знаний, но много и спрашивал с них. Его нельзя было обмануть ни многословием, ни бойкостью. Он требовал точных ответов и точных формулировок.

Соколовский вызвал первым Мазая. Васька всегда держал себя самоуверенно. Сейчас он хоть и волновался, но вышел к доске не спеша и с достоинством.

Соколовский задал вопрос. Мазай подумал и коротко, не совсем уверенно ответил. Последовал второй вопрос, потом третий. Мазай немного путал, но отвечал.

— Довольно. Идите на место, — сказал Соколовский. — Вы сегодня, как обычно, знаете на «удовлетворительно». Но и только. А этого маловато. Мне, например, всегда хочется услышать от вас настоящий, хороший ответ. Поработайте еще — вы сможете добиться лучшего результата.

Он отыскал в журнале фамилию Мазая и поставил тройку.

Васька, слегка раскачиваясь, пошел на место. На лице его было полное безразличие. Но все, кто хорошо знал Мазая, за этой маской видели плохо скрытую радость. Соколовский спросил еще двоих; они отвечали слабее Мазая, но тоже получили тройки. Мазай что-то шепнул Сереже, и тот поднял руку:

— Товарищ преподаватель!

— Что вы хотите сказать? — спросил Соколовский.

— У нас есть новый ученик.

— Новый? Кто такой?

— Жутаев.

— Жутаев? Спасибо. Я знаю. Рудаков, я уже давно не вызывал вас, пойдите, пожалуйста, к доске.

Спросив Сергея, Соколовский похвалил его:

— Сегодня вы отвечали лучше. Видимо, больше позанимались?

— Я всегда занимаюсь, товарищ преподаватель.

— Нет, нет, сегодня вы гораздо лучше подготовлены. Это очень заметно. Садитесь… Кто Жутаев?

Борис поднялся за партой:

— Я — Жутаев.

— Вы у нас в училище недавно, и я не особенно тороплюсь вызывать вас. Скажите, вы можете сегодня отвечать или возьмете еще несколько дней для разбега?

— Я могу… могу отвечать сейчас, — немного смущаясь, ответил Борис.

— Коли так, прошу к доске.

Жутаев, идя через класс, чувствовал на себе взгляды ребят и смущался еще больше. Встав у доски, он не знал, куда деть руки, и вытянул их по швам, как по команде «смирно».

Соколовский задал вопрос. Борис подумал и начал отвечать. По классу прокатился легкий шумок: всем показалось, что Жутаев не знает урока и отвечает совсем не по теме. Но Соколовский сразу понял, что ученик не просто отделывается стандартным ответом, а хочет рассказать подробно, используя дополнительный материал.

— Правильно… Очень правильно… — изредка бросал преподаватель, как бы поддерживая Жутаева.

А Борис уже преодолел смущение и говорил все увереннее и спокойнее. Соколовский не сводил с него глаз.

— Прекрасно. Об этом достаточно, — прервал он Жутаева и задал новый вопрос. — Не спешите, подумайте.

Снова недолгое молчание, потом подробный ответ. И снова Соколовский, взглянув на часы, прервал Жутаева:

— Урок вы знаете превосходно. В материале разбираетесь хорошо. Интересно, вся ли пройденная программа по технологии вами усвоена так же глубоко? Что вы скажете? А? Только откровенно.

Жутаев неопределенно пожал плечами:

— Не знаю. Учить я учил одинаково. И здесь, и когда был еще в Сергеевке.

— А какая у вас там отметка по технологии?

— Пять.

— Давайте решим задачу. Пишите на доске, а всех остальных прошу записать условия в тетради. Советую решать самостоятельно, не глядя на доску. Задача очень интересная. Кто решит первым, пусть поднимет руку.

Не спеша Соколовский продиктовал условия задачи. Жутаев записал их на доске, вдумчиво прочел и увидел, что задача относится к только что пройденному разделу. Соколовский внимательно следил за Жутаевым и, заметив на его лице что-то вроде замешательства, спросил:

— Ну как, понимаете задачу?

— Понимаю.

— Всё понимаете?

— Кажется, да.

— Вопросов ко мне нет?.

— Нет. Все ясно.

— Хорошо, решайте.

В классе ни звука, только частый и дробный стук мела о доску, шуршание бумаги, чье-то усердное пыхтенье да еле слышные шаги Соколовского.

Сначала Жутаев писал медленно, то и дело поглядывал на Соколовского, точно советуясь с ним, а потом разошелся, увлекся решением задачи и забыл обо всем: и о Соколовском, и о товарищах, и о том, что стоит у классной доски. Он исписал всю доску и, перевернув ее, начал писать на другой стороне. На лице Соколовского появилась довольная улыбка, он следил за каждым ходом решения и одобрительно покачивал головой.

Ученики сидели, склонившись над партами, и старались разобраться в заданном Соколовским лабиринте. Потом они стали поглядывать на доску. Многие в классе прекратили попытки самостоятельно решить задачу и стали следить за Жутаевым.

Мазай толкнул сидевшего рядом Сергея.

— Получается? — прошептал он.

— Кажется, получается. А у тебя?

— Никак.

— Ну? А ты смотри ко мне. Или на доску. Жутаев правильно решает.

— Нужен он мне, твой Жутай! И без него как-нибудь обойдусь. Здесь не успею — решу дома.

Впереди, через парту, сидела Оля. Взглянув на нее, Мазай увидел, что Оля не решает, а, подперев голову ладонями, внимательно следит за доской. «Наверно, тоже не решила и присматривается, как решает Жутаев. Ну, смотри, смотри, твое дело». Мазай наклонил голову над листком, чтобы его не заподозрили в списывании у Жутаева.

Жутаев написал последнюю цифру, бегло просмотрел заключительные строчки решения, подправил нечетко выведенную запятую и объявил преподавателю:

— Решил.

Хотя Соколовский внимательно следил за ходом решения, он еще раз проверил на доске каждое действие.

— Решение задачи верное. — И, обратившись к группе, спросил: — Кто решил задачу самостоятельно? Прошу поднять руку.

Руку поднял Сергей.

— Поднимите руки, кто совсем не справился с задачей.

Таких оказалось большинство, в том числе и Мазай.

— Многие не решили. Жутаев, объясните решение задачи. Подробнее и не спеша. Времени у нас хватит.

Жутаев снова подошел к доске и взялся за мел. Сейчас, зная, что задача решена правильно, ом говорил уверенно.

— Не торопитесь, не торопитесь, — сдерживал его Соколовский, когда видел, что Жутаев начинает спешить, стремясь скорее раскрыть сущность задачи.

Наконец Жутаев закончил объяснение.

— Кто не понял? — спросил Соколовский. — Всем понятно? Вопросов нет?

— Все понятно, товарищ преподаватель, — сказала Оля.

— Сотрите, Жутаев, решение с доски. Кто здесь, в классе, не решил задачу, решите дома. Садитесь, Жутаев. За сегодняшний ответ я ставлю вам пять. Законная пятерка. Приятно преподавателю ставить такие отметки. Скажите, Жутаев, а как у вас с производственной работой?

— Вообще — успеваю.

Резко поднялась за партой Оля:

— Разрешите мне сказать, товарищ преподаватель.

— Пожалуйста, я вас слушаю.

— Жутаев говорит неправду, товарищ преподаватель. Он прибедняется, а зачем это нужно — не знаю. Он — лучший формовщик, и не только в нашей группе, но и в училище. Он на первом месте, — сказала, словно выпалила, и села.

Мазай взглянул на нее, и на лице его отразилось неудовольствие, хотя он и старался его скрыть.

Словно сговорившись, еще два преподавателя вызвали в этот день и Мазая и Жутаева. Мазай получил тройки, а по истории вообще еле выкарабкался, Жутаев же получил пятерки и похвалы преподавателей. Особенно хорошо он отвечал по истории.

После урока истории, выходя из класса, Жутаев услышал девичий голос:

— Молодец, Жутаев, вот это называется отличник! Знает назубок всё! Не то что мы, губошлепы. Никто еще в нашей группе так не отвечал. Никогда! Даже Сережка. Вот это знания! Не хочешь, да позавидуешь!

Мазай тоже завидовал, но не знаниям Жутаева, а тому, что тот и здесь оказался впереди и что догнать его — Мазай это понимал — был не в силах. Выйдя из класса, Васька взял Сергея под руку:

— Как ты думаешь, Сережка, почему белобрысый сегодня отвечал так здорово? Или он умнее всех нас, или действительно учит подходяще? А?

— Он учит хорошо. Над уроками сидит много. Да дело не только в этом — он просто хочет больше знать, понимаешь? Желание у человека такое. Он много читает, а потому, конечно, развитее и тебя, и меня, да и других наших ребят.

— Ну, и пускай, дьявол с ним и со всеми его знаниями! Ума у него все равно не пойдем занимать. Мы какие есть, такими и будем. Правда?

Сергей взглянул на него и отрицательно качнул головой:

— Нет, не очень-то правда. И ни за что теперь я не хочу оставаться таким, как сейчас. Вот слушаю ответы Жутаева и ругаю себя: почему я тоже не учусь как следует? Почему? Ведь чувствую — могу. Тут, Васька, обижайся или нет, а ты много подпакостил.

— А чем это я тебе подпакостил?

— Да все тем же. Сам не хотел учиться по-настоящему и нас, дураков, тянул за собой.

— Это кого я тянул? А? Кого? Говори!

— Не кричи, я ведь не из трусливых. Будто ты сам не понимаешь, кого тянул? Всю группу тянул. И меня в том числе. В общем, Васька, хватит. Друзья мы с тобой, сам знаешь, закадычные. Я тебя во всем поддерживал и буду поддерживать, а вот насчет уроков — ты как хочешь, а я нажму на учебу. Ты понимаешь, Васька, — стыдно. Будто мы хуже его соображаем.

Мазай выдернул руку из-под руки Сергея и остановился. Встал и Сергей.

— Значит, говоришь, друзья? — насмешливо спросил Мазай.

— А ты разве против?

— Не против. Я не против…

— А почему же начинаешь придираться?

— Да просто так говорю, а не придираюсь.

— Кто-кто, а я тебя хорошо знаю.

— Ну и знай! Значит, решил тянуться за Жутаевым?

— Васька, ты неправильно смотришь на дело.

— Неправильно? Значит, только вы с Жутаевым правильно смотрите? Двое правильных, да? Ну, и смотрите! А ты ко мне больше и не подходи! Никакие мы не друзья! Крест я поставил на нашей дружбе. Понял?

Мазай оттолкнул Сергея и пошел один.

Сергей хотел было броситься вслед, но безнадежно махнул рукой и пошел в другую сторону.

В субботу Анна Кузьминична пришла домой пораньше, истопила баню и затеяла блины любимое кушанье Егора.

Как старший в доме, первым пошел в баню дедушка Кузьма. Он приглашал с собой и Егора, но тот отказался, зная привычку деда париться так, что другой с непривычки и задохнуться может.

Как и всякий русский человек, дедушка Кузьма любил баню. Он не уважал тех, кто, чуть поплескавшись, пофыркав в ладони, поскорее из бани вон. Сам дед мог, просидеть в бане полдня: то ложился на полок и «поддавал» пару так, что баня погружалась в сумерки, то начинал хлестать себя распаренным веником, да так усердствовал, что тело становилось пунцовым.

Ушел он мыться засветло, а вернулся, когда в избе уже горел огонь.

— Теперь иди ты, Гора, — предложила Анна Кузьминична и дала ему сверток. — Да не торопись, мойся сколько надо, никто не ждет.

Она хотела было сказать «да получше мойся», как говаривала раньше, провожая сына в баню, но язык не повернулся на такое, хотя Анна Кузьминична до сих пор еще считала его маленьким. Егор ушел.

Суровый и строгий дедушка Кузьма не любил лишних разговоров, но после бани становился веселым, даже пытался шутить и петь песни. На этот же раз такого преображения не произошло. Он молча вошел в избу, молча снял полушубок и молча внимательным взглядом из-под нависших бровей проводил Егора.

Последние два-три дня Анне Кузьминичне казалось, что дедушка вообще не в настроении. Но она убеждала себя, что это ей только кажется и он такой, как и всегда. Теперь же Анна ясно увидела, что старик чем-то взволнован или обеспокоен, хотя и молчит.

Анна Кузьминична начала печь блины, а дедушка Кузьма принялся чинить на своем полушубке разорванный рукав. Старик никому из домашних не доверял починку овчинной одежды, делал всегда это сам, и, нужно сказать, делал с большим искусством.

Сначала, казалось, старик весь отдался работе и не обращал внимания на Анну Кузьминичну, но потом взглянул на нее раз, другой и отложил иглу.

— Аннушка! — окликнул он дочь.

— Что, папаня?

— Ты ничего за Егором не замечаешь?

— За Егором? Нет. А что?

— Да… вроде бы Егор… глядит не так, как… ну, как надобно. И радости вроде как у него нету. Домой приехал, а ровно в гостях, места себе не находит.

Анна Кузьминична сняла готовый блин, налила на сковородку теста и повернулась к отцу:

— Отвык, видно, за два года. Обглядится еще.

Старик махнул рукой:

— Да нет, я не об этом.

Он чуть подался в ее сторону и вытянул руку, словно грозя кому-то пальцем:

— Примечаю я, Аннушка, в глазах у него словно туман какой-то. И задумчивость какая-то ни к делу, ни ко времени. Значит, душа у него вроде неспокойная. Ты потолковать с ним попытайся. Порасспроси. Да ты мать, лучше меня знаешь, что и как.

На лице Анны Кузьминичны появилась тревога.

— Да ну вас, папаня! И скажете такое! Давно не был парнишка, поотвык, и все тут.

— От дому поотвык? Не бывает такого.

— Ну, а с чего ему быть неспокойным?

— Вот и я о том же говорю.

— И слушать не хочу! Лучше и сердца моего не травите.

— Ты, Анна, не горячись. Я так, к слову пришлось, вот и сказал. А ты с ним все-таки поговори. Может, он хворает, да молчит. Всяко бывает.

— И с чего это вы, папаня, придумываете такое, с чего беду на дом кличете!

— Я беду кличу?! Да как у тебя язык поворачивается на такие слова! Опомнись малость!

— Я и так все понимаю: то говорите, что душа у него неспокойна, то болезнь ему прочите. А тут еще туман какой-то придумали… И к чему все это?

Старик безнадежно махнул рукой:

— Снова здорово! Завела. Ты ей брито, а она тебе — стрижено. Ты так говоришь, Анна, будто Егор для меня никто, совсем чужой. А знаешь, что не чужой…

В дверь постучали. Анна открыла. В избу вошел высокий пожилой мужчина в черном дубленом полушубке.

— Можно к вам? — спросил он.

— А, Костюков! Входи, входи, Лукьян Иваныч, гостем будешь, — сказала, слегка поклонившись, Анна Кузьминична.

Костюков стащил с головы заячий малахай.

— Здорово живете! — по-казачьи поздоровался он и протянул руку старику.

— Здорово, председатель! Здорово. Проходи. — Дедушка Кузьма пожал протянутую руку.

— Скорняжничаешь, Кузьма Петрович?

— Полушубком малость занялся. Тоже надо.

— Да еще как и надо! Март на исходе, а ночами морозы прижимают. Без полушубка не обойтись.

— Да, зима свое забирает.

Костюков обернулся к Анне Кузьминичне:

— Тебя, Анна Кузьминична, говорят, с гостем поздравить можно. Да и Кузьму Петровича тоже.

— Спасибо, спасибо тебе, Лукьян Иваныч! Приехал сынок. Совсем нежданно-негаданно… Садись, ужинать вместе будем. Егора поглядишь. Такой стал — и не признаешь. Скидай свою шкуру.

Костюков ежедневно с раннего утра и до поздней ночи был занят по колхозному хозяйству, но по субботам обычно приходил домой раньше. В этот день он тоже торопился домой. Зашел к Баклановым по пути на минуту, по делу. Но Анна Кузьминична так радушно приглашала к столу— Костюков понял, что ей хочется похвалиться сыном… Ну как не уважить такое желание! И он решил сделать Баклановым приятное — немного посидеть у них.

— Придется поглядеть вашего Егора, — сказал Костюков, снимая полушубок. — На побывку, говорят, приехал?

— На побывку, Иваныч, на побывку! — радостно улыбаясь, подтвердила Анна Кузьминична. — Ударник он там, в училище. Говорит, на Доске почета, всех в своей группе обогнал. Директор и дал ему отпуск. Вот какие дела, Иваныч!

— Хорошо, это очень хорошо. Просто радость для семьи, — оказал Костюков. — В таком случае еще раз поздравляю!

— Спасибо, спасибо, Иваныч!

Костюков сел на стул и улыбнулся:

— А ведь он, Егорка твой, Анна Кузьминична, — об этом вспомнить сейчас не обида, — не очень поворотливым парнишкой был. Он все больше насчет баяна старался. А теперь… два года не прошло — гляди, чего получилось!

— Что о прошлом вспоминать, — сказала Анна Кузьминична. — Разум-то у него какой был — совсем детский. Подрос малость — поумнел, другим стал.

— Так оно и должно быть, — вмешался в разговор дедушка Кузьма. — Не до седой бороды ходить человеку во младости. Цыплята, как говорят, и те растут.

— Да, это верно, — согласился Костюков. — Жизнь — она человека учит и направляет. Человек, бывает, малость оступится, а люди плечо ему подставят, поддержат — он и пойдет и пойдет. Да, глядишь, не только сам на ноги крепко встанет — и других начнет поддерживать. Вот и Егор, наверно, сейчас крепнет, силы набирается. Отцу-то написали?

— Написали, — ответила Анна Кузьминична. — И Егор написал, и я тоже. Разве можно о таком не написать? Получит письмо, порадуется с нами вместе.

— Да, — сказал дедушка Кузьма, ни к кому не обращаясь, — родители допрежь всего о своих детях думают. Хорошие дети радуют, а плохие… — Он не договорил и махнул рукой.

— Эх, Лукьян Иваныч, если бы ты знал, да кабы люди ведали, как я боялась за него, когда провожала в город! Ведь один он у меня. Да такой смирный, к тому же и в людях никогда еще не бывал. Снаряжала в дорогу — крепилась, а как одна осталась — в слезы. Заклюют его, думаю, там ребята. Они, верно, озорные — городские-то ребятишки… Ночью, бывало, и глаз не сомкну, подушка насквозь промокнет. А сколько, Иваныч, тебе от меня досталось, что послал Егора в ремесленное! Теперь-то, видать, спасибо придется сказать.

— Ну, за что же мне спасибо говорить! Делал, что нужно было, — ответил Костюков. — Хорошо, что парень за ремесло да за ученье крепко уцепился. Вот что главное. Глядишь, окончит ремесленное да к нам же в эмтээс приедет, в мастерской работать будет.

— Я уж и думать боюсь — может ли такое случиться!

Костюков вдруг хлопнул себя по лбу:

— Эх, заговорился я с вами и совсем забыл, что пришел-то я к вам по делу! Разговор у меня к вам серьезный. С полчаса назад звонил мне директор эмтээс. Из Чкалова приехала к ним бригада рабочих. Шефы. Приехали помочь отремонтировать инвентарь. А поместить людей негде. Общежитие занято. Вот директор и просит поставить на квартиры к колхозникам. Двух я хотел определить к вам. Что ты на это скажешь, Кузьминична?

Анна Кузьминична пожала плечами:

— А что мне сказать, Лукьян Иваныч? Люди места не просидят, только дома-то у нас почти все сутки никого не бывает. Ведь за ними убрать нужно, постирать, может… Как бы потом какой обиды не было.

— Погоди, Анна, — остановил ее дедушка Кузьма. — Не надо загадывать на худой конец. Никакой обиды не выйдет. Веди, Иваныч. Нужно людям место? Значит, и говорить больше нечего. А ты что, Анна, или со мной не согласна?

Анна Кузьминична возмущенно возразила:

— Да что вы, папаня? Откуда вы взяли, что я против? Даже слушать обидно! Будто я уж и не знаю какая. Я только одного хочу, чтобы все было хорошо. Если это нужно, пускай приходят и живут себе, сколько потребуется.

— А я еще добавлю, — не унимался старик, — чем богаты, тем и рады. Как сами будем, так и они.

Желая скорее закончить этот разговор, Костюков обратился к Анне Кузьминичне:

— Так какое будет окончательное слово, Кузьминична? Подумаете да посоветуетесь или сразу решите? Кормиться они будут в столовой эмтээс. А так вообще: изба у вас большая, маленьких ребятишек нет.

— Послушай, Лукьян Иваныч, похоже, что ты уговаривать меня начинаешь. А уговаривать-то как раз и нет надобности — все без уговора понятно. Думать тут нечего, обсуждения устраивать тоже ни к чему. Веди, и пусть живут. И все.

— Вот и я так считаю, — подтвердил дедушка Кузьма. — А что касается разных подробностей — так это не сейчас, а потом. Живые люди всегда могут меж собой договориться.

Широко распахнув дверь, вошел Егор со сбитой ка затылок фуражкой и в полушубке нараспашку. Увидев его, Анна Кузьминична всплеснула руками:

— Батюшки, да он совсем раздетый! А после бани… Застудишься!

— Не застужусь. Больно жарко в бане — и не продохнешь, — ответил Егор.

— Вот так-то и простуживаются.

Егор, видимо, не ждал встретить дома посторонних и шел смело, даже лихо, но, увидев Костюкова, немного растерялся и не знал, как себя вести — подходить к нему здороваться или нет.

— Здравствуйте, дядя Лукьян, — сказал он, вешая полушубок и фуражку.

На нем была черная блестящая сатиновая косоворотка, новые суконные штаны, заправленные в хромовые сапоги. Форма училища придавала Егору серьезность и даже облагораживала его, а в этом домашнем костюме он казался и неловким и неуклюжим.

Заметив смущение Егора, Костюков поднялся со стула, подошел к нему и протянул руку:

— Здорово, мастер!

— Здравствуйте.

— Ну-ка, дай я погляжу на тебя.

Вдруг Костюков заливисто расхохотался и отступил на шаг от Егора, а тот растерянно уставился на него, не понимая причины смеха.

— Да ты, я вижу, никак вместо бани в трубу лазил, всю сажу собрал и на развод там не оставил!

— Да ну? Где? — воскликнул Егор и бросился к зеркалу. — Гляди ты — и вправду сажа. Мамка, дай-ка полотенце.

Подбежала Анна Кузьминична и начала рушником вытирать на лбу у сына черное пятно.

— И как ты, Горушка, не остерегся! Пришел из бани, а хоть сызнова начинай мыться.

Костюков, добродушно усмехаясь, снова сел на свое место.

— Городским стал, отвык от наших бань деревенских. Ничего, вот скоро война кончится — мы новую, настоящую баню в колхозе построим. Такая баня будет — ничем не хуже любой городской. Приедешь тогда к нам в гости — не вымажешься.

Егор отобрал у матери полотенце и начал перед зеркалом усердно тереть лоб.

— А я и не заметил сажи. И даже не пойму, как это получилось, что испачкался.

— Давай садись, — сказал Костюков. — Хватит свой лоб мучить, а то всю кожу сотрешь вместе с сажей!

Егор отдал матери полотенце и сел рядом с Костюковым. Тот принялся было его расспрашивать:

— Ну, рассказывай, как там в городе жилось. Что нового слыхать?

Но к ним подошла Анна Кузьминична:

— Погодите заводить беседу. Я уж на стол собрала. Садитесь-ка к блинам поближе. За столом, как водится, и разговор будет дружнее.

— Это можно, — согласился Костюков, — от угощения люди не отказываются.

Сели за стол. Анна Кузьминична достала из сундука бутылку и торжественно поставила ее на середину стола.

— Видал, внучек? — удивленно воскликнул дедушка Кузьма. — Мать даже горькую нашла! Совсем как в большой праздник. Ну-ка, я буду командовать.

— А кому же и командовать, папаня, как не вам?

Дедушка Кузьма пододвинул к каждому рюмку:

— Выпьешь, Егорка?

— Наливай, (выдран клок страницы)

жал в руке рюмку и Костюков, и реь опрокинуть рюмку в захлебнулся и закашлял был расплавленный металл.

— Блинов отведайте, — на. — Твои любимые, сынок.

Дедушка Кузьма налил еще.

— Давайте выпьем по последней, чтобы столе не маячила.

Егору очень хотелось оказать, чтоб ему больше не наливали, что водка противна и он не может, не хочет больше пить. Но сказать так Егор не решался, опасаясь, что Костюков может о нем плохо подумать. А Костюков и сам пил сейчас, только чтобы не обидеть хозяев. Он не любил спиртных напитков, и если бы Егор отказался от водки, Костюков остался бы этим доволен и похвалил бы его. Угодил бы Егор своим отказом и матери и деду.

— Будем здоровы! — сказал дедушка Кузьма, снова поднимая рюмку.

— Погоди, Кузьма Петрович, — остановил его Костюков. — Я предлагаю другой тост. Давайте выпьем за молодого мастера Егора Бакланова, за те его удачи, которые уже есть, и за те, что будут. За то, чтоб люди его уважали, а родные гордились. Давай чокнемся, Егор!

Костюков говорил так горячо, так от души, что на глазах у Анны Кузьминичны блеснули слезы. Она подня-

(выдран клок страницы)

— А чего я говорю? На работу прошусь.

— Нет, Егор, не приму. Правда, люди, а особенно хорошие, нам в колхозе очень нужны, но тебя не могу взять. И рад бы, да нельзя. Ты уж не наш, не колхозный. Ты теперь на учете в трудовых резервах, они тобой и распоряжаются. Тебя выучили, ремесло в руки дали — значит, у тебя и путь другой. На заводах тоже хорошие люди нужны, да еще как! А особенно, кто окончил ремесленное училище. Ведь вы передовые…

— Так я же колхозник! Вот и маманя моя тут, и дедушка Кузьма, и папаня сюда приедет, когда из госпиталя выпишут. Мне хочется только в колхозе работать. Мое место тут, и все. А в город я не хочу ехать. Не по душе мне городская жизнь. Я тут останусь.

— Нет, тебе оставаться здесь никак не положено, — возразил Костюков. — А ты подумай, сколько на тебя денег затрачено, чтоб выучить. Кем ты там работаешь? По какой специальности?

— Я-то? Формовщик! И литейщик. Вы не знаете, что это за работа! Работа… прямо скажу — хорошая. Правда, дядя Лукьян, хорошая, но трудная. Труднее, скажу прямо, работы нет. Только я привык к ней. Привык и ничего не боюсь. Ничего! Никаких трудов. Меня за это сам директор знаешь как? За ручку здоровается. Вот. Даже в гости к себе звал. Приходи, говорит, Бакланов, ко мне на банкет. Ты, маманя, знаешь, что такое банкет, или не знаешь? Знаешь? А ну, скажи!

— Другое что, может, и не знаю, а насчет банкета — гулянка, значит, по-нашему.

— Правильно, маманя, знаешь, — сказал Егор и пристукнул ладонью по столу. — Правильно! Дядя Лукьян, я, значит, формовщик. У нас около вагранки почетная доска висит, я там первый, на первом месте. Вот. И никто за меня не сработает. Потому что всю смену работаю — как часы. Директор говорит: «Баклан, ты прямо герой труда».

— А ты, внучек, не хвастаешь?

— Не верите? Дедушка, неужто я буду хвастать! Да там в нашем училище все знают.

Анна Кузьминична решила переменить разговор:

— Ешь блинки, сыпок, а то остынут. На вот, бери… — Она подложила ему на тарелку свежих блинов.

— А я блинов уже не хочу. Я хочу работать в колхозе.

Костюков похлопал Егора по плечу:

— Эх ты, герой! Две рюмки выпил — и готов.

— Я готов? Дядя Лукьян, ты говоришь, что я готов? А я знаю… не готов. Хочешь, я чечетку выбью? Директор завсегда на банкете заставлял чечетку бить. Ребята на гребенках, а то на языке играют, а я пляшу.

Костюков улыбнулся:

— Говоришь, на языке играют? Что же там у вас за банкеты бывают? По крайней мере, гармонь нужно.

— Так гармонь… она бывает. Только не гармонь и не баян, а эта… фу ты, из головы вылетела… Ну, тоже как гармонь, только побольше… Забыл, как называют…

— Аккордеон, значит? — спросил Костюков.

— Правильно, аккордеон. Он тоже бывает. Потом — гитара. У нас Мазай хорошо на гитаре играет. У него отец моряк. Васька все больше и поет про моря.

Егор во весь голос затянул:

Он оборвал песню так же неожиданно, как это делал Мазай. Потом поднялся, вышел из-за стола и начал неуклюже выбивать чечетку, подпевая: «Чи-чи, чи-чи-чи».

Анна Кузьминична молча смотрела на пляску сына и чувствовала неловкость перед Костюковым. Ей казалось, что Егор зря начал петь и плясать, что он позволяет себе лишнее. Она даже хотела остановить его, но промолчала. Дед Кузьма, поняв, что Анна Кузьминична не решается сделать замечание сыну, прикрикнул:

— Егорка! Хватит, нечего ломаться!

— Пускай себе пляшет, — заступился Костюков, — беды от этого никому не будет.

— Веды-то не будет, а только всему свое время, всему свое место. Ты сейчас, Егор, не с товарищами, а со старшими. Понимать малость нужно, а то совсем как-то неловко получается, вроде неуважение старшим делаешь.

— А я… Что я? Я ничего, — опешил Егор.

Дедушка Кузьма поднялся из-за стола:

— Ну, я на конюшню схожу, к лошадям наведаюсь.

— Мне тоже надо идти, — сказал Костюков. — Дома-то ждут. Дней выходных у меня нет, только вечера выходные — по субботам. Ребятишки, наверно, все глаза проглядели.

— Вот вместе и пойдем.

Дедушка Кузьма начал одеваться.

— Спасибо за хлеб, за соль, — сказал Костюков, пожав руку дедушке Кузьме и Анне Кузьминичне.

Он подошел к Егору, посмотрел на него ласково, по-отцовски, и положил на плечо руку:

— Ты смотри не обижайся на деда. Старики — они народ сердитый, но правильный. Обижаться на них не след. Ты знаешь как делай? Весело на душе — веселись, плясать хочется — пляши, но чтоб была для этого причина. У тебя сейчас есть от чего веселым быть.

Костюкову удалось подбодрить парня, присмиревшего было после окрика деда, и Егор снова заговорил:

— Маманя, дядя Лукьян, я в моряки хочу. Если в колхоз не берете — матросом буду. На кораблях стану плавать. Вот увидите! Эх, все равно в моряки уйду!

Он схватил гармонь, взял несколько аккордов и запел:

Егор запел так задушевно, что дедушка Кузьма и Костюков, уже успевшие одеться, задержались, пока он не допел песню до конца.

— Хорошо и поешь и играешь! — похвалил Костюков. — Молодец! Ну, отдыхай. А если и вправду захочешь поработать день-другой, то, чай, не забыл дорогу в правление. Приходи, работы у нас невпроворот. Придешь?

— Приду. Прямо завтра и приду.

Костюков снова попрощался со всеми и уже от двери напомнил:

— Кузьминична, так ты, если придут люди, прими их. Прими, пожалуйста, как можно лучше.

— Была нужда незнакомых людей привечать — и на порог не пущу! — шутливо ответила Анна Кузьминична.

— Одним словом, Лукьян Иваныч, обижены не будут, — заверил дедушка Кузьма. — Ну, тронулись.

— Счастливо.

Анна Кузьминична проводила их в сени, а когда вернулась, Егор сказал:

— Маманя, может, и мне пойти?

— Куда, сынок?

— А на улицу.

— Какая там тебе улица! Мороз опять трещит. Того гляди, зима вернется. Дома лучше посиди. И не ел ничего. Блины-то целехоньки остались. Так и остыли на тарелке.

— А если я в избу-читальню пойду? — не унимался Егор. — Может, ребят повидаю. Они, наверно, там.

— Ну, сходи, коли охота, — согласилась Анна Кузьминична. — Только ненадолго. Ладно?

— Я скоро. Немного посижу — и назад.

Когда Егор вышел, Анна Кузьминична долго, задумавшись, стояла среди комнаты, потом подошла к гармошке, стала гладить ладонью ее ребристые бока и приговаривать, будто перед ней было живое существо:

— Горушка! Горушка! Орлик ты мой родной…

Убрав после ужина со стола, Анна Кузьминична ушла в горницу, уселась поближе к лампе и занялась штопкой, решив дождаться Егора. Вскоре в дверь постучали. Анна Кузьминична даже удивилась — она никак не ожидала, что сын вернется так быстро. Но это был не Егор. В комнату вошла девочка, рассыльная из МТС, и с ней двое мужчин в одинаковых ушанках, синих новых телогрейках, таких же стеганых штанах и серых валенках. Анна Кузьминична догадалась, что это рабочие из города, о которых говорил Костюков.

— Тетя Анна, вот к вам из метеэса на квартиру прислали, — сказала девочка. — Директор велел передать, что ему звонил Лукьян Иваныч. Он сказал, что договорился с вами насчет двоих.

— Это мастера из города? Был, как же… Был председатель колхоза, обо всем договорились. Проходите, товарищи, милости просим! Будьте как дома.

Света в комнате было мало — только тот, что падал через открытую дверь от лампы в горнице. Анна Кузьминична принесла из горницы лампу и только тут увидала, что квартиранты ее совсем молодые ребята, примерно такие же, как Егор.

— Уж больно мастера молодые, — улыбнувшись, сказала она.

— Ничего, что молодые, зато бывалые, — ответил тот, что был пониже.

— Коли так, то хорошо, — сказала Анна Кузьминична.

— Тетя Анна, я пойду? — спросила рассыльная.

— Иди, иди, касатка.

— А в дирекцию ничего не желаете передать?

— Нет, ничего. Вот разве только скажи директору, чтобы не беспокоился, обижены люди не будут.

Анна Кузьминична проводила рассыльную за дверь, а вернувшись в комнату, увидела, что оба квартиранта так и стоят одетые, как вошли. Она засуетилась.

— Ребятки, а вы раздевайтесь. Раздевайтесь да садитесь, в ногах правды нет. Одежду можно повесить или на сундук положить. На улице-то вроде холодно?

— Очень холодно, — ответил тот, кто повыше. — Мороз крепкий, будто и не мартовский. Мы на машине ехали, и хоть одеты тепло, но продрогли.

— А у вас что, и тулупы были? Или в том и ехали, в чем пришли?

— Ехали в том, в чем стоим, потому нам тулупы не нужны, мы народ закаленный, — бойко ответил первый рабочий.

— Вы скидайте свои валенки, поставим их посушить на печке. А я вам дам другие надеть. — Анна Кузьминична встала на приступку и достала с печи две пары теплых валенок. — Бери, паренек, валенки. Тебя-то как зовут?

— Борисом.

— Переобувайся, Боря.

— А меня, мамаша, Васькой зовут, — отрекомендовался рабочий, тот, что пониже, — а по фамилии Мазай. Мне валенок не надо, и в этих жарко. Я к нежностям не привык. У меня папаша моряк, старшина второй статьи. Он никаких морозов не боится и мне не велит. Да я и сам так думаю: начнешь кутаться — и на печке замерзнешь.

— Так-то оно так, да остерегаться нужно, — возразила Анна Кузьминична. — Значит, тебе не нужны валенки?

— Нет, мамаша, спасибо. Не нужны.

Анна Кузьминична бросила на печь вторую пару валенок и спросила:

— Ужинать хотите? Только говорите по-простецки, без стеснения.

— Спасибо, мы в эмтээс поели, — торопливо сказал Борис, словно стараясь опередить Мазая.

Анна Кузьминична заметила это:

— Давайте все ж договоримся, ребятки, чтоб вы не стеснялись. Хлебушко у нас есть, картошка своя. Молоко тоже. Покормим кого — не обнищаем. Садитесь за стол. Мы сами вот только поели. Садитесь!

— Я, например, от покушать не откажусь. Мой папаша всегда говорил: дают — бери, а бьют — сдачи отвали. По правде сказать, в метеэсе столовая давно уже закрыта, нас сухим пайком подкормили. А без горячего вот здесь, в трюме, — Мазай похлопал себя по животу, — все и замерзло. Тут, конечно, мы сами виноваты: должны приехать завтра, а явились досрочно — нашлась попутная машина.

Не дожидаясь повторного приглашения, он подсел к столу. Анна Кузьминична начала расставлять тарелки.

— А ты, сынок, почему не садишься? Садись! У меня блинов стопа делая, на десятерых хватит. Присаживайся! — приглашала Анна Кузьминична Бориса.

— Спасибо, я не хочу есть. — Жутаев подошел к печке и прислонился к ней.

— Замерз?

— Да. Почему-то продрог. Внутри дрожь. Если бы воды горячей выпить кружку…

— Я молока горячего налью! Выпьешь?

— Выпьет. Давайте, — ответил за Жутаева Мазай. — Никуда не денется. От такого добра никто не отказывается.

Анна Кузьминична рассмеялась:

— А ты, паренек, бойкий.

— В папашу, — не растерялся Мазай.

— Бойкость — неплохо, коли в дело… — Анна Кузьминична подала Жутаеву кружку молока: — На, пей! Молоко — полезная вещь, от всякой болезни, а больше всего от простуды, словно лекарство, помогает. Пей горячее, не студи — скорее согреешься.

Жутаев взял кружку, поблагодарил и начал маленькими глотками отхлебывать ароматное топленое молоко.

Мазай по-хозяйски сидел у стола и за обе щеки уписывал ноздреватые блины, предварительно окуная в блюдце со сметаной или в тарелку с маслом.

Анна Кузьминична ласково смотрела то на одного, то на другого, и добрая улыбка не сходила с ее лица. Она сразу же определила, что оба паренька не похожи друг на друга, что они разные не только по внешности, но и по характерам, что ни один из них нисколько не похож на ее Егора, но вместе с тем в каждом из них она находила что-то общее, знакомое, то, что она замечала в Егоре. И они показались ей такими близкими, родными, что хотелось их, как и Егора, по-матерински приласкать, обнять.

— И надолго вы к нам? — спросила она.

— Наверно, недели на две, — ответил Жутаев. — В общем, пока ничего определенного еще не знаем.

— А я так думаю, мамаша, — вмешался Мазай, — что здесь мы будем до тех пор, пока рак на мели свистнет. Как рассказал директор метеэса, столько недоделок — даже руки зачесались. Есть с чем повозиться. Завтра с утра навалимся. Правда, вот мы с ним, может, и раньше уедем, потому что по нашей специальности вроде дела не очень много, а другим хватит: бери — некуда.

— Сами-то городские? — спросила Анна Кузьминична.

— Я — городской, — ответил Мазай и кивнул в сторону Жутаева. — Он тоже городской, только с Украины эвакуированный.

— И у меня сынок в городе. Учится там и работает. На днях в отпуск приехал, на целый месяц. Давно дома не был, с самого лета. Летом тоже на побывку приезжал. И вот опять… Мы и ждать-то не ждали, думали — снова до лета. Ему отпуск вроде как премию дали. За ударную работу.

— Значит, действительно работал хорошо, — сказал Жутаев. — Премии зря не дают. А особенно — отпуск! Премируют обычно деньгами или вещами. И отпуском, конечно, премируют, только очень редко это бывает. Не каждый директор согласится, особенно сейчас, когда везде рабочих рук нехватка.

— Как — кому. Я думаю, для стоящего человека все можно сделать, — возразил Мазай.

— И я так говорю: это очень хорошая и даже редкая премия.

— Правильно. — Мазай поднялся из-за стола и поблагодарил Анну Кузьминичну. — Спасибо, мамаша, заправился на целую неделю. Блины не блины, а, как говорится, одно удовольствие. После них даже на сон потянуло. Добрать бы минуток шестьсот.

— Спать хочется? — улыбаясь, спросила Анна Кузьминична.

— Заснул бы, — сладко потягиваясь, ответил Мазай.

— А за чем же дело стало? И маяться нечего, ложитесь. Сынок придет — на печи ляжет, а вы укладывайтесь тут вот, на кровати. Сейчас приготовлю постель. Дедушка наш тоже на печке любит спать, ему никаких пуховиков не надо, только бы теплая печь.

Анна Кузьминична разобрала постель, взбила подушки, постелила чистые простыни.

— Вот и постель вам готова. Ложитесь да спите. В тепле. После холодной дороги больно хорошо заснуть в теплой постели. Утром разбужу. Укладывайтесь, а я пойду в горницу, делами домашними займусь, пока сынок придет.

Анна Кузьминична взяла лампу и ушла в горницу, оставив дверь чуть приоткрытой, чтобы ребятам не было совсем темно. Мазай быстро разделся, нырнул под одеяло и улегся поближе к стенке.

— Не думал я, — сказал он негромко, — что мне подвалит такое счастье — под одним одеялом с тобой спать. Прямо во сне не снилась такая радость. А приснись — так не поверил бы…

— Для меня это тоже не особенно большое удовольствие, — в тон ему ответил Жугаев. — Но давай на эту тему не говорить. Лучше будет..

— Да у меня, сказать откровенно, сейчас никакой охоты разговаривать. Только предупреждаю: ты ко мне лицом не поворачивайся, не хочу, чтоб твой мотор сопел у меня над ухом. Слыхал? А то ночью под кровать нырнешь.

— Пугать меня нечего, — спокойно ответил Жутаев. — Я уверен, что и ты нырять умеешь. При случае это можно без труда доказать. Но надо бы нам хотя здесь бросить заниматься ерундой. Глядя на нас, люди обо всех ремесленниках станут думать плохо.

Мазай не ответил, и разговор оборвался. Жутаев лег с краю, оставив между собой и Мазаем свободное место. Вскоре он услышал глубокое и спокойное дыхание: Мазай спал. В доме было тихо, только из соседней комнаты доносилась негромкая песня; это напевала, поджидая сына, Анна Кузьминична. Жутаев попытался разобрать слова песни, но не сумел и стал просто слушать мелодию, а она была такой напевной, сердечной, что успокаивала и баюкала. Жутаев начал засыпать.

Его дремоту прервал стук в сенную дверь, стук громкий, хозяйский.

Анна Кузьминична тихонько выскользнула из горницы и, стараясь не шуметь, прошла в сени. За это время стук еще дважды повторился. Из сеней донесся приглушенный голос Анны Кузьминичны:

— Кто там? Ты, Егорушка? Что же ты стучишь? Дверь-то не заперта. Я нарочно не запирала.

В комнату вошли Анна Кузьминична и Егор.

— Я всю Платовку, маманя, обошел, а наших ребят не встретил, — во весь голос заговорил Егор. — Катюша сказала, что ушли к кому-то из второй бригады.

Анна Кузьминична схватила его за рукав:

— Тс-с-с! Людей побудишь.

— Каких людей? — удивился Егор.

— Как — «каких»? Тех, про которых Лукьян Иваныч говорил, чтоб па квартиру поставить. При тебе же уговор был.

— А-а-а, помню. Пришли?

— Пришли. Двое. Пойдем в горницу.

Дверь за ними плотно закрылась.

Жутаев приподнялся, потом сел. С первого же слова он узнал по голосу Егора, но не поверил себе, подумал, что ему это показалось. Когда же Егор проходил мимо кровати в горницу, Жутаев убедился, что не обознался. Он растерялся и старался понять, как сюда попал Бакланов. «Он же, наверно, сын нашей хозяйки…» — подумал Жутаев и не знал, что делать дальше, что предпринять.

Он встал с постели, постоял, продолжая мучительно думать. Решив наконец, что оставаться в доме Егора Бакланова нельзя, он начал настойчиво теребить Мазая, чуть слышно приговаривая:

— Мазай! Василий! Слышишь, Мазай!

Но Мазай спал крепко, что-то недовольно бормотал со сна и отбивался руками.

— Мазай! Слышишь? Проснись!

— Отстань! — сквозь сон крикнул Мазай.

Жутаев почти в самое ухо зашептал:

— Да проснись же, тебе говорят! Мазай!

— Ну, чего тебе? — просыпаясь, спросил Мазай.

— Бакланов здесь.

Мазай медленно приподнялся:

— Что? Будет зря болтать! Откуда ему взяться? И придумает человек всякую ерунду…

— Это не ерунда. Он, наверно, сын нашей хозяйки. Только сейчас прошел в ту комнату.

— Ну? Не может быть!

— Я тебе точно говорю, сам видел.

— А может, тебе просто мираж во сне показался? — спросил с недоверием Мазай.

— Какой там мираж! Я же не спал. Сначала сам растерялся: откуда, думаю, ему здесь взяться? А потом вспомнил: эмтээс-то Платовская, а он говорил, что родом из Платовки.

— Правильно, Баклан из Платовки. Ну, а если это не он?

— Не веришь — пойди посмотри. — Жутаев начал торопливо одеваться и обуваться.

— Ты куда собираешься? — удивился Мазай.

— Я не останусь здесь ни минуты. Не хочу жить под одной крышей с дезертиром. Понятно?

— Понятно, — неопределенно протянул Мазай.

Он был согласен с Жутаевым и понимал, что и сам не может остаться на квартире у дезертира. Но как ему не хотелось именно сейчас, ночью, из теплой постели идти на мороз! Где же тогда ночевать? Перспектива не сулила ничего приятного. Мазай решил отговорить Жутаева:

— Ну куда мы пойдем? Ведь ночь на улице. Давай утром, а сейчас… я даже не знаю, куда деваться…

Жутаев оставался непреклонным:

— Ты как хочешь, а я уйду.

— Куда уйдешь? Ну?!

— Куда-нибудь. В конторе, в мастерской, на улице переночуем.

— Ну и ночуй!

— Долго раздумывать не стану…

Мазай прервал его:

— Замерзнем же к чертям! Как у тебя котелок не варит насчет этого?

Жутаев покачал головой:

— Эх, ты! А еще моряка из себя строишь! Напялил тельняшку, нахватался морских словечек — и я моряк!

Души в тебе нет морской. Отцом-краснофлотцем хвастаешь. Не думаю, что он тоже морозов боится, когда нужно выполнить приказ. Да он, наверно, не только на мороз — на смерть пойдет, а с совестью спорить не будет. Не так, как ты.

Жутаев говорил страстно, горячо, и Мазай растерялся. Не найдя сразу, что ответить, он молча начал одеваться. И, уже натягивая ботинки, сказал:

— А ты не больно… Тоже мне умник…

— Ты можешь оставаться, я тебя не тяну. Своего мнения я тебе не навязываю, но… вот что скажу: когда дело касается чести, нечего долго раздумывать.

Сначала они говорили едва слышным шепотом, чтобы в соседней комнате их не услышали, потом, сами того не замечая, стали говорить все громче и громче.

Услышав их голоса, Анна Кузьминична забеспокоилась: что разбудило постояльцев? Прислушалась — да, разговаривают. Разобрать слова нельзя, но слышно — спорят.

— Пойду узнаю, что там такое, — сказала она Егору и, приоткрыв дверь, спросила квартирантов: — Вы чего, ребята, поднялись ни свет ни заря?

Наступило неловкое молчание. Анна Кузьминична поняла: происходит что-то неладное.

— Ребята, вы почему не спите? — еще раз спросила она.

— Мы, мамаша, уходить от вас собрались, — негромко ответил Мазай.

Анну Кузьминичну от неожиданности даже качнуло:

— Уходить? Что так?

Она опрометью кинулась в горницу и тут же вернулась с лампой в руках.

— Батюшки, — прерывающимся голосом заговорила она, — да что же это такое? Из-за чего вы уходить надумали? А? Ребята! Может, что не понравилось? Может, спать неудобно?

Она поставила лампу на стол и, растерянно опустив руки, выжидающе смотрела то на Мазая, то на Жутаева.

На пороге показался Егор. Увидев своих бывших товарищей, он слегка ойкнул и с широко раскрытыми глазами словно замер на месте. Анна Кузьминична стояла к сыну спиной и не видела его, а Мазай и Жутаев впились в Егора глазами.

— Почему мы уходим? — сказал наконец Жутаев. — Вы, тетя, лучше его спросите об этом, нашего бывшего товарища.

Анна Кузьминична обернулась, увидела безмолвно стоявшего Егора, побледнела и порывисто шагнула к нему:

— Сынок, что такое?

Но Егор молчал. Анна Кузьминична заломила руки.

— Да скажите же, скажите мне, ради бога, что случилось! — снова обратилась она к ребятам.

Жутаев шагнул к Егору:

— Что молчишь, Бакланов? Стыдно правду сказать, «отпускник»?. Или страшно? Мать обманул! Мать! — Он обернулся к Анне Кузьминичне. — Мы, тетя, с ним из одного ремесленного училища. Даже из одной группы. Из одной комнаты. Он… сбежал. Поэтому мы и уходим от вас.

Пораженная словами Жутаева, Анна Кузьминична смотрела то на сына, то на постояльцев. Наконец с мольбой и надеждой она обратилась к Егору:

— Сынок! Сынок… неужто это правда?

Но Егор по-прежнему молчал, опустив голову.

— Ты, значит, на мамашины блины приехал? — ядовито спросил Мазай. — Так-то оно легко ударничать… Мало мы тебя чечетку выбивать заставляли. Дураки!

Жутаев дернул Мазая за рукав, надел шапку и сказал Анне Кузьминичне:

— До свидания, тетя, на вас мы никакой обиды не имеем. Спасибо вам.

— Ребята, да куда же вы на ночь-то глядя! — сквозь слезы проговорила Анна Кузьминична.

— Ничего, моряки — народ закаленный, их ни морозом, ни ночью не запугаешь, — попытался пошутить Мазай.

Они вскинули вещевые мешки на спину и ушли. Анна Кузьминична была так потрясена, что даже не вышла провожать их. Как стояла среди комнаты, так и осталась, точно прибитая, с безжизненно повисшими руками.

Вот и сенная дверь захлопнулась и шаги затихли в отдалении, а Анна Кузьминична и Егор стояли словно окаменевшие.

Наконец она вытерла слезу, медленно катившуюся по щеке, и сквозь слезы заговорила:

— Сынок… как же так, Горушка? Я ходила за тобой, словно цветок выхаживала… я ж тобой только и жила. Растила, надеялась — вот сынок в люди выйдет, порадует. Я ж ноченьки зимние, долгие только про тебя и думала… Приехал сынок — обрадовалась… Ой, куда ж моя радость подевалась?

Чем больше она говорила, тем тягостнее становилось у нее на сердце, и горе захватывало все больше и больше. В голову ей пришла новая мысль, она даже отшатнулась назад и взялась рукой за голову:

— Товарищи от тебя отказались, бегут… как от чумы. Кого в нашем роду люди так чурались?!

Анна Кузьминична села у стола, опустив голову на ладони.

Вошел дедушка Кузьма и начал не спеша раздеваться.

— Не спите еще? Никого у нас не было? Мне показалось — вроде из наших ворот двое вышли.

Ему не ответили. Он удивленно взглянул на Анну Кузьминичну и понял, что в доме неладно.

— Вы чего? — с беспокойством спросил он. — Анна, али что стряслось?

Не отнимая ладоней от головы, Анна Кузьминична тихо ответила:

— Егор… сбежал.

— Как… сбежал? Откуда?

— Из… училища.

— Из училища?!

Дед вдруг все понял. Он вздрогнул, будто его неожиданно хлестнули кнутом, и вскрикнул:

— А?! Егор!

Дедушка Кузьма распрямился во весь свой могучий рост, шагнул к Егору и вцепился пальцами в его плечо. Он хотел заглянуть в глаза внуку, но Егор по-прежнему стоял с опущенной головой. И дедушка Кузьма как будто погас: осунулся, сгорбился, опустил голову, стал как-то меньше и нетвердой походкой отошел от Егора, снова надел полушубок, шапку и, не сказав больше ни слова, не спеша вышел.

Анна Кузьминична всхлипнула, но не от слез: ей не хватало воздуха, она задыхалась.

Егор вскрикнул:

— Маманя! — и бросился к ней.

Но Анна Кузьминична отвела его от себя рукой и прошептала:

— Нету… нету у меня радости… нету…

В этот вечер Катюша пришла в читальню, когда там почти никого не было. Она недавно прочитала «Как закалялась сталь», узнала оттуда о книге Войнич «Овод», о том, что ее любил Павка Корчагин, и загорелась желанием прочитать эту книгу. Но достать ее оказалось делом нелегким. Вот уже больше недели Катюша охотилась за «Оводом» — книга в руки не давалась. Обычно заведующая избой-читальней, она же и библиотекарь, Тоня, говорила:

— Только сегодня отдала, буквально перед твоим приходом. Проморгала ты. Знаешь, сколько сейчас охотников на хорошую книгу! Приходи завтра, у меня три экземпляра «Овода» — может, кто и принесет.

Катюша стала забегать к Тоне в избу-читальню ежедневно и, чтобы опередить других, спешила попасть туда возможно раньше, по дороге с работы домой. Зашла она и на этот раз, в надежде, что сегодня посчастливится. Едва Катя переступила порог избы-читальни, Тоня крикнула ей:

— Катя! Иди получай! Сережка Тюпакин сдает «Овода». Бери из рук в руки.

Катюша заспешила, схватила долгожданную книгу, наспех расписалась и отошла к столу. Она уселась поудобнее, ближе к свету, но напротив входной двери, так, чтобы видеть входящих. Ей не терпелось. Раскрыв книгу,

Катюша начала читать, и страницы замелькали одна за другой. Первые страницы показались ей неинтересными. Она думала, что в этой книге, как и в романе Николая Островского, описываются простые люди, но здесь шла речь о священнике и его воспитаннике. Катюша была разочарована: затратила на поиски книги столько времени, а книга-то, видно, и не стоит того. «А может быть, так только вначале, — подумала она, — а дальше все по-другому будет?»

Вошел Егор. Он окинул взглядом всех, кто был в избе-читальне, и, не найдя того, кто ему был нужен, сел к столу, как раз напротив Катюши. Он нехотя взял журнал «Огонек» и начал перелистывать.

Катюша не могла понять: то ли он и вправду не заметил ее и потому не поздоровался, то ли увидел, да не захотел здороваться, а может, просто решил не мешать ей, не отрывать от книги.

Она уже не читала, только делала вид, что читает, а сама то и дело поглядывала на Егора, да так осторожно, украдкой, чтобы ни он, ни другие не могли заметить. Егор продолжал перелистывать «Огонек», и ей надоело играть в прятки.

— Гора! — шепотом сказала она.

Оторвавшись от журнала, Егор поднял голову и, увидев Катюшу, широко улыбнулся.

— Здорово! — сказал он и протянул ей руку.

— Гора, ты «Овода» читал? — спросила она.

— Нет, не читал. А что?

— Да ничего, я просто так спрашиваю.

Говорить больше было не о чем, и каждый сделал вид, что занят своей книгой.

— Ты не видела Максимку Ивкина или Сережку Тюпакина? — спросил Егор.

— Видела, — торопливо ответила Катюша. — Вот совсем недавно они пошли во вторую бригаду.

— Правда? А сюда придут еще, не знаешь?

Катюша неопределенно пожала плечами.

— А к кому пошли — не слышала?

— Не знаю. Не слышала.

— Я их ищу. Вот как надо!

Вдруг Катя вспомнила:

— Гора, они сюда не придут! Да, конечно, не придут.

Егор недоверчиво посмотрел на нее;

— А ты откуда знаешь? Они говорили, что не придут, или сама так думаешь?

— Они об этом не говорили, я просто догадываюсь.

— Ну, тогда еще неизвестно.

— Почему неизвестно? Нет, известно! — загорячилась Катюша. — Если мне не веришь, спроси Тоню.

Егору показалось, что Катюша обиделась на него за недоверие.

— Почему не верю? Я, конечно, верю, тебе обманывать незачем, только не знаю, правда это или нет.

— Конечно, правда. Вот даю слово! Мне нет никакой надобности выдумывать. Сережка «Овода» сдал…

— Какой «Овод»?

— Ну вот эту книжку.

— А-а-а, — протянул Егор.

— Сдал он книжку, а другой не взял, потому что, говорит, идут они во вторую бригаду к кому-то из товарищей, и Сергей не хотел с собой таскать книгу и попросил отложить, а зайдет завтра. Вот как было. Теперь понятно?

— Понятно.

— А ты не поверил мне.

— Нет, почему, я сразу поверил.

Он закрыл журнал, отодвинул его на середину стола и встал:

— Пойду.

— Ты домой? — спросила Катюша.

— Нет, пойду во вторую бригаду. Может, где встречу их. А ты остаешься?

— Нет, тоже пойду.

— Домой?

— Я?.. Домой. С утра еще дома не была.

Катюша вышла вслед за Егором. Спустившись с крылечка избы-читальни, Егор подождал Катю и предложил:

— Пойдем вместе.

Путь во вторую бригаду проходил мимо домов Егора и Катюши. И они пошли рядом, почти касаясь друг друга локтями.

Шли молча.

Их охватила какая-то неловкость и смущение. Оба понимали, что молчать нехорошо, нужно о чем-то говорить, а начать разговор не могли, и не потому, что каждый ждал, когда заговорит другой, — у обоих не находилось слов. Говорить, казалось, было не о чем, будто все мысли отлетели прочь.

— Гляди, у Кочетовых из трубы идет дым, — сказал Егор.

— Правда идет, — согласилась Катя.

— Вверх тянется.

— Как столб.

— Это потому, что ветра нет.

— Смотри, как высоко поднялся, и конца не видно.

— Да, белый какой.

— Это он ночью кажется белым, а днем — синий, — сказала Катя.

— И днем бывает белый, — возразил Егор.

— Бывает и днем.

В том, что у Кочетовых шел из трубы дым, не было ничего особенного; почти из всех труб поднимались к небу беловатые столбы дыма. Но и Егор и Катюша обрадовались этому кочетовскому дыму и заговорили о нем, как невесть о чем редкостном. А потом снова замолчали, да так молча и дошли до Катюшиных ворот.

— Вот я и дома! — обрадованно сказала Катюша и протянула ему руку. — До свиданья, Гора. Пойдешь искать Сережку?.

— Ага.

Егор крепко-крепко пожал Катюшину руку и задержал ее в своей. Катюша не отнимала руки, но, когда Егор отпустил ее, совсем неожиданно, не сказав ни слова, сорвалась с места и помчалась во двор.

А Егор постоял немного у Катюшиных ворот, пока она не скрылась в сенях, и вдруг почувствовал, что ему вроде и не хочется идти на поиски товарищей. Он поглядел еще раз на освещенные окна дома Сериковых, во весь голос запел старинную песню, которую очень любил дед Кузьма:

и пошел домой.

А Катюша все это видела и слышала.

Когда мать открыла ей, она на минутку задержалась в сенцах у окошка и услышала песню Егора. Увидев, что он повернул домой, Катюша затанцевала на месте. «Не ушел, не ушел искать Сережку!» — радостно подумала она и торжествующе рассмеялась беззвучно, одними губами, как смеются, не желая, чтобы смех услышали другие.

— Катюшка, что ты там колдуешь в сенях? — приоткрыв дверь, окликнула ее мать.

— А я не колдую.

Катюша стремглав вбежала в комнату.

— Тише ты, тише, ураган!

Катюша, ничего не сказав, начала раздеваться. Мать внимательно посмотрела на ее веселое, сияющее лицо и улыбнулась.

— Ты что это вся сияешь, будто новая копейка?

— Я?

— Да нет, я о себе говорю, — пошутила мать.

— Книгу получила. «Овод».

— Да ну? — деланно изумилась мать. — Получила книжку да так ей обрадовалась, что, вместо того чтобы скорее к лампе, пристроилась в темных сенцах у окошка. Эх, ты! Меня-то не обманешь. Всю тебя насквозь вижу.

Мать добродушно засмеялась, а Катюша бросилась к ней и обвила шею руками:

— Ну, мама, не надо!

— С Егором домой шла? — спросила мать.

Катюша молча кивнула головой.

Мать легла спать, а Катюша сделала из бумаги абажур, надела его на ламповое стекло, чтобы в комнате было не так светло, и уселась за книжку.

Чем больше она листала страницы, тем интересней казалась ей книга. Она так зачиталась, что негромкий стук в окно заставил ее вздрогнуть. Не желая будить мать, Катюша тихонько вышла в сени:

— Кто там?

— Будьте добры, откройте на минутку, — ответили из-за двери.

«Отворять или нет? — подумала она. — А почему не открыть? Съедят меня, что ли?»

Катя откинула крюк и приоткрыла дверь. На крылечке она увидела двух незнакомых мужчин, у каждого за спиной висел вещевой мешок.

«Наверно, бойцы из госпиталя, домой идут или в армию возвращаются», — решила Катюша и пригласила:

— Входите, входите в избу.

Жутаев и Мазан вошли.

В комнате, взглянув на вошедших при свете лампы, Катюша даже рот приоткрыла от удивления: перед ней были вовсе не бойцы, а просто какие-то незнакомые пареньки.

Увидев ее, ребята смутились.

— Нам бы из хозяев кого-нибудь… — несмело сказал Жутаев. — Можно?

— А я и есть…

Но Мазай не дал ей закончить:

— Мы все понимаем, гражданочка, но нам требуется кто-нибудь чином постарше. Короче говоря, капитал вашего корабля.

Катюша приоткрыла дверь в горницу и крикнула:

— Мам, выдь на минутку! Тут двое… люди посторонние зашли, тебя нужно. Выйдешь?

— Сейчас.

Катюша пригласила гостей сесть и, считая, что сделала все, что могла, снова принялась за «Овода».

Из горницы вышла Мария Андреевна. Поздоровалась с незнакомцами.

— Так о чем вы хотите спросить?

— Мы к вам насчет переночевать, — сказал Мазай.

— Переночевать? — удивилась Мария Андреевна. — А вы откуда?

— Мы из ремесленного училища. Нас целая бригада. Приехали в эмтээс помочь ремонтировать инвентарь. Нас определили на квартиру к вашим соседям, напротив, но мы оттуда ушли.

— К Баклановым? — насторожилась Катюша.

— Да, к Баклановым, — ответил Жутаев.

— И вы ушли от них?

— Ушли.

— А почему вы от них ушли? Они люди вроде хорошие, — недоумевая, сказала Мария Андреевна.

— Мы с их сыном в одном училища учились. Он сбежал, дезертировал. Ну, а мы не хотим жить у дезертира. Вот и все, — объяснил Мазай.

— Вы про Егора говорите? — спросила Мария Андреевна.

— Про Егора, — ответил Мазай.

— Ты слышала, дочка, что говорят ребята?

— Слышала, — ответила Катюша, закрывая книгу.

Она подошла к Мазаю, встала против него в воинственную позу и резко, вызывающе сказала:

— Ничего подобного! Неправда это! Неправда! Вот! Егор в отпуск приехал. Да, в отпуск. А вы не знаете, так нечего на человека зря плести напраслину. Наговорить что угодно можно.

— Ты немного сдерживайся, — остановила ее мать. — Если люди говорят, значит, знают.

Катюша схватила с вешалки телогрейку, шаль и, одеваясь на ходу, выскочила из комнаты. Мария Андреевна хотела было спросить, куда та собралась, но не успела и только рукой махнула.

— Извините, — виновато обратился Жутаев к хозяйке, — что побеспокоили вас ночью. Конечно, не следовало бы заходить. Вот товарищ отговаривал, предлагал идти в дирекцию эмтээс, а я не послушался. Увидел в ваших окнах огонь и настоял, чтобы зайти.

— Хорошо сделали, что зашли. Ночуйте, места хватит.

— Да нет… — начал было Жутаев.

Но хозяйка замахала руками, сказала, что никаких отказов не принимает, и объявила, что до утра никуда их не выпустит.

Тихо вошла Катюша и, не раздеваясь, понуро села на стул у двери.

— Ну что? — спросила мать.

Катюша кивнула головой.

— Сбежал?

— Сбежал, мам. Там у них такое сейчас… я и в избу не заходила, в окно видела. Тетя Анна плачет.

— Заплачешь…

Не желая продолжать разговор, Катюша ушла в горницу.

Пока Мария Андреевна поговорила с нежданными гостями да приготовила им постель, Катюша уже легла спать. Она слышала, как, осторожно ступая, в горницу вошла мать, но сделала вид, что спит. Мария Андреевна постояла у ее кровати и, решив, что дочь заснула, на цыпочках отошла.

А Катюша долго не могла заснуть. Не двигаясь, она лежала с широко открытыми глазами и изредка неслышно вздыхала. Ей было больно и обидно. Казалось, будто она потеряла что-то дорогое, заветное… и, может, даже не потеряла, а кто-то незаметно украл у нее то, о чем она мечтала…

И все время перед глазами стоял Егор. То она видела его сквозь окно на улице и слышала его песню, то он вставал перед ней прибитый, с опущенной головой, каким он был в своей избе, когда Катюша заглянула в окно к Баклановым.

Ей хотелось поговорить с Егором, узнать у него все и сказать ему… Но что она может сказать? Катюша еще не знала, как будет говорить с ним при встрече, но чувствовала, что он ее обидел, обманул. Он, наверно, совсем не такой, каким кажется. Вот об этом она и хотела сказать Егору.

Ребята тоже долго не спали, молча ворочались под одеялом с боку на бок. Жутаев уже начал дремать, когда его локтем толкнул Мазай.

— Спишь? — спросил он шепотом.

— Нет. Засыпаю, — тоже шепотом ответил Жутаев.

— А мне никак спать не хочется. Все про Баклана думаю. Правильно мы поступили с этим «отпускником». Верно?

— Конечно, правильно.

— А все-таки интересно получилось. Прямо к земле пригвоздили Баклана. Пускай теперь похвастает, а то: «Премию дали, месячный отпуск»…

— Вот только мать жалко. Очень, видно, расстроилась.

— Да. У меня внутри все машинное отделение заворочалось. Видать, стоящая женщина. А ты заметил, как эта девчонка накинулась на нас?

— Еще бы не заметить.

— Смелая, видать, как наша Ольга. Фыркнула, убежала, а когда вернулась, я смотрю на нее, а она вот-вот заплачет.

Снова тишина. Мазай опять заговорил:

— Мы с тобой бродим по селу, ищем место, где бы пришвартоваться на ночь, а дома-то у нас, в клубе, пожалуй, сейчас пол ходуном ходит.

— Ты о вечере?

— Ну да. Жалко, что раньше уехали, не дождались. Такие вечера не часто бывают. Знаешь, сколько гостей приходит? Туча! Я, правда, сам больше сижу да посматриваю, как выступают или танцуют. А то возьмешь и ножку какому-нибудь гостю подставишь или по-другому как отчудишь. Весело получается!

— Что же тут веселого?

— У нас с тобой, видать, вкусы разные. Тебе одно нравится, а мне — совсем другое. Давай лучше будем спать.

Такие вечера в Кировском районе города назывались вечерами отличников. Название это они получили потому, что на них встречались отличники всего района: Суворовского, педагогического и ремесленного училищ, и старших классов трех средних школ. Но обычно на вечер допускались и все ученики старших классов школы, которая устраивала вечер. Кроме того, ученики этой школы имели право пригласить па вечер еще по одному человеку по своему выбору. Организаторами таких вечеров были комсомольцы.

За несколько дней до вечера Батурин попросил уточнить по группам, кому из ребят нужны билеты для личных гостей.

Желающих оказалось мало. В их числе была и Надя. На вечере она должна была выступать с чтением стихов, и ей очень хотелось, чтобы ее услышал и знакомый суворовец. Но она не знала, получит ли он билет в комсомольской организации. Отличник он или нет? И Надя решила сама пригласить суворовца. Об этом она сказала своим подругам. Оля стала горячо возражать. Она доказывала, что девушка не должна бегать с пригласительным билетом к почти незнакомому человеку, что это уни-жает ее и дает повод для насмешек и разных ненужных разговоров.

— Я против! Как хочешь, Надька, но не согласна.

— Ты неправа, Оля, — возразила ей Наташа. — Послушать тебя, так и дружбы не может быть между девочками и ребятами.

— Почему «не может быть»? Может. Я тоже считаю, что хорошему знакомому, другу можно билет предложить. А у Нади суворовец никакой не друг и даже совсем мало знакомый человек. Да и вообще, если ом хочет быть па пашем вечере, может попросить, и никто ему не откажет. А ходить набиваться — мол, ах, уважаемый почти незнакомец, я умоляю вас: приходите к нам на вечер, вот я и билет вам принесла, не откажите, — противно. Это, по-моему, унижает девчонку. Неужто ты сама, Надька, не понимаешь?

Надя со вздохом сказала, что понимает и что билета не понесет.

— Придет — придет, а не придет — не надо.

— Пожалуй, что правильно, — сдалась наконец и Наташа.

Больше о пригласительных билетах не говорили. Но Надя все же решила сделать по-своему. На следующий день, ничего не сказав подругам, она взяла у Батурина билет и после обеда тайком пошла в Суворовское училище. Сначала она храбро шагала по улице и не испытывала пи малейшего смущения, но когда увидела вдали калитку в высоком каменном заборе, за которым возвышались корпуса училища, шаги ее стали мельче и реже. Вот и калитка. Надя остановилась. Уверенность вдруг покинула ее, она была уже готова повернуть назад, но калитка приоткрылась и в ней показался дежурный.

— Вам кого, девушка?

— Мне бы… мне бы… Володю Карцина нужно повидать, из старшей группы. Знаете?

— Володю Карцина знаю. А вы кто ему?

— Я? Я… так, никто. Просто знакомая, — смутилась Надя. — Только мне не вообще повидать его, а я по делу к нему…

— Если по делу, вызвать можно, а так, просто для свидания, нельзя. У нас в это время не разрешаются встречи ни с родными, ни со знакомыми.

— Мне по делу… честное слово, по делу, — заспешила Надя. — Одну вещь нужно передать.

— Если по делу — другой разговор. А то есть девчонки— просят вызвать, чтобы поболтать. Такие встречаются невоспитанные — просто не знаешь, что и сказать.

Он пропустил Надю во двор и сказал суворовцу с красной повязкой на рукаве, чтобы тот вызвал воспитанника Карцина.

— Вы можете пройти ко мне в дежурку.

— Нет, я тут подожду, — ответила Надя и присела на скамью.

Во дворе играло много суворовцев-малышей, некоторые пробегали совсем близко от Нади, но никто не обращал на нее внимания. Надя с интересом следила за их игрой, и смущение, с которым она вошла во двор, понемногу прошло. Вскоре из здания вышел стройный, подтянутый суворовец. Подойдя к дежурке, он узнал Надю, улыбнулся, чуть заметно кивнул головой и отрапортовал дежурному:

— Воспитанник Карцин прибыл по вашему распоряжению. Кто меня вызывал, товарищ дежурный?

— А вон на скамейке сидит девушка. Вы знаете ее?

— Знаю.

— Вот она и вызвала.

— Спасибо, товарищ дежурный.

Карцин четким шагом подошел к Наде и козырнул:

— Здравствуйте, Надя!

Надя встала и протянула ему руку:

— Здравствуйте, Володя. Я вам не помешала?

— Ну что вы!

— Я к вам всего на одну минутку: в субботу в нашем училище будет вечер отличников, так вот я вам билет пригласительный принесла..

Она достала из кармана шинели небольшой голубой листок и протянула Карцину. Он взял билет, поблагодарил Надю, но она успела заметить удивление, мелькнувшее на его лице. Наде стало неловко, она почувствовала, что щеки ее запылали. Она поняла, что ей не следовало приносить билет. «Говорили девчонки, а я, дура, не послушала», — мысленно ругала себя Надя.

— Это… это вам наши девочки прислали, — сказала она, как бы оправдываясь. — Придете?

— Наверно, приду. Отпрошусь. У нас ведь дисциплина знаете какая строгая?

— Знаю. Военная.

— Думаю, что отпустят. На такие вечера отпускают, а особенно если есть билет.

— Конечно, должны отпустить!

— Надя, вы говорите — билет ваши девочки прислали… А кто? Можно узнать?

— Ну, это совсем необязательно. Девочки, и все.

Надя попрощалась и ушла. Все еще ощущая неловкость, она решила рассказать о своем поступке подругам. Но пока дошла домой, передумала. «Отнесла — и отнесла. Теперь хочешь — говори, хочешь — не говори, ничего ведь не изменится», — решила она.

Ей представилось, как начнут поглядывать да перешептываться девчонки, когда она пойдет танцевать с Карциным. В том, что Карцин весь вечер будет танцевать только с ней, Надя нисколько не сомневалась. Так до самого вечера никто и не узнал, что Надя отнесла билет Володе Карцину.

Обычно на таких вечерах три подруги бывали вместе, но на этот раз их компания расстроилась. Наташа по поручению комсомольской организации дежурила в вестибюле, Надя как участница концерта была в соседней со сценой комнатке, вместе со всеми «артистами».

Оля заняла для подруг места «на случай» и пошла к Наташе в вестибюль. Наташа с красной повязкой на рукаве встречала гостей, провожала их в раздевалку и показывала, как пройти в клуб. Оле очень хотелось поговорить с Наташей, высказать свои замечания о том или другом госте, но в вестибюль то и дело входили приглашенные, и у Наташи для праздных разговоров не оставалось времени.

Стоять молча и бездействовать было не в характере Оли, особенно если рядом с ней кто-то занят делом. Вскоре она начала помогать подруге. Бойкая и находчивая, Оля сразу же вошла в роль дежурной. Если Наташа уводила гостей в раздевалку, Оля оставалась в вестибюле и, приветливо улыбаясь, встречала приходящих, а когда возвращалась Наташа, Оля провожала их в клуб.

Уже почти перед самым началом вечера пришли суворовцы — человек тридцать. В вестибюле была одна

Оля. Стараясь казаться приветливой хозяйкой, она торопливо пошла навстречу. Перед ней остановился лейтенант.

— Вы, наверно, дежурная? — спросил он и, по виду Оли поняв, что не ошибся, с шутливым оттенком отрапортовал: — Отличники Суворовского училища прибыли к вам на вечер! Просим любить и жаловать. В каком направлении прикажете нам идти?

— Пойдемте, я провожу.

По пути в раздевалку к Оле подошел Карцин, козырнул и поздоровался:

— Здравствуйте, Оля!

Не успела она ответить, как с ней уже здоровался второй, третий… Оля даже растерялась — лица ребят казались знакомыми, будто и видела их где-то, а где, никак не могла вспомнить.

— Не узнаёте? — спросил один из суворовцев. — А на катке? Помните, поезд устраивали?

Оля даже в ладоши хлопнула от удивления. Как она могла не узнать их? Ведь это те самые конькобежцы, с которыми так весело и жутко было носиться по звенящему льду. Человек пятьдесят, взявшись за ремни, бешено мчались на коньках, изо всех сил стараясь лететь, не задерживать других, не тормозить… Оля не раз каталась с ними. И вдруг — не узнала! Ну конечно, их нелегко узнать! В шерстяных конькобежных костюмах ребята выглядели совсем по-другому, чем сейчас — в шинелях и черных шапках.

— Узнала, узнала! Сначала не узнала, а сейчас узнала. Наверно, потому, что на вас одежда другая. Пойдемте в раздевалку, а потом провожу в клуб.

Едва суворовцы расселись в зале по местам, как занавес раздвинулся и на сцену вышел Батурин. Вечер отличников начался.

Места, оставленные Олей для подруг, никем не были заняты. Они пустовали и во время официальной части вечера и во время концерта. Оле временами становилось скучновато, потому что вокруг сидели незнакомые и ей не с кем было перекинуться словом.

После концерта в зале начали сдвигать скамьи и стулья, чтобы освободить место для игр и танцев. Оля пошла к Наташе в вестибюль. У двери она снова встретила суворовцев, по-хозяйски, как у себя дома, носивших скамьи.

— Оля, вы куда убегаете? — спросил Володя Карцин.

— Я не убегаю.

— Ну, уходите.

— А вам это так интересно?

— Очень.

— Если интересно — скажу. Иду проведать подругу, она дежурит в вестибюле.

— Возьмите и меня с собой.

— Зачем?

— Тоже хочу проведать вашу подругу.

— И меня- захватите за компанию, — попросил другой суворовец.

— А без меня вам вообще нельзя, — сказал третий, — от скуки заснете. Я веселить вас буду.

— Понятно! — ответила им сквозь смех Оля. — Хотите сбежать, чтоб не таскать скамейки. Правда?

Но суворовцы наперебой стали доказывать, что носить скамьи — любимое их занятие, что они могут заниматься такой физкультурой до самого утра. Оля сделала серьезное лицо:

— Ладно, на этот раз поверим. Пошли! Наташа увидит — испугается.

— А мы ее постараемся успокоить. Будьте уверены— сумеем, — сказал кто-то.

Но у Наташи они так и не побывали. Когда вышли из клуба, Карцин спросил, нельзя ли пройти по училищу и осмотреть его. Оля ответила, что это не запрещается, можно обойти, если им интересно, хоть все пять этажей, но большинство комнат сейчас заперто и попасть в них нельзя.

— А вы проведите нас по этажам, — попросил Карцин. — Знаете, как нехорошо получится — придем домой, ребята начнут расспрашивать про ваше училище, а нам и сказать нечего: не знаем, не видели. А спрашивать обязательно будут.

— И первый вопрос — у кого лучше: у них или у нас, — подтвердил другой суворовец.

— Об этом, пожалуй, и не спросят, всем понятно, что ремесленному до нас далеко.

— Не хвалитесь, пожалуйста! — рассердилась Оля. — Это вам до нас далеко. Была я у вас в прошлом году, беспорядка сколько хотите.

— Вот и неправда! — возразил Карцин. — Где вы нашли беспорядок? А ну, скажите!

— Не стоит.

— Нет, из песни слова не выкидывают. Если начали, договаривайте до конца. Где у нас беспорядок? — настаивал Карцин.

— И скажу. В спальнях — вот где! У вас даже постели не все умеют заправлять. Да-да! Я сама видела.

— Так вы, наверно, у малышей были. Подрастут — научатся.

— Не знаю, когда они там подрастут и когда будут учиться, а знаю — кроме малышей, много и совсем взрослых. А им, пожалуй, не грех и шефствовать над малышами, как над братишками. У нас, например, в детском доме всегда так было. Не умеют чего-то младшие — старшие учат. И помогают. А у вас этого не заметно.

— Разве вы в детском доме были? — спросил Карцин.

— Да. Здесь же, в Чкалове, — ответила Оля. — Ну, пошли, нечего зря время терять.

Сначала обошли первый этаж, потом поднялись на второй, на третий. Оля заметила: чем выше они поднимались, тем меньше становилось ее экскурсантов. На пятый этаж поднялись только Оля и Карцин. Они пошли по коридору.

— Здесь у нас классные комнаты, — рассказывала Оля, — они все заперты, и смотреть, пожалуй, нечего. Пойдемте снова в клуб. Там, наверно, уже игры начались.

— Пойдемте, — согласился Володя.

Каждый звук в длинном, высоком коридоре раздавался гулким эхом, и они невольно старались говорить тише. По одну сторону коридора тянулись одинаковые двери с выписанными на них номерами, по другую — белые окна, через которые были видны далекие огни города. И хоть они уже решили вернуться в клуб, уходить отсюда не хотелось. Оля подошла к ближайшему окну. За нею подошел к окну и Володя.

— Смотрите, Оля, наше Суворовское видно. Вон, видите? Красивое здание. Правда? Смотрите, сколько окон! И во всех огни! Правда, красиво?

— Ничего, — ответила Оля. — Но и в других домах так же. Вот там правее, видите? Это вокзал.

— Скажите, вам нравится в ремесленном?

Оля удивленно посмотрела на Володю. Ей захотелось было рассказать ему подробно, как здесь хорошо, каким родным ей стал этот дом. Но она сдержала свой порыв: ведь Карцина она знала мало — может, он и не поймет. Люди разные бывают, а среди суворовцев встречаются зазнайки. Это уж точно.

— Если бы не нравилось, — коротко ответила Оля, — я и дня бы здесь не жила.

— Вот и я так, — задумчиво сказал Карцин. — Мне год еще остался в Суворовском. Даже не верится, что придется уйти оттуда. И не хочется.

Оля вздохнула:

— А мне осталось учиться всего несколько месяцев. И тоже — фюить! Прощай, ремесленное номер три!

— А все-таки очень интересно, что человек так привыкает.

— Да, — согласилась Оля.

— Мне кажется, я никогда не забуду свое Суворовское…

— А я свое училище…

Больше об этом было нечего сказать, и они, каждый думая о своем, молча смотрели в окно на вспыхивающие и гаснущие огни города. Но то, что они высказали друг другу свое сокровенное чувство, сблизило их. Когда разговор снова возник, он был проще, непринужденнее, словно они давно знали друг друга. Говорили о товарищах, об учителях, о книгах, рассказывали интересные истории, которые случались с ними или с их друзьями. Так они простояли около часа. А когда спохватились, что пора идти в клуб, Володя спросил:

— Вы умеете танцевать?

Оля рассмеялась:

— Значит, не только у меня память короткая! Я не узнала вас, хотя вместе на катке катались, а вы со мной на льду вальсировали и вдруг спрашиваете, умею ли я танцевать!

Володя попытался оправдаться: он не забыл этот случай, но ведь танец на коньках — одно, а без коньков — другое. Выяснилось, что танцевать оба умеют, но не очень увлекаются танцами. Когда вошли в клуб, радиола играла вальс, и Володя пригласил Олю.

Тут-то Надя впервые за вечер и увидела Карцина.

В концерте она с большим успехом читала «Свадьбу» — отрывок из поэмы Твардовского «Страна Муравия». Ей долго аплодировали и несколько раз вызывали на сцену.

Зрительный зал был погружен в темноту, и со сцены было невозможно рассмотреть лица дальше первого ряда. Надя волновалась: пришел ли Карцин? В антракте, смотря сквозь дырочку в занавесе, она увидела среди зрителей много незнакомых суворовцев, но отыскать Карцина ей не удалось.

После концерта Надя вышла в зрительный зал. Ее то и дело останавливали знакомые ребята и девушки, жали руки, поздравляли, называли артисткой. А Васька Жабин сказал:

— Наденька, вы декламировали, как молодая богиня. Сегодня я от вас ни на шаг не отойду, весь вечер буду под музыку вертеться с вами. И знаете, почему? Потому что я, кажется, стал влюбленным!

Возбужденная успехом, Надя рассмеялась и ответила Жабину: как-нибудь в другой вечер она, пожалуй, потанцует с ним, но сегодня не может и скоро уйдет домой, потому что у нее болит нога, а с больной ногой — какие же танцы! Так, баловство одно.

Надя обошла весь зал, но Карцина не встретила и решила, что его, наверно, не отпустили. Ей немного взгрустнулось, она даже представила себе, что вот сейчас, когда здесь так весело, где-то в комнате Суворовского училища сидит Карцин. Перед ним раскрытая книга, но он не читает, а грустно смотрит в окно и о чем-то думает… Наде стало жаль его, и если бы было можно, она побежала бы в Суворовское, чтоб хоть немного утешить Володю. Но хорошее настроение постепенно вернулось, и Надя вместе со всеми стала играть, петь, вертеться под хрипловатые звуки радиолы. И вдруг она увидела Карцина. Он и Оля вошли в зал, о чем-то оживленно разговаривая, и начали танцевать.

«И как же я раньше его не увидела? — удивилась Надя. — Он, наверно, тоже искал-искал меня и не нашел.

Может, считает, что я спряталась? Правду говорит пословица: «Дурная голова ногам покоя не дает».

Надя была уверена, что Карцин обрадуется ей, и, едва закончился танец, подошла к Володе и Оле.

— Здравствуйте, Володя, сколько лет, сколько зим! — нарочито веселым тоном воскликнула она, протягивая руку Карцину.

— О, Надя! Здравствуйте! Вы знаете, я прямо-таки руки себе отбил, когда вам хлопал. Здорово у вас получается. Как у артистки, даже еще лучше.

— Ну, что вы, разве можно сравнивать…

— А почему не сравнивать? Ведь правда!

— Не скромничай, Надя, — оказала Оля, — и не притворяйся, сама знаешь, что хорошо вышло.

— Никому так не хлопали, как вам. Так аплодировали, что можно было оглохнуть.

— Все говорят — хорошо да хорошо, а мне самой кажется, что слабо получилось. Можно было лучше прочитать, да не вышло: в одном месте я текст чуть не позабыла — ну, и растерялась. С тона сбилась, с темпа — одним словом. Чуть-чуть не провалилась.

— Все это неправда, — возразил Володя. — Я готов доказывать, готов спорить на что хотите…

— Не тратьте зря времени, ничего не докажете, — прервала его Оля. — Я Надю знаю — она же на похвалу набивается.

— Оля! Ты просто обижаешь меня!

— Я?! Тебя?! Никогда! Не сердись, я же пошутила.

Оля бросилась к подруге и крепко обняла ее.

Снова заиграла радиола. Надя так была уверена, что Карцин пригласит ее, что при первых звуках вальса даже сделала чуть заметное движение к нему, но Володя протянул руку Оле, повел ее в круг и издали приветливо кивнул Наде головой.

Надя осталась одна.

Мимо проносился поток танцующих, но она видела только двоих — Олю и Володю. Она почувствовала себя маленькой обиженной девчонкой. Стараясь не расплакаться, она выбежала из клуба.

В вестибюле возле Наташи никого не было. Надя кинулась к подруге, припала к ее плечу и, часто всхлипывая, расплакалась.

— Что с тобой? Что случилось? — забеспокоилась Наташа.

Но Надя не отвечала и только плакала все сильнее.

Усадив подругу на стул, Наташа сбегала к гардеробщице, принесла стакан воды и заставила ее сделать несколько глотков. Когда приступ плача прошел, Надя сбивчиво рассказала обо всем.

— Значит, ты не послушала нас, понесла билет, не поверила подругам! Теперь всю жизнь будешь вспоминать и краснеть от стыда. Эх, Надя, Надя! Как Ольга убеждала тебя, уговаривала, а ты по-своему повернула!

— Мне обидно, что он… что я его за хорошего считала, — говорила сбивчиво Надя, — а он… он билет взял, а сам ко мне даже не подошел… за весь вечер не подошел… будто я и не существую. Разве хороший человек так поступит? Никогда. И Ольга тоже… Я не думала, что она может вот так… Тоже подруга!

— А разве она знает, что ты его пригласила?

— Нет.

— Так что ж ее обвинять? Она совсем ни при чем. Да. Виновата ты, только ты. Сама ты себя не уважаешь и подруг тоже. А к Ольге и придираться нечего.

— Я ж не знала, что может так быть.

— А голова зачем? Чтобы есть да плакать? Вытри слезы и больше не плачь. Посиди минутку, я сейчас…

— Ты куда?

— Ну, я же сказала — на минутку.

— Я уйду отсюда.

— Никуда не уходи! Слышишь? Никуда до моего прихода.

Наташа торопливо вышла и вскоре вернулась с Олей. Та подбежала к Наде и схватила ее за руку. Надя взглянула и отшатнулась: лицо Оли было бледное-бледное, брови сдвинуты, губа закушена.

— Значит, это правда? Правда?

Надя молчала.

— Ну, чего стоишь, как истукан! Говори, правда это?

Надя кивнула головой:

— Правда.

Оля гневно оттолкнула ее от себя:

— Ты, кажется, из глаз реки пускаешь? Дура, если так! В лицо ему нужно плюнуть — пусть он, маменькин сынок, от злости плачет, а не ты!

Послышались шаги.

— Тише, — предупредила Наташа. — Кто-то идет…

В вестибюль вошел Карцин.

— Оля, я за вами, там игра сейчас интересная…

— За мной? — спросила Оля. На лице ее появилась натянутая улыбка, но глаза были злые и презирающие. — Идите-ка, Володя, сюда на минутку.

Ничего не подозревая, Карцин подошел.

— У меня к вам вопрос.

— Пожалуйста, — ответил Володя.

Оля почти вплотную приблизилась к нему и, заложив руки за спину, спросила:

— Скажите, Володя, Надя приносила вам личный пригласительный билет на вечер?

Карцин недоуменно смотрел на нее, стараясь понять, чем вызван этот странный вопрос.

— Приносила.

— Вы его взяли? — уже без улыбки, сухо спросила Оля.

— А что такое? — все больше недоумевал Карцин.

— Ничего. Только скажите— взяли или нет? — настойчиво уговаривала Оля.

— Взял.

Оля прищурила глаза, чуть склонила голову набок и негромко, с расстановкой отчеканила:

— Девчонка пригласила его как порядочного, он билет у нее взял, а сам за весь вечер даже не подумал подойти к ней. Эх, ты! А еще воспитанного из себя строишь!

— Оля, подождите…

— Чего мне ждать? Радуйся, что я не мальчишка, а то бы… на всю жизнь запомнил…

Не закончив фразу, Оля отшатнулась в сторону, размахнулась и ударила Карцина по щеке.

— Ольга! — вскрикнула Наташа, схватила ее за левую руку и притянула к себе.

А Карцин побледнел, смущенно поглядывал на девочек и чуть двигал ладонью по щеке.

— Я… я не знал, что Надя… — срывающимся голосом заговорил он. — Она сказала — билет вообще от девочек… А прошел я по другому билету, из комсомольской организации мне дали. Не по Надиному. По частным билетам у нас сегодня никого не отпускали… Да, впрочем… дело не в этом.

Володя круто повернулся и вышел. Девушки стояли молча, не глядя друг на друга. Потом Наташа взялась за голову руками и, покачиваясь из стороны в сторону, заговорила:

— Стыд! Какой стыд! Девчонка в третьем ремесленном избила на вечере суворовца! Позор на весь город! Это же хулиганство! Кто же после этого хорошим словом нас помянет? Никто! И правильно. Заслужили. На нас скоро пальцами будут показывать: отходите в сторону, идут трудрезервы.

— А ты не ной! Защитница нашлась! Я бы и Надьке еще влепила…

Наташа резко обернулась к Оле:

— Вот что, Ольга: дружбе нашей после этого конец!

Оля растерянно взглянула на Наташу и пошла к двери.

— И все это из-за меня, во всем виновата я… только я одна! — прошептала Надя и пошла вслед за Олей. — Ну почему я такая дура? Почему?

Когда вечер закончился и гости разошлись, Наташа нашла Батурина и сказала, что ей срочно нужно поговорить с ним. Прошли в комитет комсомола.

— Товарищ Батурин, вы, конечно, ничего не знаете. Сегодня на вечере произошел позорный случай, — прямо от порога заговорила Наташа, словно стараясь поскорее избавиться от тяжелого груза.

Торопясь, она подробно рассказала Батурину и о Надином билете и об Олином поступке.

— Да, случай неприятный. И опять отличилась восьмая группа! Так вы считаете, что суворовец не виноват?

— Нисколько. Виновата Писаренко.

— Вы с ней говорили?

— Нет. И не буду. Я после этого с ней поссорилась. Наверно, насовсем.

— Вон как! А напрасно.

— Нет, не напрасно. Мне надоели ее дикие выходки.

— А вы бы лучше помогли, чтоб подобных выходок у ней не случалось… Да… Поступок Писаренко отвратителен, и она должна извиниться перед Карциным. А вы, близкая подруга Ольги, обязаны убедить ее в этом, доказать, что она — неправа и что другого честного выхода нет. Не рвать нужно дружбу, а укреплять. Забудьте о своем разладе с Писаренко, сделайте вид, что его не было. Втолкуйте ей, что этот ее поступок оскорбляет не только Карцина, но и ее, и вас, и вообще все наше училище… И еще я вам, Наташа, должен сказать: Ольге Писаренко нужно быть в комсомоле. Вы комсомолка, не отгораживайтесь от нее, а ведите за собой. Понимаете? Ведите!

Надя, Наташа и Оля жили втроем в одной комнате.

Когда Наташа пришла домой от Батурина, свет в комнате был уже выключен. Думая, что обе девушки спят, она впотьмах разделась и легла в постель. Но ни Оля, ни Надя еще не спали. Чувствуя себя виноватыми, раскаиваясь в своих поступках, они лежали молча, словно пришибленные происшедшим. Сжавшись под одеялом в комок, сгорая со стыда, Надя думала о завтрашнем дне, о том, что все училище узнает о ее похождениях. с билетом и, конечно, поднимет на смех — ведь смеяться никому не закажешь. «Ну и пусть, пусть смеются! Так и нужно дураков учить, чтоб в другой раз умнее были, не совались куда не надо». Но от этих дум спокойнее на душе не становилось. Ей никак не удавалось отогнать от себя страх, она боялась насмешек товарищей и всем своим существом хотела сейчас, чтобы об этом происшествии никто больше не узнал.

Оля думала о другом. Больше пяти лет дружили они втроем. В детском доме их койки стояли рядом, они всегда сидели в столовой за одним столом, учились в одном классе. И в школе и в детском доме их называли «тремя сестрами». Они никогда ничего не скрывали друг от друга. И если у одной случалась неприятность, они втроем переживали ее. У них всегда было что рассказать друг другу. А сколько раз бывало в детском доме, когда в спальне наступало сонное царство, они потихоньку, бесшумно ступая босыми ногами, втроем забирались на одну койку и, прижавшись друг к другу, как котята, тихо шептались! В такие часы вспоминались родные, рассказывались слышанные в раннем детстве сказки, обсуждались эпизоды минувшего дня. Бывало и так, что они втроем плакали, вытирая одной простыней носы, а иной раз до слез смеялись и, чтоб не разбудить других, зажимали ладонями рты. Они всегда были неразлучны и не раз мечтали, что вечно будут дружить и ни за что не расстанутся. После детского дома они поступили в одно училище и упросили поместить их в одну комнату. Жили по-прежнему дружно, но за последнее время между Олей и Наташей стали учащаться стычки. Обычно спор начинала Наташа. Услышав от Оли грубое слово или узнав о каком-то ее резком поступке, Наташа принималась горячо выговаривать, а Оля не могла смолчать, и начиналась словесная перепалка. Обычно правой оказывалась Наташа, и Оля признавала свою вину. Вспоминая все это, Оля понимала, что Наташа душевная подруга, что она так же крепко любит Олю, как и Оля ее. И вот теперь этой подруги нет. Наташа отказалась дружить! Она, видимо, решила, что Оля стала совсем никудышной и останется такой навсегда? Это еще посмотрим! Не хочет дружить? И не надо!

Оля представила себе, как завтра утром они с Наташей не будут разговаривать, и ее забил мелкий озноб. Не будут шутить, как обычно! Возможно, даже станут, словно чужие, не замечать друг друга! Чего бы только не дала сейчас Оля, чтобы все изменить, оставить отношения с Наташей такими, какими они были до сегодняшнего вечера! Но изменить ничего нельзя. Поздно говорить об этом. Она не заметила, как вздохнула.

— Ольга! — шепотом окликнула ее Наташа.

Оля подумала, что ослышалась.

— Оля! — снова позвала ее Наташа.

— Ну?

— Ты не спишь?

— Нет. А что?

Наташа не ответила. Оля услышала, что подруга встала с койки и зашуршала туфлями по полу.

— Подвинься, — шепнула Наташа и, когда Оля отодвинулась к стенке, нырнула к ней под одеяло.

— А меня забыли? — уже во весь голос сказала Надя и вприпрыжку бросилась к Олиной койке.

Началась возня, смех. Потом зашептались.

Разошлись по своим местам заполночь. Но едва Наташа задремала, как Оля окликнула ее:

— Наташа, а знаешь, что я думаю: письмо Карцину писать не буду. Не надо.

— Почему? — встревожилась Наташа.

— Письмо — нехорошо. Будто я боюсь его. Лучше всего пойду и скажу все, в глаза скажу: так, мол, и так, очень я похожа на дикаря.

Мазай и Жутаев пришли на усадьбу МТС ранним утром, когда еще не совсем рассвело и и окнах мигали огни.

Ребята вошли в контору и остановились у двери с табличкой: «Директор». Мазай нерешительно взглянул на Бориса:

— Стучать?

— Стучи.

— А может, еще не пришел?

— Не пришел, так не ответит.

Жутаев отстранил Мазая и негромко постучал.

— Войдите, — послышалось из-за двери.

Жутаев потянул на себя дверь. Навстречу им вышел из-за стола высокий тучный мужчина, с одутловатым, болезненным лицом и заметно полысевшей головой.

— Здравствуйте, товарищ директор! — бойко отчеканил Мазай и приложил по-военному руку к ушанке.

— Здравствуйте… товарищи, — словно задыхаясь, ответил директор и протянул ребятам свою огромную руку. — Садитесь. Зовите меня по имени-отчеству — Николай Степанович. Так вроде проще будет. Фамилия же моя — Маврин. А вас как зовут?

— Борис. Фамилия — Жутаев.

— А меня — Василий Павлович Мазай.

— Понятно.

Маврин прошел за стол и тоже сел,

— Рано вы поднялись. Вообще это хорошо. Значит, не неженки. Но я думал — после морозной дороги подольше поспите.

— Привычка такая выработалась — рано вставать, — объяснил Мазай. — В ремесленном некогда нежиться, да и, по правде сказать, у нас нет любителей подольше поваляться в постели.

— Это хорошо… — Маврин кивнул головой. — Живем мы, друзья, в суровое время. Для неженок оно совсем не подходяще. Мы и строим и обороняемся… А впрочем, мы уже не обороняемся… Сейчас мы Гитлера с его бандитами по загривкам лупим. До самого Берлина доберемся… чтоб другим неповадно было. Все это, ребята, ой, как нелегко нам дается! И выдержали мы эти страшные трудности только потому, что народ у нас закаленный… Вот как. Неженкам не под силу наша многотрудная жизнь, наши большие дела. Куда-а!

Он говорил не спеша, с паузами. Дыхание у него было прерывистым, громким и хрипловатым, с чуть уловимым присвистом. Временами Маврин вдруг умолкал, словно был не в состоянии вымолвить следующее слово.

— Вы, наверно, больны, Николай Степанович? — участливо спросил Жутаев.

Маврин кивнул головой:

— Астма мучит. Слышали о такой болезни? Противная штука, хуже ничего и не придумаешь… А впрочем, хороших болезней в природе не бывает… У меня ночью приступ был. Спасибо врачу — выручает каждый раз. Молодая, а толк знает… Сейчас все в порядке… — Он хитровато подмигнул Мазаю одним глазом. — Понравился я этой астме, да и возраст мой для нее самый подходящий— пятьдесят восемь лет, — вот она и собралась меня скрутить, но ничего не получается у голубушки. В характере советского человека обязательно должны быть настойчивость и упорство. Само собой понятно — не по пустякам… Нашему брату не положено сдаваться… Мы должны побеждать, с корнем должны вырывать все, что мешает, что за ноги цепляется. А иначе — жить неинтересно. Вот я и сражаюсь со своей астмой… И пока удачно.

Маврин говорил шутливым тоном, старался казаться бодрым и веселым, но, видимо, давалось это ему нелегко.

— Вы, Николай Степанович, рассуждаете в точности, как мой папаша, — довольным голосом сказал Мазай. — Вот даю честное слово! У него знаете какое еще есть правило?

— Ну-ка, расскажи, — заинтересовался директор.

— «Ты, говорит, Васька, знай, что настоящий моряк не любит за волной плыть, а только навстречу, потому как за волной любой и слабенький поплывет, даже тот, кто и плавать не умеет, а против волны — только смелые да сильные плыть решаются». Это значит, товарищ директор: никаких трудностей не бойся. Точно, как и вы сказали.

— Правильный совет. Отец— моряк?

— Так точно, товарищ директор, старшина второй статьи. Наград у него — вся грудь, как говорят, в крестах. И с правой стороны и с левой стороны. Одним словом, начнешь считать — со счету собьешься.

— Настоящий он, должно быть, человек.

— Просто герой! — восторженно подтвердил Мазай. — Жаль, карточки нет, а то бы вы и сами посмотрели, мы с ним по виду — прямая родия. Покажешь кому карточку, человек и не знает, кто на ней, — сразу скажет: «Васька, это твой папашка!»

— Наверно, член партии?

— А как же! Партийный!

— Ну, а ты — конечно, в комсомоле?

Мазай смутился и отрицательно покачал головой:

— Я беспартийная молодежь.

— Не комсомолец? — удивился Николай Степанович. — Плоховато. Почему же ты стоишь в стороне? Место передовой молодежи, брат, в комсомоле. А ведь вы — трудовой резерв страны.

— Успеем! Какие наши годы?

— А годы-то как раз комсомольские. Напрасно на отшибе держишься.

Мазай не нашел, что ответить, а директор, пытливо взглянув на него, перевел разговор на другую тему. Настенные часы пробили восемь. Маврин покачал недовольно головой и щелкнул выключателем:

— На улице совсем светло стало. — И уже серьезным тоном сказал: — Ну что ж, давайте, товарищи, перейдем к делу… Ты, — кивнул он в сторону Мазая, — вчера вечером спросил, что будете делать вы, формовщики. Я отложил до утра… Так вот, друзья мои: вам предстоит большая и ответственная работа. Я не буду распространяться о наших трудностях, о нехватке запасных частей для машин… Здесь ничего нового и удивительного нет. Коротко: если мы сами не изготовим ряд деталей, ремонт инвентаря затянется. А этого допустить нельзя. Нельзя!.. Не имеем права. Посевная на носу. И вот здесь просим вас помочь. — Заметив, что Жутаев хочет о чем-то спросить, Маврин остановил его рукой. — Ты хочешь сказать, что без вагранки и формовщик и литейщик — как токари без станка? Верно? Об этом сейчас вы оба думаете?

— Правильно, — подтвердил Жутаев. — Вы угадали, Николай Степанович. Без вагранки и вообще без литейки ничего мы не сделаем.

— Металл! Раскаленный чугунок! Вот наша жизнь, Николай Степанович.

— Мы проходили реставрацию деталей, но то совсем другое дело…

— Так у нас же есть литейка! Что? Удивлены? Литейка почти на полном ходу. Ее начали строить еще перед войной. Пустяки оставалось доделать, но все эти годы руки не доходили… На днях полностью закончили. Можно хоть сегодня приступать.

— Здорово! — обрадовался Мазай.

— А мы даже не предполагали…

— Литейка есть, но нет специалистов — ни формовщиков, ни литейщиков. На вас вся надежда, товарищи. Мы вас ждали, не буду скрывать, как из печки пирога… А вот сейчас я прошу сказать откровенно: сможете помочь нам?.. Ваша помощь просто необходима: иначе прорыв, подготовка к посевной сорвется. Понимаете? Очень ответственное дело.

Маврин говорил убедительно, держал себя с ребятами, как со взрослыми мастерами, от которых зависит вся дальнейшая работа МТС.

Как ответить? В таком разговоре бросаться словами нельзя, нельзя говорить только потому, что молчать неловко.

— А какие детали формовать? — поинтересовался Жутаев.

— Вот и я хотел узнать, — поддержал Мазай.

— Разные детали. Все покажу. Шестеренки, к примеру, умеете формовать?

— Мне доводилось. Не так чтобы много, но разобраться разберусь.

— Я тоже формовал, но мало, — сознался Жутаев.

— Но в общем-то не боитесь самостоятельной работы?

Маврин не сводил пытливого взгляда с посерьезневших лиц ребят.

— Товарищ директор, — решился наконец заговорить Мазай, — мы постараемся… Как ты думаешь? — обратился он к Жутаеву. — Возьмемся. Верно?

— Возьмемся.

— А справитесь? — спросил Маврин. — Тут, ребята, ни стесняться, ни кривить душой нельзя. Разговор идет на откровенность. Говорите так, как думаете.

— Постараемся, — после недолгой паузы ответил Жутаев.

— Пойдемте в мастерскую, Николай Степанович, там все увидим и обо всем договоримся, — предложил Мазай.

— Резонное требование, — согласился Маврин. — Пошли.

Они подошли к красному кирпичному зданию. Его стены, казалось, состояли сплошь из окон. Здание лежало в стороне от главного корпуса мастерских и других построек МТС. Рядом была только электростанция.

— Вот она, наша литейка, — сказал Маврин, отпер дверь и пригласил ребят войти.

— Вот это — да! Светло-то как! — удивился Мазай. — У нас цех намного больше, но не такой светлый. Тут можно замечательно и формовать и литье вести.

Жутаев внимательно присматривался ко всему, что находилось в цехе. Он взял горсть формовочной земли и растер ее на ладони.

— Смотри, Мазай, земля какая!

— Какая?

— Хорошая. Возьми разотри.

Мазай тоже взял пробу.

— Земля стоящая! — похвалил он.

Затем Мазай подошел к деревянному ящику с черным порошком.

— Гляди, Жутай, графит!

— А вон опоки. Смотри, Васька, разных размеров! Хорошо работать, когда разные опоки!

— Жить можно, — согласился Мазай и любовно похлопал ладонью по чугунным опокам.

Жутаев увидел в стороне сложенные в штабель чугунные чушки и подбежал к ним. Он взял одну, умело разбил ее пополам и, посмотрев на излом, крикнул:

— Хорош чугунок!

К нему вприпрыжку подбежал Мазай, схватил кусок чушки, тоже взглянул на беловатый излом и не удержался, чтоб не похвалить:

— Чугунок, как сахар! Так и хочется откусить. Когда его привезли, Николай Степанович?

— Чугун-то? Недавно привезли. Недели две назад! — весело ответил Маврин, с довольным видом наблюдавший, как ребята осваиваются в цехе.

Сейчас каждому могло показаться, что эти два паренька самые задушевные друзья.

Целый час они осматривали вагранку, обстукивали в ней обмуровку…

— А кокс есть? — спросил Жутаев.

— Кокса пока нет, — ответил Маврин.

— А как же без кокса? — забеспокоился Жутаев.

— Будет. Это уж дело дирекции.

— Обязательно нужен кокс. Без кокса все это пустая затея, — сказал Мазай.

— Кокс я постараюсь достать, вернее — достану, гарантирую. Хотя в наших краях это очень трудно. В общем, обещаю, будет доставлено все, что нужно. Вы только скажите, чего не хватает. И беритесь за работу.

— Работать нам не привыкать, — сказал Мазай. — Было бы чем да где — мы и собаку заформуем, если понадобится. Мне, сказать по совести, уже не терпится, работать хочется.

— Вот это люблю! — похвалил Маврин. — Если человек с охотой за работу берется, значит, толк будет.

— А воздуходувка хорошо работает? — спросил Жутаев.

— Не только хорошо, но блестяще, — заверил Маврин. — Правда, мы ее опробовали на холостом ходу, а не при плавке.

— Давайте сейчас попробуем дутье, — предложил Борис. — Мне кажется, что в цехе все в порядке. Главное, вагранка в хорошем состоянии, прямо хоть сейчас начинай работать. А вот как с дутьем — неизвестно. Попробуем, Николай Степанович?

— Давайте, это недолго, — согласился Маврин и пошел на электростанцию.

— Значит, решили? — спросил Мазая Жутаев.

— А ты как думал? По-моему, на мель не сядем. Люди нас ждали, надеялись: нужно справиться.

— Правильно. В общем, будем работать.

— Только ты не чуди, а работай, как надо.

Жутаев не совсем понял, что хотел сказать Мазай. Он и без предупреждения всегда старался работать как надо. И если иной раз что-нибудь не получалось, так это уже другое дело, тут уж не его вина. А вот сам Мазай, по мнению Жутаева, немало «чудил», и его поступки чаще всего были неприятны окружающим. Но Жутаев не желал заводить неуместные разговоры и промолчал.

Вдруг что-то загудело, литейка наполнилась резким шумом, и почва слегка задрожала. Очевидно, электрик включил вентилятор воздуходувки. Ребята бросились к вагранке. В литейку вернулся Маврин.

— Задули? — спросил Мазай.

— Как и должно быть. ну, что вы скажете?

— Хорошее дутье, Николай Степанович! — стараясь пересилить шум, радостно закричал Жутаев. — Сильно дует — при таком дутье плавка должна быть хорошая. Отличная!

Глаза его блестели и, казалось, искрились.

— Одним словом, товарищ директор, полный вперед, как говорят моряки, — подтвердил Мазай. — Начнем работать. Дует здорово. И гудит и ревет, тут такой жар будет— не только чугун, сталь можно плавить.

— Значит, угодили?

— Все в порядке, товарищ директор.

— Больше не нужно дутья? — спросил Маврин.

— Хватит, ведь это просто проба. Верно, Мазай?

— Конечно, — солидно согласился Васька.

— Если не нужно, прикажу выключить. Энергию экономим. Боремся за каждый киловатт…

Он вышел из цеха и подал знак электрику. Шум и грохот мгновенно прекратились.

— Теперь пойдемте к главному инженеру эмтээс. Посмотрите детали, какие нужно будет отлить.

Маврин снова повел ребят к конторе. Кабинет был не заперт, но главного инженера не было.

— Он, наверно, в мастерской, — догадался Маврин. — Ну, ничего, похозяйничаем сами.

В углу кабинета стоял небольшой шкаф. Николай Степанович достал из него деревянную модель и положил на стол. Потом вторую, третью…

— Вот это модель коробки подшипника, — пояснил Л1аврин. — Самая дефинитная у нас деталь. Она ставит под угрозу ремонт машин, а значит, и вообще всю работу тракторного парка эмтээс. Повнимательнее изучите модели, товарищи, и решайте, сможете отлить такие детали или нет. Только условие: с самого начала будем говорить откровенно, серьезно, отвечая за свои слова.

Ребята занялись моделями, внимательно осмотрели их со всех сторон.

— Работа не очень сложная, товарищ директор, — решил Мазай, — хотя такие модели мы не формовали. Но говорю откровенно: заформуем и отольем все это. — Мазай похлопал ладонью по собственной груди и заверил: — Ручаюсь!

— Я тоже так думаю, — подтвердил Жутаев. — Завтра сможем приступить к формовке.

— Не завтра, а сегодня начнем, — возразил Мазай. — Нечего зря откладывать да время тянуть.

— Ты напрасно думаешь, что я хочу тянуть время, — спокойно ответил Жутаев. — Я готов хоть сейчас формовать. Но ведь чтобы работать, цех нужно отопить? Говори: нужно?

— Нужно.

— Ведь там холодина. Руки замерзнут — и ланцетку не удержишь. Да и формы могут размерзнуться. А что, разве не так?

— Могут, конечно.

— Ну вот. А землю подготовить нужно? Тоже не минутное дело. Да что тебе рассказывать, ты не хуже меня все это знаешь.

— Горячиться, товарищи, к торопиться нам нечего, — вмешался в спор Маврин. — Давайте решим так: сегодня подготовим все, а что готовить — говорите вы: вы лучше знаете. Требовать не стесняйтесь: все, что нужно и можно, будет сделано. Договорились, товарищи?

Жутаев вопросительно взглянул на Мазая.

— Договорились, — согласился Мазай.

— А если так, цех в вашем распоряжении… Хозяйничайте. Да, я позабыл спросить: довольны вы своей квартирой? Сменить не требуется?

— А мы уже одну квартиру сменили. Перешли на другую, — сказал Мазай.

— Вот как! Почему? — сразу посуровев, спросил Маврин. — Я посылал вас к Баклановым. Эго же очень хорошая семья.

— Правильно, товарищ директор. Но там случилась одна… как бы вам сказать… неприятность.

— Оставаться у Баклановых нам было нельзя, — пояснил Жутаев и вкратце рассказал, почему они ушли от Баклановых.

Маврин с напряженным вниманием слушал и, покачивая головой, возмущался:

— Опозорил семью! Опозорил навсегда. Отец-то его в эмтээс работал — чудный работник. Сейчас он в госпитале. На танке воевал. Мать — хорошая работница, тоже прекрасный человек. Деда все уважают. Вообще фамилия Баклановых — знатная у нас. И вдруг… У кого же вы остановились?

— У Сериковых, — сказал Жутаев. — Хозяйка наша, видно, хорошая женщина. Мы сначала попросились только переночевать, утром хотели уйти, а она не отпустила. Дали слово остаться у них.

— Если так, живите там. Сериковы тоже уважаемые люди.

Заснул Егор перед рассветом. Собственно, это был не сон, а забытье. Длилось оно недолго, но когда Егор проснулся, ему показалось, что он проспал целые сутки. И едва он открыл глаза, тревога, не покидавшая его и во сне, овладела им с новой силой.

Ему страстно захотелось быть сейчас не дома, а в ремесленном училище, будто и побега не было и все идет по-старому. Пусть бы Васька еще раз заставил чечетку выбивать, пусть бы он командовал им по-всякому — это было бы лучше, чем то, что случилось вчера.

Егору вспомнился последний его день в ремесленном училище. Вспомнилась и ссора Мазая с Жутаевым. И обидно ему стало, обидно на себя. Вот ведь Жутаев, хоть, видно, и слабее Мазая, а не струсил же перед ним, ничего не побоялся. И кинулся-то на Мазая не потому, что хотел затеять драку, а потому, что Мазай страшно обидел его. «Вот Жутаев не дал себя в обиду, — думал Егор, — а я все сносил. Придирались ко мне, а я молчал. Потому что я боязливый. А если бы не молчал, упирался, ничего бы Мазай не смог поделать. Наоборот, Мазаю бы и попало от дирекции: он ведь во всем виноват. Теперь-то Мазаю что! Даже не остался у нас на квартире, ушел, как от дезертира. Ему вроде даже стыдно разговаривать со мной. А никто того не знает, что сбежал я из-за него, что это он довел меня до точки, так, что все в ремесленном противно стало. И глаза бы ни на что не глядели. А вот скажи теперь об этом — никто не поверит, будут говорить, что нужно было раньше думать, что нечего было молчать. И я же опять виноватым останусь».

Егор лежал на кровати, где должны были спать Мазай и Жутаев. Он боялся пошевельнуться, чтобы не разбудить деда, спавшего на печке, или мать. Анна Кузьминична спала в другой комнате, но Егор знал, что сон у у нее всегда чуткий и малейший шорох разбудит ее.

«Взять бы сейчас одеться тихонько и уйти, — подумал он. — Так же уйти, как ушел из ремесленного. Никто и не увидит и не услышит. Только потом узнают. Потом пускай узнают, все равно».

Но куда уйти? Некуда! Из ремесленного можно было сбежать домой, а вот из дому — некуда. Он подумал о фронте. Может быть, и вправду попробовать податься на фронт? Идут же туда люди добровольно. И принимают их.

В горнице послышался шорох, потом осторожно открылась дверь, и мать, чуть слышно ступая босыми ногами, прошла прямиком к печке.

Хотя в комнате было темно, Егор крепко закрыл глаза, боясь показать, что он тоже не спит.

— Папаня! — шепотом окликнула Анна Кузьминична.

— Ну?

— Вы не спите, папаня?

— А ты разве спала?

— Какое там спала! До сна ли мне. Не придумаю, как теперь быть, куда деть свою горькую головушку.

— А мне небось все равно? — с упреком сказал Кузьма Петрович. — Такое дело получилось — не знаешь, как людям в глаза глядеть.

— У меня голова трещит, папаня, поднять ее не могу. Ой, не думала я, не гадала! Сказали — так не поверила бы.

— Я сразу заметил — не в себе он, а ты и слушать не хотела, да еще обиделась.

— И не говорите, папаня… Не знаю, как дальше жить и что делать! Он и сам вроде прибитый.

— А оно всегда так бывает, если у кого совесть нечиста. Всегда. И скрыл бы человек, да не выходит…

Анна Кузьминична зашептала так тихо, что Егор перестал разбирать слова. Густой шепот деда прервал ее неслышную речь:

— А ты по головке его погладь, поплачь над ним: мол, несчастненький, обижают тебя. Ничего, что сбежал да опозорил на все село, — переморгаем, таковские.

— Папаня, ну для чего вы так говорите? Я же сама не маленькая и все понимаю. Жалко его, очень жалко, только и другое скажу: обиды и горя во мне куда больше нынче, чем жалости.

— Узнаешь тут, чего больше, чего меньше…

Анна Кузьминична отошла от печки и так же тихо прошла мимо Егора в горницу. Прислушиваясь к каждому звуку, Егор догадался, что она не легла, а стоит посреди комнаты. Что она там делает? Может, плачет? А может, взялась руками за голову и стоит с закрытыми глазами, ни о чем не думает и ничего не видит? Но вот раздался приглушенный вздох, какой-то шорох, чиркнула спичка, и в дверной щели показался свет. Егор понял, что мать решила вставать. Значит, она сейчас войдет с лампой, начнет растапливать печь… Егор отвернулся к стенке.

За завтраком все молчали, и видно было, что каждый ест не потому, что ему хочется есть, а так нужно, так принято и не взять в руки ложку нельзя.

Анна Кузьминична убрала комнату и стала собираться на работу. Она то и дело поглядывала на Егора, ожидая, что он скажет что-то утешительное, но Егор сидел у окна, уставившись глазами в одну точку. Что он мог ей сказать, кроме того, что знала она? Ничего. Утешать было нечем.

— Горушка, ну как же это случилось? Из-за чего?

Пока никто из домашних не спрашивал его об этом, Егору казалось, что он сможет рассказать очень много. Но, услышав вопрос матери, полный боли и страдания, он почувствовал, что ничего не сможет ответить, ничего не Сможет рассказать — ни о Мазае, ни о его придирках. Столкновения с ним показались сейчас Егору такими незначительными, такими мелкими, что и рассказывать о них было бы просто неловко. Егор молчал, а мать стояла и ждала. Потом он чуть пожал плечами, словно желая сказать, что и сам ничего не знает.

Анна Кузьминична, не дождавшись ответа, пошла к порогу. Тут он впервые за все утро взглянул ей в лицо; он даже захлебнулся воздухом — так поразила его перемена в матери. За ночь ее лицо похудело, осунулось, побледнело, а у глаз и на лбу появились глубокие морщины. Не глядя на него, Анна Кузьминична сказала:

— Есть захочешь — доставай из печки. Там все к обеду сготовлено.

Она взялась за дверную скобу. Потом вдруг остановилась… не оборачиваясь, прижала руки к вискам и с отчаянием сказала:

— Ну как я об этом позоре напишу отцу? Ведь он в госпитале! Я же ему другое писала. Поверила в хорошее…

Анна Кузьминична, не взглянув больше на Егора, тихо вышла из избы.

Все утро Егору хотелось остаться одному, чтобы не ждать каждое мгновение, что вот сейчас заговорит дед или мать, заговорят о том, что хочется забыть. Но, когда наконец ушла мать и он остался один, на душе не полегчало.

И снова, уже в который раз, Егор подумал о военкомате. Эта мысль возвращалась все настойчивее. Наконец он убедил себя, что другого выхода нет, и начал собираться. Сначала Егор надел было форменную шинель, но сообразил, что в ней любой человек даже издали сразу узнает его. Он торопливо снял шинель, надел полушубок и вышел. Прямо перед собой, через дорогу, он увидел избу Сериковых, и ему захотелось тенью промелькнуть мимо, чтобы никто не заметил его, особенно Катюшка. Стараясь не смотреть на окна Сериковых, Егор вышел на улицу.

Военный комиссар был занят.

— А вы по какому вопросу? — спросил дежурный.

— Да так. Разговор один есть.

— Может, с кем-нибудь другим побеседуете? Необязательно с комиссаром. Вы не стесняйтесь, говорите, зачем пришли.

— Нет, у меня дело до комиссара.

Поняв, что Егор ни с кем другим, кроме военкома, не хочет говорить, дежурный предложил ему подождать. Вскоре из кабинета вышел уже немолодой майор.

— Товарищ военком, — обратился к нему дежурный, — к вам просится вот этот гражданин.

Военком взглянул на Егора, потом на ручные часы и пригласил:

— Прошу.

Усадив Егора против своего стола, он спросил, в чем дело.

— Я, товарищ военком, пришел проситься насчет фронта, — несмело начал Егор.

— Как, то есть, «проситься насчет фронта»?

— Ну, чтобы, значит, взяли меня.

— Вы хотите на фронт?

— Да.

— А сколько вам лет?

— Семнадцатый доходит… Товарищ военком, возьмите меня на фронт! Вы не думайте, что я могу чего-нибудь забояться — куда хотите посылайте, все равно не подведу. Пошлите! Потом сами увидите, что не зря я говорил.

— Рано вам говорить об этом. В армию у нас призываются только взрослые. Понимаете? Совершеннолетние.

— Ну, если на самый фронт нельзя, возьмите в труд-армию. Может, окопы рыть или патроны подтаскивать. Я на все согласный, только возьмите.

У Егора был такой растерянный вид и говорил он таким умоляющим тоном, что военком почувствовал тут не обычное желание подростка попасть на фронт, а что-то другое.

— Скажите, почему вы надумали проситься на фронт?

Егор что-то невнятно промямлил.

— Давайте условимся, товарищ, — сказал военком. — Если вы не хотите быть откровенным, лучше вообще прекратим разговор. Я же вижу, что вы увиливаете, стараетесь ловчить, а зачем это? Будете говорить откровенно?

Егор кивнул головой.

— Хорошо. Теперь скажите: откуда вы родом?

— Я здешний.

— Здешний? А как фамилия?

— Бакланов.

— Знакомая фамилия. Тракторист Константин Бакланов не родственник?

— Отец.

— Вот как! Отец?

— Он был трактористом, а теперь в госпитале.

— Правильно. Значит, Константин Бакланов ваш отец? Большой он человек. Настоящий человек. Он на фронт добровольцем ушел.

— Вот и я хотел…

— Ничего не получится. Война идет к концу, скоро не на фронт, а с фронта люди поедут. Живите пока дома, работайте в меру своих сил. Вы в колхозе?

— Нет.

— А где?

— Был в ремесленном, а сейчас дома. Хотел в колхозе работать. Ну, а теперь передумал…

— Вы окончили училище?

— Нет.

— В Чкалове учились?

— В Чкалове.

— Почему же вы сейчас дома? А училище как?

Егор молчал, опустив глаза.

— Исключили?

— А за что исключать? Я сам ушел.

— Как, то есть, «сам ушел»?

— Ну… сбежал, — тихо выговорил Егор.

— Сбежал?!

Брови военкома сурово сдвинулись, он словно впился взглядом в Егора и медленно встал. Потом стремительно сел и забарабанил пальцами по столу.

— Хорошенькая история! Сбежать из ремесленного училища! Отец, конечно, ничего не знает? И ты еще пришел проситься добровольцем в армию?! Ну, так вот: добровольцами мы зачисляем не всех желающих, а самых лучших, дисциплинированных, надежных. А ты, какая уж тут дисциплина!.. Нет, об армии давай пока не говорить. Давай-ка подробнее расскажи, из-за чего удрал из училища. Согласен?

— А чего не рассказать? Расскажу.

Военком внимательно слушал рассказ Егора. С его лица постепенно исчезала строгость, и глаза его становились все добрее. А когда Егор кончил, военком сказал:

— Глупо ты поступил, очень глупо. Но не в этом сейчас дело. На фронт мы, конечно, тебя не возьмем. Об этом и говорить нечего. Я хочу дать тебе другой совет: не теряя ни одного дня, пиши заявление своему директору, проси разрешения вернуться в училище. Обязательно. Напишешь?

— Не знаю…

— Не хочешь?

— Не примут обратно…

— А ты напиши. За просьбу ведь не бьют.

— Написать нетрудно. Только все это зря.

— Может, и не зря! Потом увидим. Я тоже напишу директору: буду просить за тебя. Не возражаешь? Ну, чего же ты молчишь?

— Напишите.

Из военкомата Егор пришел, еще больше ощущая тяжесть своего проступка.

Он посидел в кухне, походил из угла в угол, прошел в горницу, не зная для чего, открыл сундук, снова закрыл его и опять побрел в кухню. Затем взял гармонь и растянул мехи. Пальцы торопливо пробежали по клавишам, и поток звуков, не связанных никакой мелодией, заполнил комнату. Сердито урчали басы, громко и назойливо вскрикивали дисканты, и казалось, что все эти звуки играют меж собой вперегонки, каждый мчится вперед, стараясь обогнать другие.

Но вот звукам надоела беспорядочность, и они начали выстраиваться, равняться в рядах, по ранжиру, и тихая, печальная мелодия старинной песни заполнила избу, гармонь почти словами стала выговаривать: «Разлука ты, разлука, чужая сторона». Егор не собирался играть эту мелодию, она пришла сама, потому что на душе у него было тоскливо. Когда у человека на сердце тоска, он ищет не веселых песен, чтобы утешить грусть, — его песни только усиливают тоску.

Егор весь отдался мотиву и старался мягко разводить мехи и осторожно нажимать на клавиши, чтобы мелодия была легкой и напевной, чтобы извлечь из гармони самые нежные звуки.

Он не слышал, как в комнату вошли Максим Ивкин и Сережка Тюпакин.

— «Разлуку» наигрываешь? — спросил Максим и протянул Егору руку. — Здорово!

— Здорово, — ответил Егор и отложил гармонь в сторону.

«Наверно, еще ничего не знают», — подумал он, окинув обоих подозрительным взглядом.

— Садитесь.

— Сесть можно, — согласился Максим.

— В ногах правды нет, — добавил Сережка.

«Нет, всё знают, — решил Егор. — Но зачем же они пришли?»

И хозяин и гости сидели молча, разглядывали стены, висевшие на них давно знакомые фотографии и чувствовали себя очень неловко. Наконец Максим, глядя себе под ноги, спросил:

— Слушай, Егор, у тебя отпускное удостоверение есть? Или вообще какая-нибудь бумажка о том, что ты в отпуску?

Егор побледнел. По спине у него пробежали холодные мурашки, и все тело стало вдруг легким, невесомым и бессильным.

— Удостоверение?.. Есть у меня. А что?

— Я же говорил тебе, Максим! — обрадовался Сережка Тюпакин. — Говорил, что все это утка, вранье, а ты не верил… Тут, понимаешь. Егор, слух про тебя прошел, такой нехороший… В общем, ну его, и рассказывать не стоит. Одним словом, чепуха такая… Бабьи сплетни. Выдумать все можно…

Максим остановил его:

— Погоди, Сергей. — Он тихо, но категорически потребовал: — Покажи удостоверение.

— А зачем тебе?

— Просто так, ни за чем.

— Доставать далеко.

— Ну уж и далеко! Под землей, что ли?

— Не под землей. Покажу как-нибудь.

— Нет, ты сейчас покажи.

— А ты что за контроль нашелся, чтоб тебе документы показывать?

— Не контроль. Мы просто интересуемся с Сережкой, и всё.

— Сказал — не покажу, значит, не покажу.

— Да покажи ты ему эту бумажку, пусть отвяжется, — попросил Сережка. — Что ты, не знаешь Максима? До ночи будет приставать.

Егор молчал.

— Покажи! — настаивал Максим.

Егор отрицательно покачал головой.

— Значит, не покажешь? — сурово спросил Максим и поднялся со стула. — Последний раз говорю: покажи. Не покажешь?

— Покажем, когда потребуется.

— Ну и не надо! Не показывай, и просить никто больше не станет. Теперь нам все понятно. Нету у тебя никакого удостоверения, потому что ты дезертир! — Максим обернулся к Сергею: — Ты понимаешь, у него совести хватило — на комсомольском собрании передовиком прикидывался! А мы все слушали, развесили уши! Ишаки! Дураки! Пойдем, Сергей, пускай «Разлуку» играет дезертирская душа.

У Егора зашумело в ушах, до него словно издали донеслись слова Максима, хлесткие, как пастушеский кнут:

— За друзей нас больше не считай, дезертир поганый! И не здоровайся. А в избу-читальню и не подумай заходить— нет тебе там места! Придешь — с крыльца спустим! На улице встретишься — обходи за квартал. Иначе плохо тебе будет. Пойдем, Сергей, пускай «ударник» один отдыхает, а то мы еще сон его нарушим. Он же в отпуске, стараньем да ударными делами и отдых и почет заслужил…

Егор слушал-слушал Максима и вдруг взорвался. Он бросился к двери, ударом ноги открыл ее и, задыхаясь, закричал:

— Уходите! Проваливайте отсюда! К чертям! Чтоб духу вашего в избе не было!

— Не гони, сами уйдем. Звать будешь — никто не заглянет, — уже из сеней ответил Максим.

Громыхнув изо всей силы дверью, Егор бросился к столу, уронил на него голову и заплакал навзрыд.

Как всегда, Катя пришла на молочную ферму очень рано. Она обошла станки прикрепленных к ней коров, заглянула в их кормушки, подложила корма и начала наводить порядок на своем участке. Работала она усердно и все время разговаривала с коровами, называя их самыми ласковыми именами. И коровы, казалось, ее понимали. Катя просила:

— Машенька, ножку! Ножку!

Корова переступала.

— Зорюшка, отойди маленько. В сторонку, Зорюшка, в сторонку!

Зорюшка отходила.

Когда на участок пришла заведующая фермой Анна Кузьминична, Катя уже закончила уборку во всех станках.

Она сразу же заметила большую перемену в Анне Кузьминичне. Желая выразить ей свое сочувствие, Катя улучила минуту, когда вблизи никого не было, и сказала тихонько, так, чтобы слыхала только Анна Кузьминична:

— Тетя Анна, они… у нас остановились.

— Кто? — не поняв, спросила Анна Кузьминична.

— Да эти — из ремесленного, что у вас были.

— У вас? И ты… все знаешь?

— Ой, тетечка Анна, все знаю! От вас они прямо к нам ночевать попросились и все рассказали. Мне вас так жалко! Вы только не убивайтесь. А мама моя тоже об вас расстроилась. Мы даже плакали… — Незаметно для Анны Кузьминичны Катя смахнула слезу.

Анна Кузьминична уставилась куда-то в пространство невидящими глазами, потом встрепенулась, словно сбрасывая оцепенение, и горячо обняла Катю:

— Жалостью тут, доченька, не поможешь! Нет, не поможешь. Ладно, придется что-то придумывать, а что — голова не соображает. Мыслей — словно пчелиный рой, а станешь перебирать их — ни одной дельной не находится.

— Ему бы назад нужно вернуться, в ремесленное училище, — несмело предложила Катя. — А может, сначала письмо бы написать. Спросить, как они там считают.

— Вот и я об этом думаю, да не знаю, как он. Хорошо, если согласится, а вдруг заартачится?

— Не говорили еще?

— С Егором-то? Нет… Хотела было утром поговорить, да не смогла, вот как будто вовсе речи лишилась… Ему тоже не очень сладко. Я-то вижу.

Когда утренняя работа на ферме была закончена, Катя отпросилась у Анны Кузьминичны домой под тем предлогом, что рано ушла на работу и не успела позавтракать. На самом деле второй раз завтракать она не собиралась, и гнала ее в село только смутная надежда ка встречу с Егором.

Торопливо шагая по тропинке, то взбиравшейся на крутую снежную гору, то нырявшей вниз между сугробами, Катя все время поглядывала вдоль улицы, хотя и сомневалась, что после событий сегодняшней ночи Егор может выйти из дому. И, пожалуй, сейчас надежды напрасны — ей не удастся встретить его.

Катя подошла к своей избе, так и не повидав Егора. Когда она уже взялась за скобу калитки, ее окликнули. Оглянувшись, она увидела бежавших к ней Максима Ивкина и Сережку Тюпакина.

— Катька! Слышала про Егора? — еще издали закричал Максим.

Катя поняла, что ребята уже всё знают. Когда они подошли, Катя спросила, стараясь изобразить любопытство.

— Про Егора? А что с ним?

— Он вовсе и не в отпуску, а просто сбежал, — пояснил Сережка.

— Сбежал? Откуда? — удивилась Катя,

— Брось притворяться! Не понимаю, зачем люди прикидываются и дурачков из себя строят! — грубовато сказал Максим. — Ведь знаешь же ты, о чем мы говорим. Знаешь?

— Ну и знаю. А кому какое дело, что я знаю? — перешла Катя на вызывающий тон. — От того, что я знаю или не знаю, никому ни тепло, ни холодно!

— А мы об этом и не говорим. Понятно? К тебе как к человеку обратились, а ты сразу пыль в глаза. Тоже мне царевна-недотрога! Пошли, Сережка. Нечего зря время терять на пустые разговоры.

Максим и Сергей вошли во двор Баклановых. Катя повернулась спиной к калитке. «Зачем они пошли к Егору? — удивилась она. — Вроде там и делать им нечего…» Дождавшись, когда ребята скрылись в избе, она тоже пошла к Баклановым. Если бы Катю спросили, зачем она туда идет, она не смогла бы ответить: шла она без плана и без цели — просто потому, что иначе поступить не могла.

Войдя в сени, она долго прислушивалась, но разобрать, о чем спорят, было трудно. Вдруг раздался резкий выкрик Максима: «За друзей нас больше не считай, дезертир поганый! И не здоровайся!» Максим говорил еще что-то, но слов Катя не разобрала. Потом послышался гневный голос Егора. «Выгоняет», — подумала Катя и тут же сообразила, что сейчас входить в избу уже не время, а уйти — не успеть: увидят Максим и Сережка. Она проворно юркнула за деревянный ларь в темном углу сеней.

Дверь распахнулась со стуком и резко, так, что чуть не слетела с петель. Из избы выскочили Максим и Сергей и, не задерживаясь в сенях, выбежали во двор. Егор захлопнул дверь.

Катя стояла за ларем не шевелясь и старалась представить себе, где сейчас Максим и Сережка: она хотела выйти на улицу, когда они отойдут подальше.

«Ну, пора идти», — решила она и, ступая возможно тише, вышла из своего убежища. За дверью послышались странные звуки. Катя подошла ближе к двери, остановилась, прислушалась… Догадавшись, что это за звуки, она, не раздумывая, кинулась в комнату.

Егор сидел в кухне на скамье. Уронив голову на стол и крепко сжав ее руками, он плакал. Все его тело слегка покачивалось из стороны в сторону. Когда он вздыхал, раздавался протяжный стон, потом его плечи начинали вздрагивать, и комнату наполняли прерывистые рыдания. По щекам Кати потекли слезы. Не думая, хорошо это или плохо, охваченная жалостью к плачущему человеку, она подошла к Егору и, плотно сжав губы, чтобы не вырвалось всхлипывание, стала гладить его по голове. В далеком Катином детстве так утешала ее мать. Прикосновение ласковых материнских рук всегда сразу же успокаивало Катю. А Егор вроде ничего и не замечал.

Если утром и ночью, думая о встрече с Егором, Катя собиралась отругать его, то сейчас, видя его отчаяние, она готова была наговорить ему самых ласковых и нежных слов, какие когда-либо слышала.

— Гора, Горушка, не надо, не плачь, — зашептала Катя.

Он сразу отшатнулся от стола, выпрямился и, удивленный, повернулся к ней.

— Ты… чего… пришла? — хрипловато спросил он. — Может, тоже? Айда, давай… мне теперь все равно. Пускай что хотят говорят. Может, ты тоже хочешь сказать… чтоб… не здороваться? Вот только что… двое приходили…

— А я слышала. Все слышала. Так их, чертей, и надо было. Ты хорошо сделал, что шугнул их. А на меня ты… совсем напрасно обижаешься.

Она достала из кармана телогрейки платок, вытерла глаза и умоляюще попросила:

— Гора, умойся…

Взяв за руку, как маленького, она повела его к умывальнику:

— Иди. Ну, иди же, умойся…

Он покорно пошел за ней. Катя нашла полотенце:

— На, вытирайся…

Умывшись, Егор искоса взглянул на Катю, смущенно улыбнулся и покраснел.

— Эх, ты! И чего пришла не вовремя? Теперь мне смотреть тебе в глаза стыдно.

Катя тоже улыбнулась; передразнивая, состроила смешную мину, потом, прищурив глаза, показала кончик языка и шутливо сказала:

— Ну ладно. Мы возьмем да и забудем, вроде ничего и не было, а я вообще ничего и не знаю. И потом, мало ли чего с кем бывает, кому какое дело? Верно?

— Оно, конечно, верно.

Сразу посерьезнев, Катя села и показала Егору на стул против себя:

— Садись.

Егор сел.

— Гора, скажи, как ты меня понимаешь?

— А что тебя понимать?

— Ну вот, скажи: друг я тебе или нет?

— Разве узнаешь!

— Неужто так трудно узнать? — с укоризной спросила Катя.

И тут Егор почувствовал, что Катя очень дорога ему, ни к одному из друзей у него нет такого доверия, как к ней.

— Ясно, друг.

— А если друг, то скажи, Гора: ты понимаешь, что ты наделал?

Он нахмурился и взглянул на нее исподлобья:

— Хочешь допрашивать? Или, может, тоже справку об отпуске потребуешь?

— Гора, ну зачем ты так разговариваешь! Разве я тебе хоть одно плохое слово сказала?

В ее голосе Егор услышал обиду, и ему стало неловко.

— Ты, Катя, не сердись. Я… Ну конечно, я все понимаю. Все понимаю, а сделать ничего нельзя. Теперь ничем не поправишь. И рад бы всей душой… Я только что из военкомата пришел, на фронт просился. Не взяли. Отказал военком. Он велит снова в училище вернуться.

— Ты прямо с самим военкомом говорил?

— Ну да. А что?

— Так, ничего. Просто спросила.

Егор наклонился к ней и заговорил срывающимся голосом, горячо и возбужденно:

— Ты знаешь, Катюшка, кабы мне разрешили, кабы меня взяли на фронт, я знаешь что сделал бы? Я бы так же сделал, как Александр Матросов. Клянусь тебе! Вот! И нисколечко, понимаешь, вот даже столечко, — он показал кончик ногтя на пальце, — не жалко себя и ничего не боязно. Вот подумаю, что там убить могут, а нисколько не страшно. Пускай! Даже лучше. Чем так жить… Нет, теперь всё! Дезертир! Теперь все от меня шарахаться будут. Ты, может, думаешь, что я не понимаю? Все понимаю. Все. Ну и пускай шарахаются, так мне и надо!

Неизвестно, как долго каялся бы и бичевал себя Егор, если бы Катя не остановила его:

— Здравствуйте! Опять пошли-поехали! Или на слезы снова тянет? Так целый год можно ехать. И все на одном месте. Труда не много понадобится. Ты вот лучше послушай, что я придумала. Попросись у своих ребят из училища, чтобы они взяли с собой на работу в метеэс.

— Не возьмут. Ну, разве они согласятся!

— А ты поговори…

— И говорить нечего. Я и так знаю.

— Давай я переговорю с теми, что у нас стоят.

— А разве у вас тоже стоят?

— Те двое, что от вас ушли. Поговорить?

— Нет, не надо. Я сам. Только все это напрасно.

— «Напрасно» да «не согласятся»! А ты повидай их. Ничего не выйдет — тогда можно и к мастеру. Он у них у всех, говорят, за старшего. А директору письмо напиши, что вернешься и просишь принять обратно. Напишешь?

— Письмо я напишу. Я и военкому пообещал. Он сказал, что сам будет писать в ремесленное. Только не знаю, какой толк из этого получится.

— Получится. А будешь сидеть без дела… — Она снова перешла на ласковый тон. — Гора, ты не думай так, что все, мол, без толку. Как раз наоборот. Вот увидишь, все хорошо будет. Напишешь, ладно?

Он кивнул головой.

— И насчет работы в метеэс поговоришь?

— Поговорю.

— Вот и хорошо! — обрадованно сказала она. — Только не тяни с этим. Приходи к нам сегодня вечером, когда ребята вернутся с работы. В окно-то увидишь, как пойдут.

— Я сейчас пойду в метеэс.

— Правильно, Гора. Иди. А я побегу на работу.

Она по-мальчишески крепко пожала ему руку и убежала.

В раскаленной докрасна железной печке гудело пламя. Вблизи нельзя было стоять — горячий воздух обжигал и затруднял дыхание. Но стоило отойти чуть подальше — холод промерзшего, давно не топленного помещения сразу же давал себя чувствовать.

Мазай и Жутаев решили было начать уборку, когда в цехе станет тепло и можно будет работать в одних комбинезонах, но, убедившись, что тепла придется ждать долго, принялись наводить в литейке порядок. Директор предложил им в помощь двух-трех рабочих, но они отказались: дел пока немного, и они справятся одни.

Работали на совесть, почти не отдыхая. Еще до обеда цех был очищен от мусора, и все лишнее, что не имело прямого отношения к работе литейки, выставлено за дверь. Мазай отыскал где-то большую тряпку, разорвал ее пополам, поделился с Жутаевым, и они вдвоем протерли на окнах пыль. И без того светлое помещение стало выглядеть еще веселее.

Когда Егор вошел в литейку, Жутаев и Мазай просеивали формовочную землю, подготовляя ее к завтрашнему дню. Жутаев стоял у решета и, изредка встряхивая, двигал им из стороны в сторону, а Мазай лопатой кидал на решето сыроватую землю. Оба были так увлечены работой, что даже не заметили прихода Егора. А он постоял у двери, поежился, стараясь понять, действительно ли не видят его Жутаев и Мазай или просто делают вид, что не замечают. Егор подошел поближе и несмело окликнул Мазая:

— Васька!

Мазай оглянулся и, увидев Егора, опустил лопату.

— Гляди, Жутай, «отпускник» явился! — И тут же Мазай грубо прикрикнул на Егора: — Зачем пришел? Ну? Или тебя звали, чтоб премию выдать?

— Возьмите меня к себе… на работу. В ремесленное я все равно вернусь… только сейчас отнес письмо на почту… директору училища. Возьмите!

Голос у Егора дрожал, а глаза смотрели просяще.

— Нет! Иди туда, откуда пришел, — ответил Мазай. — Мы тут и одни со всем управимся. Давай проваливай! Активист какой нашелся! Уходи, уходи, чтоб и духу твоего тут не было!

Егор стоял, опустив голову, и переминался с ноги на ногу.

— Или не слышишь, что говорят?! — прикрикнул Мазай.

— Почему не слышу? Слышу… Возьмите меня… Васька!

— Сказано — нет, значит, нет. И нечего тебе сюда ходить, свой нос показывать. Поворачивай на обратный курс. А шинель напрасно на себя напялил — больше ты форму носить не имеешь права. Ну, будь здоров! Счастливо отдыхать. Нам некогда балясы с тобой точить.

— Васька, даю слово — я не помешаю. Вот увидите!

— А ты попробуй помешать, попробуй только! Ну? Больше пробовать не отважишься.

— Нет, я не так сказал. Я, мол, помогать буду. Выручите, ребята, меня! Мне же совсем деваться некуда. И в военкомате не взяли. Я и сам не рад, что все так случилось.

— Слыхал, Жутай, — «случилось»! Будто не он дёру дал, а само собой так случилось, без его желания. Хорошо поёшь, только мы твою песню насквозь знаем. Давай поворачивай назад, не отрывай от работы!

Жутаев молча следил за разговором. Сначала он не хотел вмешиваться, но, уловив в голосе Егора мольбу, а во взгляде тоскливую безнадежность, почувствовал, что дольше молчать не может и готов поддержать Егора. Но сначала надо было поговорить с Мазаем наедине, и он сказал Егору, также стараясь быть грубоватым:

— Набезобразничал, а теперь просишь выручить? А когда убегал, с нами советовался? Помнил, что есть у тебя товарищи? Нет, не помнил. Ты эгоист, ты о себе только думаешь. Выйди из цеха… а через полчаса заходи. Мы с Мазаем посоветуемся, как быть с тобой дальше.

Егор хотел что-то сказать, но Жутаев выпроводил его:

— Иди! Разговор потом будет. Правильно, Мазай?

Васька сердито пробурчал:

— Не знаю, зачем тебе все это понадобилось.

Егор вышел из литейки.

— Что ты затеваешь? — спросил Мазай.

— Что я затеваю? Ничего не затеваю. Просто мне кажется, что Бакланова нужно принять. Пока из училища придет ответ, нечего ему болтаться зря. Пусть работает. Об этом я и хотел посоветоваться с тобой без него.

— Ты что же это, двуличничаешь?

— Почему?

— А потому, что у тебя семь пятниц на неделе! — закричал Мазай. — Что ни день, то пятница!

— Интересно! Ты хоть объясни, по крайней мере…

— Кто настоял, чтоб уйти от Баклановых с квартиры? Ты. Развез свои рассуждения на сто морских миль: «Если дело касается чести, нечего долго раздумывать». — Мазай удачно скопировал Жутаева. — А теперь в чем дело? На квартире у дезертира оставаться нельзя, я с этим согласен, а вот чтобы покрывать дезертира, работать с ним вместе — извини, шалишь, нет на это моего согласия! И не о чем больше разговаривать. А придет сюда еще раз — я ему по шее надаю: лети на все четыре стороны!

— Обижайся, Мазай, или не обижайся — твое дело, но я скажу откровенно: думаешь ты мало, голове работы не даешь. Вот и все. Больше на кулаки надеешься, а напрасно. От кулаков не всегда толк бывает.

— Ну и ладно, не твое дело! Я тебе не даю советы, не указываю, и ты ко мне не суйся. А Бакланову здесь не работать. Вот клянусь!

— Посмотрим.

— Смотрелки заболеть могут. Понятно?

— Не грозись. Не испугаешь. И вообще мне кажется, что драки у нас больше не получится. Во-первых, тебе не очень-то интересно драться со мной, а во-вторых, я кулаками вообще не собираюсь ничего доказывать. Что касается Бакланова — ты пойми, Мазай, одно: парень совершил проступок, понял свою ошибку, хочет исправиться, просит, чтобы мы протянули руку, а мы вместо помощи на дно его толкаем. Вот что получается. По-твоему, хорошо это? По-товарищески? Но и другое еще нужно учесть. Скажи: справимся мы вдвоем в день плавки? Молчишь? Знаешь, что не справимся.

— Директор людей подбросит столько, сколько нам нужно будет.

— Правильно, людей-то нам, конечно, дадут в помощь, хороших людей. Но ты подумал о том, что они никогда еще расплавленного чугуна не видели? Не мешает об этом подумать. Станешь лить из ковша, как ударят брызги — и ковш бросят. Первый раз с непривычки расплавленный чугун для всех страшен.

— Ну, ну, знаешь, ты меня не усватывай! Договорились, что старшим буду я, ну и подчиняйся, делай то, что я велю. Берись за решето — время зря уходит.

Мазай понимал, что Жутаев прав, что Бакланову нужно помочь в его беде, но он не хотел возвращения Егора в училище. Не хотел потому, что боялся, как бы Бакланов при встрече с директором или мастером не наговорил на него, Мазая, не обвинил его в своем побеге. А случись такое — радости мало. Начнут трезвонить о Мазае, станут повсюду приводить для примера, разбирать по косточкам. А зачем это ему? Он привык к похвалам. На народе отчитывали его только раз, на последнем собрании, и он понял тогда, как плохо чувствует себя человек, когда критикуют его при всем честном народе. Сейчас Мазай готов был пойти на что угодно, только бы не допустить повторения такой встряски.

— Нет уж, пускай дезертир выкручивается как хочет, а нам до него никакого дела нет.

Видя, что Мазая не переубедить, Жутаев пошел к бочке с водой и начал мыть руки.

— Ты что, шабашить задумал? — крикнул Мазай. — Так наработаем… Берись за решето, нечего болтаться по литейке. Слышишь? Или не тебе говорят?

— Не кричи. Кричать и я хорошо умею — может, еще покрепче твоего. А впрочем, если пришла охота развивать голосовые связки — пожалуйста, упражняйся. Только знай: крика твоего не боюсь. Понятно? Давай-ка лучше пойдем к бригадиру и расскажем о Бакланове. Как он решит, так и будет.

— Иди, если тебе надо, советуйся. Можешь у кого угодно совет спрашивать, а я не люблю перед всеми шапочку ломать. Свой котелок на плечах имеется. Иди. Я работать сюда приехал, а не шататься по начальству.

Мазай решительно отвернулся и отошел прочь, а Жутаев не спеша вышел из литейки.

Едва за Борисом закрылась дверь, Мазай бросился к окну. Он увидел, как Жутаев вышел из цеха, оглянулся вокруг — видимо отыскивая Бакланова. Егор стоял неподалеку, на пригреве возле комбайна. Увидев его, Борис что-то крикнул. Бакланов оглянулся и со всех ног помчался к нему. Жутаев что-то сказал Егору, и оба пошли к механическим мастерским.

Мазай стоял, облокотившись на подоконник, и с неприязнью смотрел им вслед. С каким бы удовольствием он согласился, чтобы вместо этих двух очень неприятных ему ребят здесь были любые двое из его группы!

Мазай даже глаза прикрыл, стараясь представить себе, что по площади идут не Жутаев и Бакланов, а кто-то другой. И он так отчетливо и ясно увидел Олю и Сережку, что тут же открыл глаза. Но вдали шагали Жутаев и Бакланов.

Мазай снова зажмурил глаза. Вместо Оли и Сережки перед глазами поплыли какие-то светлые круги, палочки, звездочки. Отгоняя их, он плотно сжимал веки, но светящиеся фигурки не уходили.

— А, черт их побери! — во весь голос выругался Мазай и открыл глаза. — Дурак я — не так нужно было повернуть с Баклановым. Надо бы вывести его из литейки, прижать где-нибудь в углу, чтобы никто не видел, и пригрозить: «Если ты, пресноводная малявка, хоть словом кому-нибудь обмолвишься, что я тебя обижал, если скажешь, что из-за этого сбежал, — и не просись в цех, не возьму. Помни: в побеге виноват только ты сам. И пи на кого не сваливай. Что хочешь выдумывай: надоело в городе жить, блинов с маслом захотелось, по коровам соскучился, — но Мазай здесь ни при чем. Согласен? Пожалуйста, иди в цех, работай. А вернешься в училище, я перед директором тебя поддержу и вообще больше никому в обиду не дам». Вот как надо было делать. Жутай — тот сразу понимает, что к чему, а я… все кашу ем…

Ругнув себя еще раз дураком и оболтусом, Мазай стал думать: как хорошо могли бы сложиться дела, перетяни он сейчас на свою сторону Егора. Ведь Жутаев при всем собрании рассказывал, как обижали Бакланова, и догадки строил, что Егор потому и сбежал. А вот взять бы на следующем собрании и выступить: «Прошлый раз Жутаев на меня по злобе наговорил. Столько выдумал, что и не запомнить. Бакланова тогда не было, спросить не у кого, и Жутаеву поверили. Теперь Бакланов здесь и может рассказать, как оно па самом деле было». А Бакланов выступит и начнет ввинчивать: «Васька Мазай — дорогой человек. Он мне как брат родной. И сбежал я совсем не из-за него, а по своей глупости, и никто тут не виноват». Потом выступят ребята и все в один голос поддержат его, а Жутаеву останется только краснеть да искать, куда глаза свои деть… Вот было бы здорово!

«Нет, не так нужно было с Баклановым обойтись. Ну, ничего, еще не поздно. Попробуем покалякать с ним», — решил Мазай.

Стук двери прервал его размышления. В литейку вошел руководитель шефской бригады, мастер слесарного отделения Галузин, а за ним Жутаев и Бакланов. Галузин прошел к пылающей печке:

— Мазай, идите-ка сюда.

Мазай, нарочито чеканя шаг, подошел:

— Слушаю, товарищ мастер.

— Вы не согласны, чтобы Бакланов поработал в литейке вместе с вами и Жутаевым?

Мазай пожал плечами:

— Почему не согласен? Даже наоборот. Тут работенки, товарищ мастер, на целый десяток хватит. Бакланов мне дороги не перешел. Пускай работает.

Галузин непонимающе взглянул на Жутаева, на Бакланова и снова на Мазая.

— Жутаев официально заявил, что вы против. Как это понимать? Объясните, пожалуйста.

— Я пошутил, а Жутаева хлебом не корми, только дай сбегать к начальству пожаловаться. Подождите маленько— вы его тоже узнаете, товарищ мастер. А так вообще я не против и говорю — пускай Бакланов работает. Правда, он плоховато знает дело, боюсь — брак допустит, но если и вы за это, о чем может быть разговор? Я тоже за. Мне он не мешает.

Жутаев широко открытыми глазами смотрел на Мазая и не верил своим ушам. Он был возмущен двоедушием Мазая, он был готов наговорить ему самых обидных и резких слов, и с языка уже вот-вот сорвались было эти слова, но он вспомнил совет Селезнева — владеть собой — и сдержался. Вспышка гнева погасла, и Борис уже улыбался, довольный, что, так или иначе, Мазай оказался побежденным.

— Правильно ты решил, Мазай. Лучше поздно, чем никогда. А если ты и вправду шутил насчет Бакланова, то виноват, выходит, я: не понял и принял всерьез. Извини. В общем, ты одурачил нас обоих — и его и меня.

Такого поворота Мазай от Бориса не ожидал. Он рассчитывал, что Жутаев вспылит, наговорит при Галузине грубостей, а Галузин, вернувшись в город, конечно, обо всем расскажет Колесову. Но расчет не оправдался: Жутаев все повернул по-своему. У Мазая даже кулаки сжались. Промолчать нельзя, нужно при Галузине осадить Жутаева, а себя показать с хорошей стороны.

— Извинения, значит, просишь? А не надоедает тебе извиняться? — сказал он презрительно. — Мне, например, твои извинения мозоли набили в ушах. — Мазай повернулся к Галузину. — Чудной он человек, товарищ мастер. На каждом шагу пакостит и тут же извиняется. Я сначала рычал на него, не мог привыкнуть, а потом понял: такого не переделаешь — видать, характер дурной.

Ложь Мазая на этот раз развеселила Жутаева.

— А ты, Мазай, оказывается, и сочинять умеешь, — улыбаясь, сказал он. — Да как еще здорово получается! У тебя просто талант. Жаль, что зря пропадает такое дарование.

— Ну, нечего, нечего шпильки пускать! Знаем, какой у тебя язык! — зло прикрикнул Мазай.

Галузин смотрел то на Жутаева, то на Мазая, ожидая конца стычки, но, видя, что спор разгорается, решил пресечь его.

— Да-а-а! — недовольно протянул он. — Приехали помочь, а сами черт те чем занимаются, какой-то ненужной болтовней. Шефы, нечего сказать. Ну что, если бы здешние товарищи слышали ваш разговор?! Стыд и позор! Вместо работы грызетесь, скандалите. Много говорить на эту тему я не собираюсь. Всякие споры нужно кончить. Понятно? Работать в литейке будете втроем, пока не переговорю по телефону с директором училища. А дальше видно будет. О ваших спорах я директору тоже доложу. Обязательно. А вас предупреждаю: если будете ссориться — отправлю в училище, как не оправдавших доверия. На ваше место других вызовем, более достойных. Сюда десятки просятся. Так и знайте. Вопросы будут?.. Нет? Принимайтесь за работу.

— Есть, товарищ мастер! — отчеканил Мазай.

Галузин вышел.

И Мазай и Жутаев почувствовали себя неловко и отводили друг от друга глаза.

— Ну, пошли работать, — деланно равнодушным тоном предложил Мазай; он быстро взглянул на товарищей. — Вот он какой, Галузин! Видели? Кремешок. Он все может. — Мазай хлопнул Бакланова по плечу и снисходительно добавил: — Работай, Егор, не жалко. Только чтоб по совести. Халтурщиков нам не надо.

Накануне дня плавки директор МТС вызвал всех троих и спросил, кто из них будет вести плавку. Жутаев объяснил, что Мазай в училище был старостой производственной подгруппы, вроде бригадира, пусть он и руководит плавкой.

— Я хочу предупредить вас, товарищи, что старший возьмет на себя ответственность за плавку и литье. Он будет командовать, и его слово должно быть законом. Ведь, кроме вас, в эмтээс нет знатоков. Никто не подскажет в нужную минуту. Старший должен все продумать, учесть и предусмотреть.

— Ты, Мазай, не возражаешь против моего предложения? — спросил Жутаев.

Он был уверен, что Мазай с радостью согласится, но Мазай недовольно насупил брови и как-то нехотя, ни на кого не глядя, ответил:

— Возражать не приходится. Если нужно, чтобы я вел плавку, — пожалуйста. Я не боюсь, товарищ директор. Пускай валят на меня всё — выдержу! А тебя, Жутаев, небось заячья болезнь схватила? Потому ты меня и выдвигаешь. Получается красиво: забота о людях. Хитер! Пускай Мазай отвечает, а тебе — попутный ветер… Так-то легко работать…

— Напрасно ты так думаешь. Я не боюсь ответственности. Кому-то нужно вести плавку — или тебе, или мне, это ясно, как день. Бакланов слабоват — значит, остаемся мы двое. Если ты не согласен, я возьмусь.

— Ну и берись! Пожалуйста!

— Только мне казалось, что тебе как бригадиру… — начал Жутаев.

Но Мазай прервал его:

— Хватит с меня и бригадирства, нечего все на одного валить! Я не двужильный. Спина может не выдержать.

— Ты не горячись, — спокойно урезонивал его Жутаев. — Можно и без нервов обо всем говорить. Если вы, Николай Степанович, не возражаете, плавку буду вести я.

Директор согласился.

Жутаев не рисовался, говоря, что не боится ответственности, не старался казаться лучше, чем был на самом деле. Он не только не боялся самостоятельно вести плавку — он даже мечтал об этом еще в Сергеевке. Ему хотелось самому, без помощи мастера, без контроля, схватиться с огненной стихией и покорить своей воле бушующую лаву. Отказ Мазая не очень его удивил. Раньше он только предполагал, что Мазай трусоват и не надеется на собственные силы, теперь же Борис уверился в своей догадке, однако не высказал этого вслух.

Вернувшись в цех, Жутаев хозяйским глазом окинул всю площадь пола литейки, сплошь заставленную опоками, набитыми формовочной землей. Они стояли строгими рядами, большие и маленькие, чугунные и совсем новые, деревянные. Вдоль и поперек цеха были оставлены проходы— по ним пройдут заливщики с ковшами кипящего чугуна. Смотрел Жутаев на опоки и очень четко различал три участка: свой, Мазая и Бакланова. С самого начала они все трое формовали на разных участках, чтобы каждый мог отвечать за свою работу. Еще утром Борису казался свой участок самым дорогим. Ему, конечно, хотелось, чтобы и у товарищей было все благополучно, чтобы во всей литейке не было брака, но па первом плане все-таки был свой участок. А вот теперь будто стерлись грани и вся литейка превратилась в один большой массив. Теперь, если где-то у Мазая или Бакланова обнаружится брак, он будет и его браком.

— Давайте проверим все опоки, — предложил он.

— Чего еще выдумал! — возразил Мазан. — Зачем это понадобилось? Или больше делать нечего?

— Затем, чтобы меньше брака было, — ответил Жутаев. — А работы у нас сегодня и вправду почти пет — займемся опоками.

Егор не стал возражать и пошел было к своему участку, но Жутаев остановил его:

— Погоди, Бакланов, мы втроем будем проверять каждую опоку. На всех участках.

— Нечего мудрить! — возразил Мазай. — Каждый свое может проверить. Подумаешь тоже — контролеры нашлись!.. У меня брака не может быть.

— А я говорю: все вместе, — решительно заявил Жутаев. — И споры давайте прекратим. Плавку веду я! Вот я и хочу убедиться, что с формовкой все благополучно и при заливке никаких неожиданностей не будет. Попятно?

Больше Мазай не возражал. Крайними были опоки Бакланова, с них и начали осмотр. Снимали верхнюю опоку, переворачивали, осторожно клали на пол и внимательно рассматривали ее. Первые опоки не вызвали никаких сомнений. Но вот в одной из форм Жутаев заметил несколько лишних песчинок.

— Видишь? — спросил он Егора.

Бакланов растерянно заморгал глазами и кинулся с ланцеткой к опоке.

— Не торопись, — прикрикнул Мазай, — а то всю форму испортишь! Тоже мне, формовщик называется, а на брак работает! Я так и знал, что качество у тебя будет грошовое. Взялся работать — работай, а халтурить нечего.

Однако опок с изъянами нашлось немного. Начали просматривать работу Мазая.

— Снимать верхнюю опоку я буду сам, — сказал он, — а вы смотрите, если хотите. Мне, например, смотреть нечего. Всё с ручательством сработано. Высший класс.

Мазай снимал опоку и тут же отворачивался в сторону. Но он только делал вид, что не смотрит, сам же исподтишка следил за товарищами. Одну опоку просматривали за другой, и Жутаев командовал:

— Все в порядке. Образец. Давайте дальше.

— Можно и дальше. Мы с удовольствием, — чуть насмешливо отвечал Мазай.

— Стоп!

— Что за «стоп»? — удивился Мазай.

— Сам посмотри, — предложил Жутаев.

Мазай склонился над нижней опокой, да так и застыл над ней. В опоке была заформована шестеренка. Уголки двух зубчиков отвалились, и земля от них лежала небольшими комочками в углублении. Если бы Мазай не видел это сам, то никому бы не поверил. Он смотрел на сломанные зубчики и не мог понять, как могло случиться, что он проморгал. А теперь вот и стой, словно оплеванный. Небось Бакланов радуется, думает, что и Мазай, мол, не лучше его работает.

— Видал, Мазай?

Мазай, не меняя позы, негромко, словно в раздумье, ответил:

— Молодец ты, Борька. Ведь это же определенный брак, — и не спеша наступил ногой на форму.

— Да ты что делаешь?! — крикнул Жутаев. — Ведь ее наладить можно было!

Мазай махнул рукой:

— Новую сделаю. Не хочу без надобности ремонтом заниматься. Давайте смотрите дальше.

После этого случая он как-то притих, присмирел, будто в нем ничего не осталось от Васьки Мазая — грубияна, драчуна и зазнайки. Теперь, когда поднимали верхнюю опоку, Мазай спешил опередить товарищей и первым рассматривал форму.

Он весь день был неразговорчив, работал не разгибая спины и до самого вечера, чего с ним никогда еще не было, не сказал ни единого грубого слова ни Бакланову, ни Жутаеву.

По пути домой Егор вдруг стал уговаривать товарищей зайти к нему.

— Ведь примут меня снова в училище? Примут. Значит, все равно вместе жить придется, в одной комнате.

— А может, и не примут, — возразил Мазай. — Тебе еще никто не поручал решать это за директора. Знаешь, какой он строгий? Решит отказать и откажет.

— А я думаю — примут. Нынче Галузин сразу бы отказал, а то ведь разрешил работать с нами, — сказал Жутаев. — Колесов об этом, конечно, знает.

— А правду говорят, будто гармонь у тебя есть? — неожиданно спросил Мазай.

— Есть.

— Дашь поиграть?

— А ты разве умеешь?

— Не то чтоб умел, просто люблю попиликать на гармошке. Для удовольствия. Значит, дашь?

— Можно.

— Тогда пошли к тебе.

Жутаев то и дело поглядывал в окно, надеясь увидеть там синеву — начало рассвета. Его тянуло в литейку, где через несколько часов должна была начаться плавка, первая плавка в новой вагранке МТС, вообще первая плавка металла в Платовке и первая в жизни Жутаева самостоятельная плавка.

Мазай легонько толкнул его в бок:

— Борис, спишь?

— Нет, не сплю.

— Скоро будет светать. Пошли! Я почти всю ночь не спал — все вагранка снилась да чугун.

— Мне тоже плавка снилась. Я уже давно не сплю. Проснулся и никак не могу заснуть. Значит, встаем?

— Встаем.

— Только бы хозяев не разбудить.

Они говорили тихонько, словно делились секретами. Неслышно оделись и вышли на улицу.

В доме Баклановых горел огонь. Жутаев предложил зайти за Егором, и оба свернули в баклановский двор. Постучали. На стук вышел дедушка Кузьма:

— Вы чего, ребята?

— За Егором зашли.

— За Егором? Так его уже нету дома.

— А где же он? — удивился Мазай.

— Ушел. В эмтээс. Ушел — еще и светать не собиралось. Говорит, что сегодня дела больно важные. Всю ночь не спал, ворочался на постели.

Когда Жутаев и Мазай пришли в литейку, там уже были Бакланов, Маврин и старший механик МТС Зубков, человек богатырского сложения. Ребята застали их за необычными занятиями. Маврин и Зубков, крепко сжимая ручки рычага, подставляли пустой ковш под желоб вагранки. Рядом стоял Бакланов и отчетливо командовал:

— Чугун пошел! Ковш полон, несем! Подставляем снова ковш под струю, отходим!

Маврин и Зубков внимательно прислушивались к каждому слову Егора и в точности выполняли все его распоряжения. Было похоже, что они заняты интересной игрой, но «играли» так серьезно, будто в ковше был действительно расплавленный чугун.

Маврин увидел Мазая и Жутаева, кивнул им и крикнул, хотя в литейке была полнейшая тишина:

— Практикуемся с Семеном Ивановичем! Запасные резервы, так сказать, готовим! Ведь запас карман не трет? Правда?

— Вот и мой папашка всегда так говорил, — ответил Мазай.

Зубков и Маврин оставили ковш, и Николай Степанович объяснил, что они вдвоем решили помогать сами подносить чугун — так сказать, начать литье, а потом ужо возьмутся за ковш другие рабочие.

— Согласны взять пас в подручные? — спросил у Жутаева Маврин. — Мы народ дисциплинированный, не подведем.

— Конечно, согласен, — улыбнувшись, ответил Жутаев. — Таких подручных кто не возьмет!

— Шутки шутками, а потренироваться еще не мешает, — сказал Зубков. — Давайте, Николай Степанович?

— Давай! Берись! — И Маврин снова взялся за рычаг.

Скоро пришли четверо рабочих, которые были назначены подносчиками чугуна.

— А ну-ка, товарищи, давайте устроим последнюю тренировку. Командуй, Жутаев, чтобы все было как при заливке. Расставляй пас по местам как следует быть и командуй.

Хотя все уже знали, кто что будет делать, Жутаев не спеша повторил обязанности каждого:

— На загрузке вагранки работаем все. Во время литья Мазай у желоба, открывает лётку — отверстие для чугуна — и закрывает. Мы с Баклановым берем первый ковш и идем заливать формы. Второй ковш берут Николаи Степанович и Семен Иванович, третий— Федоров и Зыков, потом Гусаров и Торбеев. За ними опять Николаи Степанович и Семей Иванович, и так — пока не закончим литье. Давайте проверим, посмотрим, как оно получается. Мазай, вставай к желобу.

Тренировка прошла без задоринки. У всех было приподнятое настроение, все с нетерпением ждали момента, когда по желобу потечет расплавленный чугун и придется нести ковши не пустые, а полные клокочущего металла.

Такое же настроение было и у Мазая. Временами, когда Жутаев давал распоряжения или показывал что-либо, в Ваське просыпалась зависть, но он глушил ее и ругал себя за то, что уступил Жутаеву руководство плавкой.

Электрический свет, такой яркий ночью, начал понемногу тускнеть, и литейка постепенно наполнялась утренним светом. А когда в окна заглянули первые солнечные лучи, Жутаев сказал:

— Я думаю, что нам нечего напрасно время терять, давайте начинать плавку.

В цех вошли несколько рабочих.

— Вам что, товарищи? — спросил механик.

— Говорят, сегодня литье будет, — сказал один из пришедших, — мы и хотели посмотреть. А может, чем подсобить нужно. Вот мы, значит, и пришли.

— В этом надобности пока нет, — ответил Маврин. — Если нужно будет — позовем.

— Вася, Егор, давайте сюда земли, будем набивать лещадь, — сказал Жутаев.

Кто-то переспросил его:

— Как ты сказал? Что будете набивать?

— Лещадь. Одним словом, дно у вагранки, — объяснил Жутаев.

— А посмотреть можно?

— Сейчас можно. Кто хочет смотреть, пойдемте за мной. Сейчас будем набивать.

Он закрыл под вагранкой донную дверку, закрепил запор и подбил железный стержень.

Мазай и Бакланов принесли из цеха на косилках землю. Жутаев забросал ее в вагранку через боковую дверку.

— Несите еще!

Снова засыпал землю, разровнял и начал усердно трамбовать. Когда носилки были опорожнены в третий раз, Жутаев сказал:

— Больше не нужно. Хватит!

Он по пояс забрался в вагранку и стал трамбовкой выравнивать землю с таким расчетом, чтобы лещадь имела наклон к лётке для стока расплавленного чугуна.

— Лещадь готова, — сказал наконец Жутаев, вылезая из вагранки.

Возле литейки рядами выстроились школьники и смотрели на него, как на чародея.

— Школьники на экскурсию пришли, — пояснил Жутаеву Маврин и, заметив вопросительный взгляд Бориса, добавил — Дело совершенно законное. Ведь первая плавка в Платовке — кому не интересно? Возражать не будете, что набирается столько непрошеных зрителей?

— Да нет, они никому не мешают. Пусть себе смотрят, — ответил Жутаев и скомандовал: — А ну, ребята, чем так смотреть, помогайте!

— Правильно, — поддержал его Маврин.

— А что делать? — спросил тут же подбежавший мальчик.

— Подавайте дрова, — ответил Жутаев.

Из рук в руки по конвейеру поплыли сухие березовые поленья. Жутаев принимал их и осторожно, словно они были хрустальные, выкладывал в вагранке клетку. Дровяная клетка росла и росла. Когда она поднялась в вагранке так, что в дверку нельзя было больше протиснуть ни единого полена, Жутаев попросил Мазая:

— Вася, замеси землю для пробки.

А сам поднялся на верхнюю площадку вагранки. Здесь кучами лежали чугунные чушки, кокс, известняк, дрова — все это было заготовлено еще накануне. Жутаев открыл завалочное окно и осторожно начал бросать вниз поленья. Когда все дрова были заброшены в вагранку, Борис спустился вниз.

Наступил решающий момент — нужно было зажигать в вагранке дрова.

Жутаев с трудом сдерживал волнение, его сердце билось частыми и сильными толчками, временами он ощущал чуть заметную тошноту и противную слабость, которая вдруг прокатывалась по всему телу, — ноги подгибались, а руки готовы были опуститься.

Маврин видел, как сильно волнуется Жутаев, и неотступно следовал за ним. Николай Степанович казался жизнерадостным, веселым, шутил с окружающими, разговаривал со школьниками, но в действительности волновался не меньше Жутаева. Тревога не покидала его. Особенно она усилилась, когда Жутаев сошел с загрузочной площадки и Маврин увидел, что лицо Бориса, обычно мальчишески свежее и розовое, сейчас было мертвенно бледным.

«Здорово переживает… сильно волнуется парень, — подумал, сочувствуя, Маврин. — А держится, молодец, хорошо! Крепко держится». И, чтобы подбодрить Жутаева, он крикнул во весь голос:

— Ну как, товарищ начальник, скоро нам дело будет? Сам колдуешь, а мы без дела стоим. Руки чешутся.

Шутка оказалась очень кстати. Жутаев взглянул на Николая Степановича, увидел его улыбающееся лицо, сам улыбнулся и как-то сразу повеселел:

— Сейчас будем разжигать…

— Уже?

— Да. Все готово.

— Ну, желаю удачи!

— Мазай и Бакланов! Идите-ка сюда!

Те подбежали к нему.

— Посмотрите, ребята, как по-вашему — хватит дров? — спросил Жутаев. — По-моему, хватит.

И Мазай и Бакланов были довольны, что Жутаев не корчит из себя начальника-всезнайку и, не стесняясь, советуется с ними. Они бегом поднялись на загрузочную площадку, по очереди заглянули в вагранку, и Мазай согласился:

— Дров хватит.

— Значит, будем разжигать, — решил Жутаев.

Он взял заранее приготовленный кусок березовой коры, громко спросил, нет ли у кого-нибудь спичек. И тут же к нему протянулись руки со спичками и зажигалками. Каждому хотелось помочь и хоть чем-нибудь участвовать в необычайном деле. Догадливее других оказался Максим Ивкин. Он высек огонь и протянул Жутаеву горящую зажигалку.

Дрова разгорелись быстро. Из вагранки вверх повалил густой дым, заспешили искры, а затем появились и острые колеблющиеся языки пламени.

— Хорошо горят! — определил Жутаев.

— Горят как надо, — подтвердил Мазай. — Дрова сухие, теперь начни тушить — и не потушишь.

Они втроем стояли у вагранки и сквозь открытую, нижнюю дверку смотрели на огонь.

— Пора заделывать дверку, — решил Жутаев и шагнул к вагранке.

Мазай быстро взглянул на него:

— Что ты сказал?

— Говорю, что нужно дверку заделывать.

Мазай вплотную подошел к Жутаеву и тихонько, чтобы никто не услышал, зашептал:

— Ты что говоришь? Или забыл, когда нужно дверку заделывать? Подумай сперва!

Жутаев пристально посмотрел на Мазая, лицо его стало напряженно-сосредоточенным. Потом оно вдруг посветлело, морщинки на лбу исчезли.

— Верно, Мазай! Я совсем было спутал. Спасибо за выручку. Было бы дело, нечего сказать!

Он еще раз с благодарностью взглянул на Мазая, неожиданно пожал ему крепко руку и, не дав опомниться, позвал:

— Пошли, ребята, загружать кокс.

Первым взялся за лопату Бакланов, потом кидал Мазай, за ним Жутаев. Все трое чувствовали, что за каждым их движением следят собравшиеся внизу. Чтобы не смущаться, ребята туда не смотрели. Каждому хотелось подольше повозиться с лопатой, не уступать ее другому.

Когда Егор передал Мазаю лопату и подошел к перилам площадки, он невольно кинул взгляд вниз и увидел во дворе много-много людей. Среди них была и его мать, а рядом с ней стояла Катя. Обе неотрывно смотрели на него.

Занятые своим делом, ребята не заметили, как во дворе появился мастер Селезнев. Он замешался в толпе и внимательно наблюдал за всеми приготовлениями.

Анна Кузьминична стояла неподалеку от него. За два года учебы Егора она не раз побывала в ремесленном, и ей приходилось разговаривать с Селезневым. Увидев его, она нерешительно подошла:

— Здравствуйте, Дмитрий Гордеевич.

Селезнев сразу же узнал ее.

— А, Анна Кузьминична, здравствуйте! — приветливо сказал он и пожал ей руку. — Пришли посмотреть плавку?

— Дело у нас новое, каждому интересно.

— Особенно, когда здесь сын.

— Ох, и не говорите про него, Дмитрий Гордеевич! Я все еще в себя никак прийти не могу.

— Что так? — Селезнев чуть заметно усмехнулся.

— Вы не хуже меня всё знаете…

— Да, знаю. И скажу вам, Анна Кузьминична, по душам: такие фокусы, как Егор показал, не скоро забываются.

— Где там забудется! На всю жизнь зарубка осталась. Да не знаю, еще чем дело-то кончится. Как вы думаете, не исключат его из училища?

— Мне кажется, все обойдется по-хорошему. Вот эта работа его выручила. Вообще директор может повернуть и так и этак. Знаете, какой позор для училища? У пас многие в один голос требуют исключить для примера другим. Но директор пока вопрос не решил, ждет возвращения Егора. Тут большую роль сыграет, как он себя поведет дальше. Письмо ваше получено, и Егора тоже. Райвоенком прислал хорошее письмо. В общем, будем ждать благополучного конца. Я, наверно, загляну к вам — тогда обо всем и поговорим. Будьте здоровы!

Селезнев отыскал бригадира ремесленников мастера Галузина, и вдвоем они подошли к Маврину.

— Познакомьтесь, Николай Степанович, наш мастер Селезнев, бог расплавленного металла, — отрекомендовал Галузин.

Маврин так обрадовался появлению Селезнева, о котором ему ребята уже много рассказывали, что кинулся обнимать его.

— Ну, теперь все будет хорошо, — говорил он, тряся руку мастера.

— А что, разве у них не ладилось?

— Нет, все идет нормально. Но, мне кажется, сами ребята будут чувствовать себя тверже.

— Это понятно. Я за ребят не боюсь — все трое умеют работать и хорошо знают дело. Но моральная поддержка каждому на пользу. Очень правильно вы сделали, товарищ директор, что позвонили насчет плавки. Я рассчитывал, что попаду к началу, да вы поторопились немного. Ну, я пойду к своим орлам.

Ребята увидели его, когда он уже вступил на площадку, и с радостным криком бросились к нему. А он крепко пожал им руки, кого похлопал по плечу, кого чуть обнял.

— Молодцы, хвалю за смелость — не побоялись. Ведь не каждый формовщик-литейщик возьмется вести плавку. Тут смелость нужна, а главное — вера в себя.

— А чего бояться, товарищ мастер? — деланно удивился Мазай. — Нам море по колено. А при вас и вовсе на душе полный штиль. Значит, вы будете плавку вести? — поинтересовался Мазай.

— А кто из вас ведет ее сейчас?

— Я, — ответил Жутаев.

— Ну и веди. А я буду смотреть. Так сказать, присутствовать при этом. Помогу, если понадобится. Только, думаю, вы и сами справитесь. Не возражаешь, Жутаев?

— Конечно, не возражаю!

Мазаю стало завидно: при мастере-то, всем ясно, и плавка и литье пройдут благополучно, а, значит, будут хвалить Жутаева. И зачем только он, Мазай, уступил главную роль Жутаеву! Вот если бы плавку повел Дмитрий Гордеевич… тогда Жутаеву, хочешь не хочешь, придется отойти в сторонку.

— Взялись бы сами, товарищ мастер, — сказал Мазай.

— Почему? У тебя, Жутаев, есть сомнения?

— Пока нет. — Жутаев пожал плечами. — Кажется, все попятно. И будто идет как следует.

— Ну и хорошо!

— У него, товарищ мастер, всегда все понятно. И как следует. Разжег сейчас дрова и раньше времени хотел нижнюю дверку заделывать. Я за руку остановил.

— Ну и хорошо сделал, что остановил. Правильный поступок. На работе обязательно нужно друг другу подсказывать, помогать. А как же иначе! Без этого человеку и жить трудно и работать. Я думаю, и Жутаев тебе не раз помогал.

— Мне? В чем это? Я правую руку не спутаю с левой.

— Об этом мы еще поговорим. А сейчас, ребята, продолжайте разжигать вагранку.

Больше он не отходил от ребят и молча следил за работой. Иногда на его губах появлялась чуть заметная улыбка, и он начинал теребить левой рукой кончик уса. Это было признаком, что мастер доволен.

Появление мастера обрадовало Жутаева, но выпад Васьки Мазая испортил настроение… Жутаева обидело не то, что Мазай рассказал мастеру о промахе, а презрительный, уничтожающий тон, каким это было сказано. В голове Бориса никак не укладывалось: как это можно — помочь, выручить товарища из беды, а потом упрекать его в этой помощи, да еще в оскорбительном топе.

Через полчаса загрузка вагранки была окончена.

— Жутаев, — позвал мастер, — когда прикажешь дать дутье? Через сколько минут? Помнишь?

— Минут через двадцать, — почти не задумываясь, ответил Жутаев. — Горит хорошо.

— Правильно. Пойдемте пока в цех. Здесь больше делать нечего! Как думаешь, Жутаев, во время плавки придется подбавлять в вагранку?

— Думаю, не придется. Литья не очень много и, главное, мелкое. Обойдется, Дмитрий Гордеевич.

— Не все мелкое, — возразил Мазай.

— А я и не говорю, что все, но большинство — мелочь.

Жутаев разрешил войти в цех только тем, кто должен носить ковши. Остальные сгрудились у окон литейки.

Борис заглянул в вагранку через смотровое стекло и, посоветовавшись с Селезневым, велел дать дутье. И сразу же в вагранке загудело, заклокотало, к небу рванулись снопы искр, бешено заплясали, заметались над вагранкой языки пламени. Жутаев то и дело наклонялся к стеклу.

— Есть! — сказал он. — Плавка началась. Давайте по местам. Чтобы все было готово.

Селезнев подошел к Маврину:

— Николай Степанович, как я замечаю, — у вас сильная одышка. Верно?

— В общем, верно.

— Значит, вам нельзя быть в цехе во время заливки. Я встану к первому ковшу вместо Бакланова, а он сменит вас. Вам лучше уйти: при литье выделяются вредные газы, может плохо кончиться.

Маврин хотел было возражать, но понял, что Селезнев прав, и вышел из цеха.

— Мазай, пробивай летку! — скомандовал Жутаев.

Мазай начал пробивать ломиком затвердевшую глиняную пробку. Удар за ударом, удар за ударом — лицо Мазая покрылось потом, а летка все еще была закрыта. Наконец под ломиком закраснелось, потом брызнули во все стороны искры.

— Чугун! — крикнул Мазай.

Но уже и без его крика все увидели, как по желобу торопливо помчался все возрастающий огненный ручеек. Мазай еще раз-другой повернул ломик, вынул его, и почти белая струя потекла по желобу в ковш.

— Пробка насажена? — спросил Жутаев.

— Есть, — ответил Мазай и вместо ломика взял длинный металлический стержень, на утолщенный конец которого была насажена глиняная пробка. В случае чего, Мазай должен был этой пробкой заткнуть летку и прекратить поток чугуна.

В цехе противно запахло серой.

— Можно нести!

Селезнев и Жутаев унесли ковш и начали заливку. Когда из этого ковша была вылита последняя капля чугуна, Бакланов и Семен Иванович поднесли к опокам новый ковш. Селезнев и Жутаев взялись за него, а Бакланов с механиком, схватив пустой ковш, пошли к вагранке.

Все шло как нельзя лучше: чугун тек жидкий, формы заливались удачно и быстро, в цехе не было никакой суетни. Но случается и так, что неожиданно четкий ход событий нарушается. Так произошло и в тот день.

Началась заливка самых мелких форм. Чтобы разлить из ковша чугун, времени требовалось больше, чем при заливке крупных форм. А по желобу текла все такая же сильная огненная струя.

…Бакланов и механик подставили свои ковш, и в него потек чугун. Вот кипящая лава наполнила половину ковша, вот чугун добирается до краев, пора уносить ковш, но нет смены…

— Эй, — закричал Бакланов. — Ковш! Давайте порожний ковш!

Но другой ковш еще в работе — на дальнем конце литейки из него заливают опоки. Возле желоба наступило короткое замешательство. Близка беда. Беда! Ковш переполнен, огненная лава устремилась через края на землю, и как только достигла ее, во все стороны брызнули красные капли, сотни огненных капель, словно возле ковша ударил огненный фонтан. Искры били по брезентовой одежде Бакланова и механика, запахло горелой тряпкой.

— Затыкай летку! Летку затыкай! — крикнул Бакланов Мазаю, ие выпуская из рук рычаг ковша.

Но Мазай стоял в стороне, куда не достигали капли чугуна, и нерешительно топтался на месте. Как только во все стороны брызнул чугун, Мазай отпрянул далеко прочь и сейчас не мог заставить себя броситься сквозь огненный фейерверк назад, к желобу. Оглянувшись, Бакланов понял все это и, крикнув механику, чтоб тот не выпускал из рук рычага, метнулся к стоявшему неподалеку маленькому ковшу-ручнику. Не обращая внимания на огненные брызги, обдававшие его с ног до головы, он подставил ковш под желоб. Страшный фонтан тут же исчез. Катастрофа предотвращена. Мазай ринулся было со своей пикой к желобу, но сообразил, что сейчас затыкать летку не только бесполезно, но и вредно.

Он остановился и, чувствуя неловкость, украдкой оглянулся вокруг. В цехе, казалось, никто на него не смотрел, словно ничего и не случилось. Но, кроме тех, кто был в цехе, его бегство от желоба видели зрители, стоявшие за окном. Мазаю стало стыдно. Каким могучим, всесильным чувствовал себя Мазай, когда пробивал летку! С какой гордостью он стоял у желоба с железной пикой в руках, готовый в нужный момент приостановить огненный ручей! Но вот решительный момент настал, а он сплоховал, струсил. Мазай мучительно думал о том, как-то расценят его поступок, что будут о нем говорить: «Засмеют! Теперь жизни не дадут…»

Вскоре плавка была закончена. Хотя принимавшие в ней участие и устали, но настроение у всех было хорошее, веселое. Только Мазай не находил себе места, ни о чем больше не мог думать, кроме своей оплошности.

Он старался хоть чем-нибудь загладить свою вину и, как только закончилась заливка, кинулся открывать дверки в дне вагранки, чтобы выпустить на землю шлак. Но Селезнев отстранил его и взялся выбивать вагранку сам. «Видел мастер, — решил Мазай. — Не доверяет. Думает, опять сдрейфлю».

Он вернулся в цех. Туда уже успели, пробраться и школьники и рабочие МТС. Всем хотелось поскорее увидеть, что же получилось из чугуна, лившегося жидкой струей.

Возле Бакланова стояли Максим Ивкин и Сережка Тюпакин. Максим широко улыбался, легонько постукивал Егора кулаком по плечу и приговаривал:

— Молодец, Егор! Не подвел Платовку, прямо в огонь кинулся. Одним словом, правильно поступил. Ведь на тебя все, как один человек, смотрели. Мы придем к тебе с Сергеем. А может, ты придешь в читальню?

Егор не решался сказать, что еще стесняется показываться на людях.

— Да я… нет… вроде как неловко…

— Почему неловко? — пробасил Максим.

Сережка протянул руку:

— Давай, Егор, свою правую, и нашей ссоре конец. Согласен? — Он крепко пожал руку Бакланову и сказал: — А работенка у тебя стоящая, моргать, как и у меня на тракторе, не приходится. Серьезная работа…

— Ты повсюду со своим трактором суешься! — весело оборвал его Максим.

— А почему, почему не соваться? — возмутился Сергей. — Это, брат, такая машина… не то, что у тебя лошади.

— Ладно, не прыгай — не докажешь, — примирительно сказал Максим. — Всякая работа хороша, если человек на свое место поставлен. И спорить не о чем.

Бакланов слушал беззлобную перебранку товарищей и улыбался. Ему было радостно, что Максим и Сергей больше на него не сердятся, приятна была их похвала и то, что они ведь вот подошли к нему, как старые друзья, ни словом не напомнили о его позорном поступке и сами предложили забыть ссору. Но радостнее всего было то, что среди доярок МТФ он видел мать и Катю Серикову. Доярки о чем-то разговаривали, поглядывая в его сторону, а у матери лицо, впервые за последние дни, было светлым и оживленным, как в день его приезда домой. Катя, поймав на себе взгляд Егора, тихо приложила одну ладонь к другой, показывая, что аплодирует.

После того как все опоки были выбиты и отлитые детали перенесены в механический цех, Маврин приказал Жутаеву, Мазаю и Бакланову идти отдыхать.

— Дмитрий Гордеевич, пойдемте к нам, — пригласил Селезнева Жутаев.

— Посмотрите, где мы живем, — поддержал Мазай.

— Пойдемте! Иль, может, у вас есть дела?

— Нет, сейчас я свободен. С охотой пойду. Я и к тебе, Бакланов, зайду. Обязательно. Угощать есть чем? Пироги будут?

Бакланов растерялся. Он знал, что мать сегодня не затевала теста.

— Насчет пирогов, товарищ мастер… — смущенно начал он. — Завтра маманя…

— Завтра? Спасибо! — шутливо отпарировал Селезнев. — Есть такой рассказ о цыгане: он все «завтраками» лошадь кормил, пока та ноги не протянула.

— Так я… — начал было Егор.

Но мастер его прервал:

— Насчет пирогов я, конечно, шучу. А вот зайти посмотреть, как ты живешь, обязательно зайду. Не возражаешь?

— Что вы, товарищ мастер! И маманя будет рада и дедушка. Только они вечером дома бывают. Поздно, когда уже совсем на улице стемнеет.

— А я вечером и зайду. Маму твою я уже видел, но поговорить вдосталь так и не удалось.

— Вы разве знаете ее?

— А как же! Познакомились, когда она проведывать тебя приезжала. Можно сказать, старые знакомые.

— Как там наши поживают, товарищ мастер? — спросил Мазай. — Что нового в группе слышно?

— Особых новостей нет. Хотя, пожалуй, и есть одна. На днях пятеро ребят из вашей группы подали заявления в комсомол. Первой подала Ольга Писаренко. Потом Сергей Рудаков. За ними Спивак, Лесничий и Ганькин. На днях на бюро райкома их принимать будут.

— А Колька Епифанов не подал заявления? — полюбопытствовал Мазай.

— Нет, не подавал.

— Значит, сколько же теперь у нас будет в группе комсомольцев? — в раздумье спросил Жутаев.

— Восемь. Уже можно создать свою комсомольскую организацию. Батурин вчера говорил: как только вернетесь отсюда, он поставит этот вопрос на комитете комсомола.

Весть о том, что его ближайшие друзья — Оля и Сережка — стали комсомольцами, неприятно поразила Мазая. Ему показалось обидным: подали заявление в его отсутствие, поспешили, будто обрадовались, что его нет. А ведь могли бы подождать его возвращения, особенно торопиться некуда, и уж если вступать в комсомол, так всей подгруппой, чтоб сразу все мазаевцы стали комсомольцами. Он почувствовал неприязнь к Ольге и Сергею. Смутная тревога овладела им. Если бы они были сейчас здесь, Васька так отчитал бы их, что навек запомнили бы… Он бы сказал им, что настоящие товарищи так не поступают. А может, и ничего бы не сказал, только взглянул бы на них вприщурку: все, мол, понятно, забыли про меня. Ну, и не нужно, без вас обойдемся.

Когда переходили мостик через овраг, мастер и Жутаев ушли немного вперед, а Бакланов и Мазан поотстали. Егор спросил:

— Когда вернемся, ты тоже запишешься в комсомол?

— В комсомол не записывают, а принимают… — пренебрежительно ответил Мазай. — Поживем — увидим, как оно и что. Необязательно же всем вступать в комсомол. Потом, мне вот еще что у них не нравится: нужно будет ходить па собрания, а там еще что выдумают. Так прикрутят — и не дохнешь.

— Может, и не прикрутят? Жутаев вон не жалуется.

— Чудак! У комсомольцев не положено жаловаться— живо за это нашлепают. У них, брат, не больно церемонятся. Слыхал я об этом. А вообще я еще не знаю, пока ие думал. Может, и вступлю. А что, разве, по-твоему, не подхожу в комсомол?

— Я об этом не говорю.

— А я думал, ты против.

Мазаю не поправилось, что Бакланов стал разговаривать с ним, как с равным, без малейшего оттенка почтительности. Нашел что спрашивать — видите ли, ему интересно, будет Мазай вступать в комсомол или пет! Тоже актив! Решив восстановить прежние взаимоотношения, он покровительственно похлопал Егора по плечу:

— Тебе бы, между прочим, тоже не мешало подумать. Приедем домой, я так поставлю вопрос, чтоб все в моей подгруппе вступили в комсомол. Все! Если надо комсомольцев, значит, надо. Пиши заявление, и никаких разговоров. Понял?

— Что тут не понять?.. А только мне сейчас нельзя.

— Брось — «нельзя»! Не наговаривай зря.

— А я разве наговариваю? Меня бы хоть в училище снова приняли. Того и гляди, исключат.

— Ноешь ты без конца, Бакланчик! Старое нечего вспоминать. Удрал? Удрал. Зато тут работал хорошо. Плохого ничего не скажешь. Ну, если взять сегодняшнюю плавку, так ты вел себя настоящим, передовым литейщиком. Будто всю жизнь стоял у чугуна. Даю слово! Даже смотреть было приятно. Верно говорю. Как только приедем в ремесленное, доложу директору полную характеристику. Клянусь! Не веришь?

— Я и сам доложу, — неожиданно для Мазая возразил Егор строгим тоном.

— Сам? Ишь ты! Ну, пожалуйста! Говори сам. Только я хотел помочь тебе, Бакланчик, потому как у тебя характер очень несмелый. Ты год прособираешься, да так ничего и не скажешь. Ну, а если не хочешь, не надо. Набиваться я не охотник.

Бакланов искоса взглянул на Мазая. Тот, видимо, совсем уже позабыл, как сбежал сегодня со своего поста, и держит себя, как всегда, независимо и на Егора смотрит свысока. Нет, Егор на этот раз не станет молчать, он больше не даст Мазаю обижать себя…

— Ты брось, Мазай, звать меня Бакланчиком.

— А что? Обижаешься? — удивился Мазай. — Чудной человек! Тут же ничего обидного.

— При чем тут обида! Сказал — не надо, значит, все. И насчет моего несмелого характера тоже брось. Мало ль что было? А больше не будет.

Это уж не только удивило, но и возмутило Мазая. Раньше Бакланов молча выслушивал замечания старосты, а теперь сказать ничего нельзя, каждому слову перечит. Мазай решил прикрикнуть:

— Ну, знаешь, нечего учить меня, о чем говорить! Не меньше твоего понимаем! Тоже мне умник нашелся!

Он хотел было уйти от Егора, но тот придержал его за рукав и очень тихо, но отчетливо сказал:

— Ты не спеши. Или напугался, как сегодня у вагранки? Героя из себя строишь, кричишь на всех, а сам… трус, трус! Вот ты кто! А мы, дураки…

Егор не докончил и почти бегом бросился догонять мастера и Жутаева. А Мазай остановился как вкопанный. Слова Бакланова ошеломили его. Эх, броситься бы сейчас за Баклановым, отозвать в сторону, да и припугнуть, как прежде: топнуть, вцепиться в него и так тряхнуть, чтоб у него зубы стукнулись. Да разве сейчас это сделаешь? Вон он идет себе спокойненько рядом с мастером и слушает, что Селезнев рассказывает. И Мазай внезапно остро почувствовал, что Бакланов навсегда ушел из-под его влияния: если на первых порах уважал, затем просто боялся, то сейчас у Егора не осталось ни того, ни другого. Он, видимо, считает, что и доверять Мазаю нельзя и дружить с ним не стоит. Вообще Бакланов совсем жутаевцем стал.

До Мазая донесся веселый голос Жутаева.

«Ничего, — подумал Мазай, — тут ваша взяла: вас двое, а я один. Вернемся в ремесленное — другая песня будет». Хотя он и пытался подбодрить себя, но веселей от этого не стало. Он побрел один. Немного погодя Жутаев и Бакланов пошли вдвоем, а Селезнев отстал от ребят и стал поджидать Мазая.

«Видно, шею мне хочет мылить, — с неприязнью подумал Мазай. — Ну-ну, давай! Наваливайтесь все сразу».

— Почему один плетешься? Может, устал? — спросил Селезнев, когда Мазай подошел к нему.

— Нет, не устал. Просто так.

Селезнев заглянул ему в глаза:

— Или на сердце неспокойно?

— Почему вы так думаете?

— Не скрывай, вижу. Ничего, Мазай, не расстраивайся. С кем такое не случается! Расплавленный металл— вещь серьезная, к нему люди постепенно привыкают. В панику не бросайся. Привыкнешь и ты.

— Товарищ мастер, да я и сейчас не боюсь! Вот теперь стараюсь вспомнить, как все вышло… а вроде и вспоминать нечего. Вот вы, может, думаете, что я неправду говорю…

— Ничего такого я не думаю. Да дело совсем и не в этом. По-моему, не тем ты занимаешься. Постарайся лучше запомнить, как плохо чувствует себя человек, если подвел товарищей. И еще запомни святое правило: в трудную минуту не о себе надо думать, а о товарищах. Так-то. А ты о них частенько забываешь…

Мазай хотел что-то возразить, но Селезнев перевел разговор на другую тему:

— Хорошо, что вы управились с главными делами. Есть приказ директора — всей бригаде вернуться в училище. Я уеду сегодня ночью, а вы следом за мной денька через два.

У Бакланова ужинать не садились— ждали Селезнева. Дедушка Кузьма, нацепив на самый кончик носа очки, читал газету. Анна Кузьминична пристроилась у краешка стола, уставленного тарелками, делала в дневнике записи о работе молочно-товарной фермы за день. Егор то и дело выходил в сени и, приоткрыв наружную дверь, выглядывал — не покажется ли у калитки знакомая фигура. Но там — никого. Егор возвращался в избу, садился у окна и, прильнув к стеклу, снова смотрел во двор. Дедушка Кузьма внимательно следил за внуком, изредка взглядывал на Анну и слегка покачивал головой, словно желая оказать: трудновато приходится парню. Егору действительно было не по себе… Он и ждал прихода мастера, очень ждал, и в то же время боялся: а вдруг Селезнев расскажет о нем такое, что никак не порадует ни мать, ни деда?

— Ты брось эту самую беготню взад-вперед! — сказал наконец дедушка Кузьма, когда Егор снова пошел к двери. — Нечего мотаться из стороны в сторону, будто маятник. Если не сидится в избе, оделся бы да вышел к воротам. Там, глядишь, и встретил бы человека. А это что — мечется сюда-туда, как оглашенный!

— А я вроде как и не мечусь.

— Вроде… Ты слушай, когда тебе толком говорят.

Егор вопросительно взглянул на мать:

— Пойду?

— Иди, тут ничего плохого нет, — поддержала она деда. — Селезнев по должности мастер, но для тебя все равно что учитель. А учителя всегда надо встречать с почетом. Иди.

В дверь постучали. Егор опрометью бросился в сени, и уже оттуда послышались его слова:

— Проходите, товарищ мастер! Вот сюда проходите. В избу. У нас все дома.

У порога Селезнева встретили дедушка Кузьма и Анна Кузьминична:

— А мы уж заждались вас! Обрадовались-то как, когда Егор сказал, что вечерком зайдете! Это, Дмитрий Гордеевич, мой батя. Вот сюда проходите, за стол. Поужинаем вместе.

— Посидеть вместе с вами — с охотой, а вот насчет ужина — благодарствуйте. Только-только от стола,

Но дедушка Кузьма запротестовал:

— Нет, нет, вы обидите, ежели не отведаете нашего хлеба-соли! По нашему обычаю так положено. Сколько осилите, столько и вашего. Не обижайте хозяев.

Дедушка Кузьма так настойчиво приглашал к столу, что Селезнев наконец сдался. Но когда старик палил и пододвинул ему рюмку, Селезнев решительно отказался:

— Душа не принимает. Не обижайтесь. Больше полвека прожил, а так и не привык к сивухе. Не нравится. А зачем против воли пить? Чаёк — дело другое. Вы извините, что вмешиваюсь, но и внуку зря рюмочку поставили. Правда, Егор? (Егор покраснел и молча кивнул головой.) В училище на этот счет очень строго. Запрещается употреблять спиртное.

— Вон оно что! — протянул дедушка Кузьма и пристально взглянул на опустившего глаза Егора. — А я слыхал, что сам директор иногда рюмочку подает. Не всем, конечно, а кто заслуживает, за ударную работу.

Селезнев рассмеялся:

— Побасенок много рассказывают; на чужой роток, как говорят, не накинешь платок. Пусть говорят. Мы-то вот с Егором знаем, где правда, а где выдумка. Правильно, Бакланов?

— Правильно.

— Вы не были сегодня на плавке в эмтээс? — спросил Селезнев дедушку Кузьму.

— Не довелось. Совсем было собрался — дела не пустили. У нас сегодня на конном дворе столько говору! Все ребятишек ваших хвалят — не нахвалятся.

— Есть за что похвалить. Толково провели плавку.

Да и не только плавку. Сейчас мы заходили с директором станции в механический цех — там уже обрабатывают новые детали. Говорят, удачное литье, брака почти нет. А Егор ваш какой молодчина! Хорошо себя показал сегодня. Первоклассным мастером будет. Если, конечно, захочет. А хватка металлурга в нем есть.

Егор благодарно взглянул на Селезнева, и таким родным показался ему сейчас старый мастер, что захотелось обнять его и сказать что-нибудь хорошее-хорошее…

Дедушка Кузьма ждал прихода Селезнева, чтобы узнать, что думает мастер о деле Егора: оставят его в училище или, может быть, исключат. Старику хотелось сразу же спросить мастера об этом, но разговор зашел о другом, и было неудобно прерывать его. Когда Селезнев стал рассказывать о плавке, дедушка Кузьма решил, что наступил для вопроса самый удобный момент. Но тут постучали в окно — пришли новые гости; Егор вышел открыть дверь и вернулся с Жутаевым и Мазаем. Почти вслед за ними в избу вошли Максим Ивкин и Сережка Тюпакин. Дедушка Кузьма снова промолчал — ему не хотелось при посторонних задавать этот мучивший его вопрос.

— Товарищ мастер, вы не слышали, как Егор играет на гармошке? — спросил Мазай.

— На гармони? Нет, не слышал. Правда, Бакланов? Играете?

— Да, так… малость играю.

— А ты не прибедняйся, — возразил Максим Ивкин. — Не верьте ему, товарищ мастер, он здорово играет. Вот услышите — сами скажете. Бери гармонь, Егор!

— Да ну ее! — отнекивался Егор.

Ему и хотелось сыграть, но вместе с тем он никак не мог отделаться от смущения.

— У вас баян или двухрядка? — спросил Селезнев.

— Двухрядка.

— Ну-ка, несите, я ведь тоже когда-то играл. В молодости. Попробуем тряхнуть стариной.

Анна Кузьминична подала гармонь. Селезнев по-хозяйски осмотрел гармонь и не спеша перебрал клавиши.

— Хороший инструмент. И руки, видно, заботливые. Гармошка любит ласковый уход. — Он взял несколько аккордов. Лицо его стало радостно-задумчивым. — Мягкие тона. — Его пальцы не торопясь заходили по перламутру. — Сейчас я свою любимую…

Гармонь словно ожила и запела о «Варяге».

— А ну, еще что-нибудь, товарищ мастер, — попросил Максим.

Селезнев сыграл несколько песен и передал гармонь Егору:

— Ну-ка, вы, Бакланов.

Егор сыграл «Вечер на рейде».

— Хорошо получается! — похвалил мастер. — Очень хорошо.

— Вы бы послушали, как он поет под гармонь! Сам играет и сам поет, — сказал Сережка Тюпакин. — Прямо полная «самодеятельность» получается.

Егора попросили спеть, но он наотрез отказался.

— Ну чего ты отнекиваешься?! — прикрикнул на внука дедушка Кузьма. — Не надо ломаться, если люди добром просят. Людей уважать нужно.

Но Егор петь не стал и лишь подтягивал, когда ребята затянули «Землянку». Потом пели «Огонек», «Катюшу», «Ермака» и другие песни. Было уже часов десять, когда Селезнев поднялся и начал прощаться.

— Пора и честь знать, — шутя сказал он.

Анна Кузьминична стала уговаривать посидеть еще.

— Охотно бы, да время не терпит, — возразил он. — Нужно поспеть к поезду. Я еще должен зайти в эмтээс, а уж оттуда на вокзал. Директор обещал подвезти.

Ребята заторопились, начали одеваться.

— Мы вас проводим, Дмитрий Гордеевич. До эмтээс, — предложил Жутаев. — Можно?

— А почему нельзя? Конечно, можно. Пойдемте.

— Товарищ мастер, можно вас на минутку задержать? — попросил дедушка Кузьма.

— Пожалуйста.

— Мне бы словечком с вами перемолвиться. Весь вечер собирался поговорить, а не вышло.

— Сейчас давайте поговорим… Ребята, подожгите меня у калитки. Я скоро.

В комнате остались дедушка Кузьма, Анна Кузьминична и Селезнев.

— Что же будет с нашим Егором? — спросил наконец дедушка Кузьма.

— Ручаться не могу, но думаю, все обойдется благополучно. Буду просить директора. Он у нас человек умный. Настоящий. Не любит рубить сплеча. А парнишка, видно, и сам понял, осудил свой проступок… Играет он у вас хорошо. Прямо талант! И поет тоже. Ему бы, я так думаю, нужно в музыкальной школе учиться.

— Пускай к делу приучается, а от пения да гармошки никакой пользы, — возразил дедушка Кузьма.

— Это еще как сказать… Одним словом, мы в училище посоветуемся. До свидания… Да, вот еще что! Ругать и упрекать парня больше не надо. Лучше пригрейте его малость. За сегодняшнюю плавку. Не перехваливайте, конечно, а так, от души. По большому счету. Хороший человек из него может выйти.

Шефская бригада возвратилась в Чкалов днем. Вместе с ребятами приехал и дедушка Кузьма. Он все еще боялся, как бы Егора не исключили из училища. Посоветовавшись с Анной, старик отправился на денек, чтобы самому поговорить с директором и уладить дело.

Он не разрешил Егору заходить в общежитие, а сразу же, как только сошли с машины, повел его к директору. Колесов тут же согласился принять их, но Егор остался в приемной, а в кабинет вошел один старик.

— Я — дед Егора Бакланова. Учился он у вас почти два года, да беда случилась. Вот я и приехал поговорить о нем.

Колесов усадил дедушку и, выйдя из-за стола, сел рядом с ним:

— Так о чем вы хотели говорить со мной?

— Говорить бы о многом надо. Вот только не придумаю, с чего начать. Сбежал мой внук от вас. Из училища. Учился, учился и сбежал. Нас в землю втоптал, и вам приятного мало. Тут, конечно, мать виновата…

— Простите, а где сейчас ваш внук?

— Егор-то? За дверью там. Дожидается — может, позовут, если надо будет. Так я и говорю — мать. Я ей все время доказывал: пестуешь, Анна, через меру парня, ты жалей его так, чтоб ему и невдомек было. Верно я рассматриваю?

— Правильно, правильно. Именно так и нужно, — одобрил Колесов.

Дедушка Кузьма вздохнул и недовольно махнул рукой:

— Один он у нас. Вот и вышло. Привык завсегда торчать у мамки под бочком, думал — без конца так будет, а у людей-то не у всех мамкино обращение.

— Вы что же, пришли похлопотать за него?

— А как хотите понимайте, только спервоначала выслушайте меня. Я как узнал про все это дело — одно Егору толкую: отвечать тебе придется за свой проступок. Я ему па другой же день сказал: иди, говорю, явись в училище, пускай там сами решают, как с тобой быть дальше. Он давно бы пришел, ну, а там началась эта работа в метеэсе. Теперь вот мы и явились к вам — разберитесь чин по чину, взыщите с него, а только прошу, чтоб на нашей семье поганого клейма не осталось.

— Как вы думаете, сам он понял, прочувствовал свою ошибку? — спросил Колесов.

— Где тут не понять! Как приехали ваши ребята в метеэс да как выяснилось все, и пошла по колхозу о нем дурная слава: дескать, дезертир! Он-то и сам па себя перестал походить. Нас с Анной, его матерью, люди попрекать стали, она-то совсем извелась. И вышло так: убежал парень домой, а тут хоть из дому убегай. Вот какие были у нас дела! Егорка только и вздохнул малость, как начал на работу ходить.

— С охотой ходил на работу?

— Вот что я вам скажу, а вы мне верьте — потому человек я старый и не стану на свою голову понапраслину брать. Ночами он соскакивал да к часам кидался: боялся, как бы не опоздать на работу. Прямо рвался.

— И мастер Селезнев о нем неплохо отзывается. В общем, исключать мы его не будем.

— Правда? Ну, спасибо вам. Теперь хоть людям в глаза глядеть не стыдно будет. А его вы все-таки вызовите и постращайте как следует.

— Угрозы ни к чему не приведут. Это плохой метод воспитания. Но я обязательно побеседую с ним… Дмитрий Гордеевич говорит, что ваш внук хорошо поет и на гармони играет?

Старик безнадежно махнул рукой:

— И не спрашивайте, товарищ директор! Я так думаю, что сейчас ему ни к чему эта самая гармошка. Я совсем не велел брать ее сюда, а он не послушал, захватил с собой… — Дедушка Кузьма перешел на шепот, словно сообщал секрет: — Я увезу ее домой, чтоб здесь и под руками не путалась, людям не мешала и его не отрывала от дела.

— Зачем увозить? Гармонь не мешает. Конечно, не все время нужно заниматься ею, а в меру.

Дедушка Кузьма хотел было что-то возразить, но Колесов извинился и, подойдя к двери, позвал:

— Егор Бакланов, прошу вас сюда.

Егор несмело вошел в комнату и, прикрыв за собой дверь, остановился у порога.

— Поздороваться, наверно, нужно, — строго сказал дедушка Кузьма. — Этого-то не забывай!

Егор покраснел и негромко поздоровался.

— Подойдите ближе и расскажите, только откровенно, все, как было. Почему вы сбежали из училища?

Егор опустил голову и никак не мог найти слова для ответа.

— Ты, Егорка, говори все как есть, ничего не бойся. В молчанку нечего отыгрываться.

— Дома я мало работал. Ну… с непривычки трудно было. Потом ребята обижали. Я и сбежал.

— Обижали ребята? А кто именно?

— Можно сказать, что и не обижали. Не подумал как следует, ну и сбежал.

— Вас трудно понять, Бакланов: то обижали ребята, то не обижали. Вот это уже нехорошо.

— Мазай обижал. Только вы не подумайте, что я вам… я и самому Мазаю могу сказать, и кому угодно.

— Ну, а если мы уволим вас из училища? Как вы на это посмотрите?

Бакланов впервые взглянул на директора и умоляющим тоном стал упрашивать:

— Товарищ, директор, не исключайте! У меня и мама захворала от этого. А на меня ребята и все люди глядят, словно на кулака. И свету белому не рад… И деть себя не знаешь куда!

Колесов слушал Егора, смотрел в его грубоватое, бесхитростное лицо, в его чуть увлажненные глаза и убеждался: паренек ничего не скрыл, все сказал, чем мучился, чем жил эти дни.

— Ну хорошо. Оставайтесь в училище. Я думаю, что вы больше не решитесь на подобный поступок.

— Товарищ директор!..

— Вы гармонь привезли? — неожиданно спросил Колесов.

Не зная, одобряет директор гармонь или нет, Егор немного растерялся:

— Привез. Но я могу с дедушкой ее…

— Зачем же? Запишитесь в кружок самодеятельности. Дело хорошее. Есть же у нас кружки. И училищу на пользу, а вам и подавно. Потом вот еще что. Дмитрий Гордеевич слышал, как вы дома играли и пели. Он хвалит ваши музыкальные способности. Мы договоримся с музыкальным училищем, чтоб вас там послушали. Но к этому разговору мы еще вернемся. Вот и все. Можете идти, Егор Бакланов.

Вернувшись в училище, Мазай сразу же пошел в общежитие. Дома был один Коля. Он стоял, склонившись над шахматной доской, и решал задачу.

— Долговязому привет! — окликнул его Мазай, бросая на пол вещевой мешок.

Увидев друга, Коля весь просиял, заулыбался и, потирая руки, кинулся навстречу:

— Васька! Вась, здорово! Приехал, да?

— «Приплыли к родным берегам, встречайте героев-матросов…» — продекламировал Мазай и протянул Коле руку. Увидев на своей койке гитару, Мазай помрачнел и, сощурившись, недовольно уставился на Колю. — Это что лежит на моей койке?

— Как — что? Гитара, — недоумевая, ответил Коля.

— Гитара? А что я говорил насчет гитары? Не брать! А ее даже на место не повесили и кинули, как утиль. Кто брал?

— Ольга брала. С девчонками. Вчера только принесла.

Лицо Мазая подобрело. Он взял гитару, пробежал пальцами по струнам.

— Ну, как вы тут живете? Что нового слышно?

— Ничего, Вась, не слышно. Все по-старому. Стой-ка! А ты знаешь, что Ольга суворовца отлупила?

Мазай прекратил игру и насторожился:

— Ольга? Не слыхал. За что же?

Коля подробно рассказал о случае с Володей Карциным.

— Молодец Ольга! Правильно влепила. Надо бы еще добавить. Эх, жаль, что меня не было, я бы ему…

— А Ольга извинялась. Знаешь, Вась, прямо в Суворовское втроем ходили. Наташка, Надька и Ольга. И извинялись. Больше всех извинялась Ольга.

— А ты маленько не приврал?

— Клянусь!

— Вот дуры!

— Я думаю, это Наташка уговорила Ольгу.

— Значит, отлупили, а потом ходили прощения просить! Ну, а он что? Простил?

— Он сказал, что сам виноват. Одним словом, помирились.

— Ну, и пускай мирятся. Мне-то какое дело!

Мазай отвернулся, сел у стола и, не глядя на гитару, начал перебирать струны. Коля немного постоял, не зная, о чем бы еще заговорить с другом, и, вдруг вспомнив, бросился к своей тумбочке. Он нашел там аккуратно обрезанный тетрадный листок и протянул его Мазаю:

— На, Вась, гляди. Я заявление в комсомол написал. Сегодня отдам. Батурин уже говорил со мной.

Мазай не взял листа. Он зло посмотрел на Колю:

— Значит, без Мазая решили обойтись? И Ольга подала, и Сережка, и ты вот… Нет чтобы дождаться меня да вместе. Эх, то-ва-ри-щи! Одно название.

Он хотел толкнуть гитарой Колю в плечо, но гитара скользнула в лицо. Коля отшатнулся, прижал ладонь к носу, а когда отвел ее, увидел на пальцах кровь. Не сказав ни слова, он выбежал из комнаты. Вслед за ним побежал и Мазай, но у двери остановился и вернулся назад.

В коридоре Коля увидел Селезнева и, чтоб не встречаться с ним, юркнул было в сторону, но мастер окликнул:

— Коля! Задержитесь!..

Коля остановился.

— Что с вами? Нос? Губа? Скорее промыть нужно. Йодом смазать. Давайте бегом.

Селезнев схватил за руку и потащил Колю в умывальную. Пока тот умывался, мастер принес из преподавательской йод и бинт. Однако бинтовать не пришлось: на лице оказались две небольшие царапины.

— Кто это вас так разукрасил?

— Упал я, товарищ мастер.

— Помог, наверно, кто-нибудь?

— Нет… Это… я… я сам упал, товарищ мастер.

— И прямо носом?

— Носом. И губы зашиб.

— Как же вас угораздило?

— Я… задел… за табуретку. И загрохотал.

— В комнате кто еще был?

— Мазай. Он только что вернулся из эмтээс.

— Значит, это он вас разделал? Со свиданьем?

— Нет, товарищ мастер! Я сам!

— Ну что ж, вам лучше знать. Идите.

Селезнев прошел к директору и рассказал об этом случае.

— Староста Мазай приступает к своим обязанностям, — пошутил Селезнев.

— Конечно, это работа Мазая, — согласился Колесов. — Надо будет укоротить ему руки. После первомайского праздника снова проведем собрание ребят и основательно поговорим о дисциплине в группе.

На другой день, во время обеда, к столу, за которым сидел Бакланов, подошел Селезнев. Поговорив о том о сем, он, как бы между прочим, сказал Егору:

— Обедайте, Бакланов, и, не дожидаясь нас, идите в общежитие. Оденьтесь почище — и быстренько к директору. Он велел вам после обеда зайти к нему.

У Егора чуть не выпала ложка из руки. Он растерянно взглянул на мастера:

— Велел зайти? А зачем — не знаете, Дмитрий Гордеевич?

— Иван Захарович сам скажет. Да вы, Бакланов, не волнуйтесь, ничего плохого не случится.

— Готовь, Егор, мыло! Видать, баня тебе будет, — съязвил Мазай.

— Ошибаетесь, Мазай. Никакой бани не предполагается, — возразил Селезнев.

— Обязательно будет нахлобучка. Директор зря не вызывает, товарищ мастер. Это всем известно.

— Правильно. И Бакланова вызывают не зря, а по важному делу. Только баня здесь ни при чем.

Хотя Бакланов уважал мастера и верил каждому его слову, но не мог избавиться от тревожных предчувствий, пока наконец не очутился в кабинете Ивана Захаровича.

— Здравствуйте, товарищ директор. Мастер сказал, что вы меня вызывали.

— Да-да, Бакланов, вызывал. И жду вас. — Колесов взглянул на часы и, сняв с вешалки форменную шинель, начал одеваться. — Мы пойдем с вами в музыкальное училище. Пусть специалисты проверят, послушают вас.

— А для чего, Иван Захарович?

— Да просто так, ни для чего. От нечего делать, — пошутил Колесов и пояснил: — Может быть, у вас действительно есть способности, тогда нужно заниматься с преподавателем музыки или пения. В общем, я не специалист в музыке. Так же, как и Дмитрий Гордеевич.

— Он очень хорошо на гармошке играет.

— Знаю. Ваш мастер и на скрипке играет, и недурно играет. Но он все-таки любитель, а не специалист. Пойдемте.

Директором музыкального училища оказалась молодая еще женщина.

— Ильина, — отрекомендовалась она, протягивая руку Колесову. — Прошу садиться. — И тут же спросила, глядя на Егора — Это, я полагаю, и есть ваш подшефный?

— Да. Это тот самый воспитанник, о котором мы с вамп вчера говорили.

— Ну что ж, не будем терять дорогого времени. — Ильина заглянула в блокнот. — Скажите, Бакланов, на каком инструменте, кроме гармони, вы играете?

Егор отрицательно покачал головой:

— А я только на гармошке…

— На пианино не играете?

— Нет, не умею.

— А что вам больше правится: играть на гармони или петь?

— Играть, — не задумываясь, ответил Егор и, помедлив, добавил: — И петь тоже. Под гармонь.

— А без гармони не поете?

— Как когда. Только под гармонь лучше выходит. Вроде интереснее получается.

— Правильно. Так и должно быть. Пение обязательно нужно сопровождать аккомпанементом. Музыка помогает и певцу и слушателю. Значит, вы играете только па гармони… Так, так… Мы вот что сделаем: сейчас пойдем в свободную комнату и пригласим преподавателя по курсу баяна, а после посоветуемся с преподавателем вокальной группы. Прошу. Пойдемте за мной.

В соседней комнате за столом сидел худощавый, уже немолодой человек. Ои неторопливо наигрывал на баяне и время от времени что-то записывал в нотной тетради.

— Иван Федорович, — окликнула его Ильина, — мы к вам в гости. Можно оторвать вас на несколько минут?

Иван Федорович с нескрываемой досадой взглянул на вошедших и не очень любезно пригласил:

— Пожалуйста. Входите.

Ильина рассказала, зачем пришли.

— Давайте проверим, это недолго, — согласился Иван Федорович. — Он достал из шкафа двухрядную гармонь и подал Егору: — Сыграйте что-нибудь. Какая мелодия нравится вам больше других?

Егор неопределенно пожал плечами:

— Не знаю.

— Ни одна не нравится? — удивился Иван Федорович. — Не верю. Не ве-рю!

— Почему не нравится? «Когда б имел златые горы», например.

— Играйте.

Бакланов сыграл.

Иван Федорович, внимательно прислушиваясь, попросил сыграть еще одну мелодию, и еще…

— А ну-ка вот это… — Преподаватель взял у Егора гармонь и наиграл мотив. — Прослушайте еще раз, а потом попробуйте сами.

Когда Егор сыграл, Иван Федорович похвалил его:

— Молодец! Воспроизвел мотив далеко не точно, но основные элементы мелодии схвачены. — И, обращаясь к Ильиной и Колесову, добавил — Музыкальный слух есть. В этом отказать нельзя. Что же касается игры на гармони, то здесь я не нахожу пока признаков ни искусства, ни таланта. Так играют тысячи самоучек. Конечно, баянистом он может стать, но нужно много учиться,

— И что же вы предлагаете? — спросила Ильина.

— Ничего не предлагаю, — безразлично ответил Иван Федорович. — А впрочем, мне кажется, что молодому человеку нужно пока побольше заниматься учебой в ремесленном и… всем другим, связанным с его дальнейшей работой. Стать хорошим музыкантом не всем удается. Здесь решающую роль играет талант, а вот получить профессию и хорошо работать — другое дело.

— Но, Иван Федорович, это же не совет, — сдерживая возмущение, заявила Ильина.

— Я высказал свое мнение, причем — откровенно, не кривя душой, а вы обижаетесь. Но я не могу же говорить о таланте там, где не нахожу его. Вот и все.

— Спасибо и на этом, — насмешливо сказала Ильина. — Но я с вами не согласна.

…Преподаватель вокальной группы Степан Карпович Нефедов, лысый, шарообразный, очень подвижной человек, выслушал просьбу Ильиной и с видимой охотой согласился «потолковать» с Баклановым.

— Только оставьте нас одних. С глазу на глаз. Мы скорее познакомимся и меньше будем смущаться. Так лучше, уверяю вас.

— Не возражаете, товарищ Колесов? — спросила Ильина.

— Если так лучше, то — пожалуйста. Преподавателю виднее.

— Вот и прекрасно, вот и прекрасно! Мы с полчаса побеседуем и придем к вам, Надежда Михайловна, и доложим о результате.

Но ждать пришлось больше часа.

— Надежда Михайловна, голубушка! Надежда Михайловна! — заговорил раскрасневшийся Нефедов, едва перешагнув порог. — Ведь это талант! Где вы его выкопали? А? Где?

— К сожалению, я здесь ни при чем. Вот товарищ Колесов нашел его.

— Что вы, что вы! — взмолился Иван Захарович и замахал, словно отбиваясь, руками. — Это у нас есть мастер Селезнев. Вот он и обнаружил. Значит, вы считаете, что Бакланов не без способностей?

— Очень, очень способный юноша! Я его на время оставил в классе, чтоб он не слышал нашего разговора. Так вот: прекрасный слух, а голос — серебро. Даю слово! Со временем он Козловскому не уступит. Но, конечно, нужно над ним работать. Много работать. Предлагаю, Надежда Михайловна, осенью зачислить мальчика в музыкальное училище. Да-да! В мою группу. Семилетку он окончил?

— Нет, — ответил Колесов, — образование у него пять классов.

— Не может быть! — воскликнул Нефедов. — Ай-я-яй! Вот неприятная неожиданность! Как же быть?

— А разве это имеет решающее значение? — удивился Колесов.

— К сожалению, да. В музыкальное училище принимаются только с семилетнем образованием, — пояснила Ильина.

— А исключений не бывает? — поинтересовался Колесов.

— Нет. Никаких.

— Жаль! Очень жаль! — снова затараторил Нефедов. — Способный юноша. А вы знаете, Надежда Михайловна, у него отец фронтовик, танкист. В бою получил ранение и сейчас в госпитале. А? Вот бы порадовать письмом: ваш сын принят в музыкальное училище! А?

— Степан Карпович, дорогой, вы же хорошо знаете, что я бессильна изменить правила приема. Да и нельзя принимать в училище без соответствующей подготовки. Понимаете, нельзя!

— Но и за бортом нельзя оставлять способного человека.

— Правильно, товарищ Колесов. Я сама того же мнения. И за бортом он, конечно, не останется. Но прежде всего — семилетка. Начинать нужно отсюда. Устроить на заочное обучение или в вечернюю школу. Возраст у него не такой уж большой, все еще успеется.

— Надежда Михайловна, вы говорите правильно. Очень и очень правильно, но мне не хочется надолго терять из виду этого способного юношу. Понимаете? Его нужно прибрать к рукам немедленно и развивать способности. Знаете что? Я буду заниматься с ним. Во внеурочное время, разумеется. Что вы на это скажете?

Колесов крепко пожал руку Нефедову:

— Вот об этом мы и напишем письмо танкисту Бакланову.

После возвращения ребят из МТС прошло несколько дней. Жизнь в группе потекла по-старому, но много было и нового. Почти у каждого из ребят было какое-то свое, личное, событие, либо такое событие ожидалось. Для Бакланова, например, большим событием был приказ директора о восстановлении в правах ученика; кроме того, он теперь ходил в музыкальное училище. Преподаватель Нефедов взял над Баклановым шефство, и Егор каждый день брал у него уроки музыки и пения.

Оля Писаренко и Сережа с волнением ждали, когда им на бюро райкома выдадут комсомольские билеты. Коля ждал очередного заседания комсомольского комитета, так как подал заявление о приеме в комсомол. Таких новостей, событий и ожиданий — не перечесть. Но со стороны они были почти незаметны, и жизнь в училище казалась Мазаю такой же, как и до поездки в Платовку. Ребята по-прежнему слушались его, подгруппа Мазая на производственной практике занимала первое место. Среди ребят группы снова впереди всех шел Жутаев, а за ним Мазай, Оля и Сережа. Все встало на свои места. Однако время от времени Мазай ощущал какое-то беспокойство. То ему начинало казаться, что над ним ребята подшучивают, то чудилось, будто Бакланов, хотя и дал слово никому не рассказывать о малодушном поступке Мазая в Платовке, все же рассказал ребятам и они только делают вид, что ничего не знают, а за его спиной смеются над ним. Заставляло задуматься и отношение к нему Сережи и Оли. Раньше Сергей почти во всем следовал за Мазаем, а сейчас стал самостоятельней и не столько спрашивал у Васьки совета, сколько высказывал свое мнение. Видно было, что он обрадовался возвращению Мазая, крепко пожимал ему руку, но так же радостно встретил он и Жутаева. А Васька не привык с кем ни попадя делить друзей. Оля Писаренко и раньше вышучивала Мазая, вступала с ним в споры. Но раньше Мазай знал, что она выделяет его из ребят и, если понадобится, не замедлит встать на его защиту. Сейчас Оля вела себя так же, ко вместе с тем Мазай заметил в ней новую черту. Оля стала как бы присматриваться к нему, словно к новому знакомому. Мазаю хотелось поговорить с ней наедине, намекнуть о Карцине и вообще обо всей истории с ним, но случая для разговора не представлялось. Ему даже стало казаться, что Оля избегает его. Хуже того: Васька заметил, что Оля стала часто разговаривать с Жутаевым. Вчера, например, они шли рядом в столовую и проговорили всю дорогу.

Одним словом, у Мазая начало создаваться такое впечатление, будто друзья его уходят куда-то, а он плетется позади. Но он привык быть впереди, у всех на виду! Васька задавал себе вопрос: в чем же дело? Что случилось? Или он изменился, или ребята стали другими?

Мазаю казалось, что его. авторитет пошатнулся именно потому, что он, лучший формовщик в группе, не сумел отстоять первое место и уступил его Жутаеву. И Мазай стал работать изо всех сил, стараясь вырваться вперед.

Вот и сейчас, ни на что не обращая внимания, Мазай был поглощен работой. Формовка шла успешно, он набивал одну опоку за другой и, хотя изрядно устал, решил до конца смены заформовать еще несколько деталей. Прозвучал сигнал. Мазай недовольно поморщился и решил немного задержаться, чтобы набить еще одну опоку. Но Селезнев громко попросил всех выйти во двор.

— Есть интересное сообщение, — сказал он.

Все заторопились к выходу, только Мазай не тронулся с места; он старательно устанавливал в опоке модель.

— Мазай, а вы что же? — окликнул его Селезнев. — Я ведь всем сказал.

— Набью эту опоку, товарищ мастер, и выйду.

— Как у вас, Мазай, нехорошо получается, по-барски! Ведь целый коллектив будет ждать. Нехорошо.

Мазай с досадой бросил недоконченную опоку и вышел вслед за Селезневым во двор.

Был один из тех теплых дней, когда нет ни малейшего ветерка, небо прозрачно и чисто, будто только умытое, когда солнце кажется улыбающимся и так ласково греет, что хочется подставить его лучам всего себя. Ребята расположились возле лестницы ваграночной площадки. Кто присел на лебедку, кто на ступеньку лестницы, кто на пустую опоку, снятую со стоявшего рядом штабеля. Выше всех, на штабеле чугунных чушек, устроился Батурин. Когда подошли Селезнев и Мазай, Батурин чуть приподнял руку, призывая к порядку.

— Ребята, — громко заговорил он, — собрали мы вас за тем, чтобы рассказать хорошие новости. А такие новости есть. Сегодня директор училища получил письмо, в нем дело касается и некоторых учеников вашей подгруппы. Письмо, скажу вам откровенно, такое, что не может не радовать.

Кто-то из ребят захлопал в ладоши, кто-то крикнул Батурину, чтоб тот скорее читал. Мастер, скрывая довольную улыбку, нарочито строго прикрикнул:

— Потише, потише! Не спешите — узнаете. А будете шуметь — все в секрете останется.

— А тут, товарищ мастер, и секретного ничего нет, — тоном небрежного безразличия сказал Мазай. — Я знаю, откуда письмо. Хотите, товарищ мастер, угадаю?

Селезнев не любил выскочек и всезнаек и недовольно ответил:

— Ты на такие дела молодец, первым всегда догадываешься. Вот только в цеху с первого места соскочил.

Мазай чуть потупился, но все же возразил:

— Не тот нырок, кто нырнул, а тот, кто вынырнул.

— Вот это золотые слова! — вмешался в разговор Батурин. — Так, говоришь, знаешь, откуда письмо?

— Знаю. Из эмтээс. Платовской.

— Правильно, угадал, — одобрительно отметил мастер.

— А тут и угадывать нечего. Это я подсказал директору эмтээс, чтоб написал. Да. Что? Не верите? Ну, как хотите. А дело было так. Когда мы уезжали оттуда, он случайно повстречал меня на улице и ну нас всех расхваливать: и ударники вы, и мастера с золотыми руками, и такие, и сякие. Вроде как осталось нам только ордена выдать. Я и говорю ему, будто промежду прочим: от ваших хороших слов нам не холодно и не жарко. Вы лучше, вместо того чтоб со мной разговаривать, нашему директору письмо напишите. Он пообещал. Вот и все… Что же там пишут, товарищ Батурин?

— Я сейчас прочитаю. В общем, ребята, дирекция и партийная организация эмтээс за хорошую работу благодарят всю шефскую бригаду, пишут, что ребята работали, не считаясь со временем, и благодаря их старанию эмтээс успешно закончила ремонт и своевременно начала весенний сев. Потом в письме говорится, что делали токари, слесари — о каждом в отдельности.

— Все, значит, так, как я советовал! — хвастливо обронил Мазай. — Здорово получается, товарищ мастер, правда?

Селезнев, усмехнувшись, спросил:

— Так, может, ты и письмо продиктовал? А?

Мазай пожал плечами:

— Диктовать-то не диктовал, ну, а все ж приблизительно подсказал что смог.

Вдруг Оля подняла руку:

— Товарищ Батурин, можно вопрос? У нас прошел слух, будто в Платовке хотели назначить Мазая заместителем директора эмтээс, просили очень, а он заупрямился. Не пойду, говорит, и все. Если уж идти, так только директором. Не пишут об этом?

Ребята рассмеялись, а Батурин даже не улыбнулся,

— Об этом в письме ничего нет, а вообще о Мазае, Жутаеве и Бакланове пишут, и неплохо. Вот слушайте.

Он развернул лист, написанный на машинке, и громко, выразительно начал читать:

— «Большую помощь оказали формовщики Мазай, Жутаев и Бакланов. Без помощи мастера они заформовали все нужные детали, удачно провели плавку. Литье оказалось высококачественным. Мазай освоил формовку остродефицитной шестеренки для сеялки, и теперь эмтээс не испытывает в ней нужды…»

Мазай не ждал такой похвалы. Хотя он и надеялся, что Маврину неизвестно о его оплошности, но, когда Батурин начал читать, у него заныло сердце. Сейчас же он был полон радости, но показать ее не хотел.

Батурин прервал чтение, сунул письмо под мышку и оглушительно захлопал в ладоши:

— Браво! Молодец Мазай!

Сережа соскочил с лестницы и закричал:

— Ура Мазаю! Качать Ваську!

— Качать!

— Качать знатного литейщика!

Не успел Мазай опомниться, как десяток крепких рук схватили его и подбросили в воздух.

Мазаю было приятно такое чествование, он был не в силах скрыть радостную улыбку и не отбивался. Он принял «качание» как должное и даже вытянулся горизонтально, чтобы удобнее было его подбрасывать. Но для вида он уговаривал друзей:

— Хватит! Хватит! Уроните, расшибете ударника.

— Будет, ребята! Будет, — сказал Селезнев, — а то до смерти закачаете.

Мазая под команду «взяли» подбросили последний раз высоко-высоко, подхватили на лету и бережно поставили на землю. К нему тут же подскочила Оля Писаренко и, изогнувшись в картинном поклоне, подобострастно затараторила:

— Василий Павлович, с удачей вас! Станете большим человеком — не забудьте нас, маленьких. А то бросишь возле вас якорь, вы не то что в кают-компанию попросите — на камбуз угоните, да еще палубу заставите драить.

Выходка Оли вызвала смех, но на Мазая подействовала, как ушат холодной воды. От хорошего настроения не осталось и следа. Он чуть было не толкнул Олю — сдержал себя вовремя и грубовато ответил:

— Брось, Ольга, старое перемалывать. Ты новенькое скажи.

Оля хотела что-то ответить Мазаю, но Батурин призвал расшумевшихся ребят к порядку:

— Внимание! Я еще не дочитал письма. Слушайте дальше.

— Читайте, читайте, товарищ Батурин!

— «О формовщике Жутаеве нужно сказать особо. Он не только работал сам, трудился не покладая рук, но и руководил всей бригадой формовщиков…»

— Неправда! — резко выкрикнул Мазай. — Может, кем и руководил, только не мной! Я и без него знаю, что делать, и нечего лепить его ко мне.

— Как же это получается, Мазай? — спросил Батурин. — Ведь ты же говоришь, что почти диктовал письмо директору эмтээс. Выходит, надиктовал на свою голову.

— А что вы лепите ко мне этого… этого друга?

— Послушайте Василий Мазай, — официальным тоном одернул его Селезнев, — когда вы научитесь вести себя как следует?

— А я и веду себя как следует, — не сдавался Мазай. — А раз неправда — никто мне рта не закроет. Подумаешь, нашли мне вожатого! И без него дорогу знаем, не заблудимся.

— Василий Мазай, вы грубо разговариваете со старшими, — еще строже сказал Селезнев. — А вот Жутаев умеет держать себя. Потому его и ставят выше вас, и будут ставить. И правильно ставят.

— Васька, брось, ведь нехорошо, — тихонько шепнул Мазаю Сергей.

— Отстань!

— Читайте дальше, товарищ Батурин, — предложила Оля.

— Потише! Продолжаю: «Скромный, серьезный, дисциплинированный, Жутаев был примером и для нашей молодежи. Такими ребятами, как Жутаев, ремесленное училище может гордиться!» Вот, ребята, и все.

Оля почти вплотную подошла к Жутаеву, захлопала в ладоши и, не скрывая радостной улыбки, закричала:

— Борька — молодец! Качать его! Качать белобрысого!

— Качать! Качать!

Жутаев побежал прочь, но его догнали и схватили:

— Не уйдешь!

— Ребята, не за что. Не нужно, — отбивался Борис.

— Держись за землю!

Ему удалось вырваться. Но далеко во дворе его все же поймали. Началась возня и послышались крики: «Раз, два, взяли!»

У вагранки остались Селезнев, Батурин и Мазай.

— А нехорошо ты себя ведешь, Василий. Очень нехорошо. Характер у тебя просто невозможный, — сказал Селезнев.

— Ну и пускай, товарищ мастер! Мой характер ни у кого еды не просит. Какой есть, такой и есть.

— Нет, — горячо возразил Селезнев, — неверно это! Среди людей живешь, в советском обществе. У нас не за красивые глаза людей ценят, а за их дела, за их душу. Ломать тебе свой характер нужно.

— Твой характер, — поддержал Селезнева Батурин, — может тебе всю жизнь испортить. С тобой ни дружить, ни знаться никто не будет.

— Ну и не нужно! Кланяться не пойдем.

Лицо Батурина покрылось румянцем. Он стиснул в кулаках свой ремень и, стараясь быть не очень резким, решительно сказал:

— Эх, ты! «И не нужно, кланяться не пойдем!» Ты хоть бы подумал, прежде чем говорить. Жизнь тебя еще не терла, вот ты и не понимаешь, что значит потерять уважение товарищей, что значит остаться одному.

— А я и не хочу оставаться один! И не останусь. В группе меня слушаются? Слушаются… Значит, уважают, а не просто так себе…

— Не всегда человека слушаются из-за уважения, — возразил мастер. — Я вот еще помню, до революции работал на одном заводе, так там мастер был — любил угощать нашего брата зуботычинами да штрафами. Молчали мы, терпели, слушались. А потом поймали его, посадили в грязную тачку и вывезли за ворота завода. В мусор вывалили. Уважение — большое дело. И заслужить его нелегко. Ты лучше скажи, Василий, только по совести: ребята в группе по-старому тебя слушаются? Как, скажем, в прошлом году?

Мазай взглянул на Батурина, потом на Селезнева, опустил голову и нехотя сознался:

— Не все… Как Жутаева прислали в группу, все и началось. Вы его в другую подгруппу переведите, чтобы хоть в цеху глаза мне не мозолил.

Селезнев укоризненно покачал головой:

— Так рассуждать может только человек с исключительно большим самомнением. Гордец! Себялюб!

— А если он у меня дисциплину разваливает? Тогда что?

— Неправда, Мазай, — категорически возразил мастер. — Не нужно лгать на человека. Он ни при чем. Хочешь, я скажу, в чем дело? В группе тебя слушались не потому, что уважали, а просто побаивались. Да-да! Ты в группе ввел кулачную дисциплину. А пришел Жутаев, ребята сразу и поняли, на кого нужно равняться да к кому присматриваться.

— Твой кулачный авторитет и растаял, — добавил Батурин, — как лед на огоньке. Так-то вот. Подумай над этим, пока не поздно. Товарищей потерять легко, нажить труднее.

Когда Селезнев и Батурин ушли, Мазай хотел было пойти в цех, но передумал и сел на солнцепеке за штабелем опок. Он был рад, что весь этот разговор ребята не слышали.

А ребята тем временем возвращались в цех. Мимо прошли несколько формовщиков.

— Васька, пойдем выработку подсчитаем, — позвал Сережка.

Но Мазай лишь рукой махнул.

К Мазаю подошел Жутаев. Васька искоса взглянул на него, отвернулся и неприязненно пробурчал:

— Чего встал? Проходи, что ли…

Но Жутаев не ушел и вдруг заговорил спокойно и задушевно:

— Слушай, Вася, из-за чего ты на меня злишься? Что я тебе сделал плохого?

— Нужен ты мне! — словно нехотя, процедил Мазай.

Неподалеку от них проходила Оля и, увидев, что Мазай и Жутаев разговаривают, остановилась. О чем они могут говорить наедине? Интересно… даже очень интересно! Прислушалась — не разобрать. Она тихонько подкралась и встала сзади того же штабеля опок.

— Мне давно хотелось с тобой поговорить, — сказал Жутаев.

— Говори, если хочешь, а я попусту трепаться не люблю.

— Гордости в тебе много.

— Никому до этого дела нет. Понял? И разговор окончен.

— Нет, не окончен, — тихо, но настойчиво сказал Жутаев. — Хотя в Платовке мы и жили на одной квартире, но по душам так и не удалось поговорить. А надо. Давай здесь потолкуем. Я хочу, чтоб наша ссора прекратилась, как будто ее и не было.

Мазай удивленно открыл глаза и, словно не понимая, спросил:

— Какая ссора? Чего ты ко мне пристал!

— Может, это и не ссора, а просто отношения плохие. Но продолжать так дальше нельзя.

— Что продолжать?

— А тебе непонятно, о чем я говорю?

— Чепуху болтаешь. Продолжай на здоровье.

— Это не чепуха, и ты хорошо понимаешь.

— Как я понимаю — никого не касается. Я сам себе и капитан и лоцман.

— Все это пустые слова Напрасно ты так…

— Ты ко мне не приставай! — Вспылив, Мазай заговорил горячо и напористо: — Сам ребят против меня настраивает, а тут рассыпается, как сдобный пряник: «отношения плохие», «так нельзя»! Туда и сюда тебя хватает? И вашим и нашим кланяешься?

— Врешь, Мазай. Никого я против тебя не настраиваю. И это ты сам хорошо знаешь. А говоришь так — просто сочиняешь. Ну что ж, не хочешь мириться — не надо. Упрашивать тебя не собираюсь. Пусть все остается, как было. А если хочешь знать, речь идет вовсе не о тебе и не обо мне, а о группе. Раз в группе началась ссора, добра не будет. Не болеешь ты за свою группу, а о себе только думаешь!

— Тоже мне болельщик нашелся! — насмешливо протянул Мазай. — Свертывай в сторону, а то меня тошнить начинает.

— Я давно знаю, что ты на грубости мастер, — невозмутимо ответил Жутаев. — На это большого таланта не требуется.

— Ты бы лучше замолчал, по-дружески прошу, ведь все равно тебя никто не слушает.

— Замолчу, не беспокойся. Можешь не просить. Не хочешь слушать — не слушай, а я о всех наших делах и о тебе буду говорить. Буду говорить все, что думаю. Хочешь — обижайся, хочешь — нет: твое дело.

Жутаев круто повернулся и пошел к цеху. А Мазай крикнул вслед:

— Давай разговаривай! Я не боюсь. Знаешь, друг, как тебя девчонки зовут? «Прилизанный»!

Жутаев обернулся и покачал головой:

— Эх ты, у самого не хватает под фуражкой— у девчонок пошел занимать! Так, что ли?

Мазай растерялся, и последнее острое слово осталось за Жутаевым. Пока Васька собрался с мыслями, Жутаев уже вошел в цех.

Поведение Мазая во время чтения письма из МТС возмутило Олю, и она решила при первой возможности поговорить с ним, да даже и не поговорить, а просто сказать, что вел он себя очень плохо и ей было стыдно за него. Из подслушанного разговора Оля поняла, что Мазай настроен сейчас воинственно и говорить с ним бесполезно. Но не говорить она не могла и решила отвлечь Мазая от мыслей о Жутаеве, а потом, когда он успокоится, высказать все.

Мазай и не заметил, как Оля тихонько подкралась к нему и закрыла ладонями глаза.

— Колька, брось! — прикрикнул Мазай. Он был далеко не в игривом настроении и не желал играть в отгадки. К тому же он был уверен, что это Коля, любивший такую игру. — Пусти, тебе, говорят!

Но руки на его глазах не разжимались. Он быстрым движением освободил голову и, увидев перед собой Олю, смутился;

— А я думал — Колька. Чего тебе?

Она передернула плечами:

— Ничего. А просто так разве нельзя подойти?

— А чего без дела?

Оля обиделась:

— Ну тебя, Васька! Какой-то ты… даже говорить не хочется. То пристает, то грубит. Характер у тебя — не позавидуешь!

— Вон у Жутаева не характер, а сахар.

— Во всяком случае, не твоему ровня. И, конечно, Жутаев не стал бы так вот грубить.

— Ну и ступай к нему! А меня не трогай. И так — то книжку у него взяла, то в столовую норовит вместе пойти. Думаешь, не вижу?. Да? Все вижу.

— А мне такой контроль не нужен, товарищ староста, я сама себе хозяйка и знаю, у кого книжки брать и с кем в столовую ходить. И не указывай мне больше! Потому как это никого не касается.

Мазай окинул Олю злым взглядом, отвернулся, не спеша поднялся и молча направился к цеху.

Олю обидела и смутила эта выходка Мазая. Она привыкла к грубости Васьки, но такое «презрение» и ей было в диковинку. Оля была уверена, что «презрение» деланное, ей не хотелось, чтобы этим закончился их разговор. Кроме того, что она намеревалась ему сказать, теперь ей нужно и упрекнуть его в нетоварищеском отношении.

Она окликнула Мазая. Но тот шел, делая вид, что не слышит. Тогда Оля на цыпочках догнала его, сорвала с головы фуражку, со смехом опрометью бросилась за штабель и крикнула, выглядывая из-за опок:

— Лови! Поймаешь — отдам.

Мазай остановился, соображая, что предпринять, и с обычным видом безразличия подошел к штабелю.

— А ну, отдай! Нечего…

— Возьми.

— Слышишь, отдай фуражку!

— А я сказала: поймаешь— отдам.

— Брось дурить! Давай! Мне некогда, идти нужно. Будет тебе! Давай, что ли, фуражку!

Уловив в голосе Мазая раздражение и увидев, что Васька начал хмурить брови, она поняла, что именно сейчас, когда он злится, она может, поддразнивая колкими фразами, высказать ему все-все. А Васька, может быть, и не стал бы сейчас слушать, но его фуражка у нее. Вот ведь в каком дурацком положении оказался! Оля не смогла удержаться и расхохоталась.

— Чего смеешься? — недовольно спросил Мазай.

— Весело, потому и смеюсь…

— Я долго должен тебя уговаривать?

Оля согнала с лица улыбку и стала шутливо просить:

— Поймай, Вася! Ну, поймай, чего тебе стоит! А? — Она сняла берет, надела фуражку и состроила пренебрежительную мину. — Все равно, хоть и захочешь — не поймаешь. Потому что ты сейчас злой. Если вылить на тебя кружку воды, то она зашипит и пар пойдет. Ручаюсь!

— Ничего я не злой. Давай фуражку.

— Нет, злой. А когда ты злющий, то становишься таким неуклюжим, как медведь. Да-да! Вот и сейчас у тебя ловкости не больше, чем у медведя. Ты бы и отнял, да не сумеешь.

— Ольга, отдай! — угрожающе прикрикнул Мазай. — Дура! Ребята увидят — смеяться будут.

— Ну и пусть. Дуре нечего бояться, — сквозь смех ответила она. — Пускай замечают, я не боюсь. К чистому грязь не липнет. Не я за тобой гоняюсь, а ты за мной. Мне нечего бояться. Тебя увидят — засмеют, скажут: староста группы с девчонками в кулюкушки играет. Здорово! Верно?

— Отдай — плохо будет! Тоже мне, игрушку нашла! — еле сдерживаясь, возмутился Мазай.

— Возьми. На! — Оля чуть подалась вперед и протянула ему фуражку. — Бери! Ну чего смотришь?

Мазай не выдержал и бросился к Оле. Она вскрикнула и побежала. Мазай — за ней. Он был крупнее, выше ее, бежал по-спортивному, прижав руки к груди. А Оля — быстрая, ловкая — бежала, похохатывая, даже чуть взвизгивая, и казалась пушинкой, подхваченной быстрым ветром. Они обежали несколько раз штабель опок. Мазай напрягал все силы, стараясь поймать ее во чтобы то ни стало.

Он бежал уже не из-за фуражки — ему просто нужно было догнать девушку, чтобы доказать ей свою ловкость. Он сделал рывок вперед, очутился совсем близко от Оли, хотел схватить ее, но споткнулся и, чтобы не упасть, уперся рукой в штабель. Штабель качнулся, раздался грохот падающих опок и пронзительный крик Оли.

Васька бросился на крик. Оля лежала на земле без движения, на ногах ее громоздились чугунные опоки. Мазай кинулся к цеху, приоткрыл дверь и закричал:

— Ребята! Скорее! Олю опоками придавило…

Он подбежал к девушке, отбросил одну опоку, другую… Прибежали ребята, растащили остальные опоки. Оля все еще была без движения. Все столпились вокруг Оли, не зная, что делать. Но тут в середину группы протиснулся Жутаев. Он склонился над Олей, взял ее руку:

— Оля! Оля!

Глаза ее были по-прежнему закрыты.

— Ребята, за врачом нужно… — нерешительно предложил Мазай.

Жутаев встрепенулся, окинул всех быстрым взглядом:

— У нее… пульс… Есть пульс…

— Значит, жива? — спросил Сережа.

— Жива. Смотрите, ребята, у нее на ботинке кровь. Нужно поскорее сбегать за машиной.

— Колька, — крикнул Мазай, — катай живо! Рядом стоянка автобата. Беги, чтоб в один дух!

Коля сорвался с места и помчался во весь опор.

Жутаев торопливо достал из кармана складной нож, разрезал шнурок и снял с ноги Оли ботинок. На ноге оказалась рана. Жутаев достал из кармана чистый платок.

— Ребята, у кого еще есть? Перевязать рану.

— Йод нужно. Без йода нельзя перевязывать.

— В цеховой аптечке есть. Сбегать? — спросил кто-то.

— Я сейчас принесу, — сказал Сережа и побежал в цех.

Оля открыла глаза, увидела над собой склоненные лица и ничего не поняла. Она попыталась было подняться, но, едва шевельнулась, почувствовала сильную боль в ноге.

— Не нужно, Оля, не двигайтесь, — остановил ее Жутаев. — Сейчас перевяжем — тогда будет легче.

Сережа принес пузырек с йодом, и Жутаев занялся перевязкой. Когда йод попадал на рану, боль становилась невыносимой, но Оля закусила губу и не проронила ни звука.

Жутаев уже заканчивал перевязывать… Во дворе, рядом со столпившимися ребятами, развернулась зеленая легковая машина.

— Откройте, пожалуйста, дверку! — крикнул Жутаев шоферу. — Коля, Сережа, давайте помогите.

Втроем они осторожно подняли девушку на руки и понесли к автомобилю. Когда усаживали Олю, она задела больной ногой за дверку и вскрикнула. Мазай бросился к машине:

— Эй, вы, смотреть надо! Слышите — стонет!

Шофер, пожилой солдат, никого из ребят в машину не взял, сказав, что сам доставит Олю в больницу. Мазай заговорил было о плате, но шофер прервал его:

— Никаких денег я не возьму, а вам и заикаться о деньгах не советую… У меня сынишка тоже в ремесленном учится. Так что мы с вами маленько сродни. Да и не привык я тянуть руку за длинным рублем.

Автомобиль медленно тронулся, за ним гурьбой побежали ребята. На месте происшествия остались только Мазай и Сережа. Когда машина скрылась за воротами, Сережа сказал:

— А молодец Жутаев! Молодец! Правда, Васька?

Мазай ответил как бы в раздумье:

— Правда. У него все как-то ладно получается.

— Это верно. Ничего против не скажешь.

Мазай пристально посмотрел на Сергея и спросил:

— Ну скажи, Сережка, почему у него все получается словно по заказу? Почему? А у других ничего не выходит. И стараются — а оно как назло.

— Под другими ты себя имеешь в виду?

— Может, и себя. Ну, скажи: неужто я совсем никудышный? За что ни возьмусь, все не так. Почему это? Как ты думаешь? Только начистоту…

— Как я думаю?.. А вот как… Правда, я специально об этом не думал, но сказать можно. По-моему, Жутаев такой человек, что о себе почти забывает, он все о других старается. А ты, например, Васька, всегда на первое место себя выставляешь. Вот и сейчас. Ведь ты же думаешь не об Ольге, забыл о том, что, может, сейчас ей очень больно… Ты сейчас Жутаеву завидуешь, жалеешь, что не ты, а он догадался, как ей помочь. Правда? Ты только не скрывай.

Мазай растерялся:

— Ничего я не завидую…

Закончить разговор не дали ребята, проводившие автомобиль. Шли они не спеша, внимательно слушали Жутаева. До слуха Мазая долетели слова Жутаева:

— …Если не так, то все равно что-то делать нужно. Иначе последнее место нашей подгруппе обеспечено.

— Я согласен работать, — сказал Бакланов, — сколько угодно.

— И я тоже… Васька, — обратился Коля к Мазаю, — завтра начинается первомайская фронтовая вахта, а Ольга выбыла из строя. Засыплемся мы со своим обязательством. Борис предложил работать вечером… как бы дополнительно…

Мазай прервал его:

— Нам Борис не указ. Подумаешь тоже! Если он предложил, пускай и работает. Держать за руки не буду. Но мы пока и без его предложения обойдемся… Пошли, ребята, в цех! У меня есть другой план — пожалуй, похлеще жутаевского.

Никакого плана у него не было, и сказал он так лишь для того, чтобы показать ребятам свою распорядительность и изобретательность.

В цехе Сережа спросил:

— Ну, говори, какой у тебя план.

— Скажу. Вот повидаюсь с мастером, посоветуемся — и пожалуйста. Я не любитель, как другие, зря болтовней заниматься. Сейчас пойду в дирекцию — доложить нужно про Ольгу. Заодно и выясню все, что нужно.

Мысль о вступлении в комсомол, пришедшая Мазаю еще в Платовке, не покидала его. Не раз собирался он поговорить с Батуриным, но всегда откладывал разговор до следующего дня.

Возвращаясь от директора и проходя мимо комнаты комитета комсомола, Мазай решил зайти туда. Батурин встретил его, как добрый приятель:

— Наконец-то заглянул! Уж больно редко заходишь в комитет. Садись, Василий.

— Без дела — зачем же надоедать?

— Почему без дела? У молодежи всегда есть дела в комитете. А у тебя и подавно должны быть — дважды староста. Немало, я думаю, возникает вопросов. Посоветоваться не мешает.

— Не знаю. У меня в комитете комсомола пока никаких дел. Я, знаете, зачем зашел к вам?

— Скажешь — узнаю.

— В нашей группе сегодня несчастный случай приключился. Не везет нам, товарищ секретарь.

— Случай? Не слышал. Какой? Ну-ка, рассказывай скорее.

— Ольгу Писаренко опоками пришибло.

— Что?! Ольгу? — Батурин поднялся со стула, словно собрался бежать. — Где она сейчас?

— Не беспокойтесь, товарищ Батурин, ее не очень шибко помяло. Ногу поранило, а так— все в порядке. Одним словом, в больницу отвезли.

— Уже отвезли? Когда же это произошло?.

— Да вот только-только.

— Говоришь, не сильно поранило?

— Нет. Конечно, ей больно.

— Как же это случилось?

— Никто не видел, — нехотя сказал Мазай. — Бежала мимо штабеля опок — ну, наверно, и задела. Опоки-то и рухнули. Я директору об этом докладывал, заодно и к вам решил зайти, чтоб и вы знали.

— В какую больницу отвезли?

— В городскую.

Батурин взялся за телефонную трубку.

— Вы хотите позвонить? Сейчас директор разговаривал с врачом. Сказали — ничего опасного.

— Иван Захарович звонил? Если так, то я попозже позвоню.

— Позвоните и нам скажите.

— А ты забеги.

— Зайду.

— Значит, не сильно поранило?

— Нет. Малость ногу примяло.

— Кость не задело?

— Будто нет. Кожу рассекло.

— Ну, спасибо, что сказал.

— У меня еще есть один вопрос. Насчет комсомола. Говорят, вы втягиваете в комсомол, верно?

— Предположим, верно.

— Может, я сказал не так. Вы стараетесь, чтоб в нашей группе было больше комсомольцев, правильно? Правильно. А их мало. Если хотите, товарищ Батурин, за два дня вся группа подаст заявления. Даю слово.

— Интересно… Ты что же, приказать хочешь?

— Зачем приказывать? Скажу, что надо подавать заявления, и все в порядке. Подадут, как один.

— Нет, Мазай, такой порядок комсомолу не нужен. Мы не гонимся за тем, чтобы всю молодежь втянуть в комсомол, нет! Комсомол принимает в свои ряды только лучших, передовых, а не всех подряд. Понял?

— Вроде как понял. Значит, человек надумает поступить в комсомол, а его еще могут и не принять?

— Такие случаи бывают.

— Ясно.

Мазай поднялся, собираясь уйти.

— А что вы скажете, товарищ Батурин, если бы я надумал поступить в комсомол?

— Ну что же, мысль хорошая. Тебе давно нужно об этом подумать. Смотри-ка: отец у тебя коммунист, человек заслуженный, воюет на фронте, ты заканчиваешь ремесленное училище и будешь работать на советском заводе. Староста группы, занимаешь не последнее место в литейке. Биография — что надо!

— Выходит, по-вашему, если я надумаю подать заявление, то меня примут в комсомол?

— А ты сам как об этом думаешь?

— Не знаю. Вам виднее. Я полагаю — тут главное ваше слово. Как вы скажете, так и будет.

— Ошибаешься, Василий. Принимать буду не я, а твои товарищи, комсомольцы. Их слово решающее.

— И могут отказать?

— Могут. У тебя немало недостатков.

— Выходит, Жутай, Епифанов, Писаренко лучше меня?

— А ты считаешь их хуже? Да?

— А чем же они лучше? Чем?

— Давай не будем сейчас разбирать их достоинства и недостатки. Поговорим лучше о тебе…

Уходил Мазай от Батурина, дав слово заглядывать в комитет и готовиться к вступлению в комсомол. Но в душе он унес невысказанную обиду на секретаря комитета, почти уверенного, как ему показалось, что Ваську могут не принять.

А после Мазая в комитет пришел Жутаев. Он тоже рассказал о несчастном случае с Олей и попросил совета:

— Завтра начинается предмайская фронтовая вахта. Наша подгруппа взяла очень большое обязательство, а Писаренко выбыла. Без нее нам обязательство не выполнить, а уменьшать его не хотим. И за Писаренко обидно. Она все время в литейке занимала третье место. Рззве ей легко это далось? Сил-то у нее поменьше, чем у каждого из нас. Брала стараньем да ловкостью. Теперь она больна, и кто-то другой завоюет третье место. Будь она здорова — никому бы не уступила, может, и нас с Мазаем подогнала бы. Вот мы и решили…

— Погоди, Жутаев, кто это — «мы»?

— Мы? Несколько ребят. Друзья Ольги Писаренко. Ребята из нашей подгруппы.

— А кто именно? По фамилиям?

— Сергей Рудаков, Коля Епифанов, Бакланов Егор, и я.

— Мне казалось, что и Мазай дружит с Олей.

— Да, они друзья, но Мазай… не хочет с нами.

— Не согласен с вами? Не поддерживает?

— В этом роде.

— Так что вы придумали, Олины друзья-товарищи?

— Мы решили на время болезни Писаренко работать за нее дополнительно после второй смены. Так мы и обязательство свое выполним, и фронту продукцию не уменьшим, и Оле третье место сохраним. По-моему, тут ничего плохого нет.

— Вообще предложение интересное. Хорошее предложение. Но не будет ли вам слишком трудно?

— Справимся, товарищ Батурин Работать-то мы будем за Олю всего по часу, по полтора, не больше. Я и пришел к вам за советом. Что вы скажете?

Батурин крепко пожал руку Жутаеву:

— Такие предложения, Борис, можно только приветствовать. Я беру на себя договориться с директором и мастером. А тебе обо всем завтра скажу. Да… о Мазае. Неужто он отказался?

— Не хочет. Да мы и сами справимся.

— Не в этом дело. Мазай хочет вступить в комсомол. Постарайся втянуть его в общественные дела группы.

— Легко сказать — втянуть! С ним иногда и разговаривать противно.

— Противно?

— А вы думаете — приятно?

— По-прежнему хамит?

— Говорить с ним не хочется.

— По-твоему, что же — отступиться от него нужно?

— Я не говорю — отступиться.

— Мазай любит работу и, если умело поговорить, пойдет с вами. Продумай.

— У меня ничего не выйдет. Конечно, попробую. А только заранее знаю… С тех пор как вернулись из Платовки, он непрерывно шипит на меня. Понимаете, товарищ Батурин, надоело все это, и подходить к нему не хочется.

— Не всегда приходится делать то, что хочется. Иногда о себе нужно забыть и думать только о том, что это надо для общества. Так нас учит партия. Ясно, Жутаев?

— Все это я понимаю.

— На днях в вашей группе создадим комсомольскую организацию. Комсоргом, видимо, изберут тебя. Понемногу готовься к этому. У тебя все?

— Все.

— Ну, будь здоров. А с Мазаем о твоем предложении я сам поговорю. Передай ему — пусть вечером зайдет ко мне.

Мазай был уверен в своем превосходстве перед другими — не зря же его выбрали старостой и назначили бригадиром. Он и сильнее других, и работает лучше других, и командовать умеет. Но о поддержании своего авторитета в группе он очень заботился. Быть хорошим старостой и бригадиром можно только при уважении ребят. У него уже в привычку вошло для поддержания авторитета преувеличивать свою роль там, где есть или предвидится успех, и преуменьшать — где произошла какая-то неприятность.

На вопрос Батурина, как произошло несчастье с Олей, Мазай ответил не задумываясь: «Никто не видел». И только потом, уже после неприятного разговора о приеме в комсомол, когда он снова вспомнил о случае с Олей, ему пришло в голову, что он сказал Батурину неправду. Ведь он, Мазай, не только видел, как произошло несчастье с Олей, но и виноват в этом несчастье. Да, да, это он виноват. Не толкни он опоки, штабель не развалился бы. Правда, он не виноват: он споткнулся. Она сама заставила его бегать вокруг штабеля. Так как же получается: виноват или не виноват?

Случись такое не с Олей, а с кем-либо другим, Мазай и задумываться не стал бы. Подумаешь, мол, ногу поцарапал! Сам виноват. Но в больнице лежал не кто-то, а Оля. Может быть, ей очень больно и она кричит, стонет, а вот он совсем здоров, с ним ничего не случилось. Мазай искренне ругал себя за неловкость. Уж лучше бы на него упали эти злосчастные опоки! Он готов был возненавидеть себя за то, что сегодня грубил Оле, а когда ей нужно было помочь, остался в стороне, снова уступил место Жутаеву. Сознание вины перед Олей угнетало его, и час от часу он становился молчаливее и мрачнее.

Он решил сходить вечером в больницу, навестить Олю, узнать, как она себя чувствует, и попросить ее, чтоб не сердилась — ведь не нарочно же он свалил на нее опоки.

Когда начало вечереть, Мазай незаметно вышел из училища, оглянулся, не видит ли кто его, и торопливо зашагал к больнице.

Идти было недалеко, и через полчаса он уже подошел к высокому больничному зданию. Дверь больницы оказалась запертой, но Мазай решил не отступать. Он отыскал кнопку звонка и после недолгого раздумья нажал ее.

Дверь открыла молодая женщина в белом халате.

— Вам что нужно?

— Я из третьего ремесленного училища. К вам сегодня привезли нашу девочку, Ольгу Писаренко. Ей ногу опоками покалечило. Я и пришел проведать, узнать о ней…

— Такая больная у нас есть. В двенадцатой палате. Но вы пришли поздно: прием посетителей разрешен до семи часов, а сейчас уже около восьми.

— Значит, нельзя? — разочарованно спросил Мазай.

— Никак нельзя. Приходите завтра. Вы как больной доводитесь — брат или родственник?

— Учимся в одной группе… А вы не скажете, как у нее дела? Лучше ей или все еще плохо?

— Я сейчас схожу и спрошу у самой больной. Посидите.

Мазай присел на скамью. Он то и дело поглядывал на стеклянную дверь, откуда должна была появиться дежурная сестра. Время шло. Мазай начал беспокоиться, не забыли ли о нем. У него уже мелькнула мысль: а не пройти ли за стеклянную дверь самому, поискать там двенадцатую палату. Но он тут же отклонил эту мысль и решил ждать хотя бы всю ночь.

Дежурная сестра вернулась и протянула Мазаю сложенный вчетверо листок:

— Вот вам записка. Она решила написать, а нет ни карандаша, ни бумаги. Вот и пришлось вам долго ждать.

— Ничего, не беспокойтесь.

Мазай, не взглянув па записку, сунул ее в карман.

— На словах она просила передать вам большое спасибо. «Он, говорит, знает, за что». А насчет болезни — просила передать, что на рану ей наложили шов. Значит, полежать придется.

Мазай слушал дежурную сестру, а сам думал о записке. Что в ней? Ведь ее писала сама Оля! И где— в больнице! Ему хотелось поскорее выбежать па улицу и прочитать…

— До свидания. Передайте Ольге— пускай поправляется. А я еще приду.

Едва выйдя за дверь, он достал из кармана записку, но прочитать не смог: уже стемнело. Невдалеке, па углу квартала, горел фонарь, и Мазай вприпрыжку побежал к нему.

На записке четким почерком, хорошо знакомым Ваське, был написал адрес: «Жутаеву Борису». Он прочитал этот адрес несколько раз и никак не мог понять, почему записка Оли адресована не ему. Но на бумаге, черным по белому, была выведена фамилия Жутаева.

И Мазаю стало обидно: как же так? Он пришел ее проведать, пришел один, наверно, никто больше и не подумал навестить ее, она же, вместо того чтобы ему написать… ну хоть несколько слов… написала Жутаеву, а о нем словно забыла.

Он снова сунул записку в карман и не спеша побрел домой. Но забыть о записке не мог. Прочитать бы ее, узнать: что же пишет Оля Жутаеву? Этот небольшой листок бумаги словно притягивал его руку.

«А почему бы и не прочитать? Или я не имею права? — подумал он. — Записку отдали мне — значит, я вправе прочитать. А что касается надписи, так оно могло и случайно получиться: Ольга думала написать Мазаю, а вывела — Жутаеву».

Остановившись у одного из фонарей, Мазай снова извлек из кармана записку и прочитал: «Дорогой Боря! Спасибо тебе за все. Спасибо, что пришел. Я этому очень, очень рада. Чувствую себя лучше. Оля».

Мазаю хотелось кричать во весь голос, в клочья порвать записку. Он уже не шел, а бежал. А в голове одна за другой возникали угрозы: «Погоди, «дорогой Боря», погоди, я тебя отблагодарю! А записки ты не увидишь, как своих ушей».

Мазай пробежал три квартала, устал и перешел на шаг. Ему хотелось поскорей добраться до дому и поколотить Жутаева. Поколотить так, чтобы тот разревелся, а он, Мазай, стоял бы и приговаривал: «Это тебе за все. Сполна. Если мало — еще подкинем».

Легко представить себе врага побежденным, а как его победить? Один на один Мазай уже не решался схватываться с Жутаевым, а чтобы втравить в драку ребят, нужно доказать им, что Жутаев заслуживает «науки».

Когда Мазай вошел в свою комнату, его воинственное настроение исчезло. У стола он увидел Кольку, Сергея и Жутаева. Борис вслух читал книжку, а Колька и Сергей внимательно слушали его. Взглянул Мазай на их лица и понял: ни Колька, ни Сергей и пальцем не тронут Жутаева, да и никому другому не позволят этого.

Жутаев прервал чтение:

— О Зое Космодемьянской читаем. Писательница Маргарита Алигер написала. Хочешь — садись. Мы тебя ждем. Хотели при тебе начать, а ты исчез. Садись.

Сережа пододвинул стул:

— Садись, Васька. Вещь такая интересная, что насквозь пробивает.

— Здорово написано, — подтвердил Жутаев. — Читаешь и все видишь, будто рядом. Садись.

Жутаев говорил просто, и было видно, что он весь захвачен поэмой, а на Мазая у него нет ни обиды, ни злобы.

Мазай не двигался с места. Ему стало как-то неловко: вот он бежал по улице, чтобы скорее увидеть и избить Жутаева, а увидев — присмирел. И вдруг, неожиданно для самого себя, Мазай достал из кармана записку, положил ее перед Жутаевым и, не глядя на него, резко сказал:

— Это тебе… от Ольги…

— От Ольги?!

Жутаев взял записку, прочитал ее и взглянул на Мазая:

— Ты ходил в больницу?

— Ходил. Ну, и что из этого?

— Васька, как она? — спросил Сережа.

— Да ничего. Лежит. Ногу зашили.

— Ты ее прямо живую видел? Верно, Васька? — затараторил Колька. — Прямо в палату ходил? Да, Вась? Туда пускают? Кто хочет, того и пускают? Да?

Очень хотелось Мазаю ответить утвердительно: и не только, мол, был в палате, но даже разговаривал с Олей. Но, сообразив, что обман обязательно будет обнаружен, пересилил это желание.

— В палату — поздно, меня к двери подвели. Женщина в белом халате — наверно, врач или сестра. Вот она мне показала Ольгу сквозь дверь. Ольга даже и не знает, что я ее видел. — Чтобы прекратить разговор о больнице, он спросил: — А Баклан где?

— На репетиции, — ответил Сережа.

— Верно. А я совсем позабыл.

— Ты секретаря комитета комсомола сейчас не видел? — спросил Жутаев.

— Нет. Днем заходил. А сейчас делать мне у него нечего, я беспартийный.

— Он попросил тебя зайти к нему вечером, — сказал Жутаев.

— Меня?

— Да, тебя. А что ты так удивился?

— Зачем же я ему понадобился?

— Не знаю.

— Не говорил?

— Нет. Ты же, кажется, собираешься вступать в комсомол?

— Собирался, да вот передумал.

— Почему? — удивился Жутаев.

— Не почему, просто так. Необязательно всем быть в комсомоле. Я хочу остаться беспартийным большевиком.

— Напрасно. Очень напрасно.

— А ты, Жутаев, меня не воспитывай, вместе с тобой на политзанятия ходил и не хуже тебя разбираюсь, что и как. Ты лучше скажи: в Ольгу влюблен? — Подмигнув ребятам, он деланно рассмеялся.

Жутаев внимательно посмотрел на Мазая и с сожалением сказал:

— Когда ты говоришь по-человечески, с тобой и говорить хочется, а когда начинаешь хамить… — Он махнул рукой и отвернулся. — Будем дальше читать?

— Давай читай, — предложил Сергей.

Жутаев снова взял в руки книжку. Сергей и Коля уставились на него, положив головы на ладони, а Мазай пошел к своей койке.

На следующий день Селезнев сообщил Жутаеву, что его предложение о дополнительной работе в счет Писаренко согласовано с директором и ребята могут приступить к работе уже сегодня.

— Но временем не злоупотребляйте, — предупредил он. — Вас четверо будет?

— Пока не точно, но, кажется, пятеро: Мазай, Рудаков, Епифанов, Бакланов и я.

— Если так, то и часа достаточно. А в общем, учти: не больше полутора часов. Злоупотреблять временем нельзя. С Мазаем и остальными ребятами уже говорил?

— Конкретно нет. А так — все знают.

— Согласны?

— Мазай артачится.

— Запомни: дело совершенно добровольное. Никаких особых уговоров, чтоб не было ничего похожего на принуждение. Расскажи каждому, зачем это нужно, и пригласи. Пойдут — хорошо, не пойдут — так тому и быть.

— Пойдут, товарищ мастер, — с уверенностью сказал Жутаев.

— Да и я так думаю. Но, как говорится, уговор дороже денег, чтобы никакого нажима… Кто у нас сегодня вечером дежурит у цеха? — Селезнев достал из кармана блокнот. — Ага, Мазай. Ключ от литейки будет у него.

Жутаев решил прежде всего поговорить с Мазаем. После обеда он улучил момент, когда в комнате они остались вдвоем, и сообщил ему:

— Васька, дирекция не возражает, чтобы мы поработали за Ольгу. Что ты об этом думаешь?

— А что мне думать? Тебе надо, ну и думай. Шеф нашелся… Сам в училище без году неделя, а уже в организаторы лезет. Актив! Давай, давай — может, кто-нибудь похвалит! Наверно, и во сне об этом думаешь.

— Ни в какие организаторы я не лезу. Ты просто выдумываешь. Ты староста нашей подгруппы? Значит, тебе и нужно заняться этим. А я буду просто работать, как и все. Понятно?

Мазай удивленно посмотрел на Бориса и состроил презрительную мину:

— Мы обносков не хотим, а объедков не едим. Сам взялся, сам и тащи. — Опершись кулаками па крышку стола, он протянул: — Посмотрим, сколько ты один наработаешь.

— И чего ты шипишь? — не выдержал Жутаев и подошел к противоположной стороне стола. — Если не хочешь, скажи по-человечески, а злорадствовать нечего.

— Я и говорю по-человечески. А шипят только змеи да, может, ты еще впридачу.

— Не я шиплю, а ты.

— Адресом маленько ошибся — вместо своего мой взял.

Словно барьер, их разделял небольшой стол. Они неприязненно смотрели друг на друга, готовые дать отпор па любой выпад. Каждый из них мог коснуться рукой другого, они уже измерили глазами расстояние, отделявшее их, но пока стояли не двигаясь. Оба чувствовали: от драки не уйти, но каждый все еще сдерживал себя, чтобы не начать драку первым.

— Чего уставился на меня?

— Стараюсь на всю жизнь запомнить, — сострил Жутаев.

— Если хочешь — помогу.

Для начала драки не хватало всего лишь нескольких реплик. И вдруг Жутаев вспомнил совет Селезнева сдерживать себя. С силой он оттолкнулся от стола, словно был приклеен к нему, отошел в сторону, отвернулся от Мазая и уставился в окно.

Мазай не ожидал такого исхода ссоры и обрадовался ему — он все же побаивался Жутаева. Но он ничем не выдал своей радости; ногой придвинул стул, уселся с видом победителя и забарабанил по столу пальцами обеих рук. Насмешливо, но уже беззлобно, подчеркивая тоном свое превосходство, он спросил:

— Что там нашел за окном? Если хорошая находка — чур, пополам.

Жутаев не счел нужным отвечать, подошел к тумбочке и начал перебирать книги. Мазай снял со стены гитару и принялся бренчать. И вдруг, когда Мазай совсем не ожидал, Жутаев снова заговорил, негромко, но очень искренне и убежденно:

— Слушай, Мазай, неужто ты не понимаешь, что твой поступок похож на предательство?

— Что, новую пластинку поставил? Айда, давай накручивай! Не привыкать слушать.

— Да брось же ты строить из себя шута горохового! Знала бы Ольга, какой ты ей друг…

— Пойди расскажи…

— Она и сама тебя раскусит. Друг всегда выручит, а ты…

— А я что?

— Подвести можешь.

— Это еще бабка надвое гадала.

— Без гаданья все ясно.

Ссора готова была снова вспыхнуть. Мазай решил уйти.

— Пой, ласточка, пой, сердце успокой! — нараспев произнес он и, состроив дурашливую гримасу, скрылся за дверью.

Жутаев бросился за ним, широко распахнул дверь и крикнул вслед:

— Болтун! Кривляка! Зазнайка!

Оставшись в комнате один и уже успокоившись, он до деталей вспомнил весь разговор с Мазаем, а по сути не разговор, а грубую ссору, и с огорчением подумал, что снова не сдержался, не сумел договориться с Мазаем, а тот как был, так и остался в стороне. «Ну и пускай, нечего гоняться за ним, цену набивать. Он сам не маленький, все должен понимать».

Вскоре пришли Сережа и Егор. Они с радостью согласились приступить к дополнительной работе уже сегодня. Но тут Егор вспомнил, что у него сегодня в музыкальном училище репетиция.

— А пропустить нельзя? — спросил Сережа.

— Ты что? Пропустить? Подготовка к празднику идет. К Первому мая.

— Какая подготовка? — удивился Жутаев.

Егор немного помялся:

— К концерту готовятся.

— Ну и пускай готовятся, а тебе что? — возразил Сережа.

— Да хотят, чтоб и я выступил в концерте.

— В концерте? — недоверчиво спросил Сергей. — В каком?

— В каком? Ну, в первомайском.

Егор рассказал, что под Первое мая в драмтеатре будет торжественное заседание, а после него концерт самодеятельности. Кто будет играть, а кто петь. Егор репетирует две песни — «Песню о Родине» и «Жди меня». Через несколько дней все номера прослушает комиссия, и, если будет подходяще, включат в программу концерта.

— Знаешь что, Егор? Ты из кожи лезь, а старайся, чтоб включили. Понимаешь? — сказал Сережа.

— Понимаю. Я и то стараюсь.

— Ну, вот что: ты из училища не торопись в литейку, мы лучше с Борисом и Колей здесь нажмем, а ты там не подкачай. Выступать в таком концерте не шуточное дело. Ведь это же почетно!

— Может, еще и не допустят.

— Почему пе допустят? — спросил Сережа.

— Скажут — плохо.

— А ты так пой, чтоб было хорошо. Не жалей голоса, он же тебе ничего не стоит.

— Я тебе, Горка, откровенно скажу, — скрытный ты человек. Как ты можешь молчать, когда у тебя такие новости? Это же так здорово, так хорошо! Одним словом, молодей!

— Знаешь, Борис, я не скрытничал, а как-то… боюсь, что ли… вдруг еще кто смеяться станет. Мазай и то вчера Лемешевым меня назвал.

— На дураков — ноль внимания: на то он и дурак, чтоб глупости болтать. Правильно, Борис?

— Конечно, правильно.

Разговор был прерван приходом Коли.

— Колька, все в порядке, дирекция разрешила дополнительные работы, — сообщил Сережа. — Сегодня и начнем.

— Ты как — можешь сегодня? — спросил Жутаев.

— Да я… да как сказать… и время, конечно…

— Ты что мнешься? Или уже передумал? — налетел на Колю Сережа.

— Может, и не передумал, почем ты знаешь? — возразил Коля.

— Коля, скажи, ты Мазая нигде не встречал? — схитрил Жутаев.

Коля нехотя сообщил: только что разговаривал с ним в красном уголке.

— Ну, тогда все понятно, — сказал Жутаев. — Но ты бы прямо говорил, как думаешь. Ведь насильно никто, тебя работать не заставит.

— При чем тут Мазай? У него своя голова, а у меня своя. Он одно думает, а я, может, совсем другое.

Коля никогда не отличался красноречием. И сейчас он смешался, запутался, покраснел и выдал себя этим с головой.

Вечером, в условленный час, когда вторая смена вернулась домой, Борис и Сережа прошли в мастерские. Дверь литейки оказалась запертой. Большие окна были темны.

Мазай издали заметил ребят и притаился на загрузочной площадке вагранки. Ему хорошо был виден двор, освещенный электролампой, сам же он был незаметен за кучами кокса, дров и чугунных чушек, подготовленных к завтрашней плавке.

— Топайте, топайте, ударнички! — злорадно прошептал он. — Поцелуйте пробой, да с тем и пойдете домой.

Ребята подошли к литейке и недоуменно остановились перед дверью.

— В литейке, по-моему, никого, — сказал Сережа. — Смотри — на двери замок, в окнах темно.

— Там и быть некому.

— А Мазай? Он же дежурный.

— Мазай во дворе где-нибудь. В цехе ему делать нечего.

— Ты, Борька, и вправду думаешь, что он будет сидеть, смотреть на нас и не работать?

— Вот увидим.

Жутаев потрогал дверной замок:

— Заперто, и Мазая нигде не видно. Здорово! Интересно — где же он?

Сережа рассмеялся:

— Вот это дежурный так дежурный! И цех утащить можно.

— А он ушел сюда из общежития?

— Давно уже. Может, по пути с кем встретился и заболтался?

— Не думаю, — усомнился Жутаев. — Насчет производства — он парень дисциплинированный.

— Нужно покричать. Может, пошел к дежурному другого цеха, да и сидит там.

Приложив ладони ко рту, Сережа, как в рупор, прокричал:

— Васька! Ма-зай! Вась-ка! Ого-го-го! Где ты?

Мазай не откликался. Сережа сбегал к дежурным других цехов, но Васьки нигде не было.

— Главное, цех закрыт. Можно бы работать, а так только зря время пропадает.

— Садись, Сережа. Придется подождать. Не исчез же он, в самом деле. Должен когда-нибудь прийти.

Мазай готов был уже объявиться, но решил немного послушать: о чем они будут говорить? Он уже заметил, что отношения между Жутаевым и Сережей становятся дружескими. После недавней ссоры с Мазаем, когда Васька сказал, что на дружбе ставит крест, Сергей не отшатнулся от него, но Мазай видел, что тот все чаще бывает с Жутаевым. О чем же разговаривают эти новоявленные друзья? Наверно, о нем, о Мазае. Васька прислушался.

Внизу разговаривали негромко, и Мазаю пришлось напрягать слух, чтобы ничего не пропустить. Но разговор оказался неинтересным. Сначала Сережа рассказывал, как учился в семилетке, а потом начали говорить о том, кто как учит уроки. Сережа спросил, сколько раз Борис прочитывает текст урока.

— А я не считаю, — ответил Жутаев. — Иной урок с одного раза запоминается, а бывает и так, что десять раз прочтешь, а рассказать, что прочитал, не сможешь — потому что не понял. Это, конечно, когда учишь, а сам о чем-нибудь думаешь. О постороннем. С тобой так случается?

— Ого, сколько угодно! Когда несерьезно учишь.

— В этом все дело. Я кончаю перечитывать, когда чувствую — все понятно, от начала и до конца. Вот закрою глаза и все вижу, о чем прочитал в учебнике.

Потом мальчики разговорились о своих планах на будущее: кто кем хочет быть.

— Я обязательно буду инженером, — заявил Сережа. — Как только начну работать, сразу поступлю в вечернюю школу. Закончу десятилетку и махну в технический институт. По-моему, это очень даже возможно.

— У меня папа так учился.

Жутаев тоже мечтал о дальнейшей учебе.

Они просидели у запертой литейки уже полчаса. Жутаев поднялся:

— Ты посиди, Сережа, тут, а я сбегаю в общежитие. Если не найду Мазая, отыщу мастера, может быть, у него второй ключ есть. Тогда и без Мазая обойдемся.

Жутаев прежде всего побежал в общежитие. В комнате он застал одного Колю. Тот заверил Бориса, что Мазай давно ушел на дежурство и с тех пор не появлялся.

— Ты не заметил — ключ от литейки у него?

— У него. Сам видел.

Жутаев пошел к Селезневу. Мастер жил в небольшом особняке, неподалеку от училища. Калитка оказалась запертой, и Борис нажал кнопку звонка. Вскоре звякнуло кольцо, и в калитке показалась пожилая женщина. Жутаев не раз видел ее в училище и знал, что это жена Селезнева. Борис поздоровался и спросил, дома ли Дмитрий Гордеевич.

— Дома-то он дома, да только… — Она замялась, видимо соображая, все ли говорить пареньку. Наконец решила сказать правду. — Прихворнул малость Дмитрий Гордеевич. Врач велел пропотеть, я напоила его чаем с малиной и уложила в постель. Он и заснул. Если у вас неотложное дело, пойдемте разбудим.

— Не надо, не надо! — запротестовал Жутаев. — Особых дел у меня нет, и вообще ничего спешного. Пусть Дмитрий Гордеевич выздоравливает. До свидания, я пойду.

— Вы хоть фамилию свою скажите…

— Жутаев. Только вы, пожалуйста, не беспокойте Дмитрия Гордеевича. Ничего особенного… — И для большей убедительности добавил: — Я приходил просто так.

Борис снова пошел к мастерским, досадуя, что зря потерял вечер. «Теперь Сережка, наверно, заждался меня, глаз не спускает с ворот», — думал он, торопливо шагая по каменной мостовой.

Но Сережа был не один. Едва Жутаев успел выйти на улицу, Мазай окликнул Сережу:

— Эй, ударник, ты бы сплясал или спел, чем бездельничать, зря время тратить!

Сережа оглянулся вокруг — никого нет.

— Васька! Ты где?

— На вахте, там, где положено быть дежурному.

Мазай вышел из-за укрытия и встал у края площадки.

— Вот ты где притаился! Ловко! Мы с Борисом думали, что тебя и вовсе тут нет.

— Слышал я ваши разговоры.

Мазай сошел с площадки и сел напротив Сережи.

— А Борис пошел искать тебя.

— Ну, и пускай. — Делать нечего — плыви куда вздумается. Хочешь — по ветру, хочешь — бейдевинд. Не жалко.

— Слышал, как я тебя звал?

— Конечно, слышал. Не глухой.

— А почему не откликался?

— Нужно было. Секрет. Понятно?

— Ты бы хоть не выдумывал, людей не смешил!

— Сказать?

— Твое дело. Или, может, секрет не секретный?

— Ну ладно, брось придираться. Просто захотелось послушать, как закадычные друзья разговаривают. И все.

— Не послушать, а подслушать. Верно? Давай, давай! Ну, и что интересного услышал?

— Ничего. О том, что ты к Жутаеву в подручные собираешься, я и раньше знал.

— Ну, и знай себе на здоровье. Толстей да поправляйся, никто не позавидует. А я другое знаю: чтобы подслушивать, совесть не требуется.

— Ого! И еще что скажешь?

— У меня все. Давай ключ, в цех пойду. И так из-за тебя сколько времени угробили.

— Вот так здорово! Будто я кого за полу держал!

— А то не держал! Жутаев, наверно, по всему городу ходит, ищет.

Мазай поднялся и, наклонившись к Сереже, словно желая сообщить ему что-то по секрету, заговорил:

— Брось ты, Сережка, водиться с Жутаевым! Почти два года мы были вместе, дружили… Я думал, на всю жизнь у нас дружба закручена и никогда не пойдем в разные стороны. Я остался как штык, а ты — назад пятишься.

В голосе Мазая не было сейчас ни угроз, ни обычного бахвальства: Сережа уловил в нем только обиду и просьбу.

— Напрасно ты так думаешь. Я не пячусь. И не собираюсь пятиться. Тебе просто так кажется.

— Ты лучше не вертись. С Жутаевым водишься? Дружишь с ним?

— Водиться вожусь, а до дружбы, по-моему, далеко. Но товарищ он хороший.

— А чертежи не вместе чертили?

— Вместе. Ну и что же? Не только друзья вместе уроки учат.

— И к экзаменам будете вместе готовиться?

— Не знаю… может, и будем.

— Больше не с кем. Правда?

— А с кем же? С тобой? Или с Колей? Вы оба почти не занимаетесь. С вами подготовишься!

— Подготовимся. Тянем нормально. А больше тянуть — себе дороже станет.

— Я, дурак, раньше тоже так думал.

— А теперь что — поумнел?

— Вроде.

Мазай отошел от Сережи, сел на прежнее место и продолжал уже с пренебрежением:

— Пускай дураки потеют над экзаменами, а мы похохочем над ними. На кой мне нужны всякие технологии и другая премудрость! Формовать умею? Ясно. Хватит с меня! Пускай Жутаев мозги начиняет разными теориями, а я и так, без философий: ремесленное кончу — будьте здоровы, живите богато. Пойду на завод работать, там про меня совсем не то скажут, что здесь. Там не смотрят, у кого какая походка. Там ценят только работу. Мне на экзаменах пятерки не нужны: документы дайте об окончании ремесленного. И точка.

— Эту песню, Васька, я не первый раз слышу. И даже сам долго подтягивал ее за тобой. В общем, ты как хочешь, а я решил: кровь из носу, а экзамены сдам на пять. Окончу ремесленное и опять буду учиться. Сначала поступлю в вечернюю десятилетку, а потом — в институт.

— Слыхал, как ты Жутаю все это размазывал.

— А я ни от кого и не скрываю.

— Значит, в инженеры надумал?

— И буду инженером. Вот увидишь! Ты что смеешься?

— Смешинка в рот попала.

— И почему ты такой, Васька?

— Какой? Я обыкновенный.

— Нет. Тебе хочется все повернуть на свой лад, а оно не поворачивается. И злишься поэтому, смеешься над людьми. Разве не правда?

— Лучше смеяться, чем плакать. Я плакать еще не научился… Слезной фабрики у меня нет.

— Подожди… Вот ты сейчас говорил о своей мечте, как поступишь на завод, будешь работать. Я же не смеялся…

— Потому как не над чем.

— У тебя своя мечта, у меня своя. И в моей тоже смешного нет. Ты просто не можешь не задеть человека, не высмеять — одним словом, всех ставишь ниже себя.

— Слушаю я и не пойму: кто со мной разговаривает— инженер Жутаев или инженер Рудаков?

Можешь не подзуживать. Жутаев выйдет в инженеры. А я тоже не отстану.

— Липовые вы формовщики, если вас в цех не тянет. Еще ремесленное не кончили и в цехе не работали, а уже — в инжене-е-еры!

— Почему в цех не тянет? — удивился Сережа. — Да меня из цеха ничем не выкуришь. Я и учиться собираюсь, чтобы стать настоящим металлургом. Передовым. Таким, как Коробов в Магнитке. Его академиком все зовут. Я хочу так работать, чтобы знать все повадки металла, чтобы знать технологию и вообще всю теорию металлургии, как наш Соколовский. Ты вот не ходил на встречу с Коробовым, а зря. Понял бы, что без книг, без знаний хорошим металлургом не станешь. Ну ладно, Васька, об этом хватит! Открывай цех — работать пойду.

— Сережка!

— Ну?

— Скажи откровенно, раз и навсегда: ты мне друг? Только не виляй, а говори прямо.

— Вот чудак!

— Ты не «чуди», а говори.

— Ну, друг, — нехотя ответил Сережа.

— «Ну, друг»! — передразнил его Мазай. — Липа ты, а не друг! Настоящий друг вашим и нашим не кланяется.

— Кому это я кланяюсь?

— Кому? А Жутай?

— Что «Жутай»? Ты Борьку лучше оставь. Сам не ладишь с ним и хочешь, чтобы я тянулся за тобой. А я при чем? У меня своя голова на плечах.

— Понятно.

— Откровенно тебе говорю: к Жутаеву ты зря цепляешься, он, брат, парень стоящий. Ну давай открывай цех.

Сережа пошел к двери, но Мазай продолжал сидеть.

— Не торопись, успеешь, — насмешливо сказал он. — Все равно доброго слова не заработаешь. Сегодня вон как мастер хвалил Жутая, что придумал эти дополнительные часы. А тебя даже и не вспомнил…

— Не подзуживай, ничего не выйдет. Я работаю не ради похвалы, — прервал его Сережа.

— …О тебе Селезнев даже не заикнулся, — продолжал Мазай, будто не слышал Сережу. — Словно потонул ты — и крышка. А Жутаю, глядишь, к Первому мая премию дадут. Так на дураках умники и выезжают.

— А тебе что? — возмутился Сережа. — Самому ехать не на ком? Не на тебе выезжают, а на мне. Ну и помалкивай! Обо мне не беспокойся, я сам о себе подумаю.

— Давай плыви! Попутного ветра! Дурака жалеешь, а он еще нос от тебя воротит.

Сережа решил прекратить неприятный разговор, который начал уже переходить в ссору.

— Откроешь цех или нет?

— Нет, — невозмутимо ответил Мазай.

— Ты что же задумал? Сорвать? Ничего не выйдет, даю слово. Только себе навредишь.

Послышались торопливые шаги. Во двор мастерских вошел запыхавшийся Жутаев. Увидев Мазая, он обрадовался и заспешил к цеху.

— Ты, оказывается, здесь, а я бегаю повсюду, ищу тебя. Целый час пропал!

— Ничего не пропал. Сегодня воздух вон какой хороший — на пользу пойдет.

— Знаешь, Борис, — сказал Сережа, — когда мы пришли сюда и искали Ваську, он, оказывается, был здесь.

— Ну да!.. — недоверчиво протянул Жутаев.

— Даю слово. Ты только со двора — он и спустился с площадки. В общем, все назло делает. И ключ не дает.

— Как, то есть, не дает? Давай, Мазай, открывай цех!

Мазай деланно рассмеялся и заговорил слащавым голосом:

— И открыл бы… да нельзя. Душевно рад помочь товарищам, да ничего не получается. Ключ-то у мастера, а у меня нет такого приспособления, чтобы без ключа открывать.

— Не притворяйся, Васька, и не ври! У тебя ключ! — прикрикнул на него Сережа.

Его поддержал Жутаев:

— Конечно, у тебя. Дмитрий Гордеевич днем сам мне сказал, что ключ будет у тебя. Брось, Мазай, это плохие шутки.

Мазай вспылил:

— Ты меня не пугай — «плохие шутки»! Нету у меня для вас ключа. Надо— сбегай к мастеру и возьми.

Желая показать, что он больше не хочет разговаривать, Мазай, слегка посвистывая, начал подниматься на загрузочную площадку.

— Оставайтесь, ударнички! — насмешливо бросил он сверху.

Сережа наклонился к Жутаеву и зашептал:

— Борька, ключ у него. Я уверен! Понимаешь?

— И я так думаю! А Селезнев болен.

— Этого так, по-моему, оставлять нельзя. Если узнаем, что Васька действительно соврал, не дал ключа, пойдем к Батурину и расскажем все. Проучить надо. Верно?

— Что верно, то верно. А вот сейчас мы с тобой в дураках оказались.

— Давай прижмем его и обыщем, — предложил Сережа. — Вдвоем справимся, он даже и не пикнет. Давай?

Жутаев махнул рукой:

— Ну его, связываться! Придется сегодня уйти, а завтра наверстаем. Пошли.

— Стоп! — Сережа хлопнул по плечу Жутаева. — У меня новый план появился, вот слушай.

Он зашептал на ухо Жутаеву.

— Здорово! Пошли, — ответил Жутаев и первым направился к выходу.

С площадки вагранки послышался насмешливый голос Мазая:

— Что, спать пошли, ударники?

— Спать, — словно нехотя ответил Сережа и слегка толкнул локтем Жутаева.

Вскоре после их ухода во двор вышел Селезнев. Мазай сразу же узнал мастера, но, желая показать свою бдительность, окликнул:

— Кто идет?

— Свои, — ответил мастер. — Вы наверху, Мазай?

— Отсюда виднее, Дмитрий Гордеевич. И тепло здесь — вагранка до сих пор горячая.

Мастер поднялся к Мазаю:

— Никто не работает?

— Нет. Один скучаю, товарищ мастер.

— И не работали?

— Нет. Приходили Сережка Рудаков да Жутаев, потоптались во дворе и отшвартовались спать. Я еще посмеялся над ними: ударнички, мол, говорю, шума много, а дела нет.

— А не знаешь, зачем Жутаев прибегал ко мне?

— К вам? Нет, не знаю. Может, хотел сказать, что не будут работать вечером?

— Разве он говорил об этом?

— Как вам сказать, товарищ мастер… говорить не говорил, да оно и так видно, о чем человек думает. Если бы хотели работать, работали бы.

— Почему ты всегда говоришь о своих товарищах только плохое?

— Так я же правду говорю, товарищ мастер: приходили, посидели часок, побалагурили, начали позевывать и ушли. Сказали, что отправились спать.

— Любишь ты говорить о людях плохое, а хорошего стараешься не замечать. И все это потому, что ты очень завистливый.

— Напрасно вы, товарищ мастер, на меня…

— Не перебивай! Выслушай старшего, а потом говори, если тебе позволят. Хорошего в людях ты не любишь, потому что в самом мало хорошего. Я бы никому в пример тебя не поставил.

— Ну чем же я плохой, товарищ мастер? Или работать стал хуже? Или еще что?

— Нет, работаешь ты ничего. Но этого мало, чтобы быть хорошим, человеком, настоящим советским человеком.

— Я тоже не из-за границы приехал. И паспорт советский в милиции получил.

— Это еще не все. Своим поведением, отношением к людям ты больше похож на старую мастеровщину, чем на советского рабочего. Очень много ты думаешь о себе и совсем мало о других. Не в ту сторону идешь, не туда, куда идти нужно, Василий Мазай.

Вдруг от окон литейки протянулись по двору широкие полосы света. Увидев их, Селезнев подошел к краю площадки — литейка была освещена. Это удивило мастера:

— Мазай, кто в цехе?

— Никого нет.

— А свет кто зажег?

— Где?

Мазай бросился к краю площадки и, увидев свет в окнах, оторопел.

— Горит, — прошептал он.

— Кто же там?

— Не знаю, товарищ мастер, — растерянно ответил Мазай. Потом он встряхнулся и, будто очнувшись, воскликнул: — Так я же никого не пускал туда! Ключ у меня, вот он!

Мазай достал из кармана ключ, показал его мастеру и опрометью бросился вниз по лестнице; следом за ним торопился Селезнев. Мазай отпер замок, потянул дверь на себя — она не открывалась.

— Товарищ мастер, изнутри заперто… Эй, кто в цеху, откройте! — грозно закричал Мазай.

Но в цехе было тихо и дверь не открывалась. Тогда Селезнев подошел к окну, заглянул в него и постучал по стеклу:

— Ребята, откройте! Это я, Селезнев!

Дверь тут же распахнулась, и в освещенном ее проеме появились Жутаев и Сережа.

— Дмитрий Гордеевич, зачем вы пришли, вы же болеете…

— Погоди, Жутаев, об этом потом. Лучше скажи, как вы в цех попали, дверь-то заперта!

— Через вентиляционную трубу, — объяснил Жутаев.

— Мы, как ангелы, товарищ мастер, сверху спустились! — весело сказал Сережа.

— А почему через вентилятор? — удивился Селезнев.

— Дверь была заперта, Дмитрий Гордеевич.

— Надо было взять у Мазая ключ.

— Значит, ключ был у него? — спросил Жутаев.

— У него.

— Он… не дал. Сказал, что нет у него ключа. Мы просили с Борисом.

— Как же могло случиться, Мазай, что вы решили сорвать большое дело, подвести своих товарищей? Говорите! — потребовал мастер.

Освещенный ярким снопом света, подавшись в раскрытую дверь, Мазай вертел в руках ключ и молчал.

По расписанию подгруппа Мазая работала на формовке в первую смену.

Идя в цех, Мазай предполагал, что разговоры о вчерашнем случае не прекратятся весь день, но никто — ни мастер, ни Борис, ни Сережа, никто другой из ребят ничем не напомнили Мазаю о неприятном происшествии. Это вызвало у Мазая тревогу. После долгого раздумья он пришел к выводу, что непонятное молчание можно объяснить двумя причинами: или на его поступок не обратили внимания, или, наоборот, мастер сообщил обо всем Колесову и теперь нужно ждать вызова к директору. А такого финала Мазаю никак не хотелось.

Мысленно Васька ругал себя, но не за скрытие ключа, а за то, что так легко «поймался на удочку»: поверил Жутаеву и Сережке, будто они уходят спать, не проследил, куда они пошли со двора, и дал им возможность «околпачить» его. Ругал он себя и за то, что не сумел вывернуться перед Селезневым и своим дурацким молчанием признал вину. Чтобы хоть немного выгородить себя, он решил вечером пойти вместе с Жутаевым работать за Олю. «А если будут придираться, — думал он, — то скажу: ключа, мол, не дал потому, что хотел подшутить. И все».

После обеда, взяв гитару, Мазай, пошел в красный уголок. На пути его встретил Васька Жабин.

— Тезка, привет! — крикнул он и торопливо сунул Мазаю руку. — Я к тебе бегу.

— А я в красный уголок.

— Правильно, не поддавайся! Делай вид, что и не замечаешь! А потасовочку — клянусь, тезка, нашей дружбой! — мы вместе им устроим. Положись на меня. Будут, гадюки, помнить! — Жабин погрозил кому-то кулаками.

Мазай не мог понять, о чем говорит Жабин.

— Какая там еще потасовочка? Чего ты мелешь?

— Тезка! Дорогуша! Ну, просто родительская головомойка для воспитания. Устроим, будь уверен! Ты только скажи: есть у тебя предположение, кто это накапал?

— Куда накапал? У тебя с головой всё в порядке?

— Вроде как норма. А что?

— Не похоже. Какой-то бред сивой кобылы.

Тут Жабина осенила догадка:

— Тезка, ты заходил сегодня в красный уголок?

— Нет. Только иду.

— А-а-а! — с сожалением протянул Жабин. — Тогда все понятно. Пострадавший узнает последним. — Он вцепился в руку Мазая и, не скрывая озлобления, зашептал: — В училищном «Крокодиле» тебя так пропесочили, такое клеймо на тебя поставили, что веришь, Вася, у меня и то сердце трепыхается. Там такое наврали… узнать надо, кто это специализируется, и как следует сделать выводы: критиковать критикуй, а за вранье…

— О чем пишут? — прервал его Мазай

— Пошли, сам прочитаешь.

Мазай быстро зашагал к красному уголку. За ним, еле поспевая, торопился Жабин.

— И знаешь, тезка, есть такие дураки, что верят и ругают тебя напропалую. А я горой стою, всем заявляю: головы поотрываю тем, кто будет капать на Мазая.

В красном уголке ребята толпились у витрины с сатирико-юмористическим листком «Крокодил».

— Эй, друзья! — крикнул Жабин. — Пропустите пострадавшего! Пошли, Вася, поближе.

— Ты не слишком обо мне старайся, я не больной и сам проберусь, — недовольно буркнул Мазай, сбросил со своего плеча руку Жабина и начал проталкиваться.

Его молча пропустили к витрине. Разговоры примолкли. Ребята внимательно следили за Мазаем.

В рамке за стеклом висел свежий номер листка. В нем была всего одна статья с четко выписанным заголовком «Зазнавшийся староста». В конце листка пестрело несколько акварельных рисунков. Мазай сразу же заметил, что в центре каждого рисунка изображен человек в полосатой тельняшке, с татуировкой на руках. Не прочитав еще ни слова, по одним лишь рисункам, он понял, о ком написана статья, и хотел было тут же уйти, не читая. Но ноги не двигались с места, голова стала тяжелой-тяжелой. Мазаю показалось, что вот-вот она перетянет в сторону и он упадет на пол. Васька крепился, старался устоять на месте, ему хотелось, чтобы окружающие не заметили этой слабости, но скрыть ее было почти невозможно.

— Ты, тезка, спокойнее, — будто откуда-то издали донесся до Мазая голос Жабина. — Прочитай просто для сведения, чтобы знал, как люди врать умеют. А разговор с этими писателями мы можем и без тебя устроить. Вишь ты, прозаики нашлись, Львы Толстые…

Мазай начал читать… «Долго Мазая считали хорошим старостой, хвалили его везде и захвалили… Вовремя не указали ему на недостатки, он оторвался от товарищей, зазнался, превратился в эгоиста, стал думать только о себе, о своих личных интересах…» Взгляд Мазая скользил, прыгал по строкам. Васька не вникал в смысл отдельных слов и потому не все понимал. Наконец он дошел до того места, где рассказывалось о вчерашнем случае с ключом…

Пока Мазай читал, Жабин, колотя себя кулаками в грудь, уже многим ребятам успел рассказать, что Мазай не только не обижал Ольгу Писаренко, но всегда брал ее под защиту и любому ее обидчику готов был посчитать ребра. И сам Жабин однажды был свидетелем, как Мазай чуть не всыпал одному голубчику.

— Тезка! — закричал он, увидев, что Мазай прочитал статью. — Скажи: вранье? По злобе на тебя написали. Верно? Есть на свете такие черные вороны! Заклевать человека могут.

Все ждали ответа Мазая…

— Ты чего же молчишь, Васька? Говори!

Мазай не мог не узнать голоса. Он обернулся и почти рядом с собой увидел Сережу.

— Вот кто написал!.. И Жутаев! — сказал Васька, обращаясь к Жабину. — Вдвоем они!

— Правильно. А раз угадал — скрывать не буду. Статью написали мы с Борисом.

— Эх, вы! Друзьями называетесь! — крикнул Жабин и притиснулся поближе к Сергею. — Человек ремесленное заканчивает, а вы его на все училище опозорили. Думаешь, такие дела бесплатно проходят?

— Ты, Жабин, руками не размахивай, я их и придержать могу, — сказал Гена Широков и положил на плечо Жабина широченную ладонь. — Маленько успокойся.

— Напрасно, Жабин, горячишься, — сказал Сережа. — Не мы его опозорили — он сам себя опозорил. Скажи, Васька… по совести скажи, разве здесь неправда написана про вчерашний вечер? Хоть одно слово здесь прибавили? По совести…

— Говори, тезка, не бойся!

Мазай ничего не ответил и, грубо растолкав ребят, стремительно вышел из комнаты.

— Ему говорить нечего, — сказал кто-то из ребят. — Хорош дружок у Ольги Писаренко!

Колесов внимательно со всех сторон осмотрел Бакланова, одетого в новый форменный костюм:

— Хорошо сидит! А ну, пройдитесь по комнате… Да не стесняйтесь, Бакланов, вы сегодня выступаете перед лучшими людьми города и области, нужно культурно выглядеть. Пройдитесь, пройдитесь!

Егор сделал несколько шагов в угол и обратно.

— За костюм можно не беспокоиться, а вот с ботинками нехорошо получается— чересчур скрипят. Вы еще за кулисами будете, а в зале уже услышат башмачную музыку. Так нельзя.

— Это я позабыл, товарищ директор: встал на всю ступню — они и заскрипели. А если ступать только на носок — ничего. Чуть-чуть скрипнут — другой и не услышит. Вот смотрите.

Егор снова прошелся по комнате, осторожно ступая на носок.

— Да, сейчас другое дело. Только, Бакланов, не забудьте об этом, выходя на сцену. И еще вот что: вихор на макушке пригладьте, а то космы поднимаются вверх, как кивер.

— Я его состригу, товарищ директор…

— Зачем же? Примочить немного нужно.

— Мочил — не помогает.

— Раз не поможет, другой, а там, глядишь, будет все как следует. Садитесь, Бакланов. Не смущайтесь, вас же приглашают — садитесь.

Колесов сел не на своем обычном месте — за столом, а у стола и показал Егору на стул рядом с собой.

— Ну как, вы довольны, что сегодня выступаете в концерте?

— Вроде доволен… — нерешительно ответил Егор и тут же сознался: — Только как-то страшно. Будто дрожь прошибает. Вот когда комиссии из дома творчества еще не было, я думал: а ну как не пропустят меня, что я буду говорить в училище? Ходил, ходил на занятия, а потом на репетиции— и все зря. А вот как сказали на комиссии, что мой номер прошел, сразу боязно стало… Вроде бы и надо выступать, а страшно.

— А вы не бойтесь, Бакланов, ведь все-таки ничего страшного здесь нет. Многие позавидовать могут.

— Я, товарищ директор, боюсь, как бы не сбиться. Петь нужно под пианино, а я еще не привык к нему: а вдруг вперед уйду или отстану? Что тогда будет? Вот почему мне и страшно.

— Главное здесь, как мне кажется, не растеряться и быть внимательным. Конечно, имеет значение и то, что вы будете выступать первый раз. Я, например, никогда не забуду свое первое выступление на районной комсомольской конференции. Был я тогда всего на год старше вас. Выбрали меня товарищи и наказ дали выступить, покритиковать райком комсомола. Наказ товарищей — серьезный наказ. Стал я готовиться. Написал свое выступление. И так мне хотелось, чтоб поскорее пришла конференция, такое было желание выступить, словно голодному человеку есть. Но вот пришла конференция, начались прения. Нужно записываться на выступления, а я никак не решусь. Передал записку, а сам все думаю: может, очередь до меня не дойдет, прения закончатся. Но выступать пришлось. Когда шел на трибуну, по спине дрожь прокатывалась. Ничего, сошло. Даже хлопали. Сильно я тогда поволновался. А если сказать вам, Бакланов, откровенно: человек всегда волнуется перед выступлением— пусть до этого он поднимался на трибуну или выходил на сцену сотню раз. Волнение — дело обычное, только одни умеют скрыть его, а другие теряются и делают глупости. Надо с малолетства привыкать управлять своими чувствами, подчинять их рассудку и воле.

Егор слушал директора не отрывая глаз. Он привык видеть Колесова строгим, требовательным, даже суровым. Сейчас же его лицо было добрым, озабоченным, а говорил он с Егором просто и задушевно, как хороший товарищ.

— Вот мне и хотелось вам сказать — не теряйтесь. Все обойдется и будет хорошо.

— Постараюсь, товарищ директор.

Колесов поднялся, положил руки на плечи Егора:

— Ну что ж, Бакланов, идите. Желаю вам большого, настоящего успеха!

— Спасибо, товарищ директор.

— Идите побродите немного по городу, постарайтесь отвлечься от мыслей о концерте. Почему не пойти, например, на набережную, посмотреть, как выглядит Урал, не осел ли лед на реке… Сегодня день прекрасный, а вечер и того лучше… Да-да, чуть не забыл: когда будете выходить на сцену, вспомните, что все наше училище ждет, волнуется за вас и желает вам большой, настоящей удачи.

Борис, Сережа и Коля еще с утра условились проводить вечером Егора до драмтеатра. Они уговаривали и Мазая, но он отказался, сославшись па занятость. Впрочем, никто ему не поверил, поняли, что он просто не хочет.

С того дня как Мазая «пропесочили в «Крокодиле», он подчеркнуто сторонился товарищей, разговаривал лишь при крайней необходимости, а в комнату в иные дни приходил только ночевать. Он повсюду говорил, что «продернули» его неправильно, что подвели «друзья», с которыми он хотел просто пошутить, а они и рады были придраться к случаю. Его выслушивали, не верили и начинали подшучивать. Мазай злился и пытался заводить ссору. Раньше в подгруппе Мазая его слово было законом, а в последние дни Ваську слушались неохотно, ребята старались обойтись без его вмешательства. Раньше Васька Мазай всегда был среди ребят, всегда был заводилой, а теперь нередко оставался один. Он делал вид, что не интересуется товарищами по учебе, по бывало и так, что ему хотелось раствориться в коллективе, работать как все, смеяться как все и дружить как псе.

Вот и сейчас Коля, Борис и Сережа, ожидая Егора, прихорашивались, оглядывали костюмы друг друга, а Мазай одиноко сидел у окна и медленно водил пальцами по струнам гитары. Его задумчивые, широко открытые глаза уставились в одну точку. Струны Мазай перебирал по привычке, даже не зная, какую мелодию играет.

Жутаев то и дело посматривал па Мазая. Он понимал, что у того настроение далеко не праздничное… Поманив пальцем Сережу, Жутаев вышел в коридор:

— Давай позовем с собой Ваську.

— А его разве не звали? Ведь отказался.

— Нет, Сережка, так нельзя. Язык у нас не отвалится, если скажем еще раз.

— Нравится — упражняйся, а я звать Мазая больше не буду. Я знаю, тебе жалко, что мы уйдем, а он один останется. Ну и пусть! Не мы в этом виноваты, а он. Пусть подумает — может, что-нибудь поймет.

— Я все же позову.

На предложение Жутаева пойти в город Мазай ничего не ответил, словно и не слышал.

— Васька, ты почему молчишь? Пойдем, говорю, в город. Если сводку нужно составить, за праздники успеешь. Необязательно сейчас. Пойдем! Слышишь?

— Не глухой, слышу. Собрались? И топайте. А мне без вас лучше. Просторнее, и воздух чище.

— Ну и оставайся. Черт с тобой! — не выдержал Сережа. — Его зовут как человека, а он грубит.

Дело не обошлось бы без новой ссоры, но в коридоре послышался скрип ботинок, и в комнату вошел разряженный, немного взволнованный Егор.

— Ты что так долго? — спросил Борис. — Мы совсем заждались.

— О чем говорили? — поинтересовался Сережа.

— Пошли! Дорогой расскажу… Хороший он, ребята, человек!

— Кто? — спросил Сережа.

— Наш Иван Захарович, — негромко ответил Егор.

Мазай незаметно, искоса поглядывал на них. Ему не хотелось оставаться одному, он тоже пошел бы, но… он же сам отказался идти. Ребята вышли. Мазай был недоволен собой и жалел, что покапризничал, когда его приглашали второй раз. Если бы они еще раз…

Последним выходил Епифанов.

— Коля! — окликнул его Мазай.

— Что тебе, Васька?

— Да так… Значит, тоже идешь?

— Иду. А что?

— Так. Ничего. Иди, иди.

У Васьки была слабая надежда, что Коля пригласит его с собой — тогда бы он не стал больше отказываться, но Коля не догадался и ушел.

Мазай в два прыжка очутился у порога и выглянул в коридор. Там уже никого не было. Он хлопнул дверью и вернулся в комнату. Тут на глаза ему попалась гитара. Он обеими руками схватил гитару за гриф, размахнулся и изо всех сил ударил ею о спинку кровати.

В просторную комнату за сценой театра, где участники самодеятельности ожидали очереди, вошел конферансье:

— Бакланов, па выход.

Егор держал в руках программу, он знал, что сейчас его позовут, по, когда услышал слова конферансье, вдруг почувствовал, что сердце стало биться редкими, сильными толчками; они отдавались в висках, в ушах и по всему телу, а в голове появился шум, сквозь который слышался мелодичный звук, словно издали доносилась своеобразная музыка бубенцов.

Увидев, что Егор идет, слегка пошатываясь, многое видавший на своем веку конферансье сразу же понял, в чем дело, хлопнул Егора по плечу и, стараясь подбодрить его, бойко заговорил:

— О, да вы совсем молодцом выглядите! Будто не первый, а тысячу первый раз идете на сцену. И правильно делаете: бояться совсем нечего. Шагайте за мной, дорогой юноша!

Когда пришли за кулисы, закончился очередной помер программы. Со сцены вышли две девушки, исполнявшие фронтовые частушки, и старушка аккомпаниаторша. Она же должна была аккомпанировать и Бакланову. Старушка подошла к Егору и, погладив его тонкими, длинными пальцами по рукаву, сказала:

— Сейчас вы? Крепитесь, все будет хорошо. Пойте, как вчера па репетиции, свободно, не привязывайте себя к роялю, а рояль вас не подведет… Тихо! Объявляют.

Шум аплодисментов смолк, и в наступившей тишине до Егора донесся звонкий голос конферансье:

— Следующий номер нашей концертной программы — сольное пение! Выступает ученик третьего ремесленного училища города Чкалова Егор Бакланов. У рояля — пианистка Высоцкая. «Песня о Родине», музыка Иванова, слова Сорокина.

— Идите! — Пианистка подтолкнула Егора вперед.

Когда Егор вышел на сцену, в глаза ударил такой яркий свет, что он зажмурился и остановился.

— Дальше, идите дальше, — услышал он чуть уловимый шепот пианистки.

Егор сделал еще несколько шагов и встал немного поодаль от рояля. Отовсюду били яркие прожекторы — и снизу, и сверху, и с боков, — они слепили глаза, и Егор не мог смотреть. В зрительном зале было темно и тихо.

Раздался первый, условный аккорд рояля, который значил для Егора, что нужно приготовиться. За ним второй — и Егор запел. Ему мешали руки, он никак не мог найти им место и оттого волновался, почти не слушал музыку и не всегда попадал в лад с роялем. Вдруг Егор вспомнил совет своего доброго шефа Нефедова и положил обе руки на ремень гимнастерки.

Неловкость пропала, Егор запел увереннее. Глаза немного освоились со светом, и он уже не жмурился, но все еще не мог заставить себя петь во всю силу голоса. В общем, пропел он неплохо, и в зале зааплодировали.

— Сейчас Егор Бакланов исполнит фронтовую лирическую песню «Жди меня». Слова Константина Симонова, музыка местного композитора Рыбакина! — объявил конферансье.

тихо и задумчиво запел Егор. Нравилась ему эта песня, выученная им после возвращения в Чкалов. Нравилась своей простотой, грустной мелодией, а больше любил Егор ее из-за слов и, когда начинал петь, видел Платов-ку, свой дом, мать, которую недавно так обидел, а рядом вырисовывался образ Катюши… Егору казалось, будто этой песней он разговаривает с дорогими людьми, которые сейчас далеко от него.

Бакланов пел проникновенно. Взволнованный его голос затихал, становился чуть слышным, то вдруг набирался силы, звучал твердо и уверенно, взмывал в высоту, заполняя весь огромный зал театра. А там стояла такая тишина, будто он был пустой. Егор шагнул вперед и, весь подавшись к зрительному залу, пропел последние слова песни:

В последних тактах голос Егора перешел на высокие ноты, и было страшно, что вот-вот он оборвется. Но голос не оборвался, а начал чуть заметно затихать, словно гаснуть, и казалось, что не Егор поет, а эхо разносит чуть слышные, дрожащие звуки. Наконец затихли и они.

Забыв поклониться, Егор пошел со сцены. Пока он не скрылся за кулисами, в зале было тихо. И вдруг, словно по команде, загремели аплодисменты… Егор не мог сообразить, что и как ему делать дальше. Смущенно улыбаясь, он смотрел на пианистку.

— Идите! Быстрее! — шепнул конферансье.

— Пойдемте, Гора, — так же шепотом сказала пианистка и, взяв за руку, вывела Егора на сцену.

Они выходили несколько раз, а аплодисменты не смолкали и бушевали все сильнее.

— Вам придется еще что-нибудь спеть. Сможете? Быстрее говорите! Слышите, как вызывают?

— Спеть можно, только я не подлажу под пианино… мало репетировал. Вот если бы гармонь, то я сам себе наиграл бы.

— «Степь да степь кругом». Вы хорошо ее исполняете, — предложила пианистка. — Спойте! А гармонь здесь есть… Правильно, товарищ конферансье?

— Конечно! Я сейчас!

И вот уже Егор стоит у выхода на сцену с гармошкой в руках, а конферансье объявляет:

— Русская народная песня «Степь да степь кругом»! Исполняет Егор Бакланов, он же и аккомпанирует себе на гармони.

Снова раздались аплодисменты.

— У вас, Гора, сегодня первый и хороший успех. Желаю, чтоб он был не последним. Идите. Желаю удачи! — сказала пианистка и материнским, ласковым взглядом проводила Егора на сцену.

Оля лежала в небольшой палате на две койки. Вчера вторую больную выписали, и Оля осталась одна. В просьбе, чтобы выписали и ее, лечащий врач отказал: нужно полежать еще два-три дня.

Сегодня утром Олю разбудила дежурная санитарка и поздравила с Первым мая. Оля попросила включить репродуктор, с неохотой позавтракала и, улегшись поудобнее, стала слушать первомайскую праздничную передачу.

Был на диво солнечный день. Лучи сквозь открытое окно проникали в комнату, отчего она казалась еще светлее и чище. Откуда-то доносились неясные звуки духового оркестра, шум людского говора, детские песни. Но Оля не вслушивалась в эти неясные шумы, она безотрывно смотрела на репродуктор, словно на интересного собеседника, и ловила каждое слово. Диктор говорил в приподнятом, праздничном тоне. Он рассказывал, как сейчас выглядит город, как украшены его улицы, фасады домов, площади:

«Всюду слышатся звуки оркестров, песни и смех. Веселье и радость царят в городе. Да и как не веселиться! Нынешний Первомай особенный! Наша армия уже в Берлине, она добивает банды фашистских захватчиков. Близок день победы! Идет на нашу улицу праздник!»

И едва смолк ликующий голос диктора, как из репродуктора хлынули звуки духового оркестра.

Оля не заметила, как в окне появился Сережа. Он внимательно оглядел комнату и, вдруг увидев Олю, приветливо заулыбался:

— Оля, это ты? Здорово!

Оля вздрогнула от неожиданности, радостно всплеснула руками и зачастила:

— Сережка? Сережа! Заходи сюда! Ну, заходи же!

Но он изобразил на своем лице испуг и отрицательно замахал рукой:

— Что ты, что ты, Оля! Нельзя мне, я знамя в училище несу с демонстрации. Обязан доставить в целости и сохранности. Отнесу и приду. И все придут. Клянусь! Вон девчонки уже на ваше крыльцо поднимаются. — Он достал из кармана пакетик, посмотрел, хорошо ли он закрыт, и крикнул: — Оля, держи конфеты! Лови!

Оля растерялась, хотела сказать «не надо», но, увидев, что Сережа поднял для броска руку, крикнула:

— Не кидай! Я не поймаю.

Сережа опустил руку, взглянул направо, налево и одним прыжком очутился в палате.

— Что ты делаешь! Что ты делаешь! Сумасшедший! Нельзя через окно! — зашикала на него Оля, но она не только не сердилась, но даже была довольна.

— На! Это тебе сейчас полезно. — Он положил на тумбочку пакетик.

— Не надо… зачем ты… возьми обратно, нам тут дают, — запротестовала Оля.

Она прекрасно понимала, чего стоит Сереже этот пакетик. Конфеты давали в столовой к чаю, и Сережа, может, несколько дней не пил чая, копил конфеты, чтобы принести их Оле.

— Возьми, я тебе говорю! — настаивала Оля. Она протянула ему пакетик, но, увидев, что Сережа обиделся, опустила руку и заговорила о другом — Эх вы, друзья! За последние дни никто и носа не показывал, будто я одна осталась на всем свете. Каждый день ждала, ждала, а вас — никого. К другим приходят, а ко мне нет. Знаешь, как обидно?

— Ты не сердись, Оля, ведь мы же работали, как черти… и днем и ночью.

— А почему ночью работали? — удивилась Оля. — Какие-нибудь новые порядки в училище?

— Нет, почему? — Сергей смутился, но вывернулся — Это я для красноречия так сказал. Но вообще, ей-богу, некогда было. А все равно мы с Жутаевым два дня назад приходили к тебе — не пустили. Зато сегодня надоедим! Ну, Ольга, я помчался! — Сергей легко выпрыгнул из окна, словно испарился.

Оля не успела опомниться от неожиданного исчезновения Сергея, как распахнулась дверь, и в палату вошли возбужденные Наташа и Надя.

Всегда медлительная и уравновешенная Наташа, едва переступила порог, стремительно бросилась к Оле.

От Наташи не отставала и Надя. А Оля приподнялась на койке, протянула подругам руки. И Наташа и Надя начали обнимать ее, гладить ее руки, волосы. Когда первый порыв радости прошел, Наташа расхохоталась:

— Ведь мы даже не поздоровались!

— Ну и ладно, не это главное, — возразила Надя.

— Оля! Оленька! Соскучилась я по тебе, сказать нельзя! — ласково глядя на подругу, сказала Наташа и снова обняла ее.

— Какая ты белая! — изумилась Надя. — Даже вроде как похудела. Честное слово.

— А то разве не похудеешь! Истосковалась. Ведь никто за последние дни… ну, никто не наведался! Про мальчишек я не говорю, а вы-то, девчонки?

— Виноваты, Олечка, — взмолилась Наташа, — очень виноваты, даже спорить не стоит. Но ты не думай, что забыли. У нас с Надей только и разговора, что о тебе, а зайти времени нет. Перед праздником даже минутки не было свободной. Просто дышать некогда!

— А в больнице порядки какие-то странные, — возмутилась Надя, — пускают в те часы, когда мы заняты, а когда свободны — и близко не подходи.

— Перед праздником столько работы накопилось, — продолжала докладывать Наташа, — даже не упомнить всего: и первомайская вахта, и постирать надо, и в общежитии по-праздничному убрать, и подготовка к экзаменам.

Надя вдруг театрально всплеснула руками, схватила с табурета брошенные ею и Наташей узелки и протянула их Оле:

— Мы совсем с тобой, Наташка, ошалели: принесли гостинцы и забыли. Оля, это тебе от нас с Наташей. Наша стряпня! Получилось!

Наташа перехватила узелки.

— В тумбочку положим, ладно? — спросила она и, не дождавшись ответа Оли, сунула оба узелка в тумбочку. Тут пироги. Самодельные. Мы на кухне их состряпали. В столовой. Повариха узнала, что тебе в больницу, помогать взялась. — Наташа неожиданно заливисто рассмеялась. — Мы и на демонстрацию ходили с этими узелками! Решили, как пройдем мимо трибуны, — тут же и занесем.

Услышав о демонстрации, Надя вдруг преобразилась. Она чуть полузакрыла глаза и, приложив левую руку к груди, восторженно произнесла:

— Эх, Оля, какая была демонстрация! — И, молниеносно изменив позу, она заговорила горячо и взволнованно: — А наше училище прошло лучше всех! Когда шли мимо трибуны у Дома советов, нам закричали: «Третьему ремесленному училищу первомайский привет!» Понимаешь, Оля? Ни одному училищу не кричали, только нам!

Усадив девочек, Оля попросила рассказать, что в училище нового. И новости посыпались одна за другой.

— О Бакланове ты ничего не знаешь? — спросила Надя.

— Нет. А что?

— У него кошмарный успех, небывалый успех! Вообще Бакланов — герой концерта… Говорят, у него такой талант, что он со временем самому Козловскому не уступит. Я завидую. Не хочу, а завидую. Даю слово.

— Надя, я ничего не понимаю! — взмолилась Оля.

— Подожди, Надя, я все по порядку, а то ты своими восторгами сбить с толку можешь, — вмешалась Наташа. — Ты знаешь, Оля, что Бакланов начал ходить в музыкальное училище? Ну вот. Там с ним занимались хорошие учителя. В общем, вчера в драмтеатре был праздничный концерт самодеятельности. Выступал и Бакланов. Он так, говорят, спел, что стены дрожали от аплодисментов. Понимаешь, Оля?! Наших ребят там никого не было, а директор и Батурин рассказывают, что Егора несколько раз вызывали на сцену и никому так не хлопали, как ему.

— Вот какой у него успех! — не выдержала Надя. — Ему обязательно нужно в артисты. Ты понимаешь, Оля, а я даже не подозревала, что у него талант.

Порадовавшись успехам Бакланова, Оля спросила, не знают ли девушки, как дела в ее подгруппе.

— А я знала, что ты об этом спросишь, — улыбнулась Наташа, — и нарочно обо всем расспросила. Ваша подгруппа так и осталась на первом месте. А Мазай догнал Жутаева, и оба теперь на первом месте. Первое и второе поделили…

— А по теории, — вмешалась Надя, — говорят, что

Сережка стал отвечать — просто блеск. Не хуже Жутаева. Да-да! Все в один голос говорят. Вот какие дела.

— Надя, давай все по порядку. На третьем месте в цеху…

— Подожди, Наташа! — прервала ее Надя. — Угадай, Ольга, кто на третьем месте в вашей группе? Только повнимательнее подумай! Ни за что не угадаешь!

— Сережа?

— Нет!

— Коля?

— Нет, не Коля.

— Неужели Бакланов?

— Нет, нет и нет! — нараспев проговорила Надя. Она поднялась с табурета, встала в артистическую позу и произнесла торжественно, как это могла сделать только одна она: — Ольга Ивановна Писаренко!

— Правильно, Оля: на третьем месте ты, — подтвердила Наташа. — Да-да, ты!

Оля взглянула на подруг. Не сговорились ли они ее разыграть?

— Вы шутите, девочки…

— Правда! Честное слово, правда! — попыталась убедить ее Надя. — Да ты не сомневайся!

— Но я… я же не работала. Это вы напутали…

— Нет, нет, не напутали! — запротестовала Надя. — Мы тебе расскажем, в чем дело. Все подробно расскажем. — Она наклонилась к Оле и с таинственным видом зашептала: — Мальчишки договорились с мастером. Вечером приходили в цех и работали за тебя. И место за тобой удержали, и, что ты должна была для фронта выдать, все сделали. Понятно? Ведь ты за Мазаем шла? И сейчас так.

Оля слушала Надю, и ей казалось, что глаза застилает туман.

— Девочки, неужто это правда? А? — шепотом спросила Оля. Нижняя губа чуть дрогнула.

— Тебя, как видишь, кавалеры не забыли, выручили, — снова приняв театральную позу, сказала Надя.

Но Наташа ее резко оборвала:

— Глупо, Надя! Кавалеры! Да разве это кавалеры? Так только родные могут сделать. Лучшие друзья! Тоже сказала — «кавалеры»! Ваши мальчишки, Оля…

Но Наташа так и не досказала о мальчишках.

— Оля! — воскликнула Надя. — Ты плачешь? Из-за меня? Да? Я же не думала обидеть, шутя сказала.

И снова ее упрекнула Наташа:

— Скажешь, а потом «шутя»!

А Надя уже держала руку Оли, гладила и упрашивала:

— Не сердись, Оля! Ладно? Не будешь?

Оля не плакала. Она улыбалась, и в ее глазах светилась радость. По щекам катились слезы, но она не замечала их.

— Да я, девочки… и не плачу. И ничего я не обиделась. Это я и сама не знаю, что такое. Мне так сейчас хорошо, мне так хорошо! Я не тому радуюсь, что на третьем месте, а что у меня хорошие товарищи, что кругом живут такие хорошие люди. Ой, как хорошо жить, девочки, как хорошо жить! Ведь правда хорошо? А мальчишки наши — они такие замечательные! И Жутаев, и Мазай, и Рудаков…

— Оля! — строго прервала ее Наташа. — Ты опять палку перегнула. При чем здесь Мазай? Не все ребята одинаковы. Я всегда буду против таких, как ваш хваленый Мазай…

Раздался скрип двери, и Наташа замолчала. В комнату вошел… Мазай. Из-под белого халата виднелся расстегнутый воротник форменки и кусочек «морской души». Мазай не разобрал, что говорила Наташа, но фамилию свою услышал отчетливо.

— Кажется, у вас Мазай в зубах завяз? — недовольно проворчал он. — И что за оказия: куда ни повернись — везде девчонки. Сколько вас развелось? Сюда торопился, первым из столовой выбежал, а они тут — опередили.

— Ты в столовую торопился, а мы к Оле, — сказала Надя.

— Значит, еще не обедали? Там такой сегодня обед! Одним словом, праздничный. Идите, а то опоздаете.

— Успеем, — спокойно возразила Наташа, — наш обед никуда не денется.

Сказав, что уже обедал, Мазай соврал. После демонстрации вся группа направилась в столовую, а он пошел в больницу. Васька знал, что многие ребята-формовщики собираются навестить Олю, и решил всех опередить. Он не хотел, чтобы об училищных новостях Оля узнала от кого-то другого. Мазай был уверен, что, если ей расскажут всю правду об истории с ключом, она перестанет с ним дружить и он потеряет ее, как потерял Сережку и Колю. Он сам хотел рассказать ей обо всем, но рассказать по-своему, чтобы подорвать доверие к рассказам других.

Увидев в палате Наташу и Надю, Мазай был раздосадован: не придется, «видимо, поговорить с Олей наедине. И он заговорил об обеде, чтобы ускорить уход девушек.

Во время короткого разговора Мазая с девушками Оля не сводила с Васьки восторженного взгляда.

— Вася, — позвала она, — иди сюда, ближе.

Мазай неторопливо подошел к койке и чуть толкнул плечом сидевшую на табуретке Наташу:

— Ну-ка, дай место старшему! Расселась, как в парке.

Наташа возмущенно передернула плечами, но встала, не сказав ни слова. Мазай сел, протянул Оле руку:

— Здорово, Ольга!

Оля задержала его руку в своей и полушепотом сказала:

— Спасибо тебе, Вася. И ребятам спасибо.

Мазай почувствовал неловкость и решил свести разговор к шутке:

— Чудной народ! Я ее, можно сказать, на мель посадил, а она — «спасибо»! Не за что.

Оля прищурила глаза и погрозила Мазаю пальцем:

— Не хитри, не хитри, Васька! Я все знаю, товарищ староста. Слухом земля полнится.

По лицу Мазая начал разливаться густой румянец:

— Чего знаешь? Знать совсем нечего.

Как ему хотелось сейчас, чтобы Наташа и Надя немедленно ушли! Чтобы никто не присутствовал при этом разговоре, который пока ничего хорошего для Мазая не сулил. Но беда: девушки стояли и настороженно слушали.

— А работал на мою долю кто? Кто вечерами ходил в цех?

— Брось об этом! Пустяки.

Наташа решительно шагнула к Мазаю:

— Нет, не пустяки! Ты, Оля, ничего еще не знаешь, а благодаришь его. Предложил работать за тебя вовсе не Мазай, а Жутаев. А Мазай не соглашался, возражал; говорят, хотел что-то другое придумать, да так и не придумал. Работали за тебя Жутаев, Сережка, Бакланов и еще кто-то. Мазай сначала и сам не ходил и им вредил. Вот что! Потом уже, когда перед ребятами стыдно стало, и он пошел в цех. Теперь, Оля, ты знаешь, какой он у тебя друг, твой хваленый Мазай. Не хотела говорить ради праздника…

— Придержи язык и не трещи, если не понимаешь! Ясно? — грубо оборвал ее Мазай.

— Все ясно! Пошли, Надя, в столовую.

— Пойдем. Мы, Оля, не прощаемся: быстренько пообедаем и снова к тебе. До самого вечера. Санитарка сказала, что в честь праздника можно.

Оля и Мазай остались одни. Наступила неловкая пауза. То, что Оля услышала сейчас от Наташи, испортило ей праздничное настроение. Если вначале она обрадовалась приходу Мазая, то сейчас тяготилась его присутствием. Ей не хотелось ни о чем говорить. Молчал и Мазай. Однако молчание не могло быть бесконечным, и он заговорил:

— Вышел я из столовой, иду, а на углу мороженое. Очередь — не протолкнешься, — сам не зная зачем, начал он выдумывать. — Я, как всегда, просунулся. Взял две вафли, уплел, пока дошел до больницы, — и порядок. Хорошее мороженое!

Мазай почувствовал, что говорит не о том, о чем нужно было бы сейчас говорить, и что про мороженое вообще бы не следовало упоминать. И ему вдруг стало совестно: съел две вафли, а ей в больницу не принес пи одной.

— Колька тоже хотел пойти сюда, совсем было увязался за мной, — продолжал сочинять Мазай, — а я не пустил — говорю: не очень-то в тебе там нуждаются. И без тебя обойдемся.

Оля пристально, не моргая смотрела на него.

— Ты что молчишь? — спросил Мазай.

— О чем же говорить?

— Мало ли о чем? Ты, Ольга, девчонок не слушай, они всё передергивают. Я сам расскажу. Понимаешь, какое дело… Жутаев мне во всем мешает. Дисциплину развалил. Я, конечно, виноват. Но пойми же, Ольга: как пришел Жутаев, жизни мне не стало. Он все разные выдумки, а я в группе кто? Староста или бревно? Правильно? Придумал что — мне скажи. А он — куда там! Разве мне не обидно? Насчет тебя я лично ничего против не имел. Почему не поработать? Ключа от цеха не дал? Это правда. Только я в шутку хотел, а они подумали — вправду. И мастер тоже, Селезнев, с ними. Одним словом, я под весло угодил. А вообще я не против. Тоже ходил за тебя работать. Обидно то, что ты работай, а говорить будут про него: Жутаев организовал. Все равно я добьюсь, чтобы его перевели в другую подгруппу или меня пускай переводят. Правильно я говорю? Ну, чего молчишь?

Оля слушала сбивчивую и малопонятную ей речь Мазая и напряженно думала. Она старалась понять: что же представляет собой этот человек? И чем больше срывалось с его языка слов, тем острее становилась горечь разочарования. Сомнения приходили к Оле и раньше, но она их отгоняла, а сейчас ей захотелось сказать все, сказать откровенно, что она думает о нем.

— Дружили мы с тобой, — заговорила она тихо, будто в раздумье, — а зря. С тобой дружить нельзя, ты только о себе думаешь. А такой человек… — Оля помолчала, словно подыскивала нужные слова, — друга из такого человека не получится. — Она поднялась на локте, в упор посмотрела на него и резко, как никогда не говорила с Мазаем, сказала: — Если хочешь, уходи из нашей подгруппы, а Жутаева не тронь.

У Мазая по спине пробежал холодок. Эти слова Оли многое значили для Васьки, но прежде всего они показали, что Оля изменила ему в дружбе, что дружбы больше нет.

Он не спеша встал с табуретки, поежился, будто от холода, и, опустив глаза, ответил:

— Ясно. Все ясно.

Он шел к двери не оглядываясь, тая смутную надежду, что Оля все же окликнет его, но она молчала. В двери Мазай встретился с Жутаевым. Они взглянули друг на друга и молча разошлись.

— Можно? — спросил Жутаев.

— Можно, можно!

— Здравствуй, Оля! С праздником!

— И тебя тоже. Проходи, садись.

— Ничего. Я на минутку. — Он говорил с Олей, а сам все время держал обе руки за спиной. — Я проведать зашел и узнать, как ты себя чувствуешь.

«И почему он не протягивает руку? — удивилась Оля. — Обе держит за спиной… Может, обжег? И двигается как-то странно».

— Лучше стало, — приветливо ответила она. — Через несколько дней выйду. Садись. Вот на этот табурет.

Жутаев вынужден был сесть. Теперь он уже не мог держать руки за спиной, и тут обнаружилось, что в одной руке у него был самодельный кулек, очень похожий на Сережин, а в другой — небольшой букетик тюльпанов. Кулек Жутаев положил на тумбочку.

— Это от нас с Баклановым. Можно?

Оля улыбнулась и кивнула головой.

Если от пакетика Жутаев избавился быстро и удачно, то что делать с тюльпанами? Выручила Оля:

— Ох, какие у тебя тюльпаны! Красные да крупные…

— На!

Он неловко и торопливо протянул букет.

— Ну зачем? Ты же себе купил, а отдаешь мне. Не нужно. Поставишь в общежитии в стакан.

Жутаеву очень хотелось сказать, что тюльпаны он купил для нее, что он очень долго стоял возле цветочницы, стараясь выбрать лучший букетик.

— Да я же не себе… Честное слово, не себе. Возьми.

Он осторожно положил букетик Оле на подушку и, словно закончив трудную работу, облегченно вздохнул.

Оля взяла цветы и стала перебирать лепестки одного тюльпана, потом — другого, третьего и вдруг сказали, будто жалуясь на кого-то:

— Я с Мазаем поссорилась.

— Ну! — удивился Жутаев.

— Правда.

— Из-за чего?

— Так. Поругались, и все. Раньше дружили, а теперь… В общем, поняла я, что он за человек. Дружбе конец.

— А может, зря? — не совсем уверенно спросил Жутаев.

— Борис… Боря, я хорошо его узнала…

— Нет, подожди…

— Не уговаривай, ничего не выйдет, — прервала его Оля и начала снова перебирать лепестки цветка. — Боря!

— А?

— Ты на меня не сердишься? Только по правде скажи — я не обижусь, вот даю слово!

— Нет. А за что?

Побледневшие щеки Оли вдруг покрылись густым румянцем:

— Я тогда насмехалась над тобой… Помнишь? Конечно, помнишь. Ох, и дура же я тогда была! Не сердись, Боря!

— Да нет, Оля, нет! Это же все было несерьезно.

Оля продолжала теребить цветок.

— Я только потом поняла, какой ты… хороший…

— Оля! — прервал ее Жутаев.

— Нет, подожди, Боря. Ты самый… ну, такой простой, откровенный…

Она оторвала взгляд от тюльпанов, посмотрела на Жутаева. и он впервые заметил, что глаза у нее синие и… красивые.

— Знаешь что, Боря? Давай будем с тобой дружить! А? Надолго-надолго. И пока ремесленное кончим, и на заводе, и потом… Ладно? Как настоящие друзья…

А Мазай в это время стоял на карнизе за окном, прижавшись к стене, и слышал весь разговор. Когда Оля предложила Борису дружбу, Мазай стиснул зубы, спрыгнул на землю и начал раздумывать, куда идти.

Вдали показалась группа молодежи. Узнав форму трудовых резервов, Мазай спрятался за куст акации. Это были ученики третьего училища, среди них Бакланов, Коля, Сережа, Наташа и Надя. Они прошли мимо Мазая, почти касаясь ею. И, когда ребята скрылись за дверью, Васька снова подошел к окну и прислонился к стене.

Из палаты донеслись веселые голоса. Сережа что-то рассказывал, смеялась Надя. Мазаю стало грустно. Одиночество становилось невыносимым. Его потянуло к друзьям, в палату. «А какие они мне друзья?» — подумал Мазан и тихо побрел от окна.

Он живо представил себе всех, кто был сейчас в гостях у Оли, ясно видел знакомые лица, слышал их разговоры. «Дурак я, дурак! — обругал он себя. — Поссорился с Ольгой. Ушел. Да разве только с Ольгой? Со всеми перессорился: и с Сергеем, и с Баклановым, и с Колькой… Вон Жутаев, тот ни с кем не ругается, со всеми в дружбе. Ну и пускай…» Он даже вздрогнул от неожиданности, услышав голос Батурина:

— Ты что здесь бродишь?

— Я?.. В больнице был, товарищ секретарь.

— У Писаренко?

— Да.

— А сейчас что же, у нее никого нет?

— Почему? Полна палата.

— А ты бродишь один? Странно, — удивился Батурин. — Пойдем к ребятам. В коллективе, как говорится, и работать спорен и отдыхать веселен.

— Спасибо. Идите. А мне к одному пареньку сбегать еще нужно.

— Ну, это другое дело.

Батурин пошел в больницу, а Мазай не спеша побрел в общежитие.

В первый же день после праздника Мазай выбрал удобный момент, когда рядом никого не было, и подал Селезневу сложенный вчетверо тетрадный лист. Селезнев прочитал, посмотрел на Мазая долгим, испытующим взглядом:

— А вы, Василий Мазай, серьезно продумали все это?

— Думал, товарищ мастер.

— Не зря затеваете?

— Не зря, товарищ мастер. Надоело.

— Ну-ну, смотрите, — сказал Селезнев и положил лист в карман. — Будем решать.

Мазай смутился. Он ожидал, что, прочитав его заявление, мастер будет возражать, станет уговаривать взять заявление обратно, а он, Васька, немного поломается для виду и выставит свои условия.

— После обеда соберите в красном уголке свою подгруппу. Посоветуемся с ребятами.

— А зачем, товарищ мастер? Я же не им заявление пишу, а вам и директору. Больше никого это дело не касается.

— Старостой подгруппы вас выбирали не мы с директором, а ребята. Так-то.

Когда Мазай объявил о собрании, кто-то спросил, какой вопрос будет обсуждаться, но Васька ответил, что не знает — он решил поразить всех неожиданностью.

В красный уголок Мазай пришел пораньше. Ему сказали, что сегодня вышла из больницы Оля, и в красном уголке он надеялся увидеть ее до начала собрания. Разговаривать с Олей Васька не собирался, ему просто хотелось взглянуть на нее, чтобы убедиться, продолжает она сердиться на него или слова, сказанные в больнице, были вызваны минутной вспышкой.

Все праздничные дни Васька думал о своей ссоре с Олей. Он и верил и не верил, что дружбе их конец. Иногда ему казалось, что Оля, как это не раз бывало с ней и раньше, просто погорячилась, а немного остынет, успокоится — и будет относиться к нему по-прежнему.

Мазай не ошибся. Оля была в красном уголке. Она сидела на стуле в центре небольшого кружка ребят и девушек. Рядом с ней стоял Сережа. Он играл на гитаре, а все пели «Кто сказал, что надо бросить песни на войне». Батурин и Жутаев сидели за шахматами у окна.

Поймав на себе взгляд Оли, Васька помахал рукой. Оля ответила чуть заметным кивком головы.

Мазаю показалось, что Оля уже не только не сердится, но смотрит даже дружески и ласково. Этого было достаточно, чтобы Васька снова почувствовал себя в роли победителя. Он пробрался в середину кружка и с насмешливой улыбкой уставился на Сережу:

— А ты вроде ничего бренькаешь. Только не поймешь, гитара у тебя или разбитый барабан. Шумит здорово, заглушает голоса, даже толком и не разберешь — не то Наташа поет, не то козленок пищит.

— Нечего смеяться! — резко ответила Наташа. — Пою, как умею, а твоя критика меня не волнует. Да, правду сказать, это и не критика, а так себе, болтовня.

Сережа протянул Мазаю гитару:

— Не нравится — сам сыграй. Я не возражаю.

Но Мазай гитары не взял.

— Была нужда! — насмешливо ответил он, опуская руки в карманы.

В разговор ввязалась Надя:

— Вася, сыграй «Ах ты, сердце», а мы с Олей споем. Знаешь, сколько времени мы не пели вместе! Сыграй!

— Настроения такого нету, чтоб играть. Не хочется.

— Ну, сыграй! — продолжала уговаривать Надя. — Тебя же просят.

— Разучился. С тех пор как своей гитаре расставанье устроил, не играю. Других послушаю, поучусь маленько.

— И зачем вы, Надя, просите, кланяетесь ему? — не выдержал Батурин, слышавший, этот разговор. — Не хочет— и не надо. Что, на Мазае свет клином сошелся?

— Правильно, товарищ Батурин, — подтвердила Наташа. — Воображала ты, Мазай! Сережка, играй! Без кривляк обойдемся.

Сережа взял аккорд.

Входя в комнату, Мазай не заметил Батурина и увидел его, только когда секретарь комитета вмешался в разговор. Васька понял, что переборщил и Батурин им недоволен. Этого Мазаю, да еще перед сегодняшним собранием, никак не хотелось, и он, желая хотя немного оправдаться, решил выдать все за шутку:

— С тобой, Наташка, разговаривать можно только по конспекту, как бы что с языка не слетело. — Он почти вырвал из рук Сережи гитару: — Пошутил я. Давайте, певицы! Закручивайте!

В умелых Васькиных руках струны дружно запели.

Оля, слегка опираясь на палку, поднялась со стула и вплотную подошла к Мазаю.

— Отдай гитару Сережке! — негромко сказала она.

— Ладно, Ольга, давай затягивай, — примирительно ответил Мазай, не прекращая игры.

— Под твою музыку петь не стану. Понятно? Отдай Сережке, тебе говорят! Подумаешь, знаменитость!

В комнату вошли Колесов и Селезнев. Разговоры мгновенно прекратились, ребята встали и подтянулись. Сунув в руки Сереже гитару, Мазай отрапортовал:

— Товарищ директор, моя подгруппа в полном составе!

Колесов поздоровался и пригласил ребят сесть.

— Собрали мы вас, ребята, затем, чтобы посоветоваться и коллективно найти правильное решение. О чем будет идти разговор — вы, наверно, знаете… Не говорили? Мазай подал в дирекцию заявление, его-то и нужно нам разобрать. Расскажите, Мазай, о чем вы просите.

— А там, в заявлении, все написано, товарищ директор.

Селезнев сделал Мазаю замечание:

— Заявление — заявлением, а если директор просит рассказать, то не переговариваться нужно, а делать то, о чем просят.

Мазай поднялся с места:

— Пожалуйста, не трудно. Я прошу, чтоб перевели меня в другую подгруппу. А то и совсем в другую группу. Если меня нельзя, как я, значит, староста, то пусть переведут Жутаева. Работать с ним я не хочу.

— Скажите, Мазай, из-за чего вы так не любите Жутаева? Что он сделал вам плохого? В чем он мешает вам?

— Ничего не мешает, товарищ директор. А работать с ним я не стану. Вот и все.

— Нет, так не пойдет, — не выдержал Батурин. — Комитет комсомола, например, ценит Жутаева и рекомендует его комсоргом вашей группы. Расскажи, Мазай, в чем дело. Может, ты знаешь о нем такое, чего все мы не знаем. Говори.

— Нечего мне говорить. Что я знаю, то и все знают.

Оля подняла руку:

— Товарищ директор, я хочу сказать.

Мазай обернулся в ее сторону и по суровому взгляду из-под сдвинутых бровей понял: Оля будет выступать против него.

— Ладно уж ты… знаем, о чем будешь говорить. Для тебя лучше Жутаева никого на свете нет.

Щеки Оли покраснели, но она не растерялась:

— Не ехидничай, Васька! Не поможет. Да, я начала дружить с Борисом. Ну и что? Плохо? Я знаю. почему ты злишься на него: завидуешь. А завидуешь потому, что видишь — он лучше тебя. Да, лучше. Кто от него плохое видел? Никто. Еще недавно я тоже была против него, насмехалась вместе с другими. Думала, что Васька Мазай у нас первый парень на деревне. Мы в то время даже название себе такое придумали — мазаевцы! Помнишь, Вася? А как вели себя эти мазаевцы? Проходу никому не давали. И себя и училище позорили. И всё твои были затеи, а мы как попугаи. Ну, ничего, хотя поздно — все ж спохватились. А тебе это не нравится, хочется на прежнее повернуть. Правда, Вася? Обидно: был атаманом, а стал никем. Только не выйдет, назад нас не утащить. И атаманом тебе больше не быть. Вот это я и хотела сказать.

После Оли выступили Широков и Сережа. Они говорили о том, что Мазай, если хочет, может уходить, но Жутаева переводить не нужно.

— А ты почему ни слова? — обратился к Борису Батурин. — Может, расскажешь о своих взаимоотношениях с Мазаем? Ведь он на тебя обижается.

Жутаев поднялся со стула, помолчал, словно собираясь с мыслями:

— Ну что ж, пусть обижается. А я против него никакого зла не таю. На работе я с ним соревнуюсь. Хорошо Мазай работает, с ним тягаться нелегко. За работу Мазая просто уважать можно. А вот когда он начинает строить из себя атамана, то до того противно становится, что и говорить не хочется. Ты, Василий, как знаешь, можешь обижаться, а молчать, когда ты свои штучки выкидываешь, все равно не буду.

— Жутаев, скажите, вы согласились бы перейти в другую подгруппу или группу?

Вопрос директора был неожиданным, Борис не знал, что ответить.

— Не смущайтесь, Жутаев, говорите так, как думаете. Душой кривить — ни-ни!.. Что вы хотите сказать, Сергей Рудаков? — обратился Колесов к поднявшему руку Сереже.

— Товарищ директор, а почему вы спрашиваете Жутаева, согласен ли он перейти? Пускай Мазай переходит, если надоело с нами.

— Я пока никого никуда не перевожу, только спрашиваю— согласен Жутаев или нет? Так что же вы скажете Жутаев?

— Не хочется переходить, товарищ директор.

— Правильное решение! — поддержал Бориса Батурин.

— Жалко расставаться с товарищами, верно? — спросил Селезнев.

Жутаев молча кивнул головой.

— А вам, Василий Мазай? Жутаев в училище третий месяц, вы же два года. Неужто так спокойно и расстанетесь со своими друзьями? Ну, говорите.

Быстрым взглядом Колесов окинул присутствующих— все смотрели на Мазая, ожидая ответа.

— Понимаю, — снова заговорил Колесов, прерывая затянувшуюся паузу. — Понимаю, Василий Мазай, как вам трудно сейчас говорить. Трудно потому, что говорить вам нечего. Своим заявлением об уходе вы оскорбили товарищей, оттолкнули их от себя. Ну что ж, друзья, давайте решать вопрос.

— А мне можно сказать?

Все удивленно уставились на Колю Епифанова, потому что на собраниях Коля выступал очень редко. Коля покраснел от смущения и машинально похлопывал правой ладонью по спинке стула.

— Вы говорите, товарищ директор, — несмело начал Коля, — что он нас будто оттолкнул сегодня. Так? А я другое скажу. Мы с Васькой все время дружили. Ну, как самые, сказать, настоящие друзья. Правда, Васька? А потом? Стали никто. Просто учимся вместе и никакие больше не друзья. Ему нужно, чтоб кланялись в ножки. А другого он и за человека не считает. Правда, Васька? Может свободно избить. Ни за что. В «Крокодиле» его протянули? Значит, заработал. А если поговорить насчет этого самого ключа… Одним словом, друзья так не поступают, как Васька. Хочет — пускай уходит. Верно?

Ему никто не ответил, но сразу поднялось несколько рук.

Когда перешли к предложениям, слово взяла Оля:

— Я предлагаю сделать так: хочет Мазай уйти от нас— пусть уходит, плакать не станем. А старосту подгруппы давайте выберем другого. Сейчас.

Филатов поддержал предложение Оли:

— Я думаю, товарищи, что вопрос о переходе Мазая решит сам директор. А насчет старосты подгруппы — предложение Писаренко правильное. И еще хочу ног что добавить: я думаю, если он подтянется, пусть ведет группу до конца. А если будет держать себя по-старому, договориться с директором и тоже переизбрать.

С Филатовым дружно согласились. Старостой подгруппы единогласно избрали Сережу.

Колесов и Селезнев ушли. Тут же вышел и Мазай. А вслед за ним, опираясь на палочку, заспешила к двери Оля.

— Ты куда, Оля? — остановил ее Батурин.

— Пойду посмотрю… он такой бледный…

— Не ходи, не нужно… Мазаю сейчас не по себе. И, скажем прямо, трудно. Не надо ему мешать, пусть один подумает.

Оля ничего не ответила, по вскоре незаметно выскользнула из комнаты.

Мазая она нашла в общежитии. Васька лежал на койке, сунув голову под подушку.

«Плачет», — подумала Оля и резким движением отбросила подушку.

— Что разнюнился? Может, по головке погладить? — нарочито грубовато, чтобы не выдать своего волнения, спросила она.

Мазай медленно поднялся и сел. Он не плакал. Глаза его, обычно прищуренные, сейчас были широко открыты.

— Хватит, и так погладили, — хриплым голосом ответил он и, взглянув на Олю, опустил глаза.