В местном клубе, расположенном в здании бывшей школы, под часами, неизменно показывающими без одной минуты десять, висит старая, запорошенная пылью картина. На ней – стройный рыжий конь с белым крестом на морде и одинаковыми белыми «гольфиками» на ногах. Он глядит удивлённо, будто только что вас заметил. Навострив уши, смотрит внимательно и немного задумчиво.

Для большинства жителей деревни, стекающихся сюда на приходские собрания, праздничные обеды и ужины, это просто конь, нарисованный талантливым, но совсем не знаменитым художником. Они так привыкли к картине, что не замечают её. Но если бы кто-то из них подошёл поближе, он бы заметил потемневшую медную табличку на раме:

Лишь немногие в деревне помнят Джоуи, да и тех с каждым годом становится всё меньше. А ведь история этого коня, и тех, кто его знал, и той войны, на которой они сражались и умирали, стоит того, чтобы помнить.

Мои самые первые воспоминания довольно смутные: холмистые поля, темнота и сырость конюшни, шорох крыс, пробегающих по балкам под потолком. Но день ярмарки я помню очень хорошо. Тот ужас мне не забыть никогда.

Мне тогда было всего полгода. Я – нескладный длинноногий жеребёнок, никогда прежде не отходивший от матери дальше, чем на несколько футов, – вдруг оказался один. В шуме и гаме сельского аукциона нас разлучили навсегда. Она была крепкой рабочей лошадкой, уже немолодой, но с неизменным упорством и силой ирландского тяжеловоза. Мою мать продали в считаные минуты. Я хотел броситься вслед, но её увели за ворота, и я больше никогда её не видел. На меня покупатель долго не находился. Может быть, виной тому было бешеное отчаяние, с каким я кружил по площадке, надеясь найти свою мать, а может, никому на ярмарке не нужен был долговязый полупородистый жеребец – ни крестьянам, ни цыганам. Как бы там ни было, прошло немало времени, прежде чем торги закончились, стукнул молоточек и за минимальную цену я был продан и выведен в загон за воротами.

– Неплохое приобретение за три-то гинеи, а? Хорош, хорош, чертёнок.

Голос был резкий и неприятный. Говоривший был явно пьян.

Так я познакомился со своим новым владельцем. Я не называю его «хозяином», потому что хозяин у меня был только один.

Мой новый владелец спотыкаясь шёл ко мне с верёвкой в руках, а за ним плелись трое его приятелей с красными физиономиями. И у каждого тоже было по верёвке. Они сняли шляпы и куртки, закатали рукава и, посмеиваясь, стали приближаться ко мне. На меня ещё никогда не надевали верёвку, и я стал отступать, и отступал до тех пор, пока не упёрся в доски загона. Они разом бросились на меня, но я ускользнул, пронёсся мимо них к середине площадки и развернулся, готовый к новому раунду. Теперь они не смеялись. Я закричал, надеясь, что мать услышит меня. Она услышала – и отозвалась откуда-то издалека. Я бросился на её голос, пытаясь то ли перепрыгнуть через ограду, то ли пробить её грудью, но зацепился передней ногой, и тут меня поймали. Меня схватили за гриву и хвост, затянули верёвку на шее, повалили на землю и сели сверху. Я рвался, пока хватало сил, отчаянно бился всякий раз, когда мне казалось, что они ослабили хватку. Но их было слишком много. Они были сильнее. На меня надели недоуздок и затянули ремешки.

– Значит, ты у нас с характером, – ухмыльнулся мой владелец, туже затягивая верёвку.– Ну ничего, мы тебя пообломаем. Сколько ни артачься, а будешь у меня с руки есть как миленький.

Меня вытащили из загона и привязали к заднему борту телеги короткой верёвкой, так что на каждом повороте я чуть не сворачивал шею. К тому времени, как мы свернули на дорожку к ферме, пересекли мост и подошли к конюшне, которая на долгое время должна была стать моим домом, я был весь взмыленный, а ремешки недоуздка растёрли мне всю морду. И в тот первый вечер на новом месте единственное, что меня утешило, было сознание: я здесь не один. Старую лошадку, которая тащила телегу с ярмарки, выпрягли и отвели в соседний денник. Проходя мимо, она заглянула ко мне и тихонько заржала. Я хотел броситься к ней, но мой новый владелец ударил её кнутовищем с такой силой, что я отпрянул и прижался к дальней стене.

– А ну пошевеливайся, старая кляча! – заорал он. – Хитрая ты бестия, Зоуи. Даже не думай учить своим фокусам нашего карапуза.

Однако я успел увидеть в её глазах доброту и сострадание, и мне стало как-то спокойнее.

Не оставив мне ни еды, ни воды, он шатаясь пошёл к дому. Потом я услышал хлопанье дверей и крики, а через некоторое время – торопливые шаги и взволнованные голоса. У моего денника появились женщина и мальчик. Последний долго внимательно разглядывал меня, а потом расплылся в счастливой улыбке и сказал:

– Мама! Из него получится отличный, смелый конь. Гляди, как он держит голову. Ой, гляди, он весь мокрый. Можно, я его оботру?

– Нет, Альберт. Отец велел его не трогать, – ответила мать. – Он сказал, что хочет проучить его, что ему невредно поголодать и помёрзнуть.

– Но, мама, – возразил Альберт, отодвигая засов, – ты ведь знаешь: когда отец выпьет, он сам не понимает, что говорит. И он всегда напивается в день ярмарки. Ты сама говорила не обращать на него внимания, когда он такой. Давай ты покормишь Зоуи, а я позабочусь о жеребёнке. Ну разве он не прелесть? Такой рыжий, гнедой – так кажется говорят? И только посмотри, какой у него крест на морде. Ты видела хоть одного коня с таким ровным белым крестом? Видела? Когда он подрастёт, я буду на нём ездить. И никто не сможет с ним потягаться – никто во всём приходе, даже во всей стране!

– Пока рано об этом думать, Альберт, – ответила мать. – Тебе только исполнилось тринадцать. Да и он ещё совсем малыш. К тому же отец запретил тебе к нему подходить, так что, если он тебя здесь поймает, не приходи ко мне жаловаться.

– Но зачем он тогда его купил? Мы же хотели телёнка. Он поехал на ярмарку покупать телёнка, разве нет? Чтобы его выкормила наша Ромашка.

– Да, малыш, но твой отец иногда сам не понимает, что делает. Он говорит, жеребёнка хотел купить старина Истон, а после ссоры из-за межи твой отец готов на всё, чтобы ему досадить. Вот и жеребёнка купил, лишь бы он не достался Истону. Так мне кажется.

– А я рад, что он его купил, – сказал Альберт, снимая куртку и медленно подходя ко мне. – Пусть даже по пьяни, но это лучшее, что он до сих пор сделал.

– Не говори так. Ты ведь знаешь, отцу нелегко пришлось, – сказала мать. Но в её голосе чувствовалась неуверенность.

Альберт был с меня ростом. Он говорил со мной так ласково, что я совсем успокоился и без всякого страха ждал, когда он подойдёт. Я вздрогнул, когда он меня коснулся, но тут же почувствовал: он не сделает мне ничего плохого. Он стал гладить мне спину, потом шею и не замолкал ни на минуту. Он сказал, что я вырасту и стану самым умным конем на всём белом свете и мы вместе будем ходить на охоту. Альберт досуха вытер меня курткой и смочил солёной водой ссадины на морде. Потом принёс сена и ведро чистой холодной воды. И всё время разговаривал со мной.

Когда Альберт собрался уходить, мне захотелось поблагодарить его. Я заржал, и он как будто меня понял: широко улыбнулся и погладил меня по носу.

– Мы с тобой подружимся, – сказал он. – Я назову тебя Джоуи, потому что Джоуи рифмуется с Зоуи, и ещё потому, что тебе, кажется, подходит это имя. Спи спокойно, я приду утром. И ни о чём не волнуйся, я обещаю заботиться о тебе. Сладких снов, Джоуи.

– Ты зачем с ним разговариваешь? – донёсся уже снаружи голос его матери. – Он всё равно не понимает. Лошади – глупые. Глупые и упрямые, так говорит твой отец, а он всю жизнь возится с лошадьми.

– Ну и что? Он их совсем не понимает, – возразил Альберт. – Мне даже кажется, он их боится.

Я подошел к двери и поглядел, как Альберт и его мать шагают в темноте к дому. Я понял, что нашёл настоящего верного друга – такого, которого можно встретить только раз в жизни. Зоуи высунула морду из своего денника, попыталась коснуться меня носом, но не смогла.

Длинные суровые зимы сменялись тёплым летом, и мы с Альбертом были неразлучны. У мальчишки и молодого жеребёнка немало общего, и не только нескладная наивность.

Всё время, свободное от уроков и работы на ферме, Альберт проводил со мной. Мы вместе отправлялись за холмы на болотистую равнину у реки Торридж, и там – на единственном ровном участке в округе – он меня тренировал. Сначала пускал меня шагом, потом рысью, заставлял делать повороты. На обратном пути он разрешал идти как мне вздумается, и я научился подходить на его свист – не из страха или покорности, а просто потому, что всегда был рад подбежать к нему. Этот свист, похожий на крик совы, я не забуду никогда, и только на него я готов бежать, что бы ни случилось.

Когда же Альберт был занят, я оставался один. Старушка Зоуи целыми днями трудилась в поле: пахала и боронила землю. Летом было ещё терпимо. Потому что я видел её и мог позвать, если станет совсем грустно, – Зоуи всегда отзывалась. Но зимние дни в тёмной конюшне взаперти были невыносимы. Я только и ждал, когда придёт Альберт.

Он сдержал своё обещание: заботился обо мне и как мог защищал от отца, который оказался не так страшен, как я думал вначале. Он старался меня не замечать, а если и поглядывал на меня, то только издали. Иногда он даже пытался ласково заговорить со мной, но я всё равно ему не доверял: слишком врезалась в память наша первая встреча. Я не подпускал его близко и, если он появлялся в поле, убегал подальше и становился так, чтобы Зоуи была между нами. Но по вторникам он всегда возвращался пьяным, и Альберт под любым предлогом приходил ко мне на конюшню, чтобы защитить меня, если потребуется.

Однажды осенью, на третий год моей жизни на ферме, Альберт как обычно отправился в деревенскую церковь звонить в колокола. И поскольку это был вторник, он на всякий случай оставил меня в одном деннике с Зоуи.

– Так будет надёжнее. Отец побоится тебя тронуть при Зоуи, – объяснил он, а потом облокотился на дверь денника и стал рассказывать о трудностях звонарного дела.

Ему доверили второй большой колокол, потому что увидели: у него хватит сил, чтобы с ним справиться. Ещё бы! Он скоро станет самым крепким парнем в деревне. Альберт гордился своей работой на колокольне. А мы с Зоуи, стоя бок о бок в конюшне, когда начинали сгущаться сумерки, слушали, как плывёт над полями чистый звон шести колоколов, и думали о том, что ему есть чем гордиться. Это самая благородная музыка на свете, ведь она предназначена для всех.

Должно быть, я задремал и не заметил, как он подошёл. Но внезапно я увидел свет фонаря и услышал лязг засова. Сперва я подумал, что Альберт вернулся, но колокола продолжали звонить. А резкий голос отца Альберта, какой у него бывал по вторникам после ярмарки, окончательно убедил меня, что это не мой юный друг.

Он повесил фонарь на крюк над дверью и пошёл ко мне пошатываясь. В руке у него был кнут.

– Ну что, аристократ, – сказал он, и в голосе его слышалась нескрываемая угроза, – я тут поспорил с приятелями, что научу тебя пахать. Эти в «Джордже» – Истон и другие – думают, я с тобой не совладаю. Но я им докажу. До сих пор ты как сыр в масле катался, но хватит с тебя: будешь работать, как полагается. Сейчас подберу на тебя хомут, а завтра начнём пахать. Сам решай: по-хорошему или по-плохому. Будешь артачиться, в кровь выпорю.

Зоуи хорошо знала своего хозяина и предупредила меня коротким ржанием. Впрочем, это было не нужно: я и так всё понял, когда увидел вскинутый кнут. Сердце у меня заколотилось как бешеное. Я до смерти перепугался, сообразил, что бежать некуда, и тогда развернулся и что было сил ударил его копытом. Он закричал, рухнул на пол и пополз из конюшни, волоча ногу и осыпая меня проклятиями.

На следующее утро Альберт пришел в конюшню вместе с сильно хромающим отцом. У каждого в руках был хомут. Я заметил, что Альберт плакал – на побледневших щеках виднелись разводы. Они остановились перед денником, и я с удовольствием отметил, что мой Альберт уже выше отца, лицо которого покрыто морщинами и перекошено от боли.

– Благодари мать, – сказал отец Альберту. – Я бы его ещё вчера пристрелил, если б она не отговорила. Этот дьявол меня чуть не убил. Так что слушай внимательно: если через неделю он не будет пахать как по струнке, я его продам – и точка. Говоришь, можешь с ним справиться – давай. Всё в твоих руках. Но знай: это твой последний шанс. Меня-то он к себе не подпускает, мерзавец. И мне от сумасшедшего коня никакого толку. Если ты за неделю не приручишь его и не научишь пахать, попрощаешься с ним, понял? Сколько можно держать дармоеда? Плевать мне, каких он кровей, будет пахать, как все. И заруби себе на носу: если я проиграю пари, я продам этого коня.

С этими словами он бросил хомут на пол, повернулся и пошёл от денника.

– Отец, – твердо сказал Альберт, – я научу Джоуи пахать – честное слово! Только обещай, что ты больше никогда на него руку не поднимешь. С ним так нельзя, поверь мне. Я знаю его как родного брата.

– Научи его пахать, остальное меня не волнует. Мне всё равно, как ты это сделаешь. Но я к твоему дьяволу близко не подойду. Только если пристрелю сперва.

Альберт вошёл в мой денник, но не заговорил со мной ласково, не стал меня утешать, а строго посмотрел мне в глаза и сказал:

– Это было очень глупо, Джоуи. Никогда больше так не делай. Если не хочешь погибнуть, никогда не лягай людей. Понял? Отец не шутит. Он действительно собирался тебя пристрелить, и только мама его остановила. Это она тебя спасла. Меня он не слушает, никогда не слушал и никогда не будет слушать. Так что запомни, Джоуи: больше так не делай. Ну ладно, Джоуи, – продолжал он уже мягче, – у нас с тобой одна неделя. И тебе придётся научиться пахать. Я знаю, что в тебе течет хорошая кровь и для тебя тащить плуг оскорбительно, но ничего не поделаешь. Мы с Зоуи тебя научим. Тебе будет очень трудно – особенно трудно, потому что ты слишком изящно сложен и ещё не до конца оформился. И к концу недели ты наверняка будешь относиться ко мне гораздо хуже. Но тут дело нешуточное. Раз отец решил, он так и сделает. Никогда не отступит. Он в самом деле продаст тебя или пристрелит, если проиграет пари.

В то же утро, когда предрассветный туман ещё не рассеялся, Альберт отвел нас на Старую гать. Там бок о бок со старушкой Зоуи я стал учиться работать в поле. Мы были впряжены вместе. Хомут болтался у меня на плечах и начал натирать, как только мы приступили к работе, ноги увязали в земле. Альберт не переставая кричал и щёлкал кнутом каждый раз, когда я останавливался, отклонялся в сторону или недостаточно старался (он всегда чувствовал, когда я стараюсь, а когда нет). Таким я его ещё не видел. Это был не добрый, милый Альберт, нашёптывавший мне ласковые слова. Нет, этот Альберт стальным голосом отдавал команды, и его нельзя было ослушаться. Зоуи подалась вперёд и тянула молча, опустив голову и твёрдо упираясь ногами. Ради неё, и ради самого себя, и ради Альберта тоже, я налёг на хомут и стал тащить изо всех сил. За эту неделю я научился самому основному, что нужно знать рабочей лошади. К концу дня всё тело у меня болело, но наутро, после крепкого сна, я снова был бодр, свеж и готов к работе.

С каждым днём у меня получалось всё лучше, и вскоре мы с Зоуи пахали почти на равных. Альберт всё реже щёлкал кнутом и снова стал говорить со мной ласково. К концу недели стало ясно, что я снова заслужил его расположение. Однажды после обеда, когда мы закончили пахать Старую гать, он отстегнул постромки, обнял нас за шеи и сказал:

– Ну вот, теперь всё в порядке. Вы не зря старались. Я не хотел вам говорить заранее, чтобы зря не тревожить, но сегодня отец и Истон наблюдали за нами. – Он почесал нас за ушами и погладил по мордам. – Отец выиграл пари. А за завтраком он мне говорил, что, если мы сегодня допашем поле, он тебя простит и разрешит остаться. Так что ты, Джоуи, сам себя спас. Ты молодец, я так рад за тебя, что готов расцеловать. Только я не буду этого делать – вдруг они ещё смотрят за нами. Но теперь отец тебя не продаст. Я в этом уверен. Он человек слова... по крайней мере, когда трезвый.

Несколько месяцев спустя, когда мы скосили сено на Большом лугу и возвращались домой по усыпанной листьями дорожке, Альберт впервые заговорил о войне.

Он внезапно перестал насвистывать, оборвав мелодию на середине, и сказал:

– Мать говорит, что будет война. Не знаю, из-за чего – вроде убили какого-то герцога. Честно говоря, я не понимаю, что в этом такого особенного, но мать говорит: войны не миновать. И всё же нас с вами она не коснётся. У нас-то будет всё по-прежнему. Мне всего пятнадцать, и мать говорит, меня не заберут. Но знаешь, Джоуи, если в самом деле будет война, я бы хотел, чтобы меня взяли. Я бы стал отличным солдатом. Только представь меня в форме! И маршировать под барабанный бой – это же здорово. Ты меня понимаешь, Джоуи? Кстати, из тебя вышел бы отличный боевой конь. Если ты проявишь столько же упорства на войне, сколько в поле – а я в этом не сомневаюсь, – мы с тобой вернёмся героями. Честное слово, Джоуи, если мы с тобой пойдём на войну, немцам крышка!

Однажды жарким летним вечером, после пыльного и душного дня в поле, я жевал распаренные отруби и овёс, а Альберт вытирал меня пучком соломы и говорил о том, сколько отличной соломы мы заготовили на зиму и как хорошо будет пшеничной соломой крыть крышу, и тут я услышал тяжёлые шаги его отца. Он шёл к нам через двор и орал во всё горло:

– Эй, мать! Иди сюда! – Голос был трезвый и решительный. Я понял, что сейчас он меня совсем не боится. – Началась война! Я только что из деревни – там сказали: объявлена война. К ним сегодня днём приезжал почтальон и рассказал подробности. Эти черти вошли в Бельгию. Теперь уж никаких сомнений. Вчера в одиннадцать часов мы объявили немцам войну. Мы им покажем. Так покажем, что больше никогда на чужую землю не сунутся. Отделаем их за пару месяцев. Они думают, что если английский лев спит, так его можно не бояться. Но мы их проучим. Так проучим, что надолго запомнят.

Альберт замер и уронил пучок соломы на землю. Мы вместе отступили к конюшне. Мать Альберта стояла на крыльце. Она закрыла рот рукой и сказала едва слышно:

– Господи! О Господи!

В то последнее лето на ферме Альберт постепенно – так постепенно, что я толком этого и не заметил, – стал ездить на мне верхом. Он объезжал ферму и следил за овцами. Старушка Зоуи медленно трусила позади, и я то и дело останавливался, чтобы проверить, не отстала ли она. Не помню, когда он впервые надел на меня седло, знаю только, что, когда была объявлена война, мы с Альбертом каждое утро ездили на пастбище к овцам и каждый вечер тоже, когда Альберт заканчивал другие дела на ферме. Я уже знал все тропинки, все дубы, все ворота, которые с громким клацаньем закрывались за нами. Я весело переходил вброд ручей у Чистой рощи, так что брызги летели во все стороны, и скакал через Мшистый овражек. Альберт никогда не натягивал поводья, так что удила мне совсем не мешали; он просто сжимал колени и иногда слегка бил пяткой в бок, и я сразу догадывался, что ему нужно. Честно говоря, я думаю, он мог бы отлично ездить на мне и без этого, так хорошо мы понимали друг друга. Он часто разговаривал со мной, а иногда пел или что-нибудь насвистывал себе под нос, и почему-то это придавало мне уверенности.

Потом началась война, но на ферме пока всё было по-прежнему. Нужно было запасать на зиму сено, и мы с Зоуи каждое утро трудились в полях. К нашему счастью, лошадьми теперь занимался один Альберт, а его отец ухаживал за свиньями и быками, выгонял овец, чинил изгороди и прокапывал канавы вокруг фермы, так что мы почти его не видели. И всё же, несмотря на обычный распорядок, война постепенно стала чувствоваться и на нашей ферме. Люди чаще раздражались и сердились друг на друга, и меня мучили дурные предчувствия. Во дворе то и дело возникали долгие и громкие ссоры – иногда между Альбертом и отцом, но чаще, как это ни странно, между Альбертом и матерью.

– Он не виноват, Альберт, – сказала мать однажды утром перед конюшней, сердито посмотрев на своего сына. – Он ведь всё это ради тебя делал. Когда десять лет назад лорд Дентон предложил ему купить ферму, отец согласился и взял кредит, всё для того, чтобы, когда ты вырастешь, у тебя была своя ферма. Он очень беспокоится из-за этого кредита, потому и пьёт. Так что не надо на него злиться из-за того, что он иногда бывает пьяный. Он уже не такой крепкий, как был когда-то, и не может управляться на ферме, как раньше. Конечно, дети не замечают, старый у них отец или молодой, но ты сам подумай – ему ведь уже за пятьдесят. А тут ещё эта война. Он очень переживает, Альберт. Боится, что цены сильно упадут, да к тому же наверняка считает, что должен был бы отправиться на войну во Францию, только его уже не возьмут из-за возраста. Постарайся его понять, Альберт. Он это заслужил, поверь.

– Но ты же не пьёшь, мама, – горько возразил Альберт. – А ведь тебе тоже есть из-за чего переживать. Да даже если бы и пила, то не стала бы меня постоянно ругать. Я работаю на ферме изо всех сил, справляюсь как могу, а он всё время недоволен: это не так, то не эдак. Злится каждый раз, когда я вечером езжу на Джоуи. Не хочет даже, чтобы я звонил в колокола, а это всего раз в неделю. Так ведь нельзя, мама!

– Я знаю, Альберт, – мягко сказала его мать и взяла его за руку. – Но постарайся думать о том, как много он сделал для нас. Он хороший человек, правда. И он не всегда был таким сердитым и раздражённым. Ты ведь помнишь, да?

– Да, мама, я помню, – согласился Альберт. – Если бы только он не злился из-за Джоуи. Ведь Джоуи помогает на ферме. И ему тоже нужно иногда немного отдохнуть, как и мне.

– Конечно, милый, – сказала мама, взяв его под локоть, и повела к дому, – но ты же знаешь, как отец относится к Джоуи. Он купил коня со злости и уже не раз пожалел об этом. Он частенько говорит, что нам не нужна вторая лошадь, что на неё приходится тратить лишние деньги. Вот что его заботит. Фермеры всегда думают о том, чтобы поменьше тратить на лошадей. И мой отец был таким же. Но если ты будешь с ним по-доброму, он согласится оставить Джоуи. Вот увидишь.

Но Альберт с отцом никак не могли поладить и постоянно ругались. Мать всё чаще оказывалась среди двух огней, изо всех сил стараясь помирить сына с отцом. Однажды в среду утром, через несколько недель после того, как началась война, Альберт и отец ругались во дворе, а мать в очередной раз пыталась их успокоить. Отец, как обычно, вернулся вечером с рынка пьяный, и теперь вспомнил, что забыл вернуть кабана, которого брал, чтобы покрыть свиней. Отец заявил, что у него много других дел и велел Альберту отогнать кабана владельцу, но Альберт отказался, сообщив, что ещё должен вычистить конюшни, и они поругались.

– Ладно тебе, милый. Ферсден совсем недалеко. Ты управишься за полчаса, – тихо сказала мать Альберту, пытаясь его успокоить.

– Хорошо, я верну кабана, – наконец согласился Альберт, он всегда соглашался, если просила мать, потому что не хотел её расстраивать. – Но только ради тебя, мама. И только если мне разрешат вечером прокатиться на Джоуи. Я хочу этой зимой поохотиться с ним, и мне нужно, чтобы к тому времени он был в хорошей форме.

Отец Альберта поджал губы и ничего не ответил, и я заметил, что он пристально смотрит на меня. Альберт повернулся, нежно погладил меня по морде, потом взял палку из кучи хвороста у дровяного сарая и направился к свинарнику. Через пару минут он уже гнал чёрно-белого кабана по тропинке к дороге. Я позвал его, но Альберт не обернулся.

С тех пор отец Альберта если заходил на конюшню, то только для того, чтобы забрать Зоуи. Меня он оставил в покое. Он выводил Зоуи во двор, надевал на неё седло и ехал к холмам позади фермы, на склонах которых паслись овцы. И вот однажды он, как обычно, зашёл на конюшню и вывел Зоуи. Я уже привык к этому и не обратил внимания. Но, когда он вдруг вернулся и ласково заговорил со мной, да ещё протянул ведро с ароматным овсом, я заподозрил неладное. Однако овёс был таким вкусным, а мне было так любопытно, чего это затеял отец Альберта, что я не заметил, как он накинул мне на шею недоуздок. Я дёрнулся, но было уже поздно. Отец Альберта затянул недоуздок, потом погладил меня по щеке и снова заговорил со мной непривычно ласково.

– Не бойся, малыш, всё будет хорошо, – тихо сказал он. – Всё будет хорошо, вот увидишь. Они будут заботиться о тебе, они мне обещали. А мне так нужны деньги, Джоуи. Очень нужны.

Он привязал длинную верёвку к недоуздку и вывел меня из конюшни. Я пошёл, потому что там была Зоуи. Она смотрела на меня через плечо и ждала. С ней я готов был идти куда угодно. Но я заметил, что отец Альберта всё это время говорил почти шёпотом и то и дело воровато оглядывался.

Он знал, что я пойду вслед за Зоуи, поэтому привязал меня к её седлу верёвкой, взял её под уздцы, и так мы пересекли двор, прошли подъездную дорожку и мост. Там он резво вскочил в седло, и мы рысью пошли в гору к деревне. Ехали молча: ни мне, ни Зоуи он не сказал ни слова. Дорога была мне знакома. Мы не раз ездили с Альбертом в деревню, и мне там нравилось: новые люди, незнакомые лошади. Именно там я незадолго до этого впервые увидел автомобиль. С оглушительным рычанием он промчался мимо почты. Я застыл тогда, не в силах пошевелиться от сковавшего меня ужаса. Альберт ещё долго меня после этого дразнил. Но теперь, когда мы на рысях подлетели к деревне, там был не один, а несколько автомобилей и такое количество людей и лошадей вокруг, сколько я ещё никогда не видел. Меня охватило радостное волнение, и в то же время где-то в глубине души возникло неприятное предчувствие.

На лужайке за церковью было множество людей в защитной форме. Отец Альберта спешился и повёл нас к ним. Тут военный оркестр грянул решительный марш. Звон литавр разнёсся над всей деревней. Мальчишки схватили палки, вскинули на плечо, как ружья, и стали маршировать, а девочки махали из окон флагами.

Когда мы подошли к белому флагштоку в центре лужайки, на котором повис без ветра английский флаг, сквозь толпу к нам пробрался офицер. Высокий и стройный, в ладной форме с широким кожаным ремнём и с серебряной саблей в ножнах. Он пожал руку отцу Альберта, и тот сказал:

– А, капитан Николс! Здравствуйте, сэр. Я же говорил, что приду. Всё дело в том, что мне очень нужны деньги – иначе я бы ни за что не расстался с таким конём.

– Понимаю, – сказал офицер, разглядывая меня. – Признаюсь, я думал, вы преувеличивали, когда вчера в «Джордже» говорили, что у вас лучший конь в округе. Все так говорят, и я вам не поверил. Но вы оказались правы.

Он нежно погладил меня по шее и почесал за ухом. Говорил он мягко, касался меня осторожно, и я не вздрогнул и не отпрянул.

– Да-да, вы оказались правы, – продолжал капитан Николс. – Такой конь сделает честь любому полку. И мы с радостью его купим. Да что там! Я и сам с удовольствием бы его оседлал. Если у него и характер не хуже, чем внешний вид, я буду счастлив взять его себе. Отличный конь. В самом деле, отличный конь.

– Вы мне вчера обещали за него сорок фунтов, сэр, – напомнил отец Альберта почти шёпотом, как будто боялся, что его услышит посторонний. – Дешевле не отдам. Очень уж деньги нужны.

– Я помню, сколько обещал, – проговорил капитан Николс, открыл мне рот и осмотрел зубы. – Отличный молодой конь, крепкая шея, покатые плечи, ровные волосы над копытами. Вижу, он много работал. Вы с ним охотились?

– Мой сын ездит на нём каждый день. Говорит, что мчится галопом, как на скачках, и перепрыгивает препятствия, как настоящий охотничий конь.

– Понятно, – сказал капитан. – Если ветеринар подтвердит, что он абсолютно здоров, вы получите свои сорок фунтов, как договаривались.

– Только поскорее бы, сэр. – Отец Альберта нервно оглянулся. – Уж очень я тороплюсь. Столько дел.

– У нас тоже немало дел. Мы не только покупаем лошадей, но и вербуем новобранцев. Однако с вами постараемся заключить сделку побыстрее. Видите ли, в ваших местах гораздо больше крепких парней, чем хороших лошадей. Парней осматривают доктора, а не ветеринары, так что, я думаю, мы с вами быстро всё сладим.

Капитан Николс провёл меня в арку напротив трактира, и мы оказались в большом саду. Кругом были люди в белых халатах, а за столом под деревом сидел человек в военной форме и что-то писал. Я услышал, что Зоуи меня зовёт, и ответил ей, чтобы успокоить. Сам я в тот момент ничуть не волновался. Мне только было интересно, что будет дальше. Пока капитан вёл меня сюда, он всё время ласково со мной говорил, поэтому я совсем не боялся. Ветеринар оказался невысоким толстячком с черными усами щёткой. Он ощупал меня тут и там, заставил поочередно поднять каждую ногу, что мне вовсе не понравилось, заглянул в глаза, в рот и принюхался к моему дыханию. Затем попросил пробежаться туда-сюда и наконец признал меня годным.

– Здоров как бык. Подойдёт хоть для кавалерии, хоть для артиллерийских частей. Ни опухолей, ни накостников, хорошие ноги, хорошие зубы. Покупайте его, капитан, не раздумывая. Это отличный конь.

Мы с капитаном вернулись туда, где нас ждал отец Альберта. Капитан дал ему обещанные банкноты, которые отец Альберта спешно спрятал в карман.

– Вы уж позаботьтесь о нём, сэр, – попросил он. – Смотрите за ним получше, чтоб ничего не случилось. Мой сын так его любит.

Со слезами на глазах он погладил меня по носу. И я подумал, что всё-таки он не такой уж плохой человек.

– Не волнуйся, всё будет хорошо, – прошептал он мне. – Ты всё равно не простишь меня, так же как Альберт меня не простит, но я должен был тебя продать. Иначе я не смогу заплатить по закладной, и тогда у нас заберут ферму. Я плохо с тобой обращался, я со всеми плохо обращался... Прости меня.

И он пошёл прочь, уводя за собой Зоуи. Я глядел, как он уходит, сгорбившись и повесив голову, как человек совершенно разбитый.

Вот тогда я понял, что меня бросили. Я заржал – высоко и пронзительно, и мой крик, в котором выразилось бесконечное отчаяние и страх, разнёсся по всей деревне. Даже Зоуи – такая спокойная и послушная – замерла как вкопанная, несмотря на понукания отца Альберта. Она развернулась, вскинула голову и заржала в ответ. Но её крики становились тише, и Зоуи всё-таки увели. Кто-то пытался меня успокоить, чьи-то руки гладили меня, но я был безутешен.

И вот, когда я дошёл до самого глубокого отчаяния, я снова увидел своего Альберта. Он примчался ко мне сквозь толпу, и его лицо раскраснелось от долгого бега. Оркестр умолк. Все смотрели на нас. Альберт кинулся ко мне и обнял за шею.

– Он его продал, да? – спросил он тихо у капитана Николса, который держал мой повод. – Джоуи мой. И даже если вы его купили. Кто бы его ни купил, он всегда будет моим! Я не мог помешать отцу. Но раз Джоуи идёт на войну, то я тоже иду. Возьмите меня, я должен быть рядом с ним.

– Что ж, юноша... – сказал капитан, снял фуражку и вытер пот со лба.

Я заметил, что волосы у него чёрные, вьющиеся, а лицо хорошее, открытое.

– Вижу, боевой дух у вас есть. Из вас выйдет отличный солдат... через пару лет. Но вы же понимаете, мы не можем вас взять сейчас. Мы берём только с семнадцати. Приходите через годик, тогда посмотрим.

– Я выгляжу на семнадцать. И я сильнее многих семнадцатилетних, – начал уговаривать Альберт, но тут же понял, что это бесполезно. – Значит, вы не возьмёте меня, да? Даже конюшим? Я готов делать любую работу.

– Как вас зовут? – спросил капитан.

– Нарракот, сэр. Альберт Нарракот.

– Очень жаль, мистер Нарракот, но я ничем не могу вам помочь. – Капитан тряхнул головой и надел фуражку. – Такие правила. А за Джоуи не волнуйтесь. Я буду заботиться о нём до тех пор, пока вы не подрастёте и не вступите в наши ряды. Вы хорошо его натренировали. Можете им гордиться. Джоуи действительно отличный конь. Но вашему отцу нужны деньги. Ферма требует денег, вы же понимаете. Но вы мне нравитесь, нам такие люди нужны. Так что как только исполнится семнадцать, завербуйтесь в кавалерию. Чувствую, эта война будет долгая, что бы там ни говорили. Попросите, чтобы вас записали ко мне. Я капитан Николс. Буду рад видеть вас в своем эскадроне.

– Значит, ничего нельзя сделать? – спросил Альберт. – Совсем ничего?

– Нет, – сказал капитан. – Джоуи теперь принадлежит армии, а вас мы взять не можем. Не переживайте, с ним всё будет в порядке. Я лично буду заботиться о нём. Обещаю.

Альберт потёр мой нос и погладил уши. Попытался выдавить улыбку, но у него не получилось.

– Я отыщу тебя, малыш, – прошептал он. – Где бы ты ни был, я отыщу тебя, Джоуи. Позаботьтесь о нём, сэр. Берегите его, и я непременно за ним вернусь. Во всём мире нет такого коня, и вы скоро сами в этом убедитесь. Только обещайте присматривать за ним.

– Обещаю, – сказал капитан Николс. – Сделаю всё, что смогу.

Альберт развернулся и пошёл сквозь толпу. Вскоре я потерял его из виду.

Прежде чем отправиться на войну, мне предстояло пройти тренировку, чтобы за несколько недель превратиться из деревенской рабочей лошадки в настоящего кавалерийского коня. Обучение давалось мне нелегко. Меня убивала строгая дисциплина в манеже и длинные маневры под палящим солнцем во время полевой подготовки. Раньше, с Альбертом, я только радовался долгим прогулкам по тенистым дорожкам и бескрайним полям. Я не замечал ни жары, ни назойливых мух. И мне нравилось пахать и боронить бок о бок с Зоуи, но, как оказалось, только потому, что мы все любили друг друга. Теперь же не было ни любви, ни доверия, только бесконечные утомительные тренировки. Привычное мягкое грызло сменил неудобный железный трензель, который растирал уголки рта и доводил меня до белого каления.

Но всё это было бы не так мучительно, если бы не мой наездник. Капрал Сэмюэль Перкинс, бывший жокей, непреклонный и неутомимый, судя по всему, находил особое удовольствие в том, чтобы лошадь подчинялась его силе. Его боялись и солдаты и кони – все без исключения. Даже офицеры относились к нему настороженно. Казалось, он знает о лошадях абсолютно всё и со своим многолетним опытом мог заткнуть за пояс любого. Правил он жёстко и беспощадно. У него кнут и шпоры служили вовсе не для украшения.

Он никогда меня не бил и никогда не выходил из себя. Когда он меня чистил, я даже чувствовал, что он ко мне неплохо относится. И я его уважал, но только это было уважение, основанное не на любви, а на страхе. Несколько раз от отчаяния и безысходности меня охватывала такая ярость, что я пытался сбросить его, но всегда безуспешно. Его колени сдавливали мои бока, как стальные клещи, и мне ни разу не удалось застать его врасплох.

Единственным, кто меня поддерживал в те недели тренировок, был капитан Николс. Каждый вечер он приходил на конюшню и подолгу беседовал со мной – так же, как когда-то Альберт. Он садился на перевёрнутое ведро в углу, раскладывал на коленях альбом, рисовал и разговаривал.

– Ну вот, я сделал достаточно набросков, – сказал он однажды. – Закончу этот и напишу тебя маслом. Я, конечно, не Джордж Стаббс, но зато у меня необыкновенный натурщик. У него-то такого не было! Картину я во Францию не потащу – какой смысл? Лучше отправлю её твоему другу – Альберту. Пусть он увидит, что я сдержал обещание и забочусь о тебе.

Он говорил, а сам продолжал рисовать, то и дело поглядывая на меня. Мне так хотелось сказать ему, что я мечтаю, чтобы он меня тренировал, пожаловаться, как у меня болят бока и ноги.

– Честно говоря, Джоуи, я очень надеюсь, что всё кончится раньше, чем он подрастёт. Потому что война эта будет мерзкой – попомни мои слова! В офицерском клубе только и говорят о том, как в два счёта разделаются с немцами, как ещё до Рождества сокрушительный удар нашей кавалерии отбросит их до самого Берлина. Только мы с Джейми сомневаемся. Вот так-то, Джоуи. Очень сомневаемся. Такое чувство, будто никто из них не видел пулемёта или пушки. Поверь мне, Джоуи, один пулемёт с удачной позиции может выкосить целый эскадрон лучшей конницы в мире – хоть немецкой, хоть английской. Вот как было с лёгкой кавалерийской бригадой в Балаклаве, когда они рванули мимо русской артиллерии. Неужели никто об этом не помнит? И французы узнали, что значат винтовки во время Франко-прусской войны. Но попробуй им об этом скажи! Только заикнись, и тебя назовут пораженцем или ещё похуже. Иногда мне кажется, что некоторые из моих друзей хотят, чтобы мы победили исключительно в том случае, если это сделает кавалерия.

Он встал, сунул альбом под мышку, подошёл ко мне и пощекотал за ухом.

– Что, нравится, да, дружок? Эх ты, с виду такой ретивый, а на самом деле ласковый и ранимый. Знаешь, у нас с тобой много общего. Во-первых, нам тут не нравится. Во-вторых, ни ты, ни я никогда не видели настоящего боя, так ведь? Ни разу не слышали настоящей стрельбы. Только бы не струсить, когда дойдёт до дела – вот что меня беспокоит, Джоуи. И знаешь, я даже Джейми этого не говорил, но я смертельно боюсь. Очень надеюсь, что твоего мужества хватит на двоих.

Во дворе хлопнула дверь, и я услышал знакомую поступь – чёткий стук сапог по брусчатке. Капрал Сэмюэль Перкинс осматривал конюшни: проверил всех и наконец добрался до меня.

– Добрый вечер, сэр, – сказал он, ловко отдавая честь. – Всё рисуете?

– Стараюсь, капрал, – ответил капитан Николс. – Пытаюсь отдать ему должное. Это же лучший конь в эскадроне. Как по-вашему? Никогда не видел такого ладного коня.

– Да, сэр, с виду он хорош, – проговорил капрал.

Я невольно повёл ушами: его голос с едкими нотками вселял в меня ужас.

– Этого у него не отнимешь. Однако красота не главное, так ведь, сэр? Хороший конь – это не только хороший экстерьер. Даже не знаю, как бы это сказать...

– Говорите, как вам угодно, капрал, – сказал капитан Николс ледяным тоном. – Но не забывайте, что вы говорите о моём коне и он мне дорог.

– Ладно, скажем так, он слишком самостоятельный. Да-да, именно самостоятельный. На полевых учениях он неплох, очень выносливый – один из лучших, – но в манеже просто наказание. Непокорный и сильный, как чёрт. Сразу видно, что его толком не дрессировали. Что и спрашивать с деревенской лошади? Но, если мы хотим сделать из него настоящего кавалерийского коня, придётся приучить его к дисциплине. Он должен слушаться: всегда и во всём, безоговорочно подчиняться. В бою нужен надёжный конь, а не капризная примадонна.

– По счастью, капрал, война будет идти именно в поле, а не на манеже. Я лично просил вас обучать Джоуи, потому что вы лучший специалист в эскадроне. Но я вынужден вас попросить немного ослабить хватку. Не забывайте, кто он и откуда. С ним легко сладить, если только обращаться помягче. Помягче, капрал. Я не хочу, чтобы он ожесточился. С этим конём я пойду на войну, и, если удача нам улыбнётся, мы вместе вернёмся домой. Он мне очень дорог, капрал. И я был бы очень вам благодарен, если бы вы берегли его, как своего собственного. Меньше чем через неделю мы отплываем во Францию. Мне очень жаль, что времени так мало и я не могу сам с ним заниматься. Но я должен готовить войска: превратить пехоту в кавалерию. Конь – это верный боевой товарищ, капрал, но он не может воевать. А некоторые из моих солдат до сих пор думают, что им хватит сабли. Они полагают, что достаточно помахать саблей – и немцы бегут. Но я вам говорю: если мы хотим выиграть эту войну, нужно хорошенько научиться стрелять.

– Да, сэр, – ответил капрал.

Я уловил в его голосе неожиданную нотку уважения. И в целом он как-то сник и притих. Таким я его ещё не видел.

– И ещё, – добавил капитан Николс, прежде чем покинуть конюшню, – я был бы рад, если бы вы немножко его откормили. Джоуи в последнее время похудел и, я бы даже сказал, осунулся. Через два-три дня будут показательные маневры, и мне хотелось бы, чтобы он предстал во всей красе. Чтобы сразу было видно, что это лучший конь в эскадроне.

В последнюю неделю подготовки я наконец-то начал работать в полную силу. С того вечера капрал Перкинс стал обращаться со мной помягче, реже использовал шпоры и натягивал повод. К тому же мы теперь меньше занимались в манеже и больше на равнине перед лагерем. К тензелю я тоже привык, стал перекатывать его языком, как делал раньше с грызлом. И я начал радоваться хорошему корму, чистке, расчёсыванию. В конце концов, здесь мне уделялось столько внимания, сколько не уделялось никогда раньше. Я всё реже вспоминал о Зоуи и своей прежней жизни на ферме. Но Альберта—его голос, его лицо—я не забыл. Незримый, он был рядом всё то время, пока я старательно тренировался, чтобы в конце концов стать настоящим боевым конём.

Когда капитан Николс пришёл в конюшню, чтобы вывести меня на последние, показательные, маневры, я смирился со своей новой жизнью, даже начал получать от неё удовольствие. Капитан Николс в парадной форме оседлал меня, и мы вместе со всем полком вышли на Солсберскую равнину. Весил он немало, но больше всего досаждали жара и мухи. Мы часами стояли под палящим солнцем и ждали. Наконец, когда солнце почти скрылось за горизонтом, мы выстроились клином и приготовились к атаке – финальному аккорду показательных маневров.

Приказали готовиться к наступлению, и мы шагнули вперёд. Все ждали сигнала. В воздухе чувствовалось напряжение. Оно передавалось от лошади к всаднику, от одного коня к другому, от солдата к солдату. Во мне нарастало предвкушение – такое острое, что я едва мог устоять на месте. Капитан Николс возглавлял свой отряд, а рядом с ним был его друг капитан Джейми Стюарт на незнакомом мне коне – высоком жеребце с чёрной сверкающей шерстью. Когда мы пошли вперёд, я встретился с ним взглядом. Секунду жеребец пристально смотрел на меня. Но тут с шага мы перешли на рысь, потом на лёгкий галоп. Прозвучал сигнал к атаке, и я увидел кончик сабли выше своего правого уха. Капитан Николс подался вперёд и пустил меня галопом. Грохот, клубы пыли, крики людей – от всего этого меня охватил небывалый восторг. Я понёсся вперёд, оставив далеко позади всех, кроме того самого блестящего чёрного коня. Ни капитан Николс, ни Джейми Стюарт не проронили ни слова, но я вдруг почувствовал, что должен прийти первым. Я бросил косой взгляд на соперника и понял, что он тоже решил мне не уступать. Его глаза сверкали, а лоб сосредоточенно наморщился. Когда мы долетели до «врага», наши всадники едва смогли нас остановить. Мы пришли вровень и стали, тяжело дыша, так же как наши капитаны.

– Ну что, Джейми, теперь убедился? – с гордостью проговорил капитан Николс. – Вот об этом коне я тебе и говорил. Я нашёл его в Девоншире. И признай: ещё немного, и твой Топторн бы поотстал.

Мы с Топторном сперва глядели друг на друга настороженно. Он был чуть не на ладонь выше меня – огромный крепкий конь. Держал голову гордо, даже величественно. Я первый раз видел коня, который мог со мной потягаться, но глаза у него были добрые, и я понял: мы с ним поладим.

– Мой Топторн – лучший конь в нашем полку, да и в любом другом тоже, – ответил Джейми Стюарт. – Джоуи резвее, и да, признаю, я не видел ещё такого красавца среди лошадей, которых впрягают в тележку молочника. Но выносливостью мой Топторн его побьёт. Он у меня неутомимый. В нём одном восемь лошадиных сил, вот так!

На обратном пути в лагерь, капитаны спорили о достоинствах своих коней. А мы с Топторном трусили бок о бок, опустив головы, усталые после целого дня на жаре и безумной вечерней скачки. В ту ночь нас поставили в соседние денники, и на следующий день в трюме переоборудованного лайнера, который повёз нас во Францию, на войну, мы опять оказались рядом.

На корабле царила атмосфера радостного предвкушения. Солдаты сияли, как будто впереди их ждал какой-то весёлый военный пикник. Казалось, ничто в мире их не печалит. Когда они чистили нас и давали еду, они обменивались шутками и смялись. Такими довольными я их никогда раньше не видел. И их настрой пришёлся очень кстати, потому что море было неспокойным, корабль бросало вверх и вниз и многих коней охватил ужас. Некоторые бились, пытаясь вырваться на свободу – туда, где земля не уходит из-под ног. Солдаты успокаивали нас, уговаривали потерпеть.

Как ни странно, не капрал Сэмюэль Перкинс помог мне пережить это плавание, хотя он приходил ко мне, когда море было особенно бурным. Он держал мою голову и гладил меня уверенно и властно, но это ничуть не помогало.

Настоящим утешением для меня стал Топторн. Он опускал голову на дверь денника, я клал свою голову ему на шею, закрывал глаза и старался не замечать, что корабль швыряет из стороны в сторону, а рядом бьются обезумевшие кони.

Но, когда мы пришвартовались, всё стало наоборот. Лошади успокоились, как только почувствовали под копытами твёрдую почву, а солдаты притихли и помрачнели. Бесконечная вереница раненых тянулась к кораблю, отплывавшему назад в Англию. Когда капитан Николс вёл меня по причалу, я заметил, что он всё время оборачивается и смотрит на море, надеясь скрыть слёзы. Раненые – на костылях, на носилках, в каретах «скорой помощи» – были повсюду. На искажённых болью лицах было написано отчаяние. Солдаты старались скрыть свой страх, но в их шутках теперь чувствовалась горечь. Ни окрики сержантов, ни вражеская атака не подействовали бы на них так, как это ужасное зрелище. Здесь они впервые увидели, какова эта война, и, как оказалось, ни один из них не был к этому готов.

Когда мы покинули город и вышли в поля, мрачный дух развеялся, и все снова повеселели. Солдаты пели и перешучивались. Впереди был длинный переход. Два дня скачки в клубах пыли. Каждый час мы останавливались на несколько минут, а вечером разбивали лагерь у деревни, неподалёку от ручья или речушки. О нас хорошо заботились, время от времени вылезали из седла и шли рядом – давали нам отдохнуть. Когда мы останавливались у ручья, нам приносили в вёдрах прозрачную, холодную воду, которая освежала и радовала. Я заметил, что Топторн всегда опускает морду в ведро с водой и, прежде чем начать пить, трясёт головой, осыпая меня сверкающими брызгами.

Ещё на учениях в Англии мы привыкли спать под открытым небом. Но теперь по вечерам спускались осенние туманы, стало холоднее, и мы начинали мёрзнуть. На завтрак и на ужин нам в торбы щедро насыпали овса, и мы с удовольствием его жевали при любой возможности. Как и солдаты, кони учились жить в походных условиях.

С каждым часом пути мы приближались к далёкому грохоту пушек. И по ночам у самого горизонта тут и там сверкали оранжевые сполохи. Во время учений я слышал звук винтовки – он меня ничуть не пугал, но пушечная канонада вселяла ужас. Мне снились кошмары, я то и дело вздрагивал, просыпался, и только присутствие Топторна, его мужество помогали мне успокоиться. Привыкать к войне было трудно, и я не думаю, что справился бы со всеми трудностями, если бы не Топторн. Пушечная канонада, чудовищный рёв и грохот становились громче с каждым днём. Они лишали меня присутствия духа, высасывали из меня силы.

Мы с Топторном шли бок о бок, потому что капитан Николс и капитан Стюарт тоже были неразлучны. И эти двое были не похожи на других бравых вояк. Чем больше я узнавал капитана Николса, тем больше он мне нравился. Он держался в седле так же, как Альберт, крепко сжимая мои бока коленями и приспустив поводья, так что, несмотря на немалый вес, везти его было легко. И после долгого перехода он непременно беседовал со мной, хвалил меня и подбадривал. Это было таким облегчением после несгибаемого, жёсткого капрала Перкинса. Время от времени я его видел издалека и от души жалел его коня.

В отличие от Альберта капитан Николс не пел и не насвистывал, но, так же как мой единственный настоящий хозяин, подолгу разговаривал со мной, когда мы оставались одни. Насколько я понял, никто толком не знал, где враг. Единственное, что было известно: он наступает, мы отступаем. И больше всего опасались, что враг зайдёт с тыла. Мы должны были не допустить, чтобы противник отрезал нас от моря и взял в кольцо нашу армию. Но вот беда, наш эскадрон никак не мог отыскать врага. Только после многих дней безуспешных скитаний по полям мы наконец с ним встретились. Это был мой первый бой, и я его никогда не забуду.

Вся наша колонна оживилась, когда стало известно, что мы обнаружили батальон вражеской пехоты. Они были всего в миле от нас – в чистом поле, невидимые за полосой старых дубов вдоль дороги. Зазвучали приказы: «Вперёд!», «В колонну!», «Сабли наголо!». Все как один обнажили сабли, и сталь вспыхнула на солнце ледяным блеском. «Эскадрон, напра-во!» – И мы вошли под деревья. Капитан Николс крепче сжал меня коленями и приспустил поводья. Он весь напрягся, и я впервые почувствовал, какой он тяжёлый.

– Полегче, Джоуи, – сказал он негромко. – Полегче, дружище. Не входи в раж, и мы выберемся целые и невредимые – обещаю.

Я посмотрел на Топторна. Он приплясывал от нетерпения, готовый к скачке. Я придвинулся к нему поближе. Тут прозвучал сигнал к атаке, и мы вылетели из-под тенистой сени на залитое солнцем поле битвы.

Скрип кожи, позвякивание упряжи, отрывистые приказы – всё потонуло в грохоте копыт и криках солдат, когда мы помчались на врага. Краем глаза я видел блеск сабли капитана Николса, чувствовал, как вонзаются шпоры в мои бока, как он кричит, охваченный жаром атаки. Я видел, как напротив нас солдаты в серой форме вскидывают винтовки, застучал пулемёт, и вдруг мне стало странно легко. Я понял, что остался без всадника, один впереди всего эскадрона. Топторна рядом нет, а сзади – кони и отступать некуда. Остаётся бежать вперёд. Обезумев от ужаса, я понёсся, и пустые стремена колотили меня по бокам. Я домчался до вражеских солдат, и они повернули вспять.

А я всё бежал и бежал, оставляя позади шум битвы. Я остановился только тогда, когда рядом вдруг оказался Топторн. Капитан Стюарт поймал мои поводья и повёл меня назад.

Кто-то сказал, что мы победили. Но в поле лежали лошади – мёртвые и умирающие. Мы потеряли четверть эскадрона. Всё произошло очень быстро. Мы взяли несколько пленных, и теперь они сгрудились под деревьями, а наши солдаты собрались вокруг и восторженно обсуждали подробности минувшей битвы, которую, по правде говоря, мы выиграли случайно.

Я не видел капитана Николса. Без него меня охватила грусть. Он был добрый, мягкий и честный человек. Он обещал обо мне заботиться и сдержал обещание. Позднее я узнал, что по-настоящему хорошие люди попадаются очень редко.

– Он бы тобой гордился, Джоуи, – сказал капитан Стюарт, когда повёл нас с Топторном к стоянке. – Он бы гордился тобой, если бы видел, как ты мчался прямо на врага. Он начал этот бой, а ты его закончил. Он бы тобой гордился.

Ночью, когда мы расположились на ночлег под дубами, Топторн подошёл ко мне. Перед нами была залитая лунным светом равнина. Мне очень хотелось домой. Было тихо, только изредка кто-то кашлял и шуршали по траве часовые. Пушки наконец-то умолкли. Топторн опустился рядом со мной на землю, и мы заснули.

На следующее утро, сразу после побудки, когда мы завтракали остатками овса из торб, я увидел, как к нам идёт капитан Джейми Стюарт. За ним шагал незнакомый молодой солдат в огромной шинели и фуражке. У этого незнакомца были розовые щёки и детское лицо, и он тут же напомнил мне Альберта. Я почувствовал, что он меня побаивается, – он шёл как-то неуверенно и неохотно.

Капитан Стюарт потрепал Топторна по ушам, погладил его по шелковистой морде, как он обычно делал по утрам, потом ласково похлопал меня по шее и сказал:

– Рядовой Уоррен, вот он. Подойдите сюда, не бойтесь – он не кусается. Это Джоуи. Раньше на нём ездил мой лучший друг, так что ухаживайте за ним хорошенько, ясно? – Он говорил сурово, но в то же время по его голосу было понятно, что он относится к рядовому Уоррену по-доброму. – Кстати, рядовой, я буду всегда рядом с вами, потому что эти кони практически неразлучны. Они самые лучшие лошади во всем эскадроне и отлично это знают. – С этими словами капитан Стюарт шагнул ко мне, откинул мне чёлку со лба и прошептал: – Приглядывай за ним, Джоуи. Он ещё совсем мальчик, а ему уже досталось на этой войне.

В то утро, когда эскадрон продолжил марш, я понял, что больше не смогу идти рядом с Топторном, как раньше, когда на мне сидел капитан Николс. Теперь я вез обычного рядового, одного из тех, которые ехали позади офицеров. Но, когда мы останавливались, чтобы поесть или попить, рядовой Уоррен всегда подводил меня к Топторну, чтобы мы могли хоть немного побыть вместе.

Рядовой Уоррен плохо ездил верхом – я это понял, как только он забрался мне на спину. Он был очень напряжён и при этом болтался в седле, как мешок с картошкой. Не было у него ни опыта и уверенности капрала Сэмюэля Перкинса, ни чуткости и мастерства капитана Николса. Он неловко покачивался в седле и всегда так сильно натягивал поводья, что мне то и дело приходилось вскидывать голову, чтобы хоть немного их ослабить. Зато он был добрым и заботливым хозяином. Он очень хорошо ухаживал за мной, тщательно чистил меня, обрабатывал ссадины и натёртости от седла, которые у меня появлялись очень часто. Так ещё никто обо мне не заботился – с тех пор, как я очутился в армии. Следующие несколько месяцев оказались очень трудными, и, если бы не рядовой Уоррен, я бы вряд ли выжил.

В ту первую военную осень было несколько боев. Но, как и предполагал капитан Николс, нас почти перестали использовать как кавалерию. Теперь мы просто перевозили пехоту. Когда рядом оказывался враг, солдаты спешивались, доставали винтовки из чехлов и отправлялись в бой, а лошадей отводили в укрытие и оставляли под присмотром нескольких рядовых, так что мы толком не видели сражений, только слышали далёкие выстрелы и стрекот пулемётов. Потом солдаты возвращались, и одна-две лошади частенько оказывались без всадников.

Мы постоянно были в пути – всё шли и шли куда-то. Иногда мимо проезжал мотоцикл, вздымая клубы пыли. Тут же слышались отрывистые команды, потом резкие сигналы горнов, эскадрон сворачивал с дороги, и солдаты шли в бой.

Во время этих нескончаемых походов и холодных ночей рядовой Уоррен стал всё чаще разговаривать со мной. Он рассказал, что в том же бою, в котором погиб капитан Николс, застрелили лошадь, на которой он ехал. А всего несколько недель до этого он был самым обычным парнем и учился кузнецкому делу у своего отца. И тут началась война. Он сказал, что не хотел идти на войну. Но сквайр поговорил с его отцом, и тому ничего не оставалось делать, как отправить Уоррена на войну – отец снимал у сквайра дом и кузницу и не мог его ослушаться. Рядовой Уоррен с детства возился с лошадьми и потому записался в кавалерию.

– Знаешь, Джоуи, – сказал он однажды вечером, вычищая мне копыта, – я думал, что вообще больше никогда не смогу сесть на лошадь после того первого боя. Как ни странно, Джоуи, я не боялся выстрелов, нет, совсем не боялся. А вот про то, чтобы снова сесть на лошадь, даже думать не мог. Удивительно, правда? Я ведь собирался в кузнецы и столько возился с лошадьми. Ну, теперь-то я уже не боюсь. Это всё ты, Джоуи. Ты помог мне снова поверить в свои силы. Мне кажется, что теперь я способен на что угодно. Когда я сажусь на тебя, как будто превращаюсь в настоящего рыцаря.

С приходом зимы начались затяжные дожди. Сначала мы были рады – улеглась пыль и пропали мухи. Но скоро все дороги раскисли, и под копытами чавкала грязь. Солдатам приходилось разбивать лагерь прямо под дождём. Все были мокрые – и люди, и лошади. От дождя невозможно было нигде укрыться, и по вечерам мы засыпали, стоя в холодной, липкой грязи. Рядовой Уоррен заботился обо мне изо всех сил. Он старался найти для меня укрытие, а когда удавалось раздобыть сухой соломы, тщательно вытирал меня, чтобы я хоть немного согрелся. И всегда следил, чтобы в моей торбе было достаточно вкусного овса. Неделя сменяла неделю, и вскоре уже все бойцы заметили, как он меня любит и гордится моей стойкостью и терпением. А ещё они заметили, что я тоже его люблю. «Как было бы здорово, – иногда думал я, – если бы он обо мне только заботился, а ездил на мне кто-нибудь другой».

Рядовой Уоррен много говорил о войне. Наш эскадрон, по его рассказам, отправили в запас, в тыл. Судя по всему, обе армии не могли продолжать боевые действия в грязи и решили окопаться и подождать. Землянки постепенно превратились в окопы, а окопы соединились друг с другом, так что от самого моря до Швейцарии протянулась целая сеть окопов и траншей.

– Весной, – сказал он, – нас снова пошлют на передовую, и опять начнутся бои. Мы будем очень нужны армии, потому что кавалерия может пройти там, где не пройдёт пехота, к тому же кавалерия значительно быстрее пехоты и способна добраться туда, где уже нет траншей. Мы покажем пехоте, как воевать, – говорил он. – Но прежде всего нужно пережить зиму, дождаться, когда грязь подсохнет, и тогда кавалерия сможет показать себя.

Всю зиму мы с Топторном старались помочь друг другу укрыться от дождя и снега, а всего в нескольких милях от нас днём и ночью строчили пулемёты и грохотали пушки. Мы видели, как мимо проходят весёлые солдаты в касках – улыбаясь, посвистывая, напевая и подшучивая друг над другом, они шли на передовую. А ещё мы видели, как возвращаются те, кто выжил, – измученные, молчаливые, промокшие до нитки под проливным дождём.

Время от времени рядовой Уоррен получал письма из дома и шёпотом читал их мне, чтобы никто не подслушал. Все письма были от матери и почти не отличались одно от другого.

«Дорогой Чарли, – читал рядовой Уоррен, – отец надеется, что с тобой всё в порядке, и я тоже. Как жаль, что тебя не было с нами на Рождество – за столом на кухне было пусто без тебя. Твой младший брат помогает, как может, и отец считает, что он неплохо справляется, хотя, конечно, он ещё маленький и у него не хватет сил, чтобы удерживать лошадей. На прошлой неделе умерла Минни Уиттл, вдова с фермы Хэннифорд. Ей было восемьдесят, так что тут ей не на что жаловаться, хотя, мне кажется, она всё равно стала бы ворчать, если бы, конечно, смогла. Она только и делала что ворчала, помнишь? Ну вот, сынок, и все наши новости. Салли передаёт тебе привет и говорит, что скоро тоже тебе напишет. Держись, мой мальчик. И побыстрее возвращайся домой! Твоя мама».

– Но Салли мне не напишет. Она почти не умеет писать. Ну, умеет немножко, но не очень хорошо. Знаешь, Джоуи, когда война закончится, я вернусь домой и женюсь на ней. Я ведь с ней вырос бок о бок, Джоуи. Я знаю её всю жизнь. Наверно, я знаю её так же хорошо, как самого себя, только она мне нравится гораздо больше.

Дни шли за днями – долгие, скучные, одинаковые. Я бы совсем загрустил, если бы не рядовой Уоррен. Он часто беседовал со мной, и мне становилось легче, да и Топторну тоже нравилось, когда он приходил. Уоррен даже не подозревал, как много он для нас делает. В ту страшную зиму многих лошадей отправляли к ветеринарам, и почти ни одна не возвращалась назад. Большинство лошадей в армии стригли так, как обычно стригут тех, на которых выезжают на охоту, и потому у нас были почти голые живот и грудь. Первыми погибли самые слабые – они не выдержали бесконечного дождя и грязи. Но мы с Топторном выстояли и дождались весны, хотя Топторн всё же перенёс страшный кашель, который сотрясал его крепкое тело, как будто пытаясь изнутри разорвать на части. Топторна спас капитан Стюарт. Он кормил его тёплым, распаренным овсом и укрывал от холода.

И вот однажды в начале весны, холодной ночью, когда мы спали, покрытые белым инеем, к нам вдруг пришли солдаты. Было ещё совсем рано. Всю ночь на передовой не смолкали орудия. В лагере царило непривычное оживление. Это явно не было похоже на обычные учения. Солдаты подошли к нам в полной экипировке – в ремнях, с сумками для противогазов, винтовками и саблями. На нас надели сёдла, сели верхом и тихо вывели из лагеря на дорогу. Бойцы обсуждали предстоящую битву, многие пели. Горечь и раздражение, накопившиеся за зиму, которую солдаты вынуждены были провести в лагере, как будто испарились. Мой рядовой Уоррен пел вместе с остальными. В серых предрассветных сумерках эскадрон добрался до полка, расположившегося в полуразрушенной деревне, в которой остались только кошки. Там мы простояли около часа, дожидаясь бледного весеннего рассвета. Неподалёку по-прежнему били орудия, и земля сотрясалась у нас под копытами. Наконец мы отправились дальше. Прошли мимо полевых госпиталей и лёгкой артиллерии, перебрались через окопы огневой поддержки и наконец впервые оказались на поле боя. Здесь царило полное опустошение. Кругом одни развалины, земля изрыта, и на ней – ни одной травинки. Бойцы умолкли, и мы пошли дальше в зловещей тишине. Вскоре впереди показались основные траншеи, в которых сидели пехотинцы, сжимая в руках винтовки со штыками. Копыта гулко застучали по настилам, перекинутым через траншеи, и некоторые бойцы поприветствовали нас. Вскоре мы оказались на нейтральной полосе, там, где повсюду были следы от снарядов и колючая проволока. Внезапно орудия позади нас замолчали. Мы выбрались за колючую проволоку. Эскадрон выстроился в широкий, неровный эшелон, запел горн. Я ощутил, как в бока мои вонзились шпоры, и мы с Топторном перешли на рысь.

– Вперёд, Джоуи! – воскликнул рядовой Уоррен, выхватывая саблю из ножен. – Только вперёд!

Несколько мгновений мы трусили по нейтральной полосе так же, как на учениях. В зловещей тишине слышалось только позвякивание упряжи и всхрапывание лошадей. Мы шли, обходя воронки и в то же время стараясь не нарушать строй. Впереди, на вершине пологого холма, чернели остатки выжженного войной леса, а ниже, от края до края, сколько хватало глаз, растянулась спираль ржавой колючей проволоки.

– Проволока, – процедил сквозь зубы рядовой Уоррен. – Бог ты мой, Джоуи, они же обещали, что артиллерия снесёт проволоку!

Мы перешли на галоп, но врага по-прежнему не было видно. Кавалеристы выставили сабли и кричали, как будто пытаясь напугать невидимого неприятеля. Я рванул вперёд, чтобы не отстать от Топторна, и здесь упали первые снаряды и застрочил пулемёт. Послышались крики, тут и там солдаты падали на землю, лошади вставали на дыбы и кричали от боли и ужаса. Земля взрывалась справа и слева, отбрасывая людей и коней. Снаряды выли и ревели над головой, и каждый взрыв казался страшнее целого землетрясения. Но никто не повернул назад. Эскадрон шёл вперёд – к колючей проволоке на вершине холма, и я шёл со всеми.

Рядовой Уоррен больно сжал мне бока, я споткнулся, почувствовал, что он потерял стремя, притормозил, подождал, пока он его поймает. Топторн был впереди. Он мчался, высоко подняв голову, и его хвост развевался на ветру. Я собрался с силами и решил во что бы то ни стало его догнать. Рядовой Уоррен молился вслух, но молитва быстро сменилась проклятиями, как только он понял, что творится. Колючей проволоки достигли немногие, в том числе мы с Топторном. В самом деле артиллерии удалось пробить в заграждении несколько дыр, и некоторые из лошадей смогли пробраться за проволоку и достичь вражеских окопов. Но в них никого не было. Стреляли теперь из-за деревьев выше по склону. Поэтому мы перестроились, пошли вперёд и наткнулись на ещё один ряд колючей проволоки. Кое-кто из лошадей запутался в ней, не успев сообразить, в чём дело. Люди пытались их высвободить. Один из рядовых слез с коня, достал винтовку и пристрелил его из жалости, а потом сам упал замертво на проволоку. Я сразу понял, что здесь брешей не будет, и выход только один – прыгать. Я увидел, что Топторн нашёл место, где заграждение было пониже, и перескочил через него. Я последовал его примеру, и мы наконец увидели врага. Из траншей, из-за деревьев – отовсюду они бежали на поле битвы, не обращая на нас внимания. Группа солдат окружила нас и наставила на нас винтовки.

Грохот снарядов и треск пулемётов вдруг стих. Я огляделся и понял, что мы с Топторном остались одни. Позади лошади без всадников бежали назад к нашим окопам, а поле было усеяно убитыми и ранеными. Вот и всё, что осталось от нашего эскадрона.

– Бросайте саблю, рядовой, – приказал капитан Стюарт и сам нагнулся и опустил саблю на землю. – Достаточно крови. Довольно людей и лошадей полегло ни за что. – Он подъехал к нам. – Я вам говорил как-то, что у нас с вами лучшие кони в полку, во всей армии, и сегодня они это доказали. Заметьте, на них ни царапинки.

Капитан спустился на землю. Немецкие солдаты подошли ближе, и рядовой Уоррен слез с меня. Они держали наши поводья, а немцы окружили нас плотным кольцом. Я поглядел на поле боя. Немногие лошади ещё бились в колючей проволоке, но одну за другой их убивали немецкие солдаты. Первая линия окопов осталась за ними, и это были последние выстрелы минувшей битвы.

– Какая трагедия, – сказал капитан. – Чудовищная трагедия. Может быть, теперь они поймут, что нельзя посылать кавалерию на колючую проволоку и пулемёты. Может, теперь они сделают выводы.

Немецкие солдаты смотрели на нас с опаской и ближе подходить не решались. Казалось, они не знают, что с нами делать.

– Что будет с нашими конями? – спросил рядовой Уоррен. – Что будет с Джоуи и Топторном?

– А как вы думаете, рядовой? – спросил капитан Стюарт. – Они теперь пленные, такие же, как мы с вами.

Немцы молча повели нас вниз, в долину. Здесь была зелёная трава. Этой земли война ещё не коснулась. Пока мы шли, рядовой Уоррен обнимал меня за шею, и я понял, что он со мной прощается.

– У нас с тобой теперь разные дороги, Джоуи, – прошептал он. – Как бы я хотел остаться с тобой, но это невозможно. Я никогда не забуду тебя, честное слово.

– Не переживайте, рядовой, – сказал ему капитан. – Немцы любят лошадей не меньше, чем мы. Так что за них можно не волноваться. К тому же Топторн присмотрит за вашим Джоуи, в этом я абсолютно уверен.

Мы спустились с холма и у дороги остановились. Здесь нам суждено было расстаться. Капитана Стюарта и рядового Уоррена повели к кучке полуразрушенных строений. Наверно, прежде это была деревня. А мы с Топторном должны были отправиться дальше через поле. Долго прощаться не пришлось. Они коротко погладили нас в последний раз, а затем капитан Стюарт обхватил Уоррена за плечи, и они ушли.

Два солдата, взволнованные и обеспокоенные, повели нас по сельской дороге. Мы прошли несколько миль через поля и сады, пересекли по мосту речку и наконец добрались до полевого госпиталя, где нас и привязали. Вокруг тут же собрались раненые, принялись нас гладить, похлопывать. Я только нетерпеливо махал хвостом. Мне хотелось пить и есть, и ещё я злился, что меня разлучили с рядовым Уорреном.

Судя по всему, никто не знал, что с нами делать. Но тут из палатки вышел офицер с перевязанной головой, в длинной серой шинели. Он был очень высокий, значительно выше всех остальных, и держался так, что сразу было ясно: он привык отдавать приказы. Повязка шла наискось, закрывая один глаз и половину лица. Он шёл, прихрамывая, опираясь на палку, и я заметил, что нога у него тоже в бинтах. Как только он появился, солдаты вытянулись по стойке «смирно». Не обращая на них внимания, он с восхищением принялся нас осматривать, то и дело качая головой и вздыхая. Наконец он повернулся к солдатам и объявил:

– Сотни отличных лошадей погибли из-за нашей колючей проволоки. Если бы у нас было столько мужества, сколько у этих животных, мы бы уже взяли Париж, а не барахтались тут в грязи. Эти двое под перекрёстным огнём прорвались сюда – единственные из всего эскадрона. И они не виноваты, что приказы отдают идиоты. Это вам не цирковые лошадки, а герои. Поняли? Герои! И обращаться с ними нужно соответствующе. Ну, что стоите, рты разинули? Никто из вас серьёзно не ранен, и доктор вас сейчас всё равно не примет, так что быстренько расседлайте этих коней, вычистите их, накормите и напоите. Нужен овёс, и сено, и попона для каждого. Живо!

Солдаты бросились исполнять приказ, и в считаные минуты нас с Топторном окружили неумелой заботой. Очевидно, ни один из этих солдат никогда раньше не имел дела с лошадьми. Но нам было всё равно. Мы радовались еде и воде. Под надзором высокого офицера, который наблюдал за всем, стоя под деревом, опершись на свою палку, раненые сделали всё как положено. Время от времени он подходил к нам, проводил рукой по нашим спинам и ногам и объяснял солдатам, что значит породистая лошадь. Некоторое время спустя из палатки вышел человек в белом халате с пятнами крови. Волосы у него были всклокочены, а лицо бледное, измождённое.

– Герр Гауптман, звонили из штаба по поводу лошадей, – сказал он офицеру. – Велено их использовать для транспортировки раненых. Мне известно ваше мнение на этот счёт, но, к сожалению, я не могу вам их отдать. Они нужны нам здесь, и, честно говоря, если так пойдёт, и этих двух будет недостаточно. Мы пережили первую атаку, а будут ещё. Что мы, что англичане – все одинаковые: если уже что-то затеяли, не можем остановиться. И эта затея отнимет немало времени и унесёт немало человеческих жизней. А убитых и раненых надо на чём-то вывозить. Потребуются и машины, и лошади.

Высокий офицер выпрямился и, вскинув голову, подошёл вплотную к человеку в белом халате.

– Вы, доктор, думаете, что можно отличных кавалерийских коней впрячь в телегу? – спросил он, кипя от возмущения. – Эти кони стали бы гордостью любой кавалерийской части. Мои уланы будут счастливы принять таких замечательных коней. Я не позволю вам, доктор, превратить их в тяжеловозов.

– Герр Гауптман, – спокойно возразил доктор, он ничуть не испугался гнева кавалериста. – Неужели вы думаете, что после сегодняшней бойни кто-то будет использовать кавалерию в этой войне? И я вам говорю: не на чем вывозить раненых. А их будет немало. Только представьте: солдаты, отважные солдаты, немцы и англичане лежат в треншеях, а у нас нет возможности доставить их в госпиталь. Неужели вы хотите, чтобы они все умерли? А, герр Гауптман? По-вашему, они должны умереть? Если этих коней впрячь в телегу, они спасут десятки раненых. У нас недостаточно машин, и даже те, что есть, то и дело ломаются и застревают в грязи. Я прошу вас, герр Гауптман. Эти лошади нам очень нужны.

Офицер покачал головой.

– Мир сошёл с ума, – проговорил он. – Мы все сошли с ума, если запрягаем в телеги таких прекрасных, благородных животных. Но я вас понимаю. Я улан, герр доктор, но даже я понимаю, что люди важнее лошадей. Но вы должны приставить к этим двум кого-то, кто умеет заботиться о лошадях. Я не позволю какому-нибудь механику наложить свои измазанные соляркой лапы на этих коней. И предупредите их, что это верховые лошади. И даже в самых благородных целях они не сразу согласятся на оглобли.

– Спасибо, герр Гауптман, – сказал доктор. – Спасибо вам, но есть одно затруднение.

Вы и сами говорите, что их непросто будет переучить, а значит, нужен кто-то, кто сумеет найти к ним подход. У меня же есть только фельдшеры. Один из них, правда, работал на ферме до войны, но, честно говоря, я не знаю никого, кто мог бы работать с такими конями – кроме вас, разумеется. Вы сегодня отбываете в эвакуационный госпиталь, но машины придут только вечером. Мне неприятно, что приходится обращаться с такой просьбой к раненому, но у меня нет выхода. Здесь неподалёку ферма. Там можно попросить телеги и необходимую упряжь. Что скажете, герр Гауптман? Вы мне поможете?

Офицер подошёл к нам, тяжело опираясь на палку, и нежно погладил нас по мордам. Потом улыбнулся и кивнул.

– Помогу. Это просто кощунство, доктор, но я вам помогу. Раз уж я не могу вас отговорить, по крайней мере прослежу, чтобы всё было сделано как надо.

В тот же день, когда мы попали в плен, нас с Топторном впрягли в старую телегу, и офицер с двумя фельдшерами повёл нас обратно к лесу – туда, где стреляли и где нас ждали раненые. Топторн нервничал. Никогда прежде его не запрягали. И я наконец-то смог отплатить ему за поддержку и заботу. Теперь я его успокаивал и подбадривал. Офицер сначала шёл рядом с нами, но потом, убедившись, что мы справляемся, забрался на телегу и взял поводья.

– Вижу, для тебя это не впервой, – сказал он мне. – Это видно. Я всегда подозревал, что англичане – чокнутые. А теперь убедился наверняка. Надо быть полностью сумасшедшими, чтобы запрягать таких коней. Но и вся эта война – состязание безумцев. И у англичан тут преимущество: они были безумными ещё до начала войны.

Весь день и весь вечер, пока шёл бой, мы курсировали от поля битвы к полевому госпиталю, перевозили раненых. Это был тяжёлый путь в несколько миль – частью по дороге, частью по полю, изрытому траншеями, изуродованному воронками, усеянному трупами людей и лошадей. С обоих сторон огонь не прекращался. Под рёв снарядов и визг пуль обе армии бросали своих людей друг на друга, в надежде отвоевать узкий отрезок земли. Вереница раненых, способных идти самостоятельно, тянулась по дороге. Выражение их лиц было мне знакомо. Другая форма – серая с красными лампасами, другие шлемы, но лица точно такие же.

Уже стемнело, когда высокий офицер нас покинул. Он помахал на прощание нам и доктору из окна кареты «скорой помощи», уехавшей, подпрыгивая на кочках, прямо через поле. Когда машина скрылась из виду, доктор повернулся к своим фельдшерам и сказал:

– Позаботьтесь об этой парочке. Они сегодня спасли немало хороших людей – и немцев, и англичан. Они заслужили отдых. Проследите, чтобы им было удобно.

Впервые, с тех пор как мы попали на войну, нам с Топторном не пришлось спать под открытым небом. На ферме неподалёку освободили сарай от свиней и кур. Он-то и стал нашим домом на некоторое время. Мы обрадовались, увидев, что нас ждут полные кормушки сена и вёдра прохладной чистой воды.

Наевшись, мы с Топторном легли в дальнем углу сарая. Я уже начал засыпать, стараясь не думать о том, что болит всё тело, как вдруг дверь приоткрылась и я увидел мерцающий оранжевый огонёк. Послышались шаги. Меня охватила паника. На секунду мне показалось, что я дома, с Зоуи, и сейчас появится отец Альберта. Я вскочил, вжался в стену, и Топторн, почувствовав мой страх, загородил меня. Но тут кто-то заговорил – и голос был совсем не похож на тот, которого я боялся. Это был звонкий и нежный девчоночий голосок. Теперь я разглядел, что в сарай вошли двое: старик, сгорбленный, в грубой крестьянской одежде и сабо, а с ним девочка, завёрнутая в шаль.

– Видишь, деда, – произнесла она, – я же говорила, что их оставили здесь. Ой, какие же они красавцы. Давай они будут мои, а, деда? Давай?

Мы с Топторном были счастливы в то лето, насколько можно быть счастливыми, когда идёт война. Каждый день мы отправлялись на передовую, которая смещалась всего на сто ярдов в одну сторону или в другую, несмотря на бесконечные бои. Нас уже выучили, и нашу телегу, которую мы везли вперёд пустой, обратно от траншей тяжело нагружали ранеными и умирающими. Не раз проходящие мимо солдаты аплодировали, завидев нас. Однажды, когда мы вернулись к полевому госпиталю после очередной ходки на линию огня, на который уже не обращали внимания, потому что слишком устали, солдат с простреленной рукой, в грязной рубахе, подошёл ко мне, обнял меня за шею и поцеловал.

– Спасибо, дружище, – сказал он. – Я думал, что нас уже оттуда не вытащат. Гляди, что я вчера нашёл... Хотел оставить себе, но, мне кажется, ты его больше заслужил. – И он надел мне на шею грязную ленту с Железным крестом. – Считай, что это вам на двоих. Говорят, вы англичане? Значит, будете первыми англичанами в этой войне, заслужившими такую награду. И наверняка последними.

Все, кто это видел, захлопали и закричали. На шум вышли доктора, фельдшеры и другие раненые. Всем хотелось узнать, чему можно так радоваться посреди ужаса войны.

Железный крест повесили на гвоздик напротив двери в конюшню, и в те редкие дни, когда стрельба стихала и нам не нужно было идти на передовую, кое-кто из солдат приходил поглядеть на него и поговорить с нами. Меня удивляло такое внимание. Но оно мне нравилось, и я каждый раз заранее начинал высматривать людей, как только слышал шаги во дворе. Мы с Топторном с удовольствием слушали похвалы и ласковые слова, которые к тому же иногда сопровождались приятными подарками – кусочком сахара или яблочком.

Но с особенной нежностью я вспоминаю вечера того лета. Мы обычно возвращались обратно уже в темноте, но у двери конюшни нас неизменно ждала та девочка, с которой мы познакомились в первый вечер на новом месте. Фельдшеры оставили нас на попечении деда и его внучки, и тут нам очень повезло. Потому что, как бы хорошо к нам ни относились солдаты, они ничего толком не знали о лошадях. А Эмили и её дедушка заботились о нас как полагается и даже лучше. Они сами вызвались ухаживать за нами и теперь старательно смазывали каждую ссадину, каждую царапину, кормили нас, поили и чистили и неизвестно уж, как это им удавалось, но всегда находили сухую солому для подстилки. Эмили подстригла нам чёлки, чтобы не лезли в глаза, а тёплыми летними вечерами выводила пастись на луг за домом и сидела с нами, пока дедушка не звал её ужинать.

Эмили была худенькая и такая хрупкая, но в то же время сильная. Она рассказывала нам, как провела день, и хвалила нас за мужество, говорила, что мы молодцы и она гордится нами.

Зимой, когда трава на лугу завяла и мы грелись в конюшне, Эмили забиралась на чердак, сбрасывала вниз охапки сена, а потом ложилась на живот и глядела сверху, как мы едим. Пока дед чистил нас, девочка говорила, что, когда война кончится, она вырастет и солдаты разойдутся по домам, тогда она будет ездить на нас в лес – на каждом по очереди, – и жизнь у нас будет просто чудесной, если только мы всегда-всегда будем вместе.

Мы с Топторном были уже не новички на войне. Но вовсе не наш опыт помогал нам каждое утро подниматься, впрягаться в телегу, чтобы под пулями собирать раненых и отвозить их в госпиталь. Меня и Топторна поддерживала вера в то, что вечером нас встретит Эмили, любящая и заботливая. Именно она помогала нам выжить. Все лошади любят детей, потому что голоса у них нежные и сами они так малы, что их можно не бояться, но Эмили была особенной. Каждую минуту она проводила с нами, согревая нас своей любовью. Она сидела с нами допоздна, расчёсывала нам гривы, чистила копыта и потом просыпалась на рассвете, чтобы накормить прежде, чем фельдшеры придут за нами. Они впрягали нас в телегу, и мы трусили через поле, а Эмили забиралась на стену у пруда и махала нам вслед. Я не мог обернуться и поглядеть на неё, но знал, что она там – смотрит на нас, пока мы не скроемся из виду. И вечером она снова ждала, радостно сжимая руки и подпрыгивая от нетерпения, пока нас распрягали.

Но однажды в самом начале зимы она не вышла нас встречать. Тот день был особенно тяжёлым. Выпал снег, и машины не могли проехать, так что нам с Топторном пришлось перевезти вдвое больше раненых, чем обычно. Усталых и голодных, нас отвёл в конюшню дедушка Эмили, торопливо почистил, поставил воды, бросил сена и поспешил в дом. Тот вечер мы провели в одиночестве: глядели, как кружатся снежинки и как неровно сверкает огонёк в окошке. Мы чувствовали – что-то случилось, а потом дед вернулся и рассказал нам.

Он пришёл глубокой ночью. На его сапогах налип снег. Он принёс нам распаренное зерно, к которому мы привыкли, опустился на солому в пятне света под керосинкой и стал глядеть, как мы едим.

– Она молится за вас, – проговорил он, медленно кивая. – Да-да, вы хоть знаете, что она каждый день за вас молится? Я слышал. Она молится за отца и мать. Они погибли в первую неделю войны. Один снаряд – и обоих не стало. Она молится за брата. Его тоже нет в живых. Ему было всего семнадцать – и даже могилы не осталось. Как будто его никогда и не было на свете. Она молится за меня и молится о том, чтобы война кончилась и мы зажили, как раньше, и наконец она молится за вас: чтобы вы выдержали войну и дожили до глубокой старости и чтобы всё время были с ней. Ей только тринадцать, моей Эмили, и вот она заболела, и я даже не знаю, доживёт ли она до утра. Немецкий доктор из госпиталя говорит, что это воспаление лёгких. Он хороший врач, хоть и немец.

Но он сделал, что мог, а дальше – уж какова будет милость Божия. Только до сих пор Он был к нам не очень милостив. Если она умрёт, ради чего мне жить? – Он поглядел на нас и вытер слёзы морщинистой рукой. – Если вы понимаете меня, помолитесь за неё своему конскому божеству, потому что она за вас молится.

Всю ночь грохотали пушки, а на рассвете фельдшеры вывели нас на заснеженный двор и запрягли. Ни Эмили, ни её дед не вышли нас проводить. Тащить телегу, даже пустую, по нетронутому снегу было очень трудно. Мы с Топторном выбивались из сил. Рытвин и воронок не было видно, телега то и дело попадала в ямы, и мы с трудом вытаскивали её, увязая в мокрой земле под снегом.

Мы бы не добрались до передовой, если бы не фельдшеры, которые то и дело спускались с телеги и толкали её вручную, вытаскивая из ям.

Раненых в тот день было особенно много, и телегу нагружали до отказа. По счастью, обратная дорога шла под гору, иначе мы бы вообще не справились. Кто-то вдруг вспомнил, что сегодня Рождество. Солдаты запели рождественские гимны. Ослепшие от ядовитого газа, они пели и умоляли Бога вернуть утраченное зрение. В тот день мы сделали немало ходок туда и обратно и закончили только тогда, когда полевой госпиталь оказался переполнен.

Когда мы вернулись на ферму, уже была ночь. Пушки смолкли. Исчезло оранжевое зарево, и стали хорошо видны звёзды. За всё время, пока мы шли назад, не прозвучало ни одного выстрела. Как будто на одну ночь установилось короткое перемирие. Снег хрустел под копытами. В конюшне горел огонёк. Дедушка Эмили вышел к нам и взял у фельдшеров поводья.

– Тихая ночь, – проговорил он, заводя нас внутрь. – Ночь тиха, и всё хорошо. Вот вам сено, распаренное зерно и вода. Сегодня у вас двойной паёк, и не потому, что мороз, а потому, что вы молились за мою Эмили. Должно быть, вы хорошенько помолились своему конскому божеству, потому что в обед моя Эмили очнулась и села в кровати. И знаете, что она сказала? Не знаете? Я вам скажу. «Я должна распарить зерно – говорит, – чтобы они покушали, когда вернутся голодные и усталые». Вот так-то. Насилу её уложили. И то лишь после того, как немецкий доктор пообещал вам сегодня двойной паек, и не только сегодня, но всё время, пока будут морозы. Так что кушайте, мои хорошие. Сегодня Рождество, и каждый из нас получил свой подарок. И теперь всё хорошо, всё хорошо.

И всё было хорошо, по крайней мере некоторое время. Той весной линия фронта отодвинулась. Мы понимали, что война не кончена: слышали далёкое громыхание пушек, и время от времени мимо фермы проходили отряды. Но теперь почти не было раненых, и мы всё реже отправлялись с телегой к окопам. Целыми днями мы с Топторном паслись на лугу у пруда, а вечером Эмили приходила за нами. Ей не нужно было вести нас. Она звала – и мы сами шли.

Болезнь оставила Эмили слабость и кашель, но девочка, как и прежде, ухаживала за нами. А иногда садилась ко мне на спину, и я осторожно шёл с ней через двор на луг, и Топторн шагал с нами рядом. Она ездила без седла, без поводий, без шпор и садилась по-мужски, но не как хозяйка, а как друг. Топторн был выше меня и шире, и ей было трудно взобраться ему на спину и ещё труднее – спуститься. Иногда она перебиралась на Топторна с меня – сложный трюк, не раз заканчивавшийся падением.

Но Топторн ничуть не ревновал, он был рад бежать рядом и катать Эмили, когда она захочет.

Однажды в начале следующего лета после обеда мы отдыхали в тени раскидистого каштана и вдруг увидели, что с фронта движется колонна грузовиков. Грузовики остановились во дворе, а мы подбежали к воротам. Это были фельдшеры, санитары и доктора из полевого госпиталя. Они подошли ближе и окликнули нас. Эмили и её дедушка вышли из сарая, где держали коров, и теперь разговаривали с доктором. А нас с Топторном обступили фельдшеры, с которыми мы за время войны успели подружиться. Они перелезли через ворота, гладили нас, хлопали по спинам – радостные, но в то же время грустные. Тут Эмили бросилась к нам.

– Я знала! Я так и знала! – закричала она. – Я молилась, и Бог меня услышал. Кони им больше не нужны, госпиталь переносят. Там в долине большая битва, и они едут туда. Но вас они не заберут. Доктор сказал дедушке, что мы можем оставить вас себе. В благодарность за то, что мы дали им телегу и еду, и за то, что присматривали за вами всю зиму. Он говорит, вы останетесь у нас на ферме до тех пор, пока снова не понадобитесь.

Но я уверена, что этого не будет. А если они и захотят вас забрать, я вас спрячу. Мы ни за что с вами не расстанемся, правда, деда? Ни за что!

После долгого прощания грузовики уехали и скрылись в клубах пыли, а мы остались с Эмили и её дедушкой наслаждаться мирной жизнью, пока можно.

Я был счастлив снова трудиться на ферме. На следующий же день мы с Топторном стали возить сено. И когда Эмили стала ругать дедушку, что он нас совсем замучил, он обнял её за плечи и сказал:

– Погляди, Эмили, им нравится трудиться. Они без работы не могут. К тому же нам с тобой иначе нельзя. Солдаты ушли, и, если мы будем жить как раньше, притворимся, что никакой войны нет, может, она и вправду кончится. Нужно жить так, как мы всегда жили: косить сено, собирать яблоки, обрабатывать землю. Нельзя жить так, будто у нас нет будущего. И мы всегда жили тем, что приносила нам ферма. А значит, мы должны трудиться, и эти двое тоже. Они и сами рады работать. Погляди на них, Эмили, разве они недовольны?

Переход с телеги на плуг дался Топторну не так уж сложно. Он быстро привык к работе на ферме. А для меня так это был настоящий рай. Сбылось то, о чём я столько раз мечтал с тех самых пор, как покинул родную ферму в Девоншире. Я снова трудился на земле вместе со счастливыми, добрыми людьми, которые любили меня. Мы с Топторном с удовольствием возили телеги с сеном к сараю, где Эмили и её дедушка их разгружали. И Эмили по-прежнему заботилась о нас, следила за каждой царапинкой и не разрешала нам работать слишком долго, несмотря на все протесты дедушки. Но мирная жизнь не могла долго продолжаться, когда кругом шла война.

Сено было почти всё убрано, когда солдаты снова появились в наших местах. Мы были в конюшне и вдруг услышали стук копыт и грохот колёс по мощённому булыжником двору. Лошади по шестеро, тяжело дыша, тянули огромные артиллерийские орудия. А с ними были люди в серых фуражках с суровыми, ожесточёнными лицами. Я сразу понял, что они не такие, как славные фельдшеры, покинувшие нас несколько недель назад. У всех этих солдат на лицах было написано что-то странное: мрачная решимость и беспокойство. Никто не шутил и не смеялся. Таких людей мы ещё не видели. Только один старый солдат, сидевший на телеге с боеприпасами, спустился, погладил нас и заговорил ласково с Эмили.

Артиллеристы договорились с дедушкой Эмили, что они встанут лагерем на его лугу и напоят коней водой из пруда. Мы с Топторном были рады встретиться с лошадьми и весь вечер простояли, высунув головы наружу. Мы ржали, пытаясь привлечь их внимание, но они так устали, что даже нам не ответили. Вечером Эмили пришла к нам. Она была чем-то сильно обеспокоена.

– Деду они не нравятся, – заговорила она шёпотом. – Ему не нравится их офицер, говорит, он похож на осу, а осе нельзя доверять. Но завтра с утра они уедут, и снова всё будет как раньше.

Ранним утром, когда солнце только показалось из-за горизонта, в конюшню вошёл человек. Бледный, тощий, в пропылённой форме, он внимательно нас осмотрел. Его выпуклые глаза глядели без всякого выражения из-за очков в стальной оправе. Он постоял несколько минут, глядя на нас и кивая, а потом ушёл.

Позже артиллеристы собрались во дворе и стали колотить в дверь дома. Эмили и её дедушка вышли на крыльцо в пижамах.

– Я забираю ваших коней, мсье, – прямо объявил офицер в очках. – У меня одно орудие тащат всего четыре лошади, мне не хватает ещё двух. Ваши на вид крепкие, и я уверен, быстро обучатся. Так что мы их забираем.

– Но... как же я без них? – спросил дедушка. – Они обычные рабочие кони, они не смогут тащить орудия.

– Идёт война, и лошади нам нужны. Я их забираю. А как вы без них – это уже ваше дело. Меня это не касается. Армии нужны лошади.

– Вы не можете их забрать! – закричала Эмили. – Они мои! Их нельзя забирать. Деда, скажи им, ну скажи им!

Старик пожал плечами и печально вздохнул.

– Дитя моё, – тихо сказал он, – что же я могу? Как я им помешаю? Что мои косы и вилы против пулемётов? Мы знали, что рано или поздно с ними придётся расстаться. Мы с тобой не раз об этом говорили. Мы знали, что их заберут. Будь же мужественной, как твой брат. Покажи им, что ты сильная. Попрощайся с конями, Эмили, будь умницей.

Эмили отвела нас обратно на конюшню, надела недоуздки, поправила гривы, чтобы ремешки не дёргали волосы. И со слезами обняла нас по очереди.

– Возвращайтесь, – попросила она. – Непременно возвращайтесь. Я не смогу жить без вас.

Она вытерла слёзы, отбросила волосы и вывела нас во двор. Там она подвела нас к офицеру, вручила ему поводья и сказала чётко и даже строго:

– Вернёте их мне. Я даю их вам на время. Но они мои. И здесь их дом. Кормите их хорошо, берегите и обязательно верните назад.

И она прошла мимо деда в дом, ни разу не обернувшись.

Мы ушли с фермы, привязанные к телеге с боеприпасами. Я обернулся и увидел дедушку Эмили. Он улыбался нам сквозь слёзы. Но тут верёвка натянулась, дёрнула меня, и мне пришлось повернуться обратно и побежать резвее. Я вспомнил, как давным-давно я был точно так же привязан сзади к телеге и меня так же тащили неизвестно куда против моей воли. Но на этот раз со мной был Топторн.

Служба в артиллерии показалась нам с Топторном особенно трудной. Возможно, мы просто отвыкли от тягот военной жизни за те счастливые месяцы, которые провели с Эмили и её дедушкой. А может быть, дело в том, что за это время война стала гораздо более жестокой. Ряды орудий тянулись на многие мили, а между орудиями было не больше нескольких ярдов. Выжженная, изуродованная земля содрогалась от их яростного рокота. Раненые были повсюду, и кругом – запустение и страх.

Сама работа была не труднее, чем тогда, когда мы возили в госпиталь раненых, только теперь у нас не было теплой, уютной конюшни и не было поддержки Эмили. Война снова захватила нас. Среди грохота пушек, ужаса боя, увязая в грязи, мы тащили орудия, а нас понукали и били кнутом солдаты, которые видели в нас только средство для транспортировки пушек. Мы сами их не интересовали. Не подумайте, что они были какие-то изверги, просто ими двигала непреодолимая сила – желание выжить, – не оставившая места для заботы о ближнем, будто то лошадь или боевой товарищ.

Приближалась зима, и еды стало меньше. Зерно давали не каждый день и даже сена лошади получали совсем немного. Вскоре мы стали терять вес. А между тем битвы становились яростнее и длиннее, и нам приходилось больше работать – с утра до вечера таскать тяжёлые орудия. Мышцы болели. Нам всё время было холодно. И, даже засыпая, покрытые слоем липкой холодной грязи, мы чувствовали пронизывающий, пробирающий до костей холод.

В упряжке нас было шестеро, непохожих и в основном не подходящих для такой работы лошадей. Из четвёрки, к которой мы присоединились, только один – высокий, крепкий конь по имени Хайни – без труда тянул орудие, спокойно принимая тяготы армейской жизни. Мы все старались брать с него пример, но только Топторн достиг определённых успехов. Хайни и Топторн шли первыми, а я шёл за ними, в паре с поджарым жеребцом по имени Коко. У него на морде были белые пятна, почему-то умилявшие солдат. Но на самом деле ничего умильного в Коко не было – такого вредного коня я не встречал ни прежде, ни потом. Когда он ел, никто не решался к нему подойти. Коко запросто мог лягнуть или укусить. За нами с Коко трусили золотистые пони с мягкими, светлыми гривами и хвостами. Их никто не отличал друг от друга, и даже солдаты называли их не по именам, а просто – «наши гафлингеры». Эти симпатичные, неизменно дружелюбные животные привлекали к себе внимание солдат и даже заслуживали их ласку. Очевидно, людям приятно было увидеть среди сгоревших деревень пару таких забавных, жизнерадостных пони. Несмотря на свой небольшой рост, пони трудились не хуже, чем остальные. Только на галопе они вдруг становились обузой: не поспевали, сбивали нас с ритма.

Как ни странно, первым начал сдавать именно великан Хайни. Холод, грязь и скудное питание взяли своё, и за пару месяцев той ужасной зимы из могучего красавца-силача он превратился в тощую дрожащую клячу. Должен признаться, что я от души обрадовался, когда его переместили на моё место, а меня выдвинули вперед – к Топторну. Хайни теперь был в паре с Коко, который изначально не отличался большой силой. Оба они выглядели всё хуже и вскоре могли тянуть только на ровных участках, а таких почти не попадалось, так что нам с Топторном и гафлингерам приходилось труднее, чем прежде.

По ночам мы дрожали от холода, увязнув в грязи, и вспоминали первую зиму на войне, когда мы служили в кавалерии. Тогда было значительно легче. Ведь о каждом из нас заботился свой кавалерист, который чистил нас, утешал, для которого мы были чем-то очень ценным. Но в артиллерии первое место занимали орудия. А мы оказались просто тягловыми лошадьми, и обращались с нами соответствующе. Впрочем, и сами артиллеристы страдали от недоедания и усталости, их лица давно стали пепельными. И думали они об одном – как выжить. Только один старый артиллерист – тот самый, которого я заприметил ещё на ферме, уделял нам внимание. Он кормил нас чёрствым чёрным хлебом и вообще проводил больше времени с нами, чем со своими товарищами. Это был неопрятный толстяк, который постоянно говорил сам с собой и время от времени посмеивался – неизвестно чему.

И конечно, отсутствие крова над головой, плохая кормёжка и тяжёлая работа сказались на лошадях. У всех без исключения вылезла шерсть ниже скакательного сустава, кожа потрескалась и покрылась непроходящими болячками. Даже крепкие гафлингеры сдали. Каждый шаг давался мне с трудом, адски болели ноги, особенно передние, я хромал, как, впрочем, и остальные. Ветеринары делали что могли, и даже самые равнодушные солдаты начали с беспокойством поглядывать на лошадей, которые выглядели день ото дня хуже и хуже. Но помочь нам никто не мог. Всё было бесполезно, по крайней мере до тех пор, пока земля не подсохнет.

Ветеринары беспомощно качали головами. Некоторых лошадей забирали в надежде, что, отдохнув, они смогут вернуться к работе, а некоторых после осмотра уводили в сторону и пристреливали. Так было с Хайни. Однажды утром его убили, и мы прошли мимо мёртвого тела этого поверженного в грязь когда-то великолепного коня. И так же было с Коко. Шрапнель попала ему в шею, и его тоже застрелили и бросили у дороги. Коко, озлобленный и своевольный, никогда мне не нравился, но всё равно было грустно и больно смотреть, как моего напарника, с которым мы так долго таскали орудия по полям сражений, умертвили без жалости и покинули.

Гафлингеры держались всю зиму, напрягая широкие спины, и изо всех сил тянули вместе с нами тяжёлую пушку. Они были славные лошадки. В них не было ни капли ярости, но была спокойная отвага, и мы с Топторном очень к ним привязались. Они смотрели на нас снизу вверх, рассчитывая на поддержку и покровительство, и, разумеется, мы не отказывали им в этом.

Я первый заметил, что с Топторном что-то не то, когда почувствовал, что тянуть стало труднее. Однажды мы переходили вброд ручей, и пушка увязла в иле. Я поглядел на Топторна: склонившись к самой земле, он тянул изо всех сил, но ничего не мог сделать. В его глазах я увидел ужасную муку. В тот день я тянул с двойным усердием, чтобы Топторну было полегче.

Вечером он опустился на раскисшую землю, а я встал над ним, пытаясь защитить от проливного дождя. Он лёг не на живот, как обычно, а на бок, вытянув ноги, и то и дело вскидывал голову, когда его сотрясал страшный кашель. Он кашлял всю ночь, спал урывками. Я очень за него беспокоился, подталкивал его мордой, облизывал, надеясь хоть немножко согреть. Мне хотелось, чтобы он знал: я тут, я его не брошу. Я утешал себя тем, что Топторн очень сильный. Такой выносливости нет ни у кого другого – не может быть, чтобы она покинула его сейчас, не может быть, чтобы он сдался.

И действительно утром, когда артиллеристы давали нам зерно, Топторн поднялся. Он низко свешивал голову и шёл как в дыму, но шёл. Я знал: ему бы только немного отдохнуть, и он придёт в себя.

Однако в тот же день, когда ветеринар нас осматривал, он долго глядел на Топторна, слушал его сердце, а потом сказал офицеру в очках, которого недолюбливали и люди, и лошади:

– Сильный конь... И хороших кровей, слишком хороших. Это его и загубит, герр майор. Он не создан для того, чтобы таскать тяжести. Я бы его признал непригодным, но, насколько я понимаю, вам некем его заменить. Так что пусть трудится, но я прошу вас – поберегите его, герр майор. Не гоните эту упряжку, иначе останетесь вообще без лошадей, и тогда кто будет таскать ваши орудия?

– Извините, герр доктор, – ледяным тоном ответил майор, – но он будет работать так же, как остальные. Я не имею права давать поблажки. Если вы говорите, что он годен, значит, годен и будет делать, что положено.

– Хорошо, он годен, – нехотя проговорил ветеринар, – но я вас ещё раз предупреждаю: поберегите коней, герр майор.

– Я делаю, что могу, – бросил майор и ушёл.

Он действительно делал, что мог. И не его вина, что мы умирали один за другим из-за холода, недоедания и усталости.

Ослабленный после болезни, с хриплым кашлем, Топторн дотянул до весны. Мы оба дотянули до весны. И наконец у нас под ногами снова была твёрдая почва, на полях показалась травка, мы стали нормально есть, наши шкуры, потускневшие за зиму, заблестели. Солдаты тоже повеселели. Их серая форма с красными лампасами казалась чище, сами они начали чаще бриться, и опять – как бывало каждую весну – завели разговоры о том, что война вот-вот кончится и они вернутся домой, к родным. Да-да, ещё один бой, и всё – впереди мирная жизнь. В их сердцах поселилась надежда, и они стали добрее по отношению к нам. Всё чаще сияло солнце, паёк улучшился, и все мы в нашей упряжке увереннее глядели вперёд. Болячки на ногах зажили, спать мы ложились сытые – наевшись молодой травы и овса.

Гафлингеры задорно всхрапывали позади и даже заставили нас с Топторном перейти на галоп – чего мы не могли сделать всю зиму, сколько нас ни подгоняли. Мы окрепли, воспряли духом. Солдаты пели и насвистывали, когда мы, охваченные непонятной радостью, бежали по неровным дорогам, тянули орудия к новому месту боя.

Бои в то лето как-то утихли. Были только редкие перестрелки – из винтовок и пушек, словно две армии устало бранились через забор, но в драку лезть не собирались. Мы слышали, что вдали идёт наступление, но нас туда не посылали, и лето прошло довольно тихо. Мы лениво жевали траву и золотые лютики на лугах, и впервые с тех пор, как попали на войну, отъелись и даже потолстели. Возможно, поэтому нас с Топторном и выбрали для доставки боеприпасов от железнодорожной станции до линии фронта. Так мы оказались под началом старика-солдата, который поддерживал нас всю зиму.

Солдаты звали его Чокнутый Фридрих. Они считали его безумным, потому что он постоянно разговаривал сам с собой или посмеивался – неизвестно отчего. Чокнутому Фридриху поручали дела, за которые никто не хотел браться. Они знали, что старик безотказный.

Тащить телегу с боеприпасами на жаре, в пыли, было нелегко. Мы быстро растеряли весь лишний вес и опять стали сдавать. Телегу каждый раз нагружали до отказа. Фридрих просил их класть поменьше груза, но солдаты на железнодорожной станции только смеялись над ним и продолжали укладывать снаряды. На подъёмах по пути к линии фронта Фридрих всегда слезал с телеги и шёл рядом, не подгоняя нас, позволяя идти медленно. Он понимал, что нам очень тяжело. Мы часто останавливались, чтобы попить воды из ручья и отдохнуть. А ещё Фридрих следил, чтобы нам давали больше корма, чем другим лошадям.

Мы с Топторном теперь с радостью просыпались и ждали, когда придёт Фридрих, впряжёт нас в телегу и поведёт прочь от шума и суеты лагеря. Вскоре мы узнали, что Фридрих никакой не сумасшедший. Просто всё в этом добром, ласковом старике восставало против безумия войны. Однажды, когда мы трусили к станции, он сказал нам, что мечтает только об одном – вернуться поскорее в свою мясную лавку в Шлайдене. А разговаривает он сам с собой потому, что никто другой его не понимает, никто не хочет даже слушать. А смеётся, чтобы не заплакать.

– Знаете что, мои милые, – говорил он, – я ведь единственный нормальный человек в полку. А все остальные сумасшедшие – настолько, что этого даже не понимают. Они воюют, не зная за что. Ну чем не безумие? Разве может нормальный человек убить другого просто так? Просто потому, что у того форма другого цвета и говорит он на другом языке? И они ещё меня называют чокнутым! Вы двое – единственные разумные создания на этой проклятой войне. И вы, так же как я, попали сюда не по своей воле. Если бы я не был трусом – а я трус, – я бы взял и распряг вас, и мы бы вместе ушли куда глаза глядят. Но я не могу этого сделать. Потому что меня поймают и расстреляют, и мой позор ляжет тяжким грузом на мою жену и детей и на мать. Так что я потерплю. Лучше я буду Чокнутым Фридрихом, но доживу до конца войны. А там вернусь в Шлайден и снова стану мясником, которого все знают и уважают!

Со временем я заметил, что Фридрих питает особую любовь к Топторну. Он помнил, что Топторн тяжело болел, а потому заботился о нём с двойным усердием: кидался сразу же смазывать каждую ранку, чтобы она зажила скорее, не причинив Топторну беспокойства. Обо мне он тоже заботился, но я чувствовал, что Топторн значит для него гораздо больше. Иногда он просто стоял и смотрел на Топторна с восхищением и обожанием в глазах. Казалось, они понимают друг друга и ценят, как два старых вояки.

Но вот осень сменила лето, и стало ясно, что наша передышка с Фридрихом подошла к концу.

Старик так привязался к Топторну, что попросил его себе для учений перед осенней кампанией. Артиллеристы над ним посмеялись, но спорить не стали. Хороших наездников среди них было мало, а Фридрих отлично держался в седле, и это все понимали. Вот так мы с Топторном оказались впереди полка, и на спине у Топторна сидел наш Фридрих. Наконец-то мы снова нашли настоящего, верного друга.

– Если мне суждено умереть вдали от дома, – сказал как-то Фридрих Топторну, – то я бы хотел умереть рядом с тобой. Но не бойся: уж я постараюсь, чтобы мы оба вернулись домой целые и невредимые. Даю слово.

Фридрих был с нами в тот день, когда мы снова оказались на войне. В полдень артиллеристы расположились отдохнуть в тени старых каштанов, густо покрывавших берега серебристой речки. Они купались, смеялись и брызгались. Когда мы добрались до деревьев и нас распрягли, я увидел, что в лесу очень много солдат. Они сняли ранцы и шлемы, отложили винтовки, курили, прислонясь к толстым стволам, спали, раскинувшись на траве.

Как и следовало ожидать, вскоре группа солдат подошла к нам, чтобы погладить гафлингеров, но один из них направился прямо к Топторну и замер, глядя на него с восхищением.

– Вот это конь! – сказал он и позвал своего приятеля. – Иди сюда, Карл. Погляди, какой тут красавец. Ты когда-нибудь такое видел? Голова как у арабского скакуна, ноги как у английской чистокровной лошади, а в спине и шее видна сила ганноверца. Он взял лучшее от всех пород.

Он нежно погладил Топторна по носу.

– Ты о чём-нибудь, кроме лошадей, думаешь, а, Руди? – спросил его товарищ, не подходя близко. – Я тебя три года знаю, и ты каждый день мне говоришь про этих чёртовых животных. Я знаю, что ты вырос на ферме, привык к этим конягам, но не понимаю, хоть тресни, что ты в них нашёл. Четыре ноги, хвост и глупая башка, в которой ни одной мысли, кроме как попить да поесть.

– Ну как ты можешь так говорить? – возмутился Руди. – Только посмотри на него. Разве ты не видишь, что он особенный? Это тебе не старая деревенская кляча. В нём благородство, королевское достоинство. Как ты не видишь, что он воплощает собой всё то, к чему люди стремятся и чего никак не могут достичь? В лошадях, Карл, есть искра Божия, особенно в таком коне, как этот. Бог знал, что делал, когда их создавал. А встретить такого коня среди этой разрухи – это как найти чудесную бабочку на куче дерьма. Лошади – прекрасные создания, мы им не чета.

Я заметил, что чем дольше длилась война, тем моложе выглядели солдаты. И Руди не был исключением. Коротко стриженный, с волосами всё ещё мокрыми, без шлема, он был похож на моего Альберта, каким я его помнил. И, как большинство солдат теперь, он казался не воином, а ребёнком в военной форме.

Фридрих повёл нас к реке, и Руди с приятелем пошли с нами. Топторн опустил голову в воду и, как всегда, принялся мотать ею из стороны в сторону, осыпая меня сверкающими брызгами. И после перехода под палящим солнцем это было приятно. Он пил долго и с наслаждением. Потом мы постояли некоторое время на берегу, глядя, как плещутся солдаты, и пошли назад. Холм был крутой, и я не удивился, что Топторн несколько раз споткнулся. На неровной поверхности он всегда шёл не так уверенно, как я. Но он не упал и продолжал взбираться вверх рядом со мной. Однако через несколько минут я заметил, что он ступает всё тяжелее и каждый шаг даётся ему с трудом. Он тяжело, с хрипом, дышал. И вот, когда мы уже достигли деревьев, Топторн упал на колени и больше не встал. Он лежал, задыхаясь, и только один раз поднял голову и посмотрел на меня. В его взгляде я прочитал мольбу о помощи. И тут он рухнул на землю, перекинулся на бок и замер. Язык вывалился у него изо рта, невидящие глаза смотрели на меня. Я ткнул его носом – раз, другой, ещё и ещё, пытаясь его разбудить, заставить подняться. Хотя я уже тогда понял, что он умер, что я лишился своего лучшего друга. Фридрих опустился на колени и приложил ухо к рёбрам Топторна. Покачал головой, сел и посмотрел на солдат, собравшихся вокруг.

– Умер, – прошептал он и тут же закричал в ярости: – Он умер, чёрт бы вас побрал! – Его лицо было печально. – Почему? Почему эта война уничтожает всё самое лучшее, всё прекрасное?

Он закрыл лицо руками, и Руди помог ему подняться.

– Ничего уже не поделаешь, – сказал он. – Его не вернёшь. Идём.

Но Фридрих не хотел уходить. Я снова принялся лизать Топторна, тормошить его, толкать носом, хотя я понимал, что смерть – это конец и ничего нельзя исправить. Но я хотел быть с ним, утешить его.

С вершины холма к нам прибежал старший ветеринар, а за ним офицеры и солдаты, только сейчас узнавшие, что случилось. Быстро осмотрев Топторна, ветеринар подтвердил, что он умер.

– Так я и знал. Я же предупреждал, – проворчал он себе под нос. – Я ведь говорил: они так не могут. Всю зиму тяжёлая работа под открытым небом, на скудном пайке. Я не в первый раз это вижу. Такие кони не могут вынести этих условий. Сердечная недостаточность – и всё.

Эх, бедняга... Каждый раз меня это просто выводит из себя. Нельзя так обращаться с животными, мы о пушках больше заботимся.

– Это был мой друг, – просто сказал Фридрих, наклонился и снял недоуздок.

Солдаты глядели на распростёртого на земле Топторна с грустью и уважением. Возможно, потому, что они давно его знали, он успел стать частью их жизни.

Мы стояли на холме, и тут в тишине я услышал свист первого снаряда. Он пронёсся у нас над головой и шлёпнулся в реку. И вдруг весь лес ожил: люди кричали, бежали куда-то среди взрывающейся вокруг земли. Полуголые солдаты выскочили из реки и помчались к лесу, а снаряды преследовали их. Деревья валились, люди и лошади помчались вверх по холму, надеясь скрыться на той стороне.

Я хотел бежать с ними прочь от грохота снарядов и не мог: передо мной лежал Топторн, и я не хотел его бросать. Фридрих схватил меня за повод и пытался увести вслед за остальными. Он вопил, кричал, чтобы я оставил Топторна, если только хочу выжить. Но не в человеческих силах увести коня, если он не хочет идти. А я уходить не хотел. Грохот усилился, снаряды падали повсюду. Фридрих понял, что остался далеко позади: все уже скрылись на той стороне холма.

Он бросил поводья и кинулся бежать, но было поздно. Он не успел даже добраться до леса. Он был убит в нескольких шагах от Топторна, скатился вниз по склону и остался лежать рядом со своим товарищем. Мой полк ушёл, и последнее, что я видел, это светлые гривы гафлингеров на самой вершине холма. Они с трудом тащили орудие, а солдаты отчаянно дергали их за поводья и подталкивали пушку сзади, пытаясь поскорее убраться прочь от стрельбы.

Весь день и всю ночь я стоял над Топторном и Фридрихом, только раз отошёл к реке, чтобы попить. Стрельба продолжалась, то приближаясь, то удаляясь. Снаряды взрывали землю, выворачивали траву, вырывали с корнями деревья, оставляли огромные дымящиеся воронки. Но я не чувствовал страха – только бесконечную печаль, которая не давала мне покинуть Топторна. Я понимал: как только уйду от него, снова буду одинок. А я привык, что он рядом, привык, что он всегда меня поддержит. И вот я стоял и ждал неизвестно чего.

В предрассветных сумерках, когда я жевал траву неподалеку от Топторна и Фридриха, я вдруг услышал за свистом пуль и рёвом снарядов новый, незнакомый звук – чудовищный рык моторов и грохот железа, – такой ужасный, что я в страхе прижал уши. Он шёл из-за холма, за который ушли солдаты. И этот звук становился всё громче с каждой минутой. Даже пушки примолкли, как будто испугавшись его.

А потом я впервые в жизни увидел танк. Он показался на вершине холма на фоне бледного светлеющего неба. И это огромное чудовище, испускающее клубы дыма, рвануло вниз в долину прямо ко мне. На несколько мгновений я застыл, но ледяной ужас заставил меня покинуть Топторна и броситься вниз к реке. Я влетел в воду, не думая, глубоко там или нет, и, только когда добрался до леса на холме, остановился и посмотрел: гонится оно за мной или нет. Лучше бы я этого не делал. Вместо одного чудовища я увидел несколько, и все они шли ко мне, уже миновав то место на изуродованном холме, где лежали Топторн и Фридрих. Решив, что они не увидят меня в лесу, я постоял, поглядел, как они перешли реку, и тогда снова бросился бежать.

Я бежал сам не зная куда – прочь от грохота и рёва. Бежал, пока рёв снарядов не остался далеко позади. Я снова пересёк реку, промчался через заброшенные фермы и обезлюдевшие деревни, перепрыгивал через заборы, канавы и пустые траншеи и только вечером остановился на лугу с сочной, влажной травой у чистого ручья с камушками на дне. Тут усталость накрыла меня, отняла последние силы, я лёг и заснул.

Когда я проснулся, было ещё темно, и снова стреляли вокруг. Куда ни посмотри, всюду небо озаряли оранжевые сполохи и белые вспышки, от которых резало глаза и всё становилось чётким, словно днём. Стреляли со всех сторон – бежать было некуда. И тогда я решил остаться здесь. По крайней мере, тут была еда и вода.

Но только я так решил, как что-то ослепительно вспыхнуло прямо у меня над головой, и в последовавшей темноте застрочил пулемёт. Пули защёлкали по земле у моих ног. Я снова побежал сквозь ночь и мрак, то и дело проваливаясь в канавы, налетая на изгороди, а потом оказался опять на полях без травы и деревьев. Только пни вырисовывались на фоне сверкающего неба. Кругом были огромные воронки, заполненные мутной вонючей водой.

Выбравшись из одной такой ямы, я запутался в колючей проволоке. Она оцарапала меня, а потом крепко схватила. Я отчаянно бился и наконец высвободился, сильно изранившись. Теперь я шёл медленно, хромая, но не останавливаясь. И так преодолел несколько миль – не разбирая дороги, не понимая, куда я иду. Нога горела огнём, и всюду грохотали пушки и стучали пулемёты. Израненный, окровавленный, напуганный, я думал только о Топторне. Жалел, что его нет со мной. Мне казалось, что он бы обязательно указал, куда нужно идти.

Я плёлся наугад, решив, что двигаться нужно туда, где темно – прочь от сполохов и стрельбы. За моей спиной вспышки превращали ночь в болезненно белый день, и я боялся идти в ту сторону, хотя и знал, что Топторн остался там. Впереди тоже стреляли, и справа, и слева, но далеко-далеко я видел небольшой лоскут темноты, не нарушаемой сполохами. К ней я и пошёл.

Было холодно, нога онемела и болела при малейшем движении. Вскоре я уже совсем не мог на неё наступать. Впереди была самая длинная ночь в моей жизни, вся состоящая из страха, боли и одиночества. Должно быть, страстное желание жить гнало меня вперёд, не позволяло лечь. Я считал, что самое главное – уйти как можно дальше от шума битвы, и шёл. Временами винтовки и пулемёты стреляли совсем близко, и пули свистели вокруг меня. Тогда я замирал и ждал, когда свист и стрекот прекратятся, страх отпустит и я смогу идти дальше.

Мокрый осенний туман вначале собирался только в воронках, но он становился всё гуще, и вскоре я уже ничего не видел, кроме неясных очертаний, пятен света и тени в белой пелене. Оставалось довериться слуху. Я пытался понять, где грохочут пушки, и шёл от них туда, где, как я надеялся, было темно и тихо.

Стало светать, когда до меня донеслись приглушённые голоса. Я замер, прислушиваясь и пытаясь различить людей в тумане.

– Приготовиться. Пошевеливайтесь. Не зевайте.

В тумане голос звучал негромко, но решительно. Я услышал стук шагов и лязг винтовок.

– Живее. Что вы себе думаете? Чистим винтовки, и чтоб блестели.

Голос умолк на некоторое время, и я сделал несколько нерешительных шагов в ту сторону. Я устал от одиночества, но и к людям выходить боялся.

– Глядите, сержант. Там кто-то есть. Честное слово.

– Чего? Вся немецкая армия или пара фрицев на утренней прогулке?

– Нет, сержант, там не человек, и даже не немец. Вроде как лошадь или корова.

– Корова или лошадь? Здесь? На нейтральной полосе? И как, по-твоему, она туда попала? Ты, сынок, плохо спал, видать, вот и мерещится всякое.

– Я и слышал что-то, сержант. Клянусь.

– Ну а я ничего не слышал и не вижу тоже. А почему? Да потому, что там никого и нет.

Ты фантазёр, сынок. Ты хочешь, чтобы из-за твоих фантазий весь батальон поднялся на полчаса раньше, и как, по-твоему, это понравится лейтенанту, когда я ему расскажу, по чьей милости его разбудили? Из-за чего подняли на ноги всех капитанов и майоров, всех сержантов? Видите ли, из-за того, что тебе привиделась лошадь? – Тут он заговорил громче. – Но раз уж мы не спим, а тут такой туман, что даст фору лондонскому смогу, а эти фрицы любят нападать исподтишка, я бы посоветовал вам глядеть в оба. Глядите в оба, ребятки, и тогда мы все доживём до завтрака. Через пару минут раздадут ром, он поднимет вам настроение, а пока будьте начеку и глядите в оба.

Пока он говорил, я пошёл прочь. Я весь дрожал от головы до хвоста, ожидая очередной пули или осколка снаряда, и я хотел быть один, подальше от шума, подальше от всех, и не важно, кажутся ли они опасными или безобидными. Я устал, был до смерти напуган и совсем запутался. Я уже ничего не соображал и просто шёл сквозь туман сам не зная куда. Через некоторое время я остановился, поставив больную ногу на холмик земли у края воронки с вонючей, омерзительной водой, обнюхал землю, пытаясь найти что-нибудь съедобное. Но здесь не было ни травинки, а у меня не осталось сил, чтобы сделать ещё хоть шаг. Я поднял голову и огляделся, надеясь увидеть клочок травы неподалёку, и в эту минуту первый солнечный луч прорезал пелену тумана, коснулся моей спины, и я дрогнул от его тепла, проникшего в моё продрогшее, измученное тело.

В считаные минуты туман рассеялся, и я увидел, что оказался на широкой полосе изрытой, изуродованной земли между двумя бесконечными рядами колючей проволоки, протянувшейся насколько хватало глаз. Я вспомнил, что однажды уже видел такое. В тот день, когда мы с Топторном перепрыгнули через проволоку и попали в плен. Я вспомнил, как это называется – нейтральная полоса.

В траншеях справа и слева я слышал смех и радостные крики, а ещё приказы не стрелять и не высовываться. Я стоял на пригорке и видел блеск солнца на шлемах – доказательство того, что голоса мне не мерещатся и тут в самом деле есть люди. Я почувствовал головокружительный аромат еды и с наслаждением втянул носом воздух. Он показался мне вкуснее самых вкусных распаренных отрубей, и к тому же был чуть-чуть солёным. Этот запах тёплой еды манил меня. И я пошёл сначала в одну сторону, потом в другую, но всюду меня встречала широкая спираль колючей проволоки, за которую было не пробраться. Когда я приближался, солдаты кричали, звали меня, теперь уже безбоязненно высовывая головы из траншей. Но, не найдя прохода, я шёл в другую сторону, и там мне махали, и свистели, и хлопали, но проволока не давала мне пройти к ним. Не один раз я пересёк нейтральную полосу и тут заметил посреди взрытой и опалённой земли пучок жёсткой травы на краю воронки.

Я принялся её жевать и краем глаза заметил, что солдат в серой форме вылез из траншеи и машет над головой белым флагом. Я поднял голову и стал смотреть, как он перерезает колючую проволоку и отодвигает её в сторону. В это время крики на другой стороне стали громче. Там о чём-то спорили, и вот я увидел, что из траншеи выбрался невысокий солдат в каске и шинели защитного цвета. Он тоже помахал белым платком и принялся резать проволоку.

Первым на нейтральной полосе оказался немец. Он вылез через неширокий лаз в проволоке и направился ко мне. Пока он шёл, он звал меня, говорил ласковые слова. Он напомнил мне Фридриха, потому что, как и Фридрих, был седым, в грязном, расстёгнутом кителе, и голос у него был добрый. Одну руку он протягивал ко мне, а в другой держал верёвку. Он был ещё довольно далеко, и я не мог разобрать, что у него там, но по опыту знал, что в протянутой руке со сжатой ладонью обычно бывает что-то съедобное. Поэтому, хромая, пошёл к нему. С обеих сторон солдаты повылезали из траншей и теперь кричали и махали шлемами над головой.

– Эй, постой! – услышал я сзади, обернулся и увидел, что ко мне бежит, перепрыгивая через воронки и размахивая белым платком, худенький солдат в шинели. – Постой! Ты куда? Погоди секунду. Ты же не туда идёшь!

Они были совсем не похожи, эти двое, спешившие ко мне с разных сторон. Седой старик-немец был выше. Лицо морщинистое. Неторопливый, мягкий, в плохо сидящей форме. Он был не в шлеме, а в фуражке с красным околышком, сдвинутой на затылок. Солдат в защитной шинели подбежал к нам задыхаясь, весь красный. Лицо у него было совсем юное, а шлем съехал на одно ухо. С минуту оба глядели друг на друга настороженно, не говоря ни слова. Первым нарушил молчание молодой человек в шинели.

– И что мы будем делать? – спросил он, подходя ближе к немцу, который был на голову выше его. – Нас двое, а конь один. Царь Соломон знал, что делать в таких случаях, но его решение нам не подходит, верно? И что самое дурацкое: я ни слова не знаю по-немецки, а ты не понимаешь по-английски, верно? Так и знал, зря я вообще сюда полез. И что на меня нашло? Выставил себя дураком из-за какой-то грязной хромой лошади.

– Но я умею говорить по-английски, – сказал старик и сунул ладонь мне под нос.

В ней оказался раскрошенный чёрный хлеб. Вообще, хлеб я не очень любил, мне не нравился его горький привкус. Но сейчас я был так голоден, что с удовольствием стал жевать угощение.

– Я умею говорить по-английски немного, очень немного, как школьник. Но нам будет достаточно... – продолжал немец, надев мне на шею верёвку. – Я считаю так: я был здесь первым, значит, лошадь моя. Всё по-честному, так? Как в вашем крикете.

– Крикет! – воскликнул молодой солдат. – Да у нас в Уэльсе все чихать хотели на эту глупую игру. Крикет – это для самодовольных англичан. Регби – вот это игра по мне. Не просто игра, а смысл жизни – вот что такое регби там, откуда я родом. До войны я был полузащитником в команде Мейстега, и мы там говорили: мяч в зачётной зоне – наш мяч.

– Не понимаю, – сказал немец, сосредоточенно морщась. – Я не понимаю, что ты хочешь сказать.

– Да не важно, Ганс. Всё это уже не важно. Лучше бы мы с тобой мирно всё решили – это я про войну. И ты вернулся бы к себе домой, а я к себе. Но ты тоже не виноват. И я не виноват, если уж на то пошло.

Крики в траншеях стихли, и солдаты с обеих сторон в тишине глядели на немца, валлийца и коня посреди нейтральной полосы.

Валлиец погладил меня по носу, потрепал за уши.

– Ты знаешь лошадей, так? – спросил его немец. – Его рана очень страшная? Кость сломалась? Я видел, он на этой ноге не ходит.

Валлиец наклонился, умело приподнял мою ногу, вытер грязь вокруг раны и осмотрел.

– Выглядит неважно, – согласился он. – Но мне кажется, перелома нет. Просто глубокий порез. Судя по всему, налетел на колючую проволоку. Надо его скорее к ветеринару, а то начнется заражение, и тогда всё – конец коню. К тому же он наверняка потерял немало крови. Так что надо уже решать, кому он достанется. У нас есть ветеринарный госпиталь – там бы его в миг вылечили. Но у вас тоже наверняка есть ветеринары.

– Да. Я думаю, у нас тоже есть ветеринарный госпиталь, – согласился немец. – Но я не знаю где. – Он сунул руку в карман и вытащил монетку. – Выбирай: орёл или решка – так вы, кажется, говорите? Я всем покажу монету – вашим и нашим. Они поймут: мы разыграем, кому достанется конь. И тогда никто не будет обижен, так? Все останутся довольны.

Валлиец с уважением поглядел на немца и широко улыбнулся.

– Договорились. Ты, Ганс, покажи всем монету, а потом бросай. А я выберу орёл или решка.

Немец высоко поднял монету, заблестевшую на солнце, и медленно повернулся вокруг себя, чтобы обе армии её увидели. Потом подбросил её в воздух. Когда она уже летела к земле, валлиец громко закричал:

– Орёл!

– Ну что же, – сказал немец, наклоняясь за монетой. – Я вижу, из грязи на меня глядит мой кайзер, и он очень недоволен. Ты победил. Лошадь ваша. Смотри, дружище, ты хорошо о ней позаботься.

И он подхватил конец верёвки и вручил её валлийцу. А потом протянул ему руку, и на его усталом лице я увидел добрую улыбку.

– Через один или два часа мы снова будем убивать друг друга. Один Бог знает, почему мы это делаем. Прощай, валлиец. Мы с тобой сегодня всем показали, что люди могут решить любую проблему, если они друг другу доверяют. Главное – доверие, так?

Валлиец забрал верёвку и удивлённо покачал головой.

– Ну, Ганс, ты даёшь! Нам бы с тобой тут поболтать пару часов, и мы мигом бы уладили всю эту заваруху, верно? И не рыдали бы больше вдовы и дети – ни наши, ни ваши. А если бы мы уж зашли в тупик, бросили бы снова монетку – и готово!

– И в тот раз, – ухмыльнулся немец, – была бы наша очередь выиграть. И сердитый был бы не мой кайзер, а ваш Ллойд Джордж. – Он взял валлийца за плечи: – Береги себя, друг. Удачи. Auf Wiedersehen.

С этими словами старик-немец повернулся и пошёл назад на свою сторону.

– И тебе того же! – крикнул валлиец и повёл меня к солдатам в защитной форме, встретившими нас радостными криками и весёлым смехом, когда мы с трудом пробрались наконец в дыру в колючей проволоке.

С большим трудом я удерживался на трёх ногах, стоя в телеге, на которую меня погрузили в тот день, когда отважный валлиец забрал меня с нейтральной полосы. Все солдаты собрались проводить меня, кричали и хлопали, желали здоровья. Но когда мы покатили по неровным военным дорогам, я не удержался, упал и остался лежать, не в силах подняться. Нога пульсировала и отзывалась болью на каждой кочке по пути от линии фронта. Телегу везли два крепких чёрных коня, хорошо откормленных, с блестящими шкурами, в мягкой упряжи, тщательно смазанной маслом. От голода, боли и усталости у меня не нашлось сил встать на ноги даже тогда, когда телега наконец остановилась в мощёном дворе, позолоченном тёплыми лучами осеннего солнца. Здесь меня встретило радостное ржание, и я поднял голову, чтобы узнать, кто меня приветствует.

Я оказался посреди широкого, мощённого булыжником двора с огромными конюшнями с одной стороны и огромным домом с башнями с другой. Из каждого денника на меня глядели лошади, с интересом навострив уши. Всюду были люди в защитной форме, некоторые из них бежали ко мне с уздечкой наготове.

Вылезать из телеги было трудно. Мои ноги совсем онемели. Но люди каким-то чудом помогли мне подняться и осторожно спустили по наклонной платформе. Я снова оказался в центре внимания. Солдаты гладили меня, ощупывали, осматривали.

– Какого лешего вы тут выстроились? – раздался вдруг трубный голос. – Коня никогда не видели? Такой же конь, как все прочие.

Голос принадлежал огромному человеку, который шёл к нам, грохоча сапогами по булыжникам. Его лицо было наполовину скрыто в тени козырька фуражки, натянутой почти до носа, а ниже до самых ушей торчали длинные огненнорыжие усы.

– Ну положим, это знаменитый конь. Положим, это единственный конь, который вернулся целым и невредимым с нейтральной полосы, но всё равно – это всего лишь конь. И жутко грязный к тому же. Я тут повидал немало грязных лошадей – каких только сюда ни приводили, – но такого облезлого, чумазого, исхудалого коня вижу первый раз. Просто безобразие! А вы тут стоите и пялитесь на него. – Я увидел, что у него на рукаве было три полоски, и заметил, что стрелки на форменных брюках идеально наутюжены. – В госпитале сто с лишним больных лошадей, а нас всего двенадцать. Вот этому лентяю поручили присмотреть за новоприбывшим, так что он остаётся, а вы все, бездельники, расходитесь. У вас своих дел хватает. Давайте, живо!

Солдаты разбежались, и со мной остался только один – совсем молодой. Он взял мой повод и повёл меня в конюшню.

– Эй, ты! – окликнул его громовой голос. – Майор Мартин через десять минут придёт осмотреть коня, и чтобы к тому времени он был вычищен, чтобы блестел, как зеркало, понял?

– Так точно, сержант, – ответил солдат.

Я радостно вздрогнул, услышав этот голос. Я пока не мог вспомнить, где и когда его слышал, но всё равно меня охватила радость, в душе поселилась надежда. И приятное предчувствие согрело меня. Он медленно вёл меня по мощёному двору, а я всё время пытался заглянуть ему в лицо. Но он смотрел под ноги, и я видел только его розовые уши и чистую шею.

– Ну как же ты оказался на нейтральной-то полосе, а, малыш? Все только об этом и говорят с тех пор, как узнали, что тебя к нам привезут. И как же ты себя до такого довёл, а? Весь в крови, весь в грязи, невозможно даже разобрать, какого ты цвета. Ну ничего, мы тебя приведём в порядок. Сейчас я тебя тут привяжу и соскребу основную грязь прямо во дворе. А уж потом начищу, как полагается, чтобы майор мог тебя осмотреть и разобраться с твоей раной. Прости, дружок, еды я тебе дать не могу, и воды тоже. Сержант просил тебе ничего не давать – вдруг понадобится операция.

За работой он принялся насвистывать, и тут уже у меня не осталось сомнений. Я не ошибся! Этот голос я ни с каким другим не перепутаю! Охваченный радостью, я поднялся на дыбы и заржал, надеясь, что он хоть теперь меня узнает, поймёт, кто я.

– Эй, полегче, малыш. Чуть не сбил с меня кепку, – мягко сказал он, крепко придерживая мой повод, а потом погладил по носу – он всегда так делал, когда хотел меня утешить. – Ну-ну, не надо буянить. Всё будет в порядке. Столько шуму из ничего. Был у меня когда-то знакомый конь – ну такой же непоседа, как ты. Никто не мог с ним поладить, а мы подружились.

– Альберт! Опять с конями разговариваешь? – крикнул кто-то снаружи. – И не надоедает тебе? Они ж не понимают ни слова!

– Знаешь, Дэвид, некоторые, может, и не понимают, – ответил Альберт, – но, как минимум, один из них всё понимал. И однажды он попадёт сюда и узнает мой голос. Он непременно к нам попадёт. И тогда ты увидишь коня, который понимает каждое слово.

Над дверью конюшни показалась голова.

– Опять ты про своего Джоуи, что ли? Вот ты упрямый! Я тебе тысячу раз говорил и ещё раз повторю: на этой войне полмиллиона лошадей, а ты пошёл в ветеринары в надежде встретить одного-единственного – ну разве не глупость?

Я коснулся земли копытом больной ноги, пытаясь привлечь внимание Альберта, но он только погладил меня по шее и продолжал орудовать щёткой.

– Сам подумай, каковы шансы, что он попадёт к нам? Посмотри правде в глаза: его, может, уже в живых нет. Знаешь, сколько их умерло? А может, его увезли в какую-нибудь Палестину. А может, он где-то среди окопов, которые тянутся на сотни миль. Ты умеешь ладить с лошадьми, и ты мне друг, и я тебе прямо скажу – если бы не это, я бы решил, что ты помешался на своём Джоуи, совсем свихнулся.

– Ты сам всё поймёшь, когда его увидишь, – ответил Альберт и опустился на корточки, чтобы счистить засохшую грязь с моего пуза. – Ты сам всё поймёшь. Такого, как он, нигде в мире нет.

Огненно-рыжий с чёрной гривой и чёрным хвостом. На морде белый крест, а на ногах белые гольфики – совершенно одинаковые. Ростом шестнадцать ладоней, весь само совершенство от носа до хвоста. Его ни с каким другим конём не спутаешь. Я бы узнал его из тысячи лошадей. Он особенный. И покойный капитан Николс это знал. Ну, тот, которому отец продал Джоуи, он ещё прислал мне картину. Вот он сразу понял, что Джоуи особенный, с первого взгляда. И я найду его, Дэвид. Ради этого я пошёл на войну, и я найду его. Я ему обещал, и слово своё сдержу.

– Нет, ты все-таки чокнутый, Берти, – объявил приятель Альберта и вошёл в конюшню. – Просто сумасшедший, честное слово. – Он взял мою больную ногу и осторожно её поднял. – Кстати, у этого на одной ноге белый гольфик, хотя его едва можно разглядеть под грязью и кровью. Ну ничего, сейчас промою рану, раз уж я всё равно тут. Ты один-то точно не справишься. А я уже свои конюшни вычистил, так что мне заняться нечем. Вот тебе помогу. Сержант Гром вряд ли будет против, раз я свою работу сделал.

Два солдата старательно меня чистили и мыли, а я думал только о том, как бы ткнуть Альберта мордой, привлечь его внимание, заставить его поглядеть на меня хорошенько. Но он занимался моим хвостом и не видел меня.

– Три, – объявил его приятель, смывая грязь с очередной моей ноги. – Три белых гольфа.

– Прекрати, Дэвид, – бросил Альберт. – Я знаю, что у тебя на уме. Вы все считаете, что я его не найду. В армии тысячи лошадей с белыми гольфиками на ногах, но я тебя уверяю: только у одного ровный крест на морде. И больше ни один конь в мире не сияет ярко-красным цветом в солнечных лучах на закате. Я тебе говорю: он единственный на всём белом свете.

– Четыре, – сказал Дэвид. – Четыре белых гольфика. Осталось только найти крест на морде да полить его хорошенько красной краской, и вот он – твой Джоуи.

– Не шути так, Дэвид, – мягко попросил Альберт. – Не шути так, пожалуйста. Ты же знаешь, сколько для меня Джоуи значит. Это был мой единственный друг до войны. Мы с ним выросли вместе. Он – моя родная душа, единственный во всём мире.

Дэвид между тем занялся моей мордой. Отбросил гриву и принялся сначала осторожно, потом сильнее тереть меня щёткой, сдувая пыль, чтобы не попала мне в глаза. Вдруг он остановился, пригляделся и заработал ещё энергичнее. Он тёр сначала между глаз, потом к ушам так решительно, что я затряс мордой.

– Берти, – выдохнул он, – я не шучу, честное слово. Тут не до шуток. Ты сказал, что у твоего Джоуи четыре белых гольфика совершенно одинаковых, так?

– Так, – ответил Альберт, расчёсывая мой хвост.

– И ты говоришь, у него белый крест на морде.

– Ну, – спокойно сказал Альберт.

– Я никогда не видел такого коня, Берти, – продолжал Дэвид, приглаживая мне шерсть на морде. – Я думал, такого не бывает.

– Бывает, – сердито буркнул Альберт. – А ещё на закате он горел как огонь. И я тебе об этом сто раз говорил.

– Я не думал, что такое бывает, – повторил Дэвид, едва сдерживая волнение. – Но теперь убедился.

– Прекрати! Я же просил! – вскричал Альберт, действительно рассердившись. – Я тебе сказал, что Джоуи для меня всё. И я не потерплю таких шуток.

– Я не шучу. Совсем не шучу. Клянусь. Ты сам погляди: у этого коня четыре белых гольфика – ровнехонькие, как ты и говорил. А ещё у него идеальный белый крест на морде. И у него чёрные грива и хвост. Рост – шестнадцать ладоней. И если его почистить, будет точь-в-точь как на картине. И я уверен, стоит только его отмыть, мы увидим, что он огненно-рыжий.

Альберт вдруг отпустил мой хвост и медленно стал обходить меня, проводя рукой по моей спине. И вот он заглянул мне в глаза. Лицо его стало взрослее, вокруг глаз появились тонкие морщинки, он стал крупнее и шире. Но это без всякого сомнения был он – мой Альберт.

– Джоуи? – осторожно проговорил он, заглядывая мне в глаза. – Джоуи?

Я закинул голову и заржал, совершенно счастливый. Звук разнёсся по всему двору, и к нашей конюшне поспешили люди и лошади.

– Может быть, – сказал Альберт. – Ты прав, Дэвид, это может быть он. И голос похож. Но я хочу убедиться наверняка, и я знаю как...

Он отвязал повод и снял с меня недоуздок, а сам пошёл к воротам, остановился, повернулся ко мне, сложил руки рупором и засвистел. Это был наш секретный свист – низкий, прерывистый, похожий на крик совы, – тот самый свист, которым он меня подзывал давным-давно, когда мы жили на ферме. Не чувствуя боли, я кинулся к нему со всех ног и утнулся мордой в плечо.

– Дэвид! Это он! – закричал Альберт, обнимая меня за шею и зарываясь лицом в мою гриву. – Это мой Джоуи. Я нашёл его. Я обещал, что найду его, и нашёл.

– Вот видишь, – хитро сказал Дэвид. – Я же тебе говорил, что это он. А ты мне не верил. Я всегда прав.

– Не всегда, – сказал Альберт, – но в этот раз точно.

Наступили дни абсолютного счастья, когда весь пережитый кошмар казался нереальным, как будто война была за миллионы миль и исчезла бесследно. Наконец-то пушек не было слышно, и единственное, что напоминало о том, что война не закончилась и где-то идут бои, были раненые лошади, которые прибывали к нам с фронта.

Майор Мартин вычистил мою рану и наложил швы. Вначале было больно наступать на раненую ногу, но с каждым днём я чувствовал себя всё лучше. Альберт был со мной, и одно это могло меня исцелить самым чудесным образом. К тому же каждое утро мне давали тёплое распаренное зерно и душистое сено, так что никто не сомневался, что я скоро стану таким, как прежде. Как и другим ветеринарам, Альберту приходилось заботиться о нескольких лошадях сразу, но каждую свободную минуту он проводил со мной. Впрочем, меня здесь все считали знаменитостью, так что я совершенно забыл, что такое одиночество. Ко мне в конюшню все время заглядывали любопытные. Даже Гром – как они прозвали сержанта – следил за мной с усиленным вниманием и, когда никто не видел, трепал мне уши, щекотал под горлом, приговаривая:

– Ты у нас герой, да? Чертовски хороший конь. Смотри у меня, выздоравливай.

Но время шло, а у меня никак не получалось выздороветь. Однажды утром я не смог доесть распаренное зерно. От каждого резкого звука вроде стука ведра или грохота засова на двери конюшни я вздрагивал и каменел. Передние ноги немели и не слушались. Казалось, будто мне на спину положили неподъемный груз и я не могу пошевелиться. Даже шея и морда словно одеревенели.

Увидев, что я не доел, Альберт заподозрил неладное.

– Чего это с тобой, Джоуи? – обеспокоенно спросил он и попытался погладить меня.

Я понимал, что он хочет меня поддержать, но один вид его руки вдруг вселил в меня странный ужас, я отпрянул в угол. Но передние ноги не послушались, и я завалился назад, неловко упёршись в кирпичную стену конюшни.

– Я ещё вчера подумал, что с тобой что-то не то, – проговорил Альберт, не решаясь подойти ко мне. – Заметил, что ты какой-то смурной. У тебя спина напряжённая, и ты весь в поту. Да что же с тобой, малыш? – Он медленно пошёл ко мне и опять попытался погладить меня. Его прикосновение вызвало нервную дрожь, но я сдержался и не отпрянул. – Что же ты такое подцепил во время своих скитаний? Может, съел что-то ядовитое? Но ведь тогда мы бы раньше это заметили, правда? Ну не бойся, Джоуи, ничего страшного. Я сейчас приведу майора Мартина, он тебя осмотрит и мигом вылечит, «на раз», как говорит мой отец. Только представь, какое у отца будет лицо, когда он узнает, что я тебя всё-таки нашёл. Он считал, что это бесполезно. Говорил, что я дурак, потому что рвусь на войну, что меня убьют и тем дело кончится. Но знаешь, Джоуи, с тех пор как ты нас покинул, он сильно изменился. Он понял, что поступил плохо, и от этого как-то подобрел. И всё время как будто старался загладить вину. Перестал пить по вторникам, заботился о маме так, как когда-то давно, когда я был совсем маленький. И ко мне стал лучше относиться, перестал нагружать работой, как ломовую лошадь.

Он говорил ласково. Я понимал, что он хочет меня успокоить так же, как много лет назад, когда я был маленьким, запуганным жеребёнком. И тогда у него получилось. Но в этот раз, что бы он ни делал, меня била дрожь. Казалось, будто каждый нерв в моём теле напряжен. Было трудно дышать, меня душил необъяснимый страх.

– Я сейчас вернусь, Джоуи. Ты только не волнуйся. Сейчас приведу майора, и он что-нибудь придумает. Он знает всё о лошадях, – сказал Альберт и ушёл.

Вскоре он вернулся вместе со своим другом Дэвидом, майором Мартином и сержантом Громом. Но в конюшню зашёл один майор. Остальные оперлись на дверь и глядели, что будет. Майор осторожно приблизился, присел на корточки и осмотрел мою рану. Затем провёл рукой по моим ушам, по спине – от головы до хвоста, потом отошёл подальше и взглянул на меня издали, печально качая головой.

– Вы что думаете, сержант? – спросил он.

– Наверняка то же, что и вы, – ответил сержант Гром. – Стоит, как каменный, хвост торчит, головой не может пошевелить. Тут всё ясно, так ведь, сэр?

– Верно, – согласился майор Мартин. – Всё ясно. И у нас это не первый случай. Либо ржавая колючая проволока, либо шрапнель. Один осколок, оставшийся внутри, один порез – и всё. Такое бывает сплошь и рядом.

– Прости, друг, – сказал майор, обнимая Альберта за плечи. – Я знаю, как много он для тебя значит, но мы тут фактически ничего не можем сделать.

– Что вы хотите сказать, сэр? – спросил Альберт с дрожью в голосе. – Что вы этим хотите сказать? Что с ним, сэр? Не может быть, чтобы он был так плох. Вчера только с ним всё было в порядке, только еду не доел. Немного скованный, но в целом ведь он в порядке?

– Это столбняк, сынок, – объяснил сержант Гром. – Его ни с чем не перепутаешь. Должно быть, заражение началось раньше, чем мы успели обработать рану. А уж если у лошади столбняк, шансов у неё почти совсем никаких.

– Лучше бы покончить с этим сразу, – предложил майор Мартин. – Животное мучается. Так будет лучше и для него, и для нас.

– Нет! – воскликнул Альберт. – Нет, так нельзя. Это же Джоуи. Нужно что-то сделать. Не может быть, чтобы совсем ничего нельзя было сделать. Нельзя вот так поставить на нём крест. Нельзя. Это ведь мой Джоуи!

– Прошу прощения, сэр, – вступился за друга Дэвид, – я помню, вы говорили нам, что жизнь лошади не менее, а то и более ценна, чем жизнь человека. Мол, лошадь – невинное животное, и если в ней есть ростки зла, то только те, которые мы сами посеяли. Вы говорили, что наша задача – трудиться по двадцать шесть часов в сутки, если нужно, чтобы спасти каждого коня. Вы говорили, что каждый конь – бесценное существо, не только сам по себе, но и для военных целей. Лошадь – это пушки. Лошадь – это боеприпасы. Лошадь – это кавалерия. Лошадь – это скорая помощь. Лошадь – это вода для солдат. Вы говорили, что вся жизнь армии зависит от лошадей. Говорили, что нельзя сдаваться. И пока есть хоть малейшая надежда, нужно делать всё возможное. Вы сами так говорили, сэр. Простите меня за дерзость.

– Дерзости тебе не занимать, – резко сказал сержант Гром. – Что ты себе позволяешь? Если бы майор считал, что есть хоть один шанс на миллион, он бы непременно постарался спасти этого коня. Так ведь, сэр?

Майор Мартин внимательно посмотрел на сержанта Грома, как будто пытаясь догадаться, на что он намекает, и медленно кивнул.

– Хорошо, сержант. Я вас понял. Допустим, такой шанс есть, – осторожно продолжил он, – но, раз уж мы пытаемся вылечить столбняк, потребуется много работы, очень много. На месяц, а то и больше, и даже тогда у него в лучшем случае один шанс на тысячу.

– Я прошу вас, сэр! – взмолился Альберт. – Пожалуйста! Я всё сделаю. И о других лошадях не забуду. Я вам даю честное слово, сэр.

– И я ему помогу, – добавил Дэвид. – Все ребята помогут. Уж в этом я уверен. Видите ли, сэр, для нас для всех Джоуи – особенный, ведь это был конь Альберта, они вместе выросли, и всё такое.

– Так держать, солдат, – похвалил сержант Гром. – И по правде говоря, сэр, я бы тоже сказал, что это случай особенный. Джоуи столько всего пережил. С вашего позволения, я бы рискнул. И я вам обещаю, сэр, что обо всех остальных лошадях мы будем заботиться, как раньше. Конюшни будут сверкать, все надраим, никого не забудем.

Майор Мартин открыл дверь.

– Ну хорошо, сержант. Я согласен. Мне нравятся трудные задачи так же, как всем. Организуйте ему слинг. Поддерживайте его на ногах. Если ляжет, то уже не поднимется. Донесите до сведения всех солдат, сержант: во дворе говорить только шёпотом. Любой шум будет его раздражать. Чистую солому стелить каждый день. Окна закрыть, поддерживать темноту. Сена не давать – подавится. Только молоко и овсяную кашу. Вскоре он не сможет открывать рот, но кормить его надо и поить тоже. Не будет есть – умрёт. И пусть за ним постоянно кто-нибудь присматривает. Организуйте вахту двадцать четыре часа в сутки. Есть вопросы?

– Нет, сэр, – ответил сержант Гром, широко улыбаясь. – И разрешите сказать, сэр, по-моему, вы приняли мудрое решение. Я обо всём позабочусь. Ну, что носы повесили, лентяи? Слышали, что сказал майор?

В тот же день к балке под потолком подвесили слинг, чтобы мне было легче стоять. Майор Мартин вскрыл мою рану, вычистил её и прижёг. Несколько раз в день он приходил меня осматривать. Но, конечно, большую часть времени со мной был Альберт. Он подносил ведро с молоком или овсяной кашей мне к самому рту. По ночам они с Дэвидом спали по очереди в углу конюшни.

Как я и думал, Альберт всё время разговаривал со мной, пока его не сваливал сон. И это мне в самом деле помогало. Он говорил об отце, и матери, и о ферме. Он рассказывал мне про девушку, с которой он встречался несколько месяцев до того, как отправился во Францию. Она ничего не понимала в лошадях, но, как он говорил, это был её единственный недостаток.

Дни тянулись ужасно медленно. Теперь у меня онемели не только передние ноги, но и спина. Аппетит совсем пропал, и с каждым днём мне было все труднее заставить себя съесть то, что приносил Альберт, хотя я и понимал, что есть нужно. В самое тяжёлое время, когда мне казалось, что каждый день может стать последним, единственное, что меня поддерживало, – присутствие Альберта. Я видел, что он надеется, он верит, что я поправлюсь, и я не мог его подвести. Вокруг были друзья: Дэвид и другие санитары, сержант Гром и майор Мартин – они делали всё, что могли, чтобы меня подбодрить. Я понимал, что они все мечтают, чтобы я выжил. Иногда я гадал почему: ради меня самого или ради Альберта. Но позже я понял, что, наверное, они любили нас обоих, как братьев.

Однажды зимним вечером, после долгих недель в слинге, я вдруг почувствовал, что шею и горло отпустило, и я заржал. Получилось совсем негромко, но тем не менее. Альберт сидел в углу конюшни, положив руки на согнутые колени. Глаза его были закрыты, и я заржал снова. На этот раз достаточно громко, чтобы его разбудить.

– Что такое, Джоуи? – спросил он, с трудом поднимаясь на ноги. – Это ты ржал, малыш? Ну давай-ка ещё раз. А то, может, мне приснилось. Давай ещё раз.

И я снова заржал, поднял голову – впервые за долгое время – и помотал ею из стороны в сторону. Дэвид проснулся, увидел, в чём дело, вскочил и кинулся звать всех. В считаные минуты в конюшне стало тесно. Сержант Гром с трудом протолкался сквозь толпу солдат.

– Велено же не шуметь, – прогремел он. – Чёрт возьми, такой курятник устроили. Что тут случилось? По какому поводу собрание?

– Он пошевелился, сержант, – ответил Альберт. – Он ржал и тряс головой.

– Ну разумеется, – проворчал сержант. – А ты чего ждал. Идёт на поправку. Как я и обещал. Я всегда говорил, что он выздоровеет. А вы хоть раз видели, чтобы я был неправ? Отвечайте, лоботрясы!

– Никогда, сержант, – сказал Альберт, улыбаясь от уха до уха. – Ему правда лучше? Мне не мерещится?

– Нет, сынок. Теперь с Джоуи всё будет в порядке, если только вы не станете шуметь и наберётесь терпения. Ну что ещё я могу вам сказать: если я когда-нибудь серьёзно заболею, могу только мечтать, чтобы за мной ухаживали так же, как за ним. Только желательно, чтобы это были симпатичные медсёстры.

Вскоре после этого я снова начал чувствовать свои ноги, а потом и спина отошла. И наконец весенним утром слинг убрали и меня вывели на залитый солнцем двор. Это был радостный момент. Альберт шёл задом наперёд и уговаривал меня идти за ним.

– Ты молодчина, Джоуи. Ты у меня просто умница. Все говорят, что война скоро кончится.

Я знаю, что мы все сто раз это говорили, но теперь я чувствую: так и будет. Она вот-вот кончится, и мы с тобой вернёмся домой, на нашу ферму. Представляю, как удивится отец, когда мы с тобой появимся. Прямо не терпится поглядеть, какое у него будет лицо.

Но война не кончилась. Хуже того, она подобралась ближе. Снова земля гудела и грохотали пушки. Я почти поправился, и хотя всё ещё чувствовал слабость после болезни, мне начали поручать нетрудную работу в госпитале. Нас впрягали парой, и мы возили сено и еду от ближайшей станции или навоз, который выгребали из конюшен. Я был рад снова трудиться. Ноги и спина перестали неметь, и вскоре я заметил, что работаю дольше, а устаю меньше. Сержант Гром велел Альберту не отходить от меня ни на шаг во время работы, так что мы с ним почти не разлучались. Но иногда Альберта, как и других санитаров, отправляли за ранеными на линию фронта, и тогда я весь день стоял, положив голову на дверь денника, прислушивался и ждал, когда застучат колёса телеги по булыжнику и Альберт помашет мне, как только покажется во дворе.

Со временем меня тоже стали посылать на передовую, где свистели пули и рвались снаряды – туда, где был ад и безумие, чего я надеялся больше никогда не увидеть.

Совершенно выздоровев от столбняка, я стал гордостью майора Мартина и всего госпиталя. В паре, отправлявшейся с санитарной телегой туда, где шли бои, я всегда шёл коренным. И теперь со мной был Альберт, а потому пушки меня почти совсем не пугали. Он, как и Топторн когда-то, понимал, что мне нужно чувствовать, что он рядом. Мне нужно его постоянное внимание и поддержка. Его ровный голос, песни, посвистывание помогали мне сохранять спокойствие даже на поле битвы.

Всю дорогу туда и обратно Альберт ни на минуту не умолкал. Иногда он говорил о войне.

– Дэвид считает, что с немцами покончено, – сказал он однажды ясным летним днём, когда мы везли в госпиталь серую кобылу-водовоза, а мимо нас шли на фронт полки пехоты и кавалерии. – Я слышал, там дальше был большой бой и наших здорово отделали, но Дэвид говорит, фрицы на последнем издыхании. Так что, если янки наконец наберутся храбрости да мы будем держаться не хуже, чем раньше, война кончится ещё до Рождества. Ох, Джоуи, как бы мне хотелось в это верить. И раз Дэвид так говорит, можно надеяться. Он почти никогда не ошибается. Его все за это уважают.

А иногда Альберт говорил о доме и своей девушке.

– Её зовут Мейси Коблдик. Она работает на молочной ферме в Ансти. А ещё печёт хлеб. Ох, Джоуи, ты никогда не пробовал такого хлеба! Даже мама говорит, что её булочки – самые вкусные во всём приходе. Отец говорит, такой девушки я не заслуживаю. Но это он шутит. Специально так говорит, чтобы сделать мне приятно. А какие у неё глаза! Синие, будто васильки, а волосы – золотые, как спелая рожь. И кожа пахнет жимолостью – ну, конечно, не тогда, когда она только что вышла из коровника. Тут уж я стараюсь слишком близко к ней не подходить. Я ей всё про тебя рассказал, Джоуи. И она одна – единственная! – поддержала меня, когда я объявил, что пойду на войну за тобой. Она-то, конечно, не хотела, чтобы я уезжал – ты не подумай! Плакала в три ручья на станции. А это значит, она меня немножко любит, верно? Ну, чего молчишь? Сказал бы что-нибудь. Одно меня в тебе смущает, Джоуи: слушать ты умеешь, а вот выражать свои мысли – ну никак. Никогда не знаешь, что там у тебя в голове происходит. Только хлопаешь глазами да поводишь ушами с востока на запад, с севера на юг. До чего же обидно, что ты не умеешь говорить, Джоуи!

Однажды вечером нам сообщили, что Дэвид – друг Альберта – погиб, вместе с двумя конями, впряжёнными в санитарную тележку.

– Говорят, случайный снаряд, – сказал Альберт, когда принёс мне свежей соломы. – Вот так: один снаряд – и человека нет. Как же я буду без него тосковать, Джоуи! И ты тоже, верно? – Он сел на ворох соломы в углу. – Знаешь, кем Дэвид был до войны? Он жил в Лондоне, торговал фруктами в Ковент-Гарден. Он тобой восхищался, Джоуи. Не раз мне говорил, какой ты необыкновенный. И он всегда поддерживал меня, Джоуи. Был как брат. Ему было всего двадцать лет. Казалось бы, вся жизнь впереди. И вот один снаряд всё уничтожил. А ведь он мне частенько говорил так: «По крайней мере, если я умру, никто не будет обо мне плакать. Жалко только мой лоток с фруктами, да ведь его в могилу не возьмёшь». Он гордился своей работой. Показывал мне фотографию: стоит рядом со своей раскрашенной фруктовой тележкой и улыбка от уха до уха. – Альберт поглядел на меня и вытер слёзы. – Мы теперь остались с тобой одни, Джоуи, – проговорил он, стиснув зубы, – и я тебе обещаю: мы вернёмся домой – оба. Я снова буду звонить в колокола в нашей церкви, есть булочки и плюшки, испечённые Мейси, и водить тебя гулять к реке. Дэвид всегда говорил, что он не сомневается: я не погибну. И я докажу, что он прав.

И вот война в самом деле окончилась – внезапно и, как ни странно, неожиданно для всех. Не было ни эйфории, ни ликования, только облегчение оттого, что всё, боёв больше не будет. Холодным ноябрьским утром Альберт покинул группу солдат, обсуждавших радостную новость, и подошёл ко мне.

– Через пять минут всё закончится, – сказал он. – Немцам надоела эта война, так же как и нам. Никто больше не хочет воевать. В одиннадцать часов ровно прекратятся последние перестрелки. Жаль только, что Дэвид до этого не дожил.

С тех пор как умер Дэвид, Альберт сильно изменился. Не смеялся, не пел, не насвистывал, ни разу не пошутил и, даже оставаясь со мной наедине, часто умолкал и долго не говорил ни слова. Я пытался утешить Альберта: клал голову ему на плечо, тихонько ржал, но всё было бесполезно. Его глаза потухли и не загорелись, даже когда объявили конец войны. Часы на башне пробили одиннадцать, и люди во дворе похлопали друг друга по плечам, пожали руки и разошлись по конюшням.

Мне победа должна была принести новые переживания, хотя сперва мало что изменилось. Работа в госпитале шла своим чередом, и поток больных и раненых лошадей не только не иссяк, но даже усилился. От ворот мы глядели на бесконечные колонны солдат, проходивших маршем к железнодорожным станциям, глядели, как танки, пушки и фургоны с оружием покидают фронт. Но мы сами оставались на месте. Как и многие другие, Альберт уже устал ждать. Как и все, он мечтал только об одном: поскорее вернуться домой.

Однако каждое утро по-прежнему начиналось с построения во дворе, а затем майор Мартин неизменно осматривал конюшни. Но однажды серым дождливым утром, когда камни мощёного двора черно блестели в тусклом свете, майор Мартин не пошёл к лошадям. Он не приказал ветеринарам и сержанту Грому встать по стойке «смирно», а просто объявил, что принято решение об их переводе. Закончил свою недлинную речь он так:

– В шесть часов вечера в субботу мы будем на вокзале Виктория, если всё пойдёт нормально. Так что, скорее всего, к Рождеству вы все будете дома.

– Разрешите обратиться? – сказал вдруг сержант Гром.

– Разрешаю.

– А как же лошади, сэр? Я думаю, все наши ребята хотят знать, что будет с лошадьми?

Они вернутся на том же корабле, что и мы? Или на другом?

Майор Мартин переступил с ноги на ногу и опустил глаза. Затем заговорил тихо, словно не хотел, чтобы его все слышали:

– Нет, сержант. Лошади не вернутся.

По двору пробежал недовольный шёпот.

– Как это, сэр? – спросил сержант Гром. – Вы хотите сказать, что их доставят позже?

– Я сказал именно то, что хотел сказать, – ответил майор Мартин, нервно постукивая себя по ноге стеком. – Лошади не вернутся. Они остаются во Франции.

– Здесь? – удивился сержант. – Но как же так, сэр? Кто о них будет заботиться? Некоторым требуется круглосуточный уход.

Майор кивнул, по-прежнему глядя себе под ноги.

– Вам не понравится то, что я скажу, но ничего не поделаешь. Принято решение продать здесь, во Франции, большую часть лошадей, принадлежащих армии. Все лошади у нас в госпитале – больные или переболевшие. Считается, что их невыгодно везти назад. Нам велено организовать аукцион. Он пройдёт у нас во дворе завтра с утра. Во всех окрестных деревнях уже развешаны объявления. Так что наши лошади будут распроданы.

– Что вы говорите, сэр? Неужели эти лошади после всего, что они пережили, вот так пойдут с молотка? – сержант Гром едва сдерживал гнев, стараясь говорить вежливо. – Вы понимаете, что это значит, сэр? Знаете, что с ними будет?

– Понимаю, сержант. Я знаю, что это значит. Но мы с вами ничего не можем сделать. Мы люди военные и должны помнить, что приказ есть приказ.

– Но вы ведь знаете, что с ними будет? – не сдавался сержант Гром. – Во Франции тысячи наших лошадей, сэр. Они ветераны войны. Они через такое прошли, и мы столько тряслись над ними, и вы сами, сэр, столько за ними ухаживали – неужели после всего этого их ждёт такой конец? – В его голосе слышались ужас и омерзение. – Я не могу в это поверить, сэр.

– Увы, это не нам решать, – холодно проговорил майор. – Некоторых из них ждёт именно то, о чем вы говорите. Я этого не отрицаю. И вы имеете полное право негодовать, полное право. Вы, наверно, догадываетесь, что я и сам не в восторге. Но завтра лошади будут проданы, а на следующий день мы отправимся домой. Вы знаете не хуже меня, что мы ничего не можем поделать.

Вдруг я услышал звонкий голос Альберта:

– Неужели всех продадут, сэр? Всех до единого? Даже Джоуи, которого мы воскресили из мертвых? Даже его?

Майор Мартин ему не ответил. Круто повернулся и ушёл.

В тот день во дворе царила напряжённая атмосфера заговора. Тут и там группы солдат в мокрых шинелях с поднятыми воротниками, чтобы уберечься от потоков дождя, стояли тут и там и о чём-то перешёптывались с самыми серьёзными лицами. Весь день Альберт меня словно не замечал. Не говорил со мной и даже старался на меня не смотреть. В полном молчании он торопливо чистил конюшню, расчёсывал мне гриву, кормил меня и поил. Как и все лошади в госпитале, я чувствовал, что нам грозит какая-то опасность, и очень из-за этого беспокоился.

Мрачная тень легла на весь двор в то утро, и мы все в своих конюшнях не находили себе места. На прогулке мы были нервные, рассеянные, солдаты сердились на нас. И даже Альберт раздражённо дёргал повод – кажется, впервые в жизни.

Вечером в сумерках солдаты снова собрались во дворе, но на этот раз с ними был сержант Гром. В тусклом свете я видел, как поблёскивают монеты. Сержант обходил солдат с жестяной коробкой в руках, и те по очереди бросали в неё деньги. Дождь прекратился. Ветра не было, и я хорошо слышал, как сержант Гром тихо сказал:

– Это всё, что удалось набрать. Немного, но у кого тут много? Никто из нас не разбогател на этой войне. Я выступлю на торгах. Это против правил, но я это сделаю. Но, учтите, результат я не гарантирую. – Он на секунду умолк, огляделся и потом продолжил: – Я не должен вам этого говорить... Обещал майору, что ни слова не скажу. И я ни разу не ослушался старшего по званию. Но война кончилась. К тому же это был не приказ, а скорее просьба. Так что я вам скажу – чтобы вы не думали плохо про майора. Ему известно, что мы задумали. Да что там! Это была его идея. Он надоумил меня вам такое предложить. А ещё он отдал все свои сбережения до последнего пенса. Немного, конечно, но тут уж всё пригодится. Ну, думаю, не надо вам напоминать, чтобы держали язык за зубами. Если пойдут слухи, нам всем придётся несладко. Так что помалкивайте, ясно?

Тут я услышал голос Альберта:

– А там хватит? Мы достаточно собрали?

– Надеюсь, что да, сынок, – проговорил сержант Гром и встряхнул жестянку с монетами. – Очень надеюсь, что хватит. А теперь на боковую. Завтра вам, лентяи, придётся подняться пораньше, чтобы вычистить лошадей до блеска. Я хочу, чтобы они сверкали, как никогда. Так что позаботьтесь о них на прощание. Раз уж мы не можем их спасти, сделаем хотя бы это.

Все разошлись – по двое, по трое, сунув руки в карманы, ёжась от холода. Во дворе остался только один. Он постоял немного, поглядел на небо, а потом пошёл ко мне. Это был Альберт. Я узнал его уверенную фермерскую походку. Он забавно ходил – как будто никогда не выпрямлял ноги до конца. Альберт сдвинул фуражку на затылок и облокотился на дверь конюшни.

– Я сделал всё, что мог, Джоуи, – сказал он. – Мы все сделали всё возможное. Больше я тебе ничего не скажу, потому что знаю, что ты понимаешь каждое слово, и не хочу, чтобы ты волновался ещё сильнее. На этот раз, Джоуи, я не могу тебе ничего обещать – не так как тогда, когда отец продал тебя военным. Я не могу тебе ничего обещать, потому что не уверен, что сдержу обещание. Я просил Грома помочь, и он помог. Я просил майора, и он тоже сделал всё, что в его силах. Так что теперь я буду молить Господа Бога, потому что дальше всё только в Его руках. Мы всё сделали, что могли. Помню, мисс Уиртл в воскресной школе часто нам говорила: «На Бога надейся, а сам не плошай». Вредная была старуха, но знала, что говорит. Ну, Джоуи, да хранит тебя Бог. Спокойной ночи.

Он потёр кулаком мою морду, погладил мне уши – сначала одно, потом другое, и ушёл, оставив меня одного в темноте конюшни. Впервые с тех пор, как сообщили, что Дэвид погиб, он говорил со мной так доверительно. Его голос согрел моё сердце.

День разгорался над башней с часами. На сверкающий инеем мощёный двор ложились длинные чёткие тени тополей. В тот день все поднялись раньше обычного, и, когда на машинах и телегах к госпиталю стали съезжаться первые покупатели, Альберт уже накормил меня, напоил и так начистил мне шкуру, что она полыхала как огонь в лучах утреннего солнца.

Покупатели собрались в центре двора, а нас – всех, кто мог идти, – провели торжественным парадом по кругу, а потом стали выводить вперёд по-одному, останавливая напротив аукциониста и покупателей. Из своей конюшни я глядел, как одну за другой продают всех лошадей. Я понял, что, кажется, буду последним. Шум торгов оживил в моей памяти другой, давний аукцион, и я весь покрылся потом, но затем вспомнил, как вчера утешал меня Альберт, и понемногу успокоился. И когда Альберт вывел меня во двор, я шагал спокойно и уверенно. Я верил в него. Он похлопал меня по шее, прошептал ласковые слова на ухо и повёл по кругу. Я услышал одобрительные возгласы. А потом мы остановились перед группой людей. Я увидел потёртые пальто и куртки, линялые шляпы, красные, сморщенные лица и жадные глаза. И вдруг я заметил, что над ними величественно возвышается сержант Гром. А рядом у стены выстроились все солдаты ветеринарного корпуса, с беспокойством наблюдая за ходом аукциона. И вот настала моя очередь.

Видимо, я многим приглянулся, потому что изначально торги пошли резво, но чем выше поднималась цена, тем больше людей качали головами, и в конце остались всего двое. Сержант Гром, который касался стеком фуражки, словно отдавая честь, каждый раз, когда хотел показать, что поднимает цену. А другой – тощий, жилистый тип с хитрыми глазами. У него на лице играла такая неприятная, хищная улыбка, что я даже старался на него не смотреть. Между тем цена всё повышалась.

– Двадцать пять. Двадцать шесть. Двадцать семь. Двадцать семь от джентльмена справа. Двадцать семь. Кто предложит больше? Сержант, готовы дать больше? Ну же? Это отличный конь.

Стоит гораздо больше, чем мы тут обсуждаем. Итак, есть другие предложения?

Но сержант только покачал головой и опустил глаза, признавая своё поражение.

– О нет! – прошептал мне Альберт. – Только не ему! Он один из тех, Джоуи. Он всё утро скупает лошадей. Гром говорит, он мясник из Камбре. Только не это!

– Что ж. Раз других предложений нет, конь уходит мсье Шираку из Камбре за двадцать семь английских фунтов. Ну же! Двадцать семь – раз, двадцать семь – два...

– Двадцать восемь! – крикнул вдруг кто-то.

И я увидел в толпе покупателей беловолосого старичка. Тяжело опираясь на палку, он медленно вышел вперёд и сказал, с трудом подбирая английские слова:

– Я дам двадцать восемь ваших английских фунтов. И дам больше, если будет нужно. Дам, сколько бы ни потребовалось. И я вас предупреждаю, – тут он повернулся к мяснику из Камбре, – я вас предупреждаю, что готов дать за него даже сто фунтов. Так что не пытайтесь меня обойти. Я никому не уступлю этого коня. Это конь моей Эмили. Он принадлежит ей по праву.

Мне всё казалось, что глаза и слух, должно быть, меня подводят, но, когда он назвал её имя, всё стало ясно. Он сильно изменился с тех пор, как я видел его в последний раз, и голос стал слабее и тоньше. Но теперь сомнений не осталось. Передо мной был дедушка Эмили. Его глаза решительно сверкают, а губы упрямо сжаты. Он действительно никому меня не отдаст. Но никто и не стал с ним тягаться. Мясник из Камбре покачал головой и отвернулся. Аукционист замешкался, потрясённый увиденным, но наконец собрался, стукнул молотком – и я был продан.

На лице у сержанта Грома застыло выражение тоскливого отчаяния, когда он с майором Мартином беседовал с дедушкой Эмили после торгов. Во дворе теперь было пусто: покупатели увели с собой лошадей. Вокруг меня собрались друзья Альберта. Они старались утешить друг друга и в первую очередь моего бывшего хозяина.

– Не грусти, Альберт, – сказал один из ветеринаров. – В конце концов, могло быть и хуже. Больше половины наших лошадей достались мясникам, и тут уж действительно есть отчего печалиться. А Джоуи будет хорошо у старика-фермера.

– С чего ты так решил? – спросил Альберт. – Откуда ты знаешь, что он фермер?

– Он сам так сказал сержанту Грому – я слышал. Говорит, у него ферма там, в долине. И ещё, что Джоуи до самой его смерти не придется работать. Всё болтал про какую-то девчонку – Эмили, кажется. Правда, я половины не понял, что он там бухтел.

– Ну не знаю даже, что и думать, – протянул Альберт. – По-моему, он чокнутый. «Конь моей Эмили... принадлежит ей по праву» – что это за ерунда? Какая такая Эмили? И о чём он вообще? Если уж на то пошло, Джоуи принадлежит армии, а если не армии – тогда мне.

– А ты пойди сам у него спроси, – предложил кто-то. – Давай. Вон он как раз идёт с майором и Громом.

Альберт нежно держал мою морду и как раз собирался почесать меня за ухом – там, где мне больше всего нравилось, но, завидев майора, он отпустил меня, вытянулся по струнке и отдал честь.

– Разрешите обратиться, сэр! – сказал он. – Спасибо за всё, что вы сделали для него, сэр. Я всё знаю и очень вам благодарен, сэр. Не ваша вина, что так вышло. Чуть-чуть недотянули. Но всё равно спасибо вам.

– О чём это он, сержант? Вы не знаете? – спросил майор Мартин.

– Понятия не имею, сэр, – ответил сержант Гром. – С деревенскими это случается. Их, видать, с младенчества не молоком поили, а сидром, вот на них и находит временами. По-моему, в этом всё дело.

– Простите, сэр, – не унимался Альберт, удивляясь развесёлому тону сержанта. – Раз уж француз купил моего Джоуи, я хотел спросить у него, сэр, об этой Эмили, или как там её.

– Ну, это длинная история, – проговорил майор Мартин и обратился к старику: – Может, вы, месье, сами её расскажете? Это тот молодой человек, о котором мы вам говорили. Тот, что вырос с этим конём и поехал за ним во Францию.

Некоторое время дедушка Эмили строго глядел на Альберта из-под кустистых седых бровей, а потом вдруг расплылся в улыбке и протянул руку. Удивлённый Альберт пожал её.

– Ну-с, юноша, у нас с вами много общего. Я – француз, ты – англичанин. Я – старик, а у тебя вся жизнь впереди. Но мы оба любим этого коня, верно? А ещё ваш офицер мне сказал, что ты тоже фермер, как я. Это самая лучшая работа, какая может быть, уж поверь моему опыту. Что там у вас на ферме?

– В основном овцы, сэр. И ещё коровы, свиньи. Несколько полей ячменя.

– Так значит, ты научил этого коня пахать, верно? Ты молодец – отлично его натренировал. Вижу, ты хочешь узнать, откуда мне это известно, и я тебе отвечу. Видишь ли, мы с этим конём старые друзья. Он жил у нас – давным-давно, вскоре после начала войны. Его взяли в плен немцы и заставили его возить раненых от линии фронта к госпиталю. У него тогда был приятель – великолепный чёрный конь. Вот вместе они и жили у нас на ферме, неподалёку от немецкого госпиталя. Моя внучка Эмили заботилась о них и полюбила, как родных. У неё ведь никого, кроме меня, не было – всех забрала война. Кони жили у нас год – может, больше, может, меньше – сейчас уже не важно. Немцы были добрые и, уходя, оставили коней нам – мне и Эмили. Но однажды пришли другие немцы. Им нужны были кони, чтобы таскать пушки, и они их забрали. Я ничего не мог сделать. Но с тех пор, как они ушли, Эмили потеряла интерес к жизни. Она всегда была болезненным ребенком, а тут... её родных убили, а лучших друзей забрали. Она не знала, ради чего жить. Она медленно угасала, и вот в прошлом году её не стало. Ей было всего пятнадцать лет. И перед смертью она взяла с меня обещание, что я разыщу этих коней и буду о них заботиться. Я побывал на многих аукционах, и чёрного коня так и не нашёл. Но по крайней мере я нашёл рыжего. И хотя бы одного могу забрать домой и любить, как обещал Эмили.

Он тяжело опирался на палку, положив на неё обе руки, и дальше заговорил медленно, тщательно подбирая слова.

– Ты – фермер, англичанин и фермер. Ты сам знаешь, что фермер – хоть англичанин, хоть француз, хоть даже бельгиец, никогда не разбазаривает своё добро. Просто не может себе этого позволить. Нам всем нужно как-то жить, верно? Твой майор и сержант рассказали мне, как ты любишь этого коня. И как вы все тоже пытались его выкупить. Мне кажется, это благородный поступок. Эмили бы его одобрила. Я думаю, она меня поймёт. Она бы сама велела мне так сделать... Я старик. Что мне делать с её конём? У меня он будет жиреть на выпасе, а у меня скоро не будет сил за ним ухаживать. И если я правильно помню – а иначе и быть не может, – он любит работать, верно? Поэтому у меня для тебя есть деловое предложение – так, кажется, это называется. Я хочу продать тебе коня Эмили.

– Продать? – удивился Альберт. – Но я не могу его купить. Вы же знаете. Все вместе мы собрали двадцать шесть фунтов, а вы за него заплатили двадцать восемь. Как же я смогу его купить?

– Ты не понял, юноша, – сказал старик, едва сдерживая улыбку. – Ничего ты не понял. Я продам тебе коня за один английский пенс. Но только если ты пообещаешь, что будешь любить его так же сильно, как моя Эмили, и станешь заботиться о нём до конца его дней. А ещё ты всем будешь рассказывать о моей Эмили и о том, как она присматривала за твоим Джоуи и его приятелем – чёрным конем, когда они жили у нас. Я хочу, чтобы моя Эмили жила в сердцах людей. Что мне осталось? Несколько лет, и меня не станет. И тогда никто не вспомнит мою Эмили. У меня нет родных. Некому даже прочитать её имя на могильном камне. Поэтому я и прошу, чтобы ты рассказал своим друзьям у себя на родине о моей Эмили. Иначе получится, будто её и вовсе на свете не было, понимаешь? А так она словно будет жить вечно. И мне теперь только этого и хочется. Ну что, по рукам?

Растроганный Альберт не мог вымолвить ни слова. Он просто протянул руку, но старик её не взял, а обнял Альберта за плечи и расцеловал его в обе щёки.

– Спасибо, – сказал он.

Затем пожал руки всем солдатам и, ковыляя, подошёл ко мне.

– До свиданья, друг. – Он легко коснулся губами моего носа. – Это тебе от Эмили.

Он пошёл прочь. Но вдруг повернулся и, потрясая суковатой палкой, закричал с хитрецой:

– Верно говорят, что англичане в одном переплюнут французов. Таких жадюг, как вы, свет не видывал. Ты мне так и не отдал мой пенни, дружок!

Сержант Гром достал из жестянки пенни и отдал Альберту, который бросился к дедушке Эмили.

– Я буду его беречь, – пообещал старик. – Будет мне память.

К Рождеству я вернулся домой. Вместе с Альбертом мы въехали в деревню, и нас приветствовал оркестр из Хатерли и праздничный перезвон церковных колоколов. Нас встречали как героев, но мы оба знали, что настоящие герои не вернулись домой. Они навеки остались во Франции, вместе с капитаном Николсом, Топторном, Фридрихом, Дэвидом и маленькой Эмили.

Мой Альберт, как и собирался, женился на Мейси Коблдик. Она так и не полюбила меня, я её, впрочем, тоже. Возможно, виной тому ревность. Я снова стал трудиться в поле вместе со старушкой Зоуи, всё такой же крепкой и неутомимой. Альберт занимался фермой и звонил в колокола. Он говорил со мной обо всём на свете. О стареющем отце, который теперь обожал меня ничуть не меньше, чем своих внуков, о причудах погоды и ценах на зерно и о Мейси, которая в самом деле великолепно пекла хлеб. Но её знаменитые пирожки я всё равно не ел. И кстати, она их мне ни разу не предложила.