Научно-фантастический роман Юрия Забелло «Планета для робинзонов» представляет собой попытку описать возможные пути развития человечества в будущем.
Мальчишки и девчонки найдут в этой книге экзотику чужих миров и приключения; юноши и девушки — лирические страницы о любви и верности; люди старшего возраста — философские раздумья о будущем человечества. И только жестокости и секса в этой книге нет.
v 1.0 — создание fb2 — (Faiber)
v 1.5 — добавления в дескрипшн, вычитка (без оригинала, есть вольности — в расстановке кавычек, пунктуации, диалогах) — YurMit
v 1.6 — ёфикация; ещё несколько правок очевидных ошибок сканирования (В. Иванов)
Живут в литературе сюжеты и образы, с завидным постоянством кочующие из книги в книгу. За примерами далеко ходить не надо. Кто знает, сколько раз рождался и умирал в самых разных обличиях дон Кихот Ламанчский, рыцарь Печального Образа — за те триста семьдесят семь лет, что отделяют роман Сервантеса от «Монсеньора Кихота» Грэма Грина (если, конечно, это последнее воплощение благородного идальго)? И сколько существовало на свете Золушек — особенно если учесть, что один лишь американский кинематограф наплодил их в неподдающихся исчислению количествах? Правда, принцы менялись, из наследных монархов превращались в молодых миллионеров, но разве в этом суть? А сколько робинзонов разлетелось по свету с тех пор, как под пером Даниэля Дефо родился тот, первый Робин Крузо, удачливо-незадачливый мореплаватель из славного города Йорка? Появился даже жанр, получивший название робинзонады; обособились робинзонады коллективные (вспомните хотя бы «Таинственный остров» Жюля Верна), а затем — и космические (начиная с жюль-верновского же «Гектора Сервадака»), коим и вовсе несть числа…
Ну вот мы и дошли до фантастики. Что ж, и в ней подобных бродячих сюжетов в избытке. Но сегодня я хочу поговорить лишь об одном из них, причём получившем развитие преимущественно, а может быть, даже исключительно в отечественной НФ. Это история бегства с Земли той или иной общественной группы, основание ею колонии где-то на другой планете и крах этой колонии.
Если подходить к нашему бродячему сюжету с позиций истории литературы, то оказывается, что корнями своими он уходят в библейский миф о всемирном потопе, праотце Ное и его ковчеге. На уровне поэтической метафоры первым переосмыслил его в своей «Мистерии-Буфф» Маяковский, посадив в ковчег вместо праведника Ноя последних представителей мировой буржуазия, спасающихся от праведного гнева народного. В силу своей исторической обречённости спастись им, разумеется, не удалось… Трудно сказать, послужила ли именно «Мистерия-Буфф» толчком для Александра Беляева; могла, но нельзя исключить и возможности самозарождения сюжета «Прыжка в ничто» в его воображении. Так или иначе, но через полтора десятилетия, в 1933 году этот беляевский роман увидел свет. Здесь «ковчег» стал уже космическим кораблём, унёсшим на Венеру всё тех же исторически обречённых лордов, епископов и прочих миллионеров. Именно с «Прыжка в ничто» и начинается собственно история жанра. К его развитию приложили руку многие — и очень несхожие друг с другом — писатели; упомяну в их ряду Ивана Ефремова, Александра Казанцева, Марка Ланского и предоставляю любителям и знатокам НФ самостоятельно продолжить перечень, завершающийся романом Юрия Забелло.
Естественно, бегство с Земли являет собою лишь некую условность, позволяющую осуществить в дальнейшем тот или иной социальный эксперимент. (Замечу в скобках, что правило это знает и исключения; так, Беляеву популяризация идей Циолковского и Цандера, описание конструкции космического корабля и его полёта представлялись достаточно самоценными; и всё же исключения — они исключения и есть). Однако условность эта по себе заслуживает разговора. Ибо присуща не только «ковчежному» жанру НФ, но и всей фантастике в целом.
Наш «ковчежный» сюжет о беглецах с Земли служит практически одной-единственной цели: поставить некий социологический мысленный эксперимент. То есть написать какую-либо из разновидностей утопии (разновидностей этих, как и терминов, их обозначающих, тьма: антиутопия, дистопия, какотопия, эвтопия, практопия и т. д.). Я уже упоминал, что этот сюжет является специфическим феноменом нашей отечественной НФ. Теперь пришёл черёд поговорить о причинах такой специфичности.
Одна из этих причин кроется в национальном мироощущении, если угодно, в национальном мифе. Мы все — за редкими и потому, как говорится, лишь подтверждающими правило исключениями, — принадлежим к Антеевой породе. Наши связи с землёй, на которой мы родились, чрезвычайно прочны и почти неразрывны. Заметьте, русским (и шире — славянам) больше, чем кому бы то ни было свойственна ностальгия по утраченной родине — даже тем, кто за её пределами живёт давным-давно, кто и родился-то где-нибудь во Франции, Аргентине или Канаде, и живёт зачастую так, как нам с вами не придётся даже в обозримом будущем. И потому для нас понятие эмиграции — это всегда символ некоего поражения, отступления, бегства. Для американцев же, например, эмиграция — это всегда шаг вперёд. Ими движет миф отцов-пилигримов, миф «Мэйфлауэра». И потому отрыв от родины даже в самом широком смысле — отрыв от Земли, исход с Земли на вечное поселение где-то там, в галактических далях, для американского национального сознания — это прорыв в будущее, исполненный оптимизма и напрочь лишённый ностальгической горечи.
Вторая причина носит характер идеологический. На протяжении многих десятилетий мы усиленно убеждали друг друга и самих себя в исторической обречённости всех предшествующих социализму общественных формаций, относя их «к проявлениям старого мира, что теперь неминуемо скоро должны отмереть», как писал и одном из стихотворений Наум Коржавин. И поставить мысленный эксперимент с бегством обречённых было заманчиво. Ведь там, на Венере, как в беляевском «Прыжке в ничто», или на Земле-2, как в «Битых козырях» Марка Ланского, эти исторически обречённые не испытывают никакого давления извне. Никто не экспортирует к ним революцию. И всё-таки — всё-таки ничего у них не может получиться, ибо таковы объективные законы истории. (Эта ситуация во многом сродни судьбе Остапа Бендера: авторам надо было привести «великого комбинатора» к неизбежному краху, даже если при этом они наступали на горло собственной песне). Эксперимент с отрицательным результатом? Так что ж, его признаёт не только наука. Ещё восемьдесят лет назад Свентоховский в своей «Истории утопии» писал, что «ценность всякой утопии бывает по преимуществу отрицательная, т. е. заключается в критики и протесте против существующего уклада отношений».
Если не забираться в философские дебри, ограничившись утопией лишь как литературной формой, то прежде всего надо отметить её универсальность. В самом деле, не говоря уже о вполне добропорядочно-рабовладельческой утопии Платона, можно даже в наш век сыскать утопии с самым различным содержанием. Например, монархическим, как в романе генерала Краснова «За чертополохом», в коем описывается процветание Российской державы под властью спустившегося с Памирских гор на белом коне государя-императора. Наивно? Реакционно? Да. Но — утопия. Можно вложить в эту форму неоруссоистские или технократические воззрения (скажем, «Песни далёкой Земли» Артура Кларка и «Утопия-14» Курта Воннегута); идеи либерально-демократические («Современная утопия» Герберта Уэлса); социалистические («Взгляд назад» Эдварда Беллами) или коммунистические («Туманность Андромеды» Ивана Ефремова, «Возвращение» братьев Стругацких, «Гость из бездны» Георгия Мартынова); тоталитаристские («Поток лиц» Джеймса Блиша и Нормана Найта); бихевиористские («Уолден-два» Бурхауза Скиннера); наконец, экологические («Экотопия» Эрнста Калленбаха)…
Но есть одна ось, по которой могут быть ориентированы утопии лишь двояко. Это — временная ось, отнесение по ней идеала в прошлое или будущее. Ориентированность в прошлое гораздо ближе традиционному человеческому сознанию. Не случайно нет народа, в мифологии которого «золотой век» ожидался бы в будущем. Он — всегда позади.
О земном обществе в романе сказать что-либо определённое трудно. Ясно, что оно социалистическое, то есть основано на обобществлённой собственности. Можно утверждать также, исходя из поведения героев, что нравственные идеалы этого общества безусловно, гуманны. И ещё, что оно является обществом демократическим, а не тоталитарным. Вот, пожалуй, и всё.
С общиной Системы дело обстоит куда сложнее. С одной стороны, это модель того самого анархо-социалистического (или анархо-коммунистического) общества, о котором мечтал ещё Александр Богданов в своей «Красной звезде», — общества, имеющего систему управления, а не правления. В каком-то смысле это классически-утопическая колония. Утописты уже не раз «провозглашали в качестве идеала общество, основанное на высоком уровне развития науки и техники; общество стабильное, из которого «изгнаны» все социальные противоречия, всякая борьба; общество, в котором на смену индивидуализму пришёл коллективизм; общество, устроенное настолько рационально и эффективно, что индивидуальному разуму в сущности не приходится прилагать никаких усилий для достижения той или иной цели, тем более что всё заранее рассчитано, расписано, регламентировано».
Такое общество, несомненно, обладает определённой эмоциональной притягательностью (хотя само оно, как правило, мало эмоционально — по причинам, речь о которых впереди). И потому, что все его сочлены обладают значительной социальной защищённостью, и потому, что их коллективизм — не инстинктивный коллективизм муравейника, закреплённый на уровне безусловных рефлексов, а подлинная человеческая общность, о которой многим из нас сегодняшних остаётся только мечтать.
Но в то же время стабильность оборачивается стагнацией и замкнутостью, — недаром в романе Юрия Забелло члены этой общины не испытывают потребности даже в простом исследовании планеты, на которую занесла их судьба. (Для сравнения вспомним жюль-верновского Сайреса Смита и его первый вопрос: «Остров или материк?»). Они живут рукой подать — по фантастическим меркам — от общества Пендергастов, но даже не подозревают о его существовании. И дело здесь не только в надвигающейся угрозе биологического вырождения, следствии двух веков близкородственного скрещивания, инбридинга, но и в ослаблении социальной активности. Забелло точно подметил органическое свойство подобных утопических моделей — их статичность. «Это мир геометрически правильных линий, мир застывших форм, — писала в одной из статей иркутская исследовательница НФ Татьяна Чернышёва, — мир, которому просто-напросто некуда развиваться. Недаром; появляется образ Великого Кольца как символ завершённости». Сказано это, как явствует из последних слов, о «Туманности Андромеды» Ефремова. Но распространяется на подавляющее большинство (если не на все) утопий такого рода. А ведь ещё в 1905 году Герберт Уэлс писал: «Современная утопия не должна быть мёртвым, неизменяющимся государством. Она должна откинуть от себя всё косное и вылиться не в устойчивые непоколебимые формы, а в полную надежду на дальнейшее развитие… Наш идеал не в постройке крепости, а в постройке государства-корабля». Увы, у большинства утопистов по сей день получается именно крепость, причём такая, в которую войти так же трудно, как выйти из неё.
Эти крепости являются плодом интеллектуального конструирования в гораздо большей степени, нежели результатом художественного воображения. Именно поэтому их обитатели и защитники получаются существами малоэмоциональными, И в этом заключён изрядный парадокс: ведь сами-то утопии при всей их формальной продуманности (на первый взгляд) в гораздо большей степени порождены человеческой тоской по «золотому веку», а не подлинными расчётами. Именно эта душа автора, страстный его голос и делают утопии жизнеспособными. Расчёты же с блеском опровергаются практикой. Сколько утопических коммун возникло в прошлом веке, продолжают возникать в нынешнем! В одних только Соединённых Штатах их было несколько сот, причём если некоторые из них распались во мгновение ока, то другие просуществовали чуть ли не век. Какие-то, кажется, существуют и по сей день. Но, не развиваясь по сути дела, они не стали, как мечталось их основателям, зародышами нового общества, а существуют в развивающемся обществе как некие искусственные образования.
Спасение общины Системы в романе Забелло заключается в выходе из изоляции, в контакте её и с земной, материнской цивилизацией, и с потерпевшей крах колонией Пендергастов. Это слияние, возможно, даст толчок к новому рывку в развитии… Впрочем, это уже за рамками романа. Нам же пришёл черёд поговорить о третьей утопии — обществе Пендергастов.
Но сперва — немножко о душе. И о ностальгии.
В какой-то момент мы в подавляющем большинстве своём начинаем ощущать смутную тягу к местам нашего детства и отрочества. Мы возвращаемся (или по крайней мере собираемся вернуться) в странно уменьшившиеся дворы, где играли когда-то в казаки-разбойники и позабытую ныне круговую лапту, приходим на берега, от которых отталкивали когда-то, свои первые хлипкие плоты, неумело связанные из нескольких досок… Впрочем, у каждого такие места — свои, и вполне возможно, эти мои слова не вызовут отклика в душах тех, кому вспоминаются иные места и иное время. Однако важна не форма, не реалии — суть дела. И еде мы возвращаемся к книгам своего детства. Они тоже у каждого свои, хотя здесь — благодаря школьным программам и скудности библиотек — единства уже больше. Словом, воскрешаем в душах своих те впечатления, что запали в моменты формирования личности. Из этого рождаются порой прекрасные книги о детстве (они нередко выходят из-под пера даже посредственных писателей) и трагические ошибки в воспитании собственных детей, которым мы тщетно пытаемся навязать собственные — и чуждые им — ценности нашего «золотого века», утопии нашего детства.
Органическими элементами утопии детства моего (и Юрия Забелло) поколения были «Хижина дяди Тома» Гарриет Бичер-Стоу, бас Поля Робсона, его «Слип, май бэби», «Квартеронка» Майн Рида, фильм «Цирк»… Помните? — Сидящие в амфитеатре зрители с рук на руки передают спящего негритёнка, напевая ему на всех языках нашей необъятной родины колыбельные песни. И не вырвать из их надёжных рук маленького Джима Паттерсона никакому расисту-фашисту… Миф? Пусть! Что из того, что за сто лет дядя Том давно и окончательно перевоплотился в Мартина Лютера Кинга? А рядом с ним появились экстремисты-террористы из всяческих «чёрных пантер»… Пускай теперь мы знаем про негров (афроамериканцев, как принято ныне выражаться), избираемых мэрами Нью-Йорка и Вашингтона, входящих в Объединённый комитет начальников штабов, преуспевающих бизнесменов, адвокатов и писателей, — что с того? Те, детские впечатления всё равно не вытравить уже из души. Да, сегодня американский Юг для нас гораздо живее рисуется по романам Фолкнера или Харпер Ли, но разве стирается от этого образ несчастной квартеронки Авроры или Джима из «Приключений Гекльберри Финна»? И разве совершенно иные отношения между белыми и неграми, встающие со страниц «Унесённых ветром» Маргарет Миттчелл, способны заставить нас забыть Луизу, с ребёнком на руках прыгающую со льдины на льдину?..
Утопия (я возвращаюсь к литературе), как мы уже говорили, конструкций в высшей степени умозрительная, произвольно творимая автором вне зависимости от окружающей реальности, связи с которой отнюдь не прямолинейны. И потому выбор модели для утопии тоже в значительной мере является результатом авторского произвола. Конечно, Юрий Забелло мог избрать для своих Пендергастов совершенно иную модель. Сделать их, к примеру, феодалами, и тогда встали бы по берегам Большой Реки не плантаторские дома, а грозные замки баронов. В принципе говоря, в концепции романа от этого ровным счётом ничего бы не изменилось. Но как справиться с тем, из детства идущим подспудным желанием написать своего «дядю Тома»? И, в конце концов, почему бы и нет? А от педантичных критиканов можно защититься самоиронией: «…общество Пендергастов… с плоско пародийной точностью копировало обыкновения, существовавшие в условиях расцвета рабовладельческого Юга». Кстати, этот иронический план ни в коем случае нельзя игнорировать, читая роман Юрия Забелло.
Но есть и ещё одна разновидность ностальгии, о которой нельзя не упомянуть в нашем разговоре. Это тоска по иным временам. Признайтесь, кому из нас не хотелось порой родиться на век — другой раньше или позже? У кого-то это было мимолётное желание, для иных оно может стать непреходящей тоской. Движимые именно этим чувством, покидают свой неуютный XXII век герои блестящего рассказа Альфреда Бестера «Феномен исчезновения». Побуждает их к бегству в прошлое не только неприятие своего века, но и стремление очутиться именно в тех обстоятельствах места и времени, лучше которых и представить себе нельзя. Для одного это Рим Цезаря — для другого — викторианская Англия, для третьего — Соединённые Штаты начала XX столетия. Но при всей притягательности этих эпох, каждая из них чем-то и не устраивает. В Древнем Риме, к примеру, не было ни сигарет «Мальборо», ни прекрасного вина «Лакрима Кристи». И потому герои достраивают, доусовершенствуют избранные ими для себя миры по собственному вкусу и разумению.
Именно движимый подобной ностальгией, перелицовывает в романе Юрия Забелло Священное Писание организатор исхода плантаторов с Земли Джошуа Пендергаст. Его тоже властно манит идеализированное прошлое, которое, правда, надо чуть-чуть подправить, чтобы оно стало подлинно идеальным.
И напоследок мне хочется сказать ещё об одном, может быть, самом главном свойстве утопий: «На карту Земли, на которой не обозначена Утопия, не стоит глядеть, так как карта эта игнорирует страну, к берегам которой неустанно стремится человечество», — писал некогда Оскар Уайльд. Как бы продолжая эту мысль, Свентоховский утверждал: «Желая начертить историю утопии в мельчайших её проявлениях, следовало бы рассказать всю историю человеческой культуры». И со всем этим не согласиться нельзя. Человечеству всегда свойственно было мечтать о мире всеобщего счастья, и сама эта мечта стала важнейшим нравственным ориентиром на пути общественного развития. А ведь именно целеполагание — проецирование на будущее конечного результата этого процесса, идеального состояния — и есть одна из основных функций литературы. Так же, как и вторая — критическая — функция, попытка осветить все тупики, ловушки и завалы, подстерегающие человечество в его блужданиях по лабиринту истории.
Но при этом нельзя упускать из виду и условности, умозрительности утопии. Она может быть прекрасна как символ, идеал, цель, но неизбежно компрометируется поспешными попытками её реализации. В том, к чему это может привести, нас убеждает собственный исторический опыт.
И потому, как совершенно справедливо пишет Эдуард Баталов, «…вопрос не в том, как изгнать утопию из нашей жизни, а в том, как научиться жить с утопией, не живя по утопии». Ибо «…утопическое измерение было и остаётся имманентным измерением человеческого сознания».
Я сознательно ухожу от разговора о художественных достоинствах книги, потому что об этом судить только читателям. Что бы ни говорили и ни писали критики, только этот читательский суд и определяет судьбу литературного произведения. Свою же задачу я вижу в том, чтобы хоть бегло, но обрисовать тот литературный контекст, тот круг идей, на фоне которых живёт и должен восприниматься роман Юрия Забелло.
Скоро уже «Пасионария» отправятся в обратный путь, к родной Земле, и мне хочется рассказать историю Терры всем, кто захочет связать свою жизнь с этой прекрасной планетой — подлинной сестрой нашей Земли.
Солнце только-только выглянуло. Первые лучи неслышно скользнули по гладкой поверхности лагуны, пригрели белоснежный песок пляжа, неслышно коснулись листьев пальм и осветили палатку. Они заглянули в маленькое оконце и заискрились в длинных белокурых волосах Ингрид, разметавшихся на тёмном плече Каури.
Лучи коснулись циферблата часов, висевших на противоположной стенке, и солнечный зайчик упал на закрытые глаза Ингрид. Она заворочалась, пытаясь отвести голову, и… проснулась.
Полусонный взгляд определил источник этого надоедливого зайчика. Она осторожно, чтобы не разбудить Каури, левая рука которого обнимала её за шею, приподнялась на локте и стала смотреть ему в лицо. Потом потянулась, чтобы поцеловать его закрытые глаза, как вдруг что-то, какая-то неожиданная мысль, заставило её быстро повернуть голову и посмотреть на часы. Без нескольких минут пять!
— Каури! Каури! Милый, просыпайся скорее!
Глаза Каури ещё не открылись, но руки его пришли в движение и сомкнулись за её спиной.
— Да, подожди, милый! Время! Уже почти пять! А вдруг сегодня…
Каури среагировал мгновенно. Быстрым движением правой руки он сорвал часы со стенки, и вот они уже лежат на полу палатки, поставленные на ободок и браслет. Его быстрые пальцы нажали кнопки на верхней части ободка. Тоненькая ниточка антенны вытянулась вверх, а из линзочки, расположенной в верхней части циферблата, вырвался лучик. Он упал на тёмную стенку палатки, высветил небольшой прямоугольник. Вот уже прозвучали позывные глобовидения, и на экране появилась эмблема всепланетной программы новостей. Несколько обязательных слов диктора…
— Товарищи! — донеслось с экрана. Выступал Генеральный секретарь Совета Объединённого Человечества. Вот оно, наконец-то!
— Вы все уже знаете, что на днях закончились состязания Большого Конкурса. Теперь настало время подвести его итоги. Цели всем известны, но я позволю себе повториться. Мы приняли решение провести этот конкурс, чтобы подобрать команду межпланетных кораблей для намеченных нами Звёздных Экспедиций.
Он немного помолчал.
— Человек давно уже освоил пространство. Полёты в пределах Солнечной системы прочно вошли в быт и ни у кого не вызывают удивления. Теперь же человечество ставит перед собой другую, более сложную задачу: выйти в Большой Космос. Для чего это нужно?
— Сегодня население Солнечной системы составляет чуть больше шести миллиардов человек. Пока что наша прекрасная планета — Земля — ещё в состоянии прокормить всех нас, но недалеко то время, когда этих жизненных ресурсов уже не будет хватать. На Марсе и Титане, к сожалению, по их жизненным условиям, можно разместить только небольшие поселения. Да и то приходится применять специальные меры защиты. Нам же нужны планеты типа Земли, чтобы люди могли жить без всех этих сложных устройств, чтобы дети могли играть на открытом воздухе, чтобы их отцы и матери могли трудиться в самых обычных условиях!
— Наши учёные, основываясь на последних достижениях науки, нашли способ определения звёздных систем, годных для жизни и деятельности людей. К одной из таких систем и отправится Первая Звёздная Экспедиция. Это — β-Эпиорниса. Расстояние до неё — восемь световых лет.
Зачем он всё это говорит? Всё это уже говорилось при открытии конкурса! Скорее бы называл победителей!
— Вот зачем мы проводили этот Конкурс, который справедливо назван Большим. Мы хотели отобрать лучших представителей человечества. И не только лучших, но лучших из лучших, людей, как можно более хорошо подготовленных к выполнению этой, прямо скажем, сложной задачи. Они должны быть развиты всесторонне. И физически, и морально. Высокограмотные, культурные люди. Словом, самые достойные представители нашего человечества.
Это же и так все знают! Чего он тянет?
— Но в основу Конкурса была заложена ещё одна идея. Мы решили, что экипаж корабля никак нельзя комплектовать из людей одной национальности. Это было бы дискриминацией по отношению к остальному человечеству. Да и Совет наций наверняка наложил бы вето на такое решение. В то же время, мы ещё не умеем строить такие корабли, чтобы укомплектовать экипаж из представителей всех более чем шести тысяч национальностей, населяющих нашу прекрасную Землю.
— Команда корабля должна состоять из тридцати шести человек. Мы разделили всю Землю на тридцать семь регионов, в основном руководствуясь признаками языкового и этнического родства народов, проживающих в этих регионах. Каждый регион представил полную команду корабля, включая капитана и всех специалистов, необходимых для нормальной эксплуатации корабля и первичного освоения планеты.
— Товарищи! Я не собираюсь рассказывать вам, как проходили состязания. Это гораздо лучше сделали комментаторы, освещавшие ход конкурса по телевидению и радио. Вся Земля следила за этими волнующими событиями, которые можно приравнять только к Олимпиаде. Но вот все эти состязания окончились и надо было приступать к выбору команды.
Наконец-то! Сейчас назовут победителей! Но что это? Он ещё что-то рассказывает.
— Надо сразу сказать, что такая задача не под силу не только одному какому-то человеку, но даже и большому коллективу людей. Поэтому мы поручили её электронно-вычислительным машинам. Две самые мощные машины в мире — Мультивак в Вашингтоне и Большая Машина в Москве, по двум принципиально разным программам одновременно решали эту задачу. И результаты совпали! Это ли не лучшее доказательство правильности нашего решения? В качестве исходных данных мы приняли оценки в баллах, полученные каждым участником во всех соревнованиях. Учитывались также и пожелания участников, если они высказывали таковые, о совместном полёте, как положительные, так и отрицательные. И вот, наконец, эти результаты. Позвольте мне зачитать их. Вот состав первого интернационального экипажа, составленного на основе проведённого конкурса.
Фу, наконец-то добрался до главного! Чуть хрипловатый голос генерального секретаря начал зачитывать имена и фамилии:
— Капитан корабля — Франсуа Дюма, Франция;
навигатор — Френк Хонани, алгонкин, регион Северная Америка;
механики — Ежи Ковальский, поляк, Герман Шмидт, немец;
электронщики — Мванза, зулу, Ю Ван Фуч, китаец, Нгуен Вонг, вьетнамец;
инженеры связи — Ингрид Бьёрнсон, датчанка.
Тёплая волна радости поднялась откуда то из области сердца и залила всё её существо. Ингрид пропустила несколько имён, для неё всё вдруг перестало иметь значение. Как вдруг проснулся страх: а включён ли Каури? Голос председателя продолжал звучать:
— Джен Хиллард, Англия;
метеоролог — Амрита Чавда, Индия;
врачи — Флория Понти, Италия, Юсика Сикамоту, Япония, Кваме Ампофо, фульбе;
программисты — Амелия Менолес, Куба, Линия Статирос, Греция;
биологи — Энн Тейлор, Новая Зеландия, Ока-о-Ира, Полинезия, Афенор Тлемен, туарег;
геологи — Каури, Меланезия.
Теперь Ингрид успокоилась окончательно — ошибки не произошло. Каури невозмутимо слушал дальше. Ни один мускул не дрогнул на его лице. А перечисление продолжалось:
химик — Ндоло, йоруба;
водители вибролетов — Андрей Коваленко, украинец, Нью, Малайя;
языковед — Тойво Маттикайнен, Финляндия;
фото-кинорепортёр — Сурен Гапоян, Армения;
корабельный повар — Лемма Мэнгэша, амхара.
— Как видите, экипаж интернациональный. В нём нет двух представителей одной национальности. В составе экипажа — одиннадцать женщин. Конечно, перечислены только основные специалисты. Каждый член команды в совершенстве владеет ещё одной, двумя и даже тремя специальностями. Во всяком случае, мне кажется, что такой экипаж сумеет достойно представить человечество!
— Выбирая этих представителей, мы преследовали ещё одну цель — окончательную отработку интерлингвы — всеобщего языка. Как вы все знаете, работа в этом направлении начата давно. И мы имеем уже такой язык. На нём ведутся все переговоры, издаются все официальные документы. Но он вызывает и справедливые нарекания. Ибо по своим выразительным свойствам ещё очень и очень далёк от совершенства. Да это и понятно: все языки, на которых говорит человечество, складывались и оттачивались веками. Интерлингва же, в её нынешнем виде, существует всего тридцать — сорок лет. Меня могут спросить: а причём здесь экипаж корабля? Отвечаю: каждый из членов команды, кроме интерлингвы, владеет ещё двумя — тремя языками. В силу своей интернациональности, в процессе многолетнего общения, каждый из них внесёт в язык корабля что-то своё, характерное для его родного языка. Многие из этих внесений просуществуют недолго, как какой-нибудь языковый казус. Многое же всерьёз приживётся в языке. Так что после возвращения корабля, мы будем иметь новую, проверенную годами редакцию интерлингвы.
— Теперь о названии корабля. Вы заметили, я ни разу не назвал его. Я это сделал вполне сознательно. Название корабля должны дать жители тридцать седьмого региона — Испании и Португалии. Это будет их вклад в интернациональную экспедицию. По-видимому, на днях мы уже будем знать, как они решили назвать нашего посланца к далёким мирам.
— Первый корабль уже построен и в ближайшее время сможет стартовать с Лунного Космодрома, расположенного в кратере Жюля Верна, рядом с морем Мечты на обратной стороне Луны. По предварительным расчётам, полёт продлится около десяти лет в одном направлении, хотя его участники за это время постареют только на три года. Трудно предположить, что их ждёт в конце пути. Возможно, что планета, которую найдёт нам экспедиция, окажется настолько подходящей, что часть команды на ней останется, подготавливая место для будущих переселенцев. Возможна и обратная картина: жизнь на этой планете будет сопряжена с такими трудностями, что придётся от неё отказаться вообще. Всё это предрекать трудно, все эти вопросы будет решать сам экипаж. На месте им будет виднее.
— В общем, пожелаем им счастливого полёта!
В это же самое время на другом конце земного шара слушали выступление Генерального секретаря студенты Саламанского университета. Вечернее солнце заглядывало в высокие стрельчатые окна древнего здания, скупо освещая напряжённые лица. Сразу же после заключительных слов в аудитории поднялся шум.
Отдельные реплики слились в общий гул голосов. В основном звучало сожаление, что «нашим сильно не повезло». Неожиданно в аудиторию ворвался Хесус, хваставшийся всегда, что его предок, знаменитый Жиль Блас из Сантильяны, тоже учился в этих стенах. К счастью, он ничем не походил на своего мифического предка.
— Вы уже выключили видеофон? — закричал он с порога.
Шум на минуту стих.
— Сразу же после окончания, — ответили сразу несколько голосов.
— Вы же пропустили самое интересное! По всему нашему региону открыты пункты для регистрации предложений как назвать корабль! — кричал Хесус, хотя все и так молчали, ожидая, что он ещё скажет.
— Пункты будут работать три дня, — продолжал Хесус. — Все предложения пойдут в машину. Она выберет шесть вариантов, наиболее часто встречающихся, а в воскресенье состоится всенародное голосование!
— Давайте и мы придумаем, как назвать корабль! — закричала одна из девушек.
Все дружно поддержали предложение. Хесус прошёл к экрану дисплея и сел за пульт:
— Вы называйте, а я запишу, потом устроим обсуждение.
— Реал! — закричал высокий студент с лохматой причёской.
На него зашикали.
— А что? — не сдавался он. — Они трижды были чемпионами мира!
— Это не серьёзно, — отвечали ему. — Для футбольной команды такое название годится, для межпланетного корабля — нет!
— Саламанка! Эстремадура! Альгамбра! — предложения сыпались со всех сторон. Но Хесус только качал головой и не прикасался к клавишам. На экране ещё не было ни одного слова. Когда первые страсти улеглись, он повысил голос.
— Всё это не годится. Надо что-то общее для всего региона.
— Испания! — закричала полная девушка из заднего ряда.
— Лучше уж Иберия!
— Действительно, Иберия лучше, — ответил Хесус, его быстрые пальцы пробежали по клавишам. На экране появилось первое название.
— Нет, лучше дать ему имя героя! Назовём корабль Сидом!
— Серторий! Это ещё древнее!
— Герильеро!
— Почему обязательно героя? Почему не писателя? Я предлагаю Сервантес!
— Лучше уж «Алжирский пленник»!
— Может быть, «Дон Кихот»? Или «Санчо Панса»? — с иронией донеслось из зала. Все засмеялись. В наступившей после взрыва смеха тишине раздался низкий грудной голос невысокой девушки:
— Долорес Ибаррури!
— Пасионария! — закричал кто-то из зала.
— Правильно! Правильно!
Хесус стёр с экрана все надписи. Снова его быстрые пальцы забегали по клавишам.
— Пламенная.
И тут же зал взорвался:
— Почему «Пламенная»?
— Я перевёл на интерлингву, — отвечал Хесус.
— Нет, нет! — закричали из зала. — Не надо переводить! Пусть будет именно «Пасионария»!
— Немедленно в ратушу!
В считанные минуты изготовили лозунги: «Мы предлагаем «Пасионария»», «Наше название «Пасионария!»» и просто «Пасионария». Вышли на улицу. Кто-то запел «Роха бандера». Песню подхватили. Неожиданно получилась очень внушительная колонна, которая и двинулась к Пласа Майор, обрастая всё новыми и новыми людьми.
Последние приготовления окончены. Громада корабля, окружённая стартовыми конструкциями, высилась посреди кратера Жюля Верна. За две недели, проведённые на Луне, экипаж успел перезнакомиться и сдружиться. Все космонавты принимали участие в предстартовых работах. Наконец, всё-всё сделано. Вот он стоит, красавец! На носу — надпись золотыми буквами: «Пасионария». Чуть ниже, меньшими: «Земля». На долгие годы он должен стать для них родным домом.
В прощальный вечер все собрались в большом зале Лунного Космопорта. Было немножко грустно, беспокойно. Кто знает, как оно всё сложится. Может быть, кому-то и не суждено снова увидеть Землю? Специально для улетающих видеопрограммы показывали репортаж с Земли.
К Каури и Ингрид подсел Тойво Маттикайнен:
— Вы знаете, Каури, я долго вспоминал, где я читал ваше имя?
— Теперь вспомнили? — не очень приветливо спросила Ингрид, ей показалось, что посторонние разговоры как-то не соответствуют торжественности момента.
— Теперь вспомнил, — ответил Тойво. — Помните, я на досуге занимаюсь историей космических полётов… Собираю разные старые документы, вырезки из газет, книги… Больше всего меня интересуют не те полёты, так сказать, официальные, что ли? А те, которые произошли без ведома правительства…
— А что? — удивилась Ингрид. — Были и такие?
— Да. Были. У меня есть любопытный документ об одном таком полёте. Правильнее сказать, побеге с Земли. Бежала большая группа людей, несогласных с политикой правительства. Наши противники. И в этом документе упоминается человек по имени Каури.
— Кое-что я знаю, — ответил Каури, — но я думал, что это просто семейная легенда…
— Нет, дорогие мои, это не семейная легенда. Это история одного преступления… Хотите, я расскажу?
— Конечно, хотим, — ответила Ингрид. От её неприязни не осталось и следа.
— Это случилось давно, — начал Тойво Маттикайнен, — лет двести назад. В самом начале двадцать первого века прошлой эры, века полного разоружения…
РОТАНГ — лианообразная пальма, не способная существовать самостоятельно. Может расти только используя в качестве опоры другие растения, в основном — пальмы других видов.
Собор стоял на склоне горы выше посёлка. Его стометровая громада придавливала к земле все остальные строения, заставляла их казаться меньше, чем на самом деле. Издали металлические конструкции обрамлений почти не были видны. Казалось, что собор весь отлит из цельной глыбы стекла. Заходящее солнце играло на его многочисленных гранях, ещё более подчёркивая первое впечатление.
— Ах, какая красота! — воскликнула Селия.
— Я же говорил, что вам понравится, — ответил мистер Мэрчисон и обратился ко второй девушке, сидевшей вместе с ними в машине. — А вам, мисс Оттилия?
— Я просто в восторге! — ответила та.
Машина бежала вверх по улице, приближаясь к собору. Справа тянулись одноэтажные кирпичные дома, слева — соломенные хижины, И те, и другие буквально тонули в зелени.
— В домах живут семьи членов Ассоциации, — рассказывал мистер Мэрчисон, — в хижинах ученики. Сейчас они все в школе. Если ехать по этой улице до конца, мы окажемся на площади. С одной стороны — собор, а отсюда, от посёлка — школьные здания. А если посмотреть налево, вы увидите за рядами хижин точно такую же улицу, только кирпичные дома на ней стоят не справа, а слева. Так что хижины учеников как бы закрыты этими домами внутри прямоугольника.
Идущая впереди машина остановилась около одного из кирпичных домов. Темнокожий мальчуган в белой рубашке и брюках открывал решётку ворот.
— А почему вы не построили для учеников такие же кирпичные дома?
— Видите ли, мисс Селия, они ведь живут у нас не долго — три-четыре года, а потом возвращаются в родные деревни. Там они снова будут жить в таких же хижинах… Стоит ли их приучать к иным условиям жизни? Мы решили, что нет. Когда-нибудь позже, когда наша культура уверенно войдёт в их быт… Но это будет очень не скоро!
Тем временем машина остановилась. Мистер Мэрчисон предупредительно распахнул дверцу.
— Мисс Селия, бой вас проводит в вашу комнату. Минут через двадцать-тридцать… Я думаю, вы успеете привести себя в порядок после дороги?
Селия утвердительно кивнула головой. В ней снова ожили все её страхи, рассеявшиеся было во время пути до посёлка.
— Вот и чудесно, — продолжал мистер Мэрчисон, казалось бы не заметивший её волнения. — Через двадцать-тридцать минут выходите в холл. Я вас представлю миссис Мэрчисон и познакомлю с подопечными. И не волнуйтесь, пожалуйста, моя матушка — замечательная женщина, а племянники — само послушание. А я тем временем отвезу мисс Хиббард к Свибрандтам.
Комната оказалась маленькой и уютной. Правда, ванной не было, но была небольшая умывальная. Собственно, это было даже больше, чем она ожидала. Селия разложила по полкам шкафа свой нехитрый багаж, сняла дорожный костюм, умылась. Против ожидания причёска почти не растрепалась, и на её восстановление ушло совсем немного времени. Она одела своё лучшее вечернее платье, оставшееся от былых времён. Ниточка красных кораллов дополнила туалет.
Мистер Мэрчисон распахнул перед ней двери гостиной и подвёл к пожилой даме, сидевшей в кресле.
— Мисс Цецилия Эплтон — миссис Мэрчисон, — представил он их друг другу.
— Очень приятно. Вы действительно милочка, — ответила пожилая дама. — Садитесь, пожалуйста, возле меня. Как вам нравится наша мебель? Собственное произведение. Это всё из ротанга.
— Очень нравится, мэм. Замечательная мебель. Лёгкая и удобная.
— Я рада, что вам нравится. Как вы перенесли дорогу? Не очень устали?
— Что вы, мэм. Дорога такая интересная, а ваш сын такой замечательный рассказчик! Он столько рассказал нам!
— О да! Это Кларенс умеет! Только не зовите меня «мэм». У нас на Юге так не говорят! У нас говорят «маам».
— Хорошо, маам, я буду стараться. Возможно, я буду иногда ошибаться, но, надеюсь, вы не будете ко мне слишком строги?
— Конечно же, нет, милочка! Вам трудно будет сразу привыкнуть… Вы ведь из тех Эплтонов? Пенсильвания?
— Да, маам.
На этом разговор как будто окончился. Селия собиралась сказать несколько обязательных слов благодарности и отойти, как вдруг миссис Мэрчисон снова обратилась к ней:
— Скажите, мисс Эплтон…
— Мама, — перебил её Кларенс, — мисс Цецилия предпочитает, чтобы её звали просто Селия.
— Если вам так приятнее, то я буду только рада. Не люблю, знаете, милочка, в домашней обстановке всех этих официальностей…
После непродолжительного разговора о погоде и других малозначительных предметах Селия была представлена мистеру Мэрчисону-старшему, высокому представительному мужчине, старшему сыну и невестке, и, наконец, ей представили её будущих подопечных — Роберта и Эрнестину — племянников мистера Кларенса.
— Вот ваши подопечные, милочка. Дети, мисс Селия будет с вами заниматься, — девочка сделала реверанс, мальчик слегка поклонился. — Я думаю, вы будете достаточно строги с, ними?
— Вряд ли это потребуется, маам. Ваши внуки производят впечатление хорошо воспитанных детей!
— Боюсь, что это вам только кажется… Они всё-таки выросли в глуши, далеко от Штатов…
— Мы будем с вами дружить, правда?
Девочка согласно кивнула головой, на её лице промелькнула улыбка. Мальчик ничего не сказал, но его взгляд, казалось, говорил: «А это мы ещё посмотрим!».
— Ну вот, милочка… Вы не обижайтесь, что я вас так называю?
Мисс Селия изобразила на своём лице максимум удовольствия.
— Заниматься вы будете с ними здесь, в этой гостиной. Мы, знаете, милочка, живём по-простому, по-сельски… Здесь и рояль стоит, здесь и стол. Вы пока не утруждайте их особенно… Ни историей, ни географией… Музыка, литература… Станут старше — тогда другое дело. А сейчас уже пора к столу. Кларенс, предложи мисс Селии руку…
Поздно вечером, укладываясь спать, Селия пробормотала:
— Нет, дядя, ты, конечно, не прав. Такая милая семья, со старыми традициями. Такие милые дети…
Несмотря на усталость после дороги и трудного дня, спать ей не хотелось. Она снова вспомнила дядю. Вот ой, погрузневший, седоватый мужчина, сидит в кресле в её комнатушке и говорит своим низким, чуть хрипловатым голосом:
— Селия, мне не нравится эта фирма — Ассоциация Свободных Людей. Понимаешь, не те люди её организовали. Что-то здесь не так… Мне бы не хотелось, чтобы ты с ними связывалась. И, вообще, девушкам не место на Новой Гвинее.
— Но, дядя, — возражала Селия, — мне же просто ничего не остаётся другого. Доходы мои стали меньше в десять раз, я уже не могу жить как раньше… Работать стенографисткой? Это выход. Но это же мизер… Вечные кредиты… А тут такие хорошие условия. И дело-то какое: учить детей из хорошей семьи! Меня же готовили к этому! Правда, в другой роли. В роли матери и хозяйки дома. Думаю, что я справлюсь и гувернанткой. Потом, когда я вернусь, можно будет подумать и о своих… Мне же всего девятнадцать! Пять лет пролетят быстро… К тому же, контракт уже подписан!
— Ты твёрдо решила, девочка?
— Да.
— Тогда послушай меня, старика. Я тут немного занимался этой Ассоциацией. Нет, нет, они не нанимают девушек, чтобы продать их потом в публичные дома. Уж в этом их никак обвинить нельзя… Меня беспокоит совсем другое. Организовал эту фирму мистер Джошуа Пендергаст, полковник. Знаешь, из тех южных полковников, которые никогда в армии не служили. Года три-четыре назад он и его друзья, как на подбор все крупные плантаторы, вдруг, ни с того, ни с сего, ликвидировали свои плантации, обратили в деньги всё имущество и поехали в Новую Гвинею… И зачем? Учить чернокожих ребятишек! Не верится мне, что всё здесь чисто! Откуда вдруг такое человеколюбие? Правда, те плантаторы, что остались, на земельной реформе потеряли гораздо больше…
— Ну вот, видишь, дядя? Они просто оказались более дальновидными.
— Так-то оно так… Но всё равно, не нравится мне это дело…
— Дядя, а может быть, это всё твои профессиональные привычки? Видеть везде и во всём преступление?
Майор Бакмастер, поседевший в борьбе с преступностью, промолчал. Через некоторое время он заговорил снова:
— Ладно, девочка, пусть будет по-твоему… Но на всякий случай я подарю тебе одну вещицу, — и вынул из кармана зажигалку.
— Зачем она мне? — удивилась Селия. — Я же не курю!?
— Это не зажигалка. Это — рация. Нажать нужно здесь… Видишь вот эту кнопочку сбоку? А говорить — сюда. Поняла?
Селия кивнула головой.
— Воспользоваться ею можно только один раз. Так что это — на крайний случай. Мало ли что может случиться? И ещё одно. Но это уже не только моя тайна. Об этом нигде, никому, никогда говорить нельзя. Там, среди учеников, есть наш человек. Мальчишка, правда. Но взрослых они к себе и не пускают. Зовут его — Каури. Странное имя. Ведь каури — раковинка, которую на многих островах в том районе используют вместо денег. К этому мальчишке можно подойти и сказать: «Каури, ты мне нужен для блага всех людей». Запомнила? Повтори.
Селия повторила пароль.
— Смотри же, никому ничего! Это только тебе на крайний случай, если вдруг окажется, что я был прав. А если там всё хорошо — забудь обо всём этом… Ну, счастливого тебе пути, племянница… Хорошо, что твоя мать до брака с твоим отцом была замужем за Локхвудом. Никто и не знает, что её девичья фамилия — Бакмастер! Ну, ещё раз — счастливо!
Селия улыбнулась своим воспоминаниям:
— Нет, дядя, ты просто старый ворчун, привыкший подозревать всех и всё. Такие милые люди… Конечно, рассказывать им я ничего не буду, зачем их обижать?
И с этими мыслями она заснула. Селия не знала, что через несколько дней после её отъезда мистер Джошуа Пендергаст получил записку:
«Майор Бакмастер докладывал, что ему, через его знакомых, удалось внедрить к вам своего человека. Это — одна из девушек, прибывших с последней партией. Имя девушки, также как и этих знакомых, установить не удалось».
И сейчас, в ночной тиши, в том же самом доме, Кларенс Мэрчисон изучал эту записку, на которой было написано чётким почерком мистера Джошуа:
«Мэрчисон! Все двадцать девять девушек отобраны вами. В любом случае её надо установить за неделю до назначенного срока. Не позже! Джошуа».
Прошла первая неделя, вторая, месяц… Селия привыкла к распорядку дома. Привыкла сама по утрам убирать свою комнату. («Теперь, знаете, милочка, нет слуг. Чернокожие обучаются вести хозяйство, а не служить белым»). Она привыкла к детям, и те платили ей послушанием и прилежностью в занятиях.
По вечерам после ужина взрослые собирались в гостиной. Селия и Джорджина, жена старшего брата, по очереди играли на рояле. Иногда к ним присоединялся и Кларенс. У него оказался очень приятный баритон. Он с удовольствием пел под аккомпанемент Селии, а иногда они пели дуэтом. Тогда за рояль садилась Джорджина. Постепенно Селия стала убеждаться, что этот человек ей не безразличен. Она старалась ничем не выдать себя: неизвестно, как восприняли бы это миссис Мэрчисон и все остальные члены семьи.
День в доме начинался рано. Из своей комнаты Селия слышала, как мужчины поднимались, наскоро завтракали и уходили в поле и на скотный двор. Чуть позже мимо дома проходила вереница чёрных учеников, направляющихся туда же. Селия уже привыкла к этому ежедневному шествию «чёрных гномов в белых одеждах» — так про себя она их называла. Женщины и дети поднимались немного позже и завтракали все вместе. Затем миссис Мэрчисон начинала заниматься стряпнёй. Каждое утро ей помогали две чернокожие девочки. («Вы знаете, милочка, как мне трудно снова и снова им всё объяснять. Каждый день новые девочки»).
В воскресенье все шли в собор. Белые занимали места на скамейках, по сторонам просторного нефа. Ученики стояли в проходе. Служба была очень простая. Сначала все вместе пели гимны. Белые — по молитвеннику, чёрные — на память. Потом кто-либо из старейших мужчин произносил проповедь. Снова гимн — и служба кончалась.
В первое же посещение Селия рассмотрела собор. Внутри он казался значительно меньше, чем снаружи. Может быть потому, что тот неф, в котором происходила служба, был отделён от остальных помещений. Всё громадное сооружение покоилось на пяти цилиндрических колоннах. Селии трудно было оценить их размеры, так как в неф выходила только часть их поверхности, остальное было закрыто перегородкой. Кроме того, внутри оказалось гораздо темнее, чем можно было предположить, глядя на собор снаружи. Большая часть остекления оказалась покрашенной изнутри. Так что верхняя часть колонн вообще терялась в полумраке. Во всяком случае, Селия решила, что диаметр колонн — около двадцати ярдов, а высота — около восьмидесяти. В боковых приделах угадывались ещё какие-то металлические решётчатые конструкции вдоль всей колонны. Девушка даже удивилась, как нерационально используется вся эта громада, но постеснялась высказывать своё мнение, чтобы не оскорбить хозяев.
Здесь же она встречала своих подруг, с которыми успела сдружиться за время переезда через океан. Многие, так же как и она, жили в семьях членов Ассоциации и занимались воспитанием подрастающего белого поколения. Другие, в том числе и Оттилия, работали в школе для чёрных.
— Ты не представляешь себе, какая это интересная школа, — рассказывала ей Оттилия. — Никто ничего не пишет. Даже парт нет. Все сидят на полу под стенами, а учитель ходит по проходу.
— Как же ты их учишь? — удивлялась Селия. — Ты же не знаешь их языка?
— О, они уже достаточно хорошо владеют английским! Я же занимаюсь с теми, что здесь уже третий год. С младшими занимаются другие. А у них такая память! У большинства, конечно. Стоит один раз рассказать, а на следующий день он или она тебе слово в слово всё перескажут! Их и не надо учить писать, они и так всё запомнят! Вот только надоедает рассказывать им разные евангельские истории. А ничего другого рассказывать нельзя!
— Почему?
— Ну, не знаю. Такой здесь порядок. Можно, правда, рассказывать им о сельском хозяйстве… Но тут я не специалист, боюсь напутать. А ты знаешь, — продолжала она, — у них скоро выпуск. Те, что уже третий год здесь, совсем пойдут домой. Каждый получит корову или свинью и семена для посадки, а те, что придут снова после сезона дождей, — только семена. Они все только и говорят о выпуске и о празднике, который будет перед выпуском. Прошлые годы так и было. Правда, окончательный выпуск — первый. Они все радуются, что теперь в деревнях будет много скота.
Селия слушала её и думала, что дядя сильно ошибался. Безусловно, Ассоциация делает нужное, благородное дело.
С некоторыми из девушек она встречалась и в будние дни. После занятий детям полагалась прогулка. Каждый день в сопровождении Селии они приходили на одно и то же место. Это была большая поляна за садами, где собирались белые дети со всего посёлка. Далеко не во всех семьях были гувернантки. Некоторых детей сопровождали старшие сёстры или матери. Взрослые располагались в тени под деревьями, дети весело резвились на поляне.
Однажды кто-то из девушек, приехавших вместе с Селией, предложил пойти с детьми в другое место, ну хотя бы на гору за собором, как-то надоедает, знаете ли, одно и то же.
— Мы там никогда не гуляем, — возразила ей одна из местных женщин. — Там могут быть змеи. Так что ходить туда запрещается. Даже чёрные не бывают на этой горе. Она для них табу.
Так проходили дни. И с каждым из них со всё большим нетерпением Селия ожидала вечера. Те мелкие знаки внимания, которые ей уделял Кларенс, были очень приятны. Она гораздо лучше играла и пела, если он находился в гостиной. В то же время видела, что и ему приятно быть с ней. А однажды миссис Мэрчисон завела с ней разговор, из которого Селия заключила, что эти пожилая дама склоняется к мысли увидеть в ней не только воспитательницу своих внуков.
К сожалению, Кларенс далеко не всегда проводил вечера в гостиной. Очень часто с наступлением темноты мужчины — Кларенс и его брат — исчезали из дома. Миссис Мэрчисон говорила в таких случаях, что они дежурят в школе или около собора. «Знаете ли, милочка, за этими чернокожими нужен глаз да глаз». Поскольку эти исчезновения не вызывали удивления или протеста у обеих миссис Мэрчисон, Селия тоже приняла их как печальную необходимость.
Зато на следующий день она ещё лучше играла и пела. Однажды, когда все уже покидали гостиную, а Селия собирала ноты, Кларенс вдруг сказал ей:
— Селия, — он впервые не употребил «мисс»! — завтра у меня свободный день, и я собираюсь на прогулку в окрестностях. Не хотите ли составить мне компанию?
Он так поглядел на неё, что Селия нашла в себе силы только кивнуть утвердительно и выбежала из комнаты.
— Прогулка на лошадях, так что оденьтесь соответственно! — крикнул он ей вслед.
Рано утром её разбудила Джорджина:
— Вставай скорее, Кларенс тебя уже ждёт!
— Я быстро! — ответила Селия, скрываясь в умывальной.
— Слушай, — говорила Джорджина из-за двери, — у тебя есть сапоги и бриджи?
— Бриджи есть, а сапог нет.
— Так я сейчас принесу свои… Ну-ка, примерь, — сказала она. — Да, чуть-чуть великоваты. Впрочем, это даже хорошо. Нигде не жмут, не давят? Нет? Вот и замечательно…
— Ой, спасибо тебе большое! А я и не думала, что мне здесь придётся заниматься верховой ездой. И не взяла свои сапоги.
— Ничего страшного… Ну, счастливо тебе!
Во дворе чернокожий мальчишка держал под уздцы трёх лошадей.
— Мы с вами поедем на лошадях, Селия, — вот уже во второй раз без «мисс», — а мальчик отведёт их домой. Мы же вернёмся другой дорогой.
Селия была на всё согласна. Где-то в глубине души застыло ожидание чего-то важного и большого, что должно совершиться сегодня. Всё остальное казалось мелким и незначительным.
Лошади вынесли их на полевую дорогу. Там и сям виднелись белые фигуры учеников. Кое-где над ними возвышались на лошадях белые надзиратели. Скоро и посёлок, и поля остались далеко позади. Дорога вильнула влево и привела их в лес. Громадные деревья окружили их со всех сторон. Кларенс не торопил лошадь, дорога постепенно поднималась вверх. Деревья стали реже и ниже. Наконец лес кончился. Перед ними простирался склон горы, поросшей скудной травой. Только кое-где видны были отдельные низкорослые деревья и кустарники. Вид довольно унылый, но Селия не обратила на это внимания, она вся была в ожидании.
— За этой горой — собор и посёлок, — сказал Кларенс, — помогая Селии сойти с лошади.
Мальчик принял поводья из его рук и повернул назад. Вскоре топот копыт перестал слышаться.
— Ну вот, а мы с вами, Селия, пойдём через гору и выйдем прямо к собору.
— Эта гора — табу! — воскликнула Селия. — На ней же очень много змей!
— Не для всех.
— Как это: «Не для всех?»
— Не для всех — табу, и не для всех много змей, — увидев удивлённое лицо Селии, Кларенс поспешил уточнить свою мысль:
— Мы пойдём через гору внутри неё, по пещере. А там змей нет. Да и на горе, говоря откровенно, их тоже нет.
— А зачем же тогда запреты?
— Чтобы не было лишнего хождения.
С этими словами Кларенс вскинул на плечи рюкзак («здесь у нас завтрак и ленч») и повёл девушку вверх по склону.
— Вы знаете, Селия, чёрные говорят, что на этой горе живёт злой дух. Кто долго пробудет там — болеет и умирает. Отсюда и табу. Мы только поддержали это суеверие.
— А на самом деле?
— Кто знает? Мы не проверяли. На всякий случай стараемся здесь лишний раз не бывать.
Переговариваясь, они прошли около мили, постепенно поднимаясь вверх по склону. Около большого камня, выступающего из земли, Кларенс показал вход в пещеру.
— А не в этой ли пещере живёт злой дух? — смеясь, спросила Селия.
— Наверное, в этой. Только вам нечего его бояться: я же с вами.
— А я и не боюсь! — и Селия храбро шагнула к отверстию.
— Погодите минутку, — засмеялся Кларенс, доставая из рюкзака два фонаря. — Возьмите вот этот. Повесьте его на грудь. Вот так. Теперь можно и войти.
Некоторое время они шли молча. Кларенс первым нарушил молчание:
— Вам приходилось бывать в пещерах?
— Да, — Селия всё не отваживалась назвать его просто по имени, а называть его «мистер Кларенс» ей тоже не хотелось. — Ещё в школе. Миссис Таймер возила нас всем классом в Мамонтову пещеру.
— Ну, — протянул Кларенс, подавая ей руку, чтобы перейти через небольшой бугор, — тогда мне вас удивить нечем. Наша пещера и в подмётки не годится Мамонтовой!
— Всё равно, это очень интересно и красиво, — отвечала Селия, не отнимая своей руки, хотя бугор остался далеко позади. Она наконец решилась: — Я вам очень благодарна, Кларенс. Вы доставили мне громадное удовольствие.
Проход то сужался, то расширялся, выводил их в подземные залы, а иногда заставлял нагибаться и дважды ползти на коленях. Несколько раз Кларенс оставлял Селию и скрывался в боковых проходах, что-то там осматривая.
— Что вы там ищите, Кларенс? — спросила наконец Селия. — Не золото ли?
— Нет, не золото, — засмеялся он в ответ. — В период дождей по этому проходу несётся вода. А пещера эта выведет нас прямо в собор. Не к собору, а — в собор. Вот я и смотрю, нет ли опасности, что вода побежит в собор. Тут наши уже были. Смотрели. Решили в одном месте взорвать перемычку. И взрывчатку уже заложили. А я должен проверить — мне это поручил мистер Джошуа… — и он на минуту замолчал.
Селии это имя показалось знакомым. Но сейчас, когда она начисто забыла все предупреждения своего дяди, она никак не могла вспомнить, где слышала это имя. И поэтому очень естественно спросила:
— А кто это — мистер Джошуа? Где-то я слышала это имя, только никак не могу вспомнить — где.
— Мистер Джошуа — организатор и председатель нашей Ассоциации, — ответил Кларенс. Он стоял прямо перед Селией и его фонарь ярко освещал её лицо.
— Ах да, вспомнила! По-моему, вы однажды называли его имя.
— Возможно, — ответил Кларенс и повёл её дальше. Вскоре проход вывел их в большой зал. В свете фонарей его стены отблёскивали всеми цветами радуги.
— Это наш алмазный зал, — сказал Кларенс, — такого нет даже в Мамонтовой пещере! Давайте, Селия, немного передохнём и перекусим. Видите, нам природа приготовила стол и стулья!
Он подвёл её к большому камню с плоской поверхностью, вокруг которого лежало несколько меньших. Селия взялась за сервировку. В рюкзаке нашлась салфетка, которой она застелила импровизированный стол, разложила бутерброды и плоды. Последней из рюкзака достала большую флягу с кофе.
— Прошу вас, мистер Кларенс, — несколько торжественно произнесла она.
— А вы сами? — спросил Кларенс.
— И я с вами. Признаться, я уже успела проголодаться.
Некоторое время прошло в молчании. Оба усиленно работали челюстями. Только теперь Селия почувствовала усталость во всём теле. Они съели всё, что было на столе, и она убрала в рюкзак салфетку и остатки плодов.
— Селия, вы не возражаете, если я закурю в вашем присутствии?
— Что вы, Кларенс! Конечно, курите. Мы же не в гостиной.
Ароматные клубы дыма поплыли в воздухе.
— Мисс Эплтон…
«Как официально», — подумала Селия, а сердце забилось усиленно — вот оно, то, главное!
— Мисс Эплтон, как вы относитесь к тому, что сейчас происходит в мире?
— Что? А что сейчас происходит в мире? Я давно уже не слушала радио и не читала газет! — проклятый фонарь! И почему он его поставил так, что светит прямо в лицо?
— Ну, все эти национализации, земельные реформы, ограничение вооружений…
— Знаете, я стараюсь об этом не думать… Земельные реформы меня не касаются. Национализация… Я была ещё совсем маленькой, когда мама говорила мне, что мы потеряли всё состояние из-за них. Но ведь уже ничего не поделаешь, правда? А сокращение вооружений? По-моему, это даже неплохо…
Господи! Ну зачем он завёл этот разговор? Разве этого она ждала?
— А то, что у вас нет прислуги? И вам самой приходится убирать за собой? А моей матери самой готовить обед?
— Ах, это… Знаете, Кларенс, у меня никогда не было прислуги. В детстве, правда, была няня. Милая такая старушка… Но это же было так давно! И мама, сколько я помню, всегда сама готовила обед… Мама иногда говорила, конечно, если бы не национализация, так она сама бы ни за что не готовила… А папа просто слышать не мог этого слова… Но ведь мы же всё равно ничего изменить не можем… Так пусть уж будет, как оно есть.
— А я, знаете ли, — Селия, завидую нашим предкам, южанам, разумеется. Вот, представьте, проснулись вы утром. Ещё не встали, а вам в постель подают кофе. Или ананасовый сок… Вы что больше любите?
— Кофе.
— Вот. Значит, кофе. С пирожками, пирожными, бутербродами… С чем хотите. Выпили вы кофе. Встали — ванна приготовлена. Ни горячая, ни холодная, а такая, какую вы любите. Приняли ванну, негритянка вам накинет халат. Выходите в будуар. Заметьте, не в спальню, там уже две — три горничные порядок наводят, а в будуар. Тут вас причесали, одели как английскую королеву! Каждый каприз исполняется немедленно! Бегом и с радостью! Спускаетесь к завтраку. Няни привели детей. Смотрите, у каждого ребёнка — своя няня. Все завтракают. Мужчин уже в доме нет, все на плантациях. Хозяйский глаз, знаете, — это очень важно. Теперь, пока дети играют, вы распоряжаетесь относительно обеда. У вас три — четыре повара. Распорядились — на закуску салат, фаршированную рыбу, ещё что-нибудь. Потом суп а-ля-Бисмарк… Или бульон… К бульону — пирожки… Потом, для мужа — отбивную, для себя — что-то ещё. Детям опять-таки свои блюда… Десерт… Ну, да вы уж, наверное, лучше меня знаете, чем накормить своё семейство, правда?
— Наверное!
— Вот. Распорядились и пошли заниматься с детьми. Музыка, чтение, игры разные… Тут возвращаются мужчины. Все обедают. Потом — отдых. Вечером дети ложатся спать, а взрослые собираются в гостиной. Снова музыка, развлечения… Или надо ехать в гости — у соседей праздник — день рождения, свадьба… Вы сшили себе платье для этого случая. Не сами, конечно, держали иголку. Для этого тоже есть негритянки. Съездили на бал, затмили всех соседок своим сногсшибательным платьем — и выкинули его! И шьёте следующее, для другого бала. Хотели бы вы так жить?
— Красиво, конечно… Только для меня ли это? Я ведь…
— Ну, зачем так? — перебил её Кларенс. — Вы — полноправная хозяйка плантации! Полновластная! Вы ведь — жена плантатора!
— Какая там жена! Я — гувернантка из хорошей, но обедневшей семьи.
— А вы выходите за меня замуж, вот и будете женой плантатора!
Вот оно, наконец, сказано. Но каким сложным путём! Даже радости никакой нет, только горький осадок.
— Или вы не хотите за меня?
— Господи! Кларенс, ты же знаешь, что хочу!
Она и сама не заметила, как очутилась рядом с ним. Сильные руки осторожно обняли её, губы их встретились…
— Ну, хочешь быть женой плантатора?
— Я хочу быть твоей женой, Кларенс! А плантатор… По-моему, это — беспочвенные мечтания. В наше время на Земле это невозможно.
— Да, на Земле невозможно.
«Счастливые часов не наблюдают» — эта древняя истина полностью подходила и для Селии. Она очень удивилась, когда Кларенс сообщил ей, что они провели в алмазном зале почти три часа.
— Нам надо торопиться, милая Селия, — сказал он — Я обещал матери постараться вернуться к обеду. В нашем распоряжении немногим более двух часов.
Они вышли из алмазного зала, миновали ещё два — три перехода. Неожиданно стены резко разошлись в стороны. Селия даже вскрикнула от неожиданности: почти у самых её ног расстилалась абсолютно гладкая поверхность.
— Что это? Вода?
— Да. Это — подземное озеро. Единственное в своём роде.
— А её можно пить?
— Мы не пробовали. Да и тебе не советую. Возможно, в ней есть отложения каких-либо солей… Вспомните, что я вам говорил про злого духа… Это ведь его владения.
Кларенс повёл Селию по тропинке в обход озера. Это не была торкая широкая тропа. Чувствовалось, что нога человека не часто проходила этим путём. И в то же время под ногами не было мелких, неустойчивых камней, кое-где были даже ступеньки. Тропинка то опускалась к самой воде, то поднималась под стены. Несколько раз луч фонаря метнулся вверх, освещая неожиданно низкий потолок. Противоположной стены видно не было.
— Кларенс, а эта гора не обвалится на нас?
— Нет, глупышка. Она же простояла века.
— Ну, вот, — обиделась Селия. — Теперь ты уже называешь меня глупой!
Кларенсу пришлось остановиться и успокоить Селию.
— Ну, прости, милая. Просто мы с тобой сейчас в торцевой части зала… Он длинный и узкий. Вот выйдем на длинную сторону, ты сама увидишь… И прости, пожалуйста, за глупышку. Просто мне хотелось сказать тебе что-то нежное…
У Селии не было особого желания обижаться и она милостиво простила Кларенса. Поцелуй закрепил примирение. Они прошли ещё около сотни ярдов, когда Кларенс неожиданно остановил Селию:
— Теперь смотри на ту сторону.
Противоположная стена оказалась очень близко. В ней чернело большое, почти овальное отверстие.
— Через этот проход мы с тобой прошли, Селия, — сказал Кларенс. — Мы были последними людьми, прошедшими через него!
— Почему?
— А вот мы с тобой пройдём ещё с полста ярдов вдоль озера, а потом взорвём проход. Во время дождей по нему может пойти вода. Уровень озера поднимется, и вода может попасть в собор.
Селию вполне удовлетворило это объяснение. Они прошли полсотни ярдов. Здесь, на выступе скалы, стояла какая-то машина, от которой вдоль по стене тянулись два провода. На всякий случай Кларенс заставил Селию укрыться за скалой. Всё-таки любопытство сильнее страха. Девушка высунула голову, пытаясь увидеть отверстие. Но оно было слишком далеко от них. Вдруг яркая вспышка осветила проём. Селия увидела, как дрогнули стены. Потом всё погрузилось в темноту. По гладкой поверхности воды пробежала лёгкая волна и с плеском разбилась о камни у её ног.
— Какая ленивая, — удивилась Селия. Ещё несколько небольших волн прибежали вслед за первой, и поверхность озера успокоилась.
— Кларенс! Почему так? Совсем нет волн!
— Эта вода тяжелее обычной.
— Такая солёная!? Как в Мёртвом озере… Помните? «Простаки за границей»? Я сейчас попробую… — и она склонилась к поверхности воды.
Сильная рука Кларенса схватила её за другую и резко отдёрнула в сторону.
— Не смейте! — Это не обычная солёная вода! Это — тритиевая вода.
В школе для девочек миссис Таймер, которую успешно окончила в своё время Селия, давали очень поверхностное представление о физике и химии. Поэтому Селия не знала, что такое тяжёлая вода, а тем более — тритиевая. Она надула губки и отвернулась от Кларенса. Последнему пришлось довольно долго успокаивать её. Наконец прощение было получено, и они смогли идти дальше.
— Кларенс, а как же мы теперь сможем попасть в алмазный зал?
— С той стороны. Хотя, возможно, и там произошли обвалы. Помните тот низкий проход, где мы лезли на четвереньках? Там тоже могла обвалиться кровля.
— Так теперь в алмазный зал нельзя будет попасть?
— Зачем нам туда?
— Ну, не нам, так другим… Такая красота!
— Другие меня не интересуют… А мы не скоро сможем повторить прогулку. Может быть — и никогда…
Неожиданно перед ними показалась металлическая эстакада, нависшая над свинцовой поверхностью воды. Не ожидая новых вопросов, Кларенс скупо объяснил:
— Когда мы ещё не знали, что это за вода, мы думали поставить здесь насос, чтобы качать воду в посёлок.
По металлической лесенке они поднялись на эстакаду и вышли в прямой коридор, постепенно поднимавшийся вверх. Между каменными плитами, устилавшими пол, тянулись два рельса. Это был самый тяжёлый участок пути. Ровный пол заставлял выполнять одни и те же движения и не давал никакого разнообразия в работе мышц. К концу коридора Селии стало казаться, что ещё один шаг и она больше не сможет идти. Но вот, наконец, он кончился. Они оказались в громадном помещении. Селия увидела несколько широких цилиндров, скрывающихся в перекрытии.
— Это основание колонн собора? — спросила она, Кларенс ответил утвердительно. Пол помещения так же был вымощен большими каменными плитами. Его пересекали в разных направлениях рельсы, которые обрывались у цилиндров. Селия спросила Кларенса, почему так.
— Мы иногда используем пространство в основании колонн для складов, — отвечал Кларенс. — Надо же где-то хранить всякие вещи, которые могут понадобиться не очень часто.
И ещё Селия обратила внимание на запах. Пахло чем-то знакомым. Небольшое усилие памяти — и она вспомнила. Так пахло в зоопарке, около клеток животных.
— Как странно, — сказала она. — Пахнет так, как будто здесь держат скот.
— Когда-то, — засмеялся Кларенс, — ещё не были готовы скотные дворы, мы получили партию скота. А разместить его было негде. Поставили сюда. Ненадолго, на неделю примерно. И с тех пор здесь стоит такой запах. Что только не делали! И полы мыли, и прочищали швы между камнями… Ничего не помогает!
Они всё ещё шли вдоль рельсов, уходящих в темноту коридора, ведущего к озеру. Рельсы скрылись под большой двустворчатой дверью. Кларенс повёл Селию в обход кирпичных стен, ограничивающих какое-то помещение. Девушке показалось, что они находятся прямо под центром собора.
— Здесь мы думали поставить насос, — сказал Кларенс. — А теперь тут живёт наш прощальный привет! — и он внимательно досмотрел на Селию. Но она чувствовала себя настолько уставшей, что даже не обратила особого внимания на его слова.
Ещё несколько шагов, и Кларенс распахнул перед ней боковую дверь. Яркий солнечный свет брызнул им навстречу.
В воскресенье, после службы, было сделано объявление. Оказалось, что ещё несколько девушек, из тех, что прибыли вместе с Селией, выходят замуж. Свадьбы были назначены «через неделю после выпуска».
С понедельника Селия стала готовиться к этому событию. Миссис Мэрчисон подарила чудесный белый муслин на платье. Лёгкий и нарядный.
— Я, знаете ли, милочка, не терплю современной синтетики. По-моему, нет ничего лучше натуральных материалов. На веранде стоит швейная машина, милочка. — Селии показалось, что теперь эта «милочка» в её устах звучит немного иначе, чем раньше, — как-то ласкательно. — Вам придётся самой заниматься своими платьями. И вообще, надо обновить свой гардероб.
Машина оказалась древней конструкции — ножная («Мы, знаете ли, милочка, не очень привыкли рассчитывать на электричество. Даже для освещения предпочитаем свечи. Это как-то приятнее»). В помощь Селии пришли две ученицы — высокие полногрудые девочки, и они вместе с Эрнестиной занялись этим увлекательным делом. Весь день кроили, смётывали, примеряли… Селия с интересом присматривалась к своим чернокожим помощницам. Их лица сильно отличались от физиономий африканских негров, к которым Селия привыкла.
— Они ведь — не негры, — объяснила ей Джорджина. — Они — папуасы. У них очень смешное племенное имя — каним-ха. Но мы все зовём их неграми. Так нам привычнее.
Девочки говорили между собой по-английски. В доме белых им запрещалось пользоваться родным языком. Целиком погружённая в свои заботы, Селия почти не интересовалась их жизнью и нравами. На языке у девочек только и было, что скоро выпуск, и они уедут домой. И как хорошо, что они помогают «белой миссе» шить платья, потому что им скоро тоже выходить замуж, и они тоже сошьют себе такие платья.
— Торопитесь, милочка, — говорила ей миссис Мэрчисон, — скоро из Штатов приедет мистер Джошуа. И сразу же будет выпуск. А там остаётся всего неделя!
В этих трудах прошли два дня. Третий начался как обычно. Селия кроила очередное платье, как вдруг два раза ударил колокол собора.
— Это общий сбор, — сказала Джорджина. — Надо идти.
В соборе все заняли свои привычные места. Откуда-то из глубины вышел мистер Мэрчисон-старший, вслед за ним двое молодых белых вывели чернокожего мускулистого мальчишку лет пятнадцати.
— Слушайте все! — торжественно изрёк мистер Мэрчисон. — Этот человек, — театральный жест в сторону мальчика, — презрел законы белого человека. Он забыл все заветы Господа Бога нашего и злом ответил на добро. Он посмел поднять глаза на дочь Авеля, на белую женщину!
— Слышишь, Селия, — зашептала ей сидевшая рядом с ней Оттилия, — это он про меня! Представь себе, этот мальчишка, его имя — Каури, подошёл ко мне и спрашивает: «Мисс Тили, я вам не нужен?». Я его спрашиваю; «А для чего ты мне можешь быть нужен?» А он и говорит: «Для всеобщего блага!» Представляешь? А мальчишка, так, ничего… В Штатах я бы ещё и подумала…
Она что-то ещё говорила. Говорил и мистер Мэрчисон. Но Селия их не слушала. Её мысли приняли совсем другое направление.
— Ах, дядя, ну зачем было устраивать всё это? — с возмущением думала она. — Если бы не твои глупые подозрения… Этот мальчик не стал бы искать ту девушку, которая должна к нему подойти. Это ведь только я знаю, что означают его слова.
Ей захотелось немедленно сказать Кларенсу, что мальчик не виноват, что во всём виноваты подозрения её дяди… По присутствие большого количества народа сдержало её.
— Потом, — решила она. — Вечером. Наедине.
Тем временем мистер Мэрчисон окончил свою филиппику, двое мужчин сорвали рубашку с мальчика, обнажив его мускулистую спину, бросили его на скамью, видимо заранее поставленную для этой цели, и произвели экзекуцию — десять палочных ударов по обнажённой спине.
Все вышли из храма. Селия постаралась отстать от Оттилии и своих будущих родственников. Чувство вины перед этим мальчиком усилилось, и она боялась, что её состояние заметят. Придётся отвечать на расспросы, она наверняка расплачется и расскажет про дядю и его подозрения. А ей не хотелось рассказывать об этом всем и каждому. Неторопливо шла она по дороге к дому. Прямо перед ней двое учеников вели под руки несчастного мальчика, завели его в хижину и уложили на веранде. Селия машинально отметила, что это была третья хижина от собора. Один из сопровождающих уселся около него, чтобы отгонять мух от его кровоточившей спины.
Весь остальной день Селия находилась под гнетущим впечатлением увиденной сцены. Девочки, по-видимому, тоже. И они проработали молча до конца дня. Около четырёх часов пополудни девочки, как обычно, попросили разрешения уйти и удалились. Селия тоже вышла, — где-то в её вещах был кусочек ярко-зелёного шёлка, который она решила использовать для отделки своего нового вечернего платья. Собственно, это был только предлог для себя самой, ей не хотелось оставаться вдвоём с Джорджиной.
Окно в комнате было распахнуто настежь — ещё не пришло время закрыть его москитной сеткой, и Селия неожиданно услышала голоса девочек, проходивших под окном:
— Каури только сказал — говорила одна из них, — а мне масса Кларенс каждый раз, как я выйду из комнаты, гладит грудь… И ничего…
Вторая что-то ей ответила, но Селия уже не слышала слов.
— Что? Что она сказала? — вихрем неслось в голове. — Кларенс гладил её грудь? Не может этого быть! Это, наверное ошибка! Сейчас же спрошу его об этом!
И она кинулась искать Кларенса. Но его нигде не было. Прошли часы послеполуденного отдыха. За обедом Кларенса тоже не оказалось, как, впрочем, и остальных мужчин.
— Сегодня наши мужчины заняты, — сказала миссис Мэрчисон, — скоро выпуск. Надо к нему готовиться.
Сославшись на головную боль, Селия сразу же после обеда ушла в свою комнату. Она уселась у раскрытого окна, ожидая Кларенса. Прошёл час, два. Одно за другим гасли окна и в их доме, и в соседних домах. Чёрная тропическая ночь полностью завладела посёлком. А Кларенса всё не было… Только откуда-то со стороны собора доносился неясный гул.
Селия не могла больше ждать. Слова девочки всё время стояли у неё в ушах. Она больше ни о чём не могла думать. Чувство глубокой безысходности, неотвратимого несчастья заполнило её целиком. Только Кларенс мог развеять это чувство. Только он мог утешить её, сказать, что это неправда, что девочки что-то напутали, или что они говорили про какого-то другого Кларенса, не про него.
Селия решительно двинулась к окну: ей не хотелось, чтобы в доме услышали, что она выходила ночью. Потом какая-то мысль её остановила. Она быстро скинула яркое платье, в котором ходила весь день, надела другое — чёрное в серебряных разводах и вылезла в окно.
На площади перед собором никого не было. Шум доносился откуда-то слева, из-за угла величественного здания. Скрываясь за деревьями, окружающими площадь, Селия стала пробираться к этому месту. Боковые ворота в подвал были распахнуты настежь, но прямо перед ними стояла большая крытая машина. В узкие щели между машиной и воротами падал яркий свет. Видно было, что в подвале мелькают какие-то тени.
— Это мужчины разгружают машину, — поняла Селия, — и на тележках перевозят к тем цилиндрам. Как же мне найти Кларенса? Или заглянуть в подвал?
Но что-то удержало её на месте. Неожиданно две мужские фигуры отделились от здания и направились в её сторону. Ей показалось, что один из них — Кларенс.
— Неужели он меня увидел?
Но нет, они шли не к ней. Неподалёку от неё уселись на траве. Тихо заговорили. С самого детства Селии внушали, что подслушивать нехорошо. В другое время она ни за что в жизни не стала бы слушать разговоры, которые её не касались. Но сейчас — совсем другое дело! И Селия решительно, и в то же время осторожно, отошла от скрывавшего её дерева и мелкими шажками, не отрывая от земли ног, двинулась в сторону говоривших. Нашлось дерево и неподалёку от них. Как к любимой матери, приникла она к нему. Теперь ей всё слышно.
— Так, с этим мне всё ясно, — произнёс голос Кларенса. — Что ещё передал старик?
— Мистер Джошуа передаёт, что майор докопался до «малышки».
— Этот Бакмастер глубоко копает.
— Пусть покопает. Все концы давно отрезаны.
— Ну, и слава богу. Собственно, теперь уже всё равно. Осталось так немного — четыре дня. И наша «малышка» даст такой фейерверк! Чертям тошно станет!
— А озеро точно рванёт?
— Точно. Я зашпаклевал все щели, так что оно не может не рвануть. В общем, мы застрахуем себя от того, что когда-то к нам там, далеко, — он взмахнул рукой куда-то вверх, — явятся все эти стрекулисты… Ах, ах, рабы несчастные! Ах, ах, свобода! Я признаю только одну свободу — свободу белого человека!
— Слушай, а ты точно всё рассчитал? Взрыв нас не затронет?
— Тебе я скажу. Больше об этом никто не знает. В нашем посёлке считанные люди знают вообще о «малышке».
— Ничего себе — «малышка». Пятьдесят мегатонн!
— Хватит. Мы с Сиббардом сделали автоматику. Через пять часов сработает релюшка, и тележка покатится. Взрыв произойдёт в воде. А коридор к тому времени обвалится. Там тоже заложена взрывчатка. В замкнутом пространстве всё пойдёт как по маслу.
— Хорошо продумано. Скорее бы. Уже надоело притворяться. Знаешь, как я устал расшаркиваться перед всеми этими неграми? Администрация, — с издёвкой протянул он. — Каждый из себя что-то строит. Каждому поклонись… На конюшню его! Да влепить ему плёток! Да на хлопок!
— Не переживай. Всё в своё время. А сейчас — терпение и ещё раз — терпение. Нельзя выдавать себя раньше времени. Нервы не только у тебя на пределе. Чем ближе к концу, тем лучше надо держать себя в руках.
— Тебе хорошо говорить. У тебя стальные нервы.
— Нет, и у меня не стальные. Я тоже — человек. И сегодня сорвался. Там моей будущей жене две девчонки помогают, шьют, вышивают и всё такое прочее… Такие, доложу тебе, пумпончики… Ух! Так, знаешь, не выдержал, погладил одну по груди. Свеженькая! Прелесть! Надо будет уговорить старика, чтобы включил в свои законы право первой ночи.
— Не плохо бы… А что на это скажут наши жёны?
— А что жёны? Это же негритянки? А негритянки — не в счёт!
Так вот он какой, благословенный Юг!
— Ладно. Мы отвлеклись. Спасибо, Кларенс. Отвёл я с тобой душу. Теперь меня ещё на несколько дней хватит. Терпение и ещё раз — терпение, — почти пропел он. — Слушай, последнее. Старик завтра вылетает из Штатов. Послезавтра будет здесь. У него там есть что-то новенькое…
— Послезавтра? Это хорошо. Значит, в воскресенье — «выпуск!»
— Точно. Ну, пошли, поможем ребятам. Там ещё часа на полтора работы. А я хочу к утру быть на побережье. Завтра привезу последнюю партию и — аминь!
Они удалились. Селия почти бежала по посёлку. Если бы не страх, что её увидят, она точно мчалась бы, как вихрь. Но вот и спасительное окно. Влезла. Прислушалась. Нигде — ни звука. Она упала на кровать и застыла. Что делать? Что делать? Так вот он какой, благословенный Юг! Все воспитанные, культурные… Играют на пианино, поют… А негритянки не в счёт! Право первой ночи!? А жена ожидай, когда господин осчастливит её своим появлением в спальне, чтобы она могла родить следующего белого ребёнка! Да лучше уж повеситься, чем такая жизнь! Ах, дядя, дядя! Как ты был прав! А я… «Условия какие хорошие…»
Но постепенно в голове стало проясняться. Ещё ничего не потеряно. Выпуск — в воскресенье. Четыре дня! Надо немедленно сообщить дяде. Она потянулась к шкафу: где-то здесь была зажигалка-рация. А сумеет ли она всё объяснить по радио? Говорить надо много, хватит ли мощности? Нет, лучше написать письмо!
Селия включила ночник и при его неясном свете быстро набросала письмо. Кажется, ничего не упустила. Всё есть. И про «малышку», про тритиевое озеро, теперь она вспомнила, что читала где-то про тяжёлую воду… Так, теперь конверт…
Селия выглянула в окно. Посёлок спал. Она снова выскользнула в окно. Где эта хижина, на веранде которой лежит мальчишка? Какое счастье, что не успела рассказать Кларенсу о дяде! Ага, вот хижина… А остался ли Каури на веранде? Вдруг он ушёл в комнату? Что тогда делать? Нет, слава богу, лежит на веранде кто-то. Один. Укрыт лёгким одеялом и стонет во сне.
— Каури, — прошептала в самое ухо, — Каури, ты мне нужен для блага всех людей!..
Через некоторое время мужчины в соборе окончили разгрузку. Машину отогнали от ворот, посмотрели внутри и снаружи — пустая формальность, конечно, но так уж заведено. Потом тщательно зашнуровали брезент покрытия.
— Ну, с богом! — напутствовал водителя Кларенс. — Ждём тебя завтра.
Тот помахал рукой, хлопнул дверцей и машина помчалась. И никто не заметил, как метрах в стопятидесяти от собора, когда машина замедлила ход на повороте, из кустов метнулась небольшая тёмная фигура и вцепилась в задний борт.
Теперь главное — не выдать себя. И Селия с утра — воплощение счастья и радости. Она ластится к миссис Мэрчисон, ласкова с детьми. Какое счастье, что Кларенса нет за завтраком! Потом повседневные заботы несколько отвлекают её и затушёвывают это состояние напряжённого ожидания. В крайнем случае можно будет сослаться на головную боль и уйти в свою комнату.
За ленчем сообщают новость:
— Вы знаете, милочка, а этот мальчишка… Ну, которого вчера высекли… Сбежал, паршивец!
— Его ловят? — слава богу, вопрос задала Джорджина.
— Нет. Не стали связываться. Он же, наверное, убежал в свою деревню… Нам лучше. На одну корову меньше отдавать надо…
Хорошо. Каури уже на побережье. Лишь бы его не обнаружили в пути… Тогда завтра, в крайнем случае — в субботу, дядя будет в курсе дела… А успеет ли он? Но всё равно, остаётся только одно — ждать. Как они там говорили? Терпение и ещё раз — терпение? Да, теперь это и её девиз.
К вечеру в доме появляется дорогой гость — сам мистер Джошуа Пендергаст. Селия немного побаивается его пронзительного взгляда. Ей всё кажется, что он отгадает её мысли. И она садится за пианино и играет, играет… Лишь бы только не участвовать в общем разговоре!
Всё семейство Мэрчисонов увивается около дорогого гостя. Миссис Мэрчисон взбивает ему коктейль, мистер Мэрчисон обрезает кончик сигары, и обе дамы уговаривают его курить в гостиной, им так приятен сигарный дым! Кларенс извлекает Селию из-за пианино: он должен представить её мистеру Джошуа. Селия краснеет и волнуется. Заплетающимся языком она произносит обязательные слова. Её волнение благосклонно принято миссис Мэрчисон («не правда ли, какая она милочка?»).
Мистер Джошуа вещает. Все его слова пропитаны чувством, что он только один такой на всём белом свете. Он купается в лучах своей славы. Постепенно разговор сводится к выпуску. Он у всех на уме. Мистер Джошуа молчит. Пока. Он делает многозначительные паузы, всем своим видом показывая, что вот-вот он скажет наконец, то, что все от него ждут.
Миссис Мэрчисон рассказывает ему, как Селия готовится к свадьбе. Сколько платьев уже она пошила! Теперь Селия слышит в её словах подспудную мысль, видите, как мы торопимся. Ведь потом ей будет некогда!
И вдруг мистер Джошуа говорит:
— А кто вам сказал, что выпуск обязательно должен быть в воскресенье? А мы возьмём и устроим его в субботу! — его пронзительный взгляд устремлён на Селию.
Селия теряется. Что? Значит не в воскресенье? Значит в субботу? Так суббота — это же послезавтра! Дядя же не успеет!
А мистер Джошуа продолжает:
— Завтра с утра прекратить все работы в поле. Мобилизовать всех чёрных девчонок — пусть готовят. Ученики должны быть накормлены до отвала. И напоены…
Он что-то ещё говорит. Но Селия не слушает. Слава богу, на неё никто не смотрит. Она тихонько выскальзывает из гостиной и бежит в свою комнату. Где же эта чёртова зажигалка! Ага, есть! Куда он говорил надо нажать? Сюда? С лёгким шелестом вытягивается ниточка антенны.
— Майор Бакмастер! Здесь Селия Эплтон…
Дверь комнаты распахивается. В комнату врывается Кларенс и мистер Джошуа. Зажигалка выхвачена из рук Селии.
— Видите, Мэрчисон. Я же вам говорил. А вы мне: «Она ничего не знает!» Значит знает, раз пыталась сообщить. Ну, не страшно, теперь все равно уже никто ничего сделать не успеет — ни майор Бакмастер, ни сам Господь Бог!
Подготовка к празднику заняла весь день. Школа была построена по семейному признаку — класс Мэрчисонов, класс Пендергастов и так далее. Всего тридцать четыре класса — по числу семей — членов Ассоциации. В каждом классе от пятидесяти до шестидесяти учеников. Соответственно, две хижины — мальчиков и девочек. Весь класс работал на одних и тех же полях, его попечению принадлежали одни и те же животные. И обучали их члены одного семейства. Работе на полях — мужчины, приготовлению пищи и работе по дому — женщины. Теперь всем предстояло показать, чему они научились за это время.
Пиршество готовилось грандиозное. Мэрчисоны забили лучшую корову и четыре свиньи. Выгребли почти весь запас овощей. Ученикам сказали:
— Не страшно. В воскресенье, перед уходом домой, соберёте ещё. И вам, и нам хватит на все каникулы.
Между собой ученики решили, что белые люди очень жадные и устроили праздник в субботу, чтобы не угощать их родителей, которые должны прийти за ними в воскресенье. Они и не предполагали, что их родителям передали: приходить за учениками в следующее воскресенье!
С утра на площади перед собором установили столы для белых и расстелили брезенты. Всё, что было приготовлено в течение вчерашнего дня, было выставлено на этих столах. Мистер Джошуа Пендергаст выступил с приветственным словом:
— Дети мои! Сегодня вы в последний раз находитесь здесь, в нашей школе. Завтра с утра, если на то будет воля божья, вы возьмёте то, что вам причитается, и пойдёте по домам. Те, кто хорошо учился все три года, получит телёнка, те, что похуже, — поросёнка. И все возьмут семена растений, которые вы у нас привыкли возделывать. Мы надеемся, что вы с пользой примените те знания, которые у нас получили. И помните: что бы с вами ни случилось — на всё есть Божья воля. Без его соизволения и волос не упадёт с головы человека! Приступайте же к трапезе, дети мои! Не знаю, как скоро вам удастся поесть в следующий раз!
Примерно через полчаса после начала, когда столы сильно опустели, по знаку мистера Джошуа, разнесли и вручили каждому ученику большую кружку с каким-то напитком. Содержимое кружки издавало очень приятный и вкусный запах.
Все белые оставили свои столы и собрались среди учеников со стаканами в руках. Мистер Джошуа произнёс тихо:
— Да будет милость Божья с нами! Да сопутствует нам успех во всех наших начинаниях!
— Все пьют до дна! — белые зорко следили, чтобы не было ни одного ученика, который не выпил бы содержимое своей кружки.
— А теперь поешьте ещё и будем начинать танцы! Но танцы начинать не пришлось.
Не прошло и десяти минут, а площадь уже обратилась в сонное царство. Все эти чернокожие мальчишки и девчонки, одетые в белоснежные платья и костюмы, старательно отутюженные с вечера, лежали на асфальте и спали непробудным сном.
И началась работа. Откуда-то из недр подвала собора появились тележки. В считанные минуты были убраны столы и посуда. Мужчины хватали ребятишек и по двое — трое укладывали на тележки. Бегом в подвал. Здесь каждого из них раздевали догола, укол в руку — на тележку, и вот уже она скрылась в одном из цилиндров. Скоростной лифт доставил их наверх. Датчики к рукам и ногам, маска на лицо. В ячейку! Проверить показания — всё в порядке. Ячейку — закрыть. Следующий!
Именно в это время Кларенс Мэрчисон и его брат вывели из подвала Селию.
— Ну, милая Селия, — сказал Кларенс, — можете посмотреть, как закладывается основа плантации, от которой вы имели глупость отказаться! Помните, вы на меня обиделись, что я назвал вас глупышкой? Теперь я постараюсь, чтобы вы всё увидели. А потом решу, что с вами делать дальше. Может быть, вы всё же передумаете и согласитесь стать хозяйкой плантации? Подумайте.
Селия не удостоила его ответом.
— Молчите? Ну, наверное, вам виднее.
С этими словами они подвели её к дереву, к которому был привязан стул.
— Видите, я даже позаботился, чтобы вам было удобно, — они усадили её на стул и привязали руки и ноги. — Это чтобы вы не вздумали убежать и ещё как-нибудь попытаться сообщить майору Бакмастеру о нас. Посидите тут и подумайте.
И они кинулись туда, где кипела работа. Через какие-нибудь час-полтора только куски брезента, валявшиеся там и сям на асфальте, свидетельствовали о том, что ещё совсем недавно здесь происходил праздник.
Подошла очередь скота. Машины одна за другой подвозили молодняк со скотных дворов. Работал тот же конвейер — два укола, тележка, лифт, датчики, ячейка. Мистер Мэрчисон снова подошёл к Селии:
— Видите, Селия, как быстро мы управились? Конечно, этот молодняк — малая часть того, что мы берём с собой. Большая часть и не появлялась на скотном дворе. Сразу — в ячейку. Мы, к сожалению, не можем позволить себе роскошь брать взрослый скот, он занимает слишком много места. Он полетит только в качестве мяса. А какой хороший скот! Коровы — аргентинские, свиньи — датские, овцы — австралийские… А ведь женщин я тоже отбирал только породистых. Только чистой англосаксонской крови. Никаких примесей. Жаль, очень жаль, что вы не захотели быть царицей всего этого… Давайте, я уговорю мистера Джошуа простить вас? Что же вы молчите? Ну, хорошо, подумайте. Я ещё подойду к вам. Только помните, следующий раз будет последним!
И он снова ринулся в предотъездную суету. Основные запасы инвентаря и инструмента, оружие были погружены раньше. Загружено мясо. Пришла очередь самих хозяев. На сборы давалось только полчаса. Но этого вполне достаточно, если чемоданы со всеми личными вещами приготовлены заранее! Вот уже и они скрылись в недрах подвала. Кларенс и его брат направились к Селии.
— Зачем она тебе? — спросил старший.
— А где я возьму другую? — ответил Кларенс. — Должен признаться, она мне очень и очень импонирует. В ней чувствуется порода, чёрт возьми!
Однако стул под деревом был пуст. Валялись только верёвки.
— Смотри-ка, ей удалось развязаться! — удивился Кларенс. — Ну, да чёрт с ней! Таково её счастье! — и они бегом кинулись в подвал.
Больше суток Селию продержали в подвале. Там было темно и страшно. Сначала она плакала, потом перестала. Даже спала немного. Счёт времени был потерян. Ей казалось, что она пробыла в подвале бесконечно долго. Один раз дверь открылась — это Джорджина принесла ей поесть. Оказалось, что уже утро субботы, и вот-вот начнётся праздник.
Сначала её пытались расспрашивать — она молчала. Оба, и Кларенс, и мистер Джошуа, пришли к выводу, что сообщить она ничего не успела. Они прекрасно разбирались в возможностях того аппарата, который у неё отобрали. А главное — они считали, что ей известно совсем немного. Им и в голову не пришло связать исчезновение Каури с попыткой Селии сообщить миру что-либо об их замыслах.
Мистер Мэрчисон пытался воззвать к её чувствам напоминал о своей любви, но она только гордо отворачивалась, опасаясь, что ему удастся её уговорить. Всё-таки она его любила!
Теперь, привязанная к стулу, она видела, что вес её усилия оказались напрасными. Дядя сегодня не появится. А если и появится, то слишком поздно. Помешать полёту она не в состоянии. Даже если ей удастся каким-то чудом освободиться, то всё равно она ничего сделать не сможет. Конечно, она прекрасно понимала, что Мэрчисон (она даже мысленно не позволяла себе называть его Кларенсом) попытается забрать её с собой. Взять её он мог только в качестве жены, а женой ему она не будет! В качестве же гувернантки она им не нужна. Всех их, белых девушек из хороших семей с чёткой родословной, нанимали в гувернантки только для того, чтобы выдать замуж за холостых членов Ассоциации! Как породистый скот! Это ей популярно объяснила Джорджина, когда принесла еду. Кое у кого даже остались в Штатах настоящие жёны и дети. Но мистер Джошуа забраковал их, как «нечистокровных».
Теперь ей были понятны и те сказочные условия, которыми она соблазнилась, — 5000 в год на всём готовом. Итак, Селия была готова к тому, что её убьют. Даже если бы Мэрчисон и не решился на это, мистер Джошуа всё равно заставит его. Поэтому каждый раз, когда Кларенс подходил к ней, она внутренне вся подбиралась и ожидала выстрела. Но он снова отходил, и смерть откладывалась до следующего раза. И вот он отошёл в последний раз. Всё. В следующий раз он принесёт ей смерть! И вдруг:
— Мисс, — услышала она за спиной, — не двигайтесь и не удивляйтесь. Я развязал верёвки.
А Селия и не почувствовала, что натяжение верёвок ослабло! Она попыталась пошевелить руками и ногами, но ничего не получилось, всё тело затекло и не хотело двигаться.
— Шевелите, шевелите руками, — требовал шёпот за спиной. — Только тихонько, чтобы оттуда не заметили.
Но никто и не смотрел на неё. Казалось, тысячи иголок впились в её несчастное тело. Селия даже застонала от боли. Постепенно кровообращение восстанавливалось. Вот она почувствовала, что руки её слушаются, вот уже и ноги подчиняются её желаниям. Очень осторожно она поднялась со стула, сделала шаг — другой и упала на руки Каури: ноги отказались повиноваться ей. Каури волоком потащил её в кусты.
— Скорее, — шептал мальчик, — скорее! Надо убежать как можно дальше!
Вот, наконец, спасительные заросли сомкнули над ними свои ветви. Каури упал на землю рядом с Селией. Он был окончательно измучен. Немного отдохнув, он начал шептать ей на ухо:
— Я приехал ещё вчера с той же машиной. И никак не мог найти вас! Я бродил около дома! И сегодня утром всё высматривал вас, пока готовили этот праздник. И куда это они утащили ребят? Что они там с ними делают?
— Ты передал письмо? — спросила Селия.
— Да, я занёс его в комиссариат, и его тут же передали по радио. Майор приказал не трогать их. Он со своими людьми будет здесь сегодня ночью!
— Как ночью! — воскликнула Селия. — Ночью уже будет поздно! Сейчас ещё нет и двенадцати, а у них — уже почти всё готово!
— Ладно, сказал Каури, — давайте пока убежим подальше!
— Нам нельзя убегать, — сказала Селия. — Давай лежать тихо. Надеюсь, они не станут меня искать! Некогда.
Они видели, как к её стулу подошли братья Мэрчисоны. Видела разочарованный жест младшего, и ей даже на минуту стало его жалко. Но вот они скрылись в подвале. Некоторое время на площади царила тишина. Даже не верилось, что совсем недавно здесь кишел человеческий улей. Но вот вдруг упали стены собора, сделанные из стекла и лёгкого металла. Разошлась в стороны крыша, и взорам Селии и Каури открылись пять вертикальных цилиндрических башен.
— Ракеты, — вскричал Каури. Селия тоже узнала их. Сколько раз она видела их на экранах телевизоров! Теперь увидела их воочию.
Неожиданно одна из них дёрнулась, поползла, полезла вверх, вытягивая из земли своё продолжение. Клубы пламени и дыма вырвались из подвала собора. Потом снизу ударило море огня, в уши ворвался грохот.
— Открой рот! — закричала она Каури, зажимая уши руками.
Корабль сорвался с места и ринулся в безоблачное небо. В тот же момент зашевелился второй. Вот и он взлетел. Затем третий, четвёртый… И вот уже вместо величественного собора стоят только обгорелые останки конструкций…
— Всё, мисс Селия, — сказал Каури, — они улетели. Теперь и мы можем уходить.
— Нет, Каури, нам уходить нельзя. Остаётся ещё «прощальный привет». Надо как-то помешать этому, раз уж дядя не успеет, — и она рассказала ему о подземном озере. К её удивлению, Каури очень быстро всё понял:
— Понятно. Получается термоядерная бомба очень большой мощности. Вряд ли уцелеет весь остров. — Увидев её удивлённое лицо, Каури засмеялся.
— Я ведь учился в школе Порт-Морсби. Это меня отец сюда послал. И о планах их я кое-что знал, подслушал. Только не знал — когда? Я всё равно хотел уходить, но старик Пендергаст меня обманул: я думал — до выпуска ещё неделя!
Селия рвалась к собору.
— Подождите, — останавливал её Каури, — там ещё всё раскалённое.
Только через полтора часа стены остыли настолько, что они смогли войти в подвал.
Теперь, когда в перекрытии зияли громадные дыры, в подвале было светло. Там и сям валялись тележки, какие-то обгорелые обломки. Но проход от большой железной двери, до входа в пещеру был свободен.
Селия попыталась потрогать дверь. Она не открывалась. Металл был тёплым. К стенам ещё нельзя было прикоснуться. Каури быстро осмотрел дверь и покачал головой:
— Мы ничего не сможем сделать — они из сплошного металла. Да и стоит ли? Вдруг там всё заблокировано, и она рванёт, как только откроется дверь?
Селия кивнула в ответ:
— Наверное надо загородить проход. Давай сначала поставим тележки поперёк пути, чтобы очи не могли укатиться в проход.
Так и сделали. А потом кинулись собирать всякие обломки и наваливать их сверху. Но обломков оказалось так мало! И вдруг Селия вспомнила:
— Стены!
Они выбежали наружу. Это было далеко не так просто — вытаскивать из кучи битого стекла и металла отдельные куски. К счастью, строители собора предусмотрели то обстоятельство, что стены должны упасть. И сделали узлы крепления так, чтобы они сами распались на отдельные элементы, как только будет освобождён верхний узел. Селии и Каури было абсолютно всё равно, как это было сделано. Да они и не разобрались бы в этом сложном инженерном решении, которое так сильно им помогло. Их вполне устраивало то, что они легко могли взять отдельные элементы бывшего каркаса и положить их поперёк прохода. Они уже перестали обращать внимание на ожоги, когда касались горячих стен подвала, на царапины, появлявшиеся на руках, как только они прикасались к битому стеклу. Очень скоро у них образовался громадный штабель металлических элементов бывших стен. Каури выбрал наиболее исправную тележку. Ещё час работы — и проход в пещеру намертво завален кучей металла.
— Всё, — сказала Селия, — теперь она наверняка в пещеру не попадёт! Но у нас осталось мало времени! Всего — час!
— Подумаешь. — сказал Каури, — там на улице стоит столько машин. А за час мы будем очень далеко!
Они выбежали из собора. Машин действительно стояло много, но… Все они были неисправны! Видимо, в последний момент водители-хозяева сознательно портили их. Они перебегали от машины к машине, чтобы лишний раз убедиться, что и эта тоже не поможет им. И теряли такое драгоценное время!
Тогда они бросились бежать. Каури повёл Селию за посёлок:
— Скорее! Может, найдём лошадей!
Вот и скотные дворы и конюшни. Но какая тишина! Они толкнули ближайшую дверь: только трупы животных. Всё, что будущие плантаторы не смогли взять с собой, было уничтожено! Оставалось тридцать пять минут!
Селия вспомнила о входе в пещеру. Вот где они смогли бы укрыться. Но до входа надо было около часа ехать на лошади!
— Скорее! Каури, бежим на ту сторону горы. Она нас укроет!
И они кинулись бежать вдоль горы. А ведь по этой дороге она совсем недавно (или это было когда-то очень давно?) счастливая и жизнерадостная ехала на прогулку с человеком, который казался ей дороже всех на свете.
Они подбежали к лесу. Бывшего собора уже не было видно — его скрыл отрог горы. Сплошная стена зелени. Лианы и кустарники переплелись между собой, и никакой надежды пробраться! Так думала Селия, но Каури думал иначе. Руководствуясь только ему известными признаками, он быстро нашёл тропинку в этой, казалось бы, сплошной стене.
Конечно, о том, чтобы бежать, не могло быть и речи! Теперь они просто шли, перелезая через упавшие деревья, протискиваясь между стволами или пробираясь на четвереньках в зарослях кустарников. Вдруг Каури схватил Селию за руку:
— Смотрите!
На земле лежало громадное дерево, поваленное ураганом. В том месте, где были его корни, зияла большая яма. Селия взглянула на часы. Если считать, что первая ракета взлетела без одной минуты двенадцать, то до пятичасового срока оставалось ещё несколько минут. Их хватило только на то, чтобы срубить несколько веток ножом Каури и бросить их поперёк ямы.
Селия первая спустилась в яму и улеглась на мягкой земле. Каури ещё пытался что-то положить на ветки.
— Брось Каури, — закричала Селия, — время наше истекло! Скорее спускайся.
Мальчик растянулся рядом с ней. Селия смотрела на свои часы:
— Ну, что же она? Слушай, Каури, а может быть она вообще не взорвётся?
— Хорошо бы! Но радоваться ещё рано. Будем ждать.
Селия ежесекундно смотрела на часы. Ей казалось, что стрелки застыли на месте. Тогда она просто стала следить за секундной стрелкой. Шесть, семь, десять… Четырнадцать минут… А потом где-то вдалеке полыхнуло пламя! В лес ворвалась волна! Громадные деревья, переплетённые между собой лианы и кустарники — вся зелёная масса леса была сметена гигантским воздушным бульдозером, срезана у самой поверхности, вырвана с корнем и брошена на землю.
Несколько громадных стволов упали сверху на яму, где, вжавшись в землю, прикрывая лицо руками, лежали мальчик и девушка! Потом сверху упала зелёная масса, бывшая раньше лесом, и в яме стало совсем темно…
Их нашли совершенно случайно на четвёртый день. Нашёл их специальный отряд, производивший дезактивацию леса. Бывшего леса. Оба были совершенно изнурены, измучены голодом… Но живы!
Если вам случится побывать на Новой Гвинее, на термоядерной электростанции Эплтон, обратите внимание на барельеф при въезде на территорию. На нём юная белая девушка и мальчик-папуас, взявшись за руки, стоят, наклонившись навстречу неведомой опасности. По их напряжённым лицам видно, что оттуда, из дали, невидимой зрителю, на них надвигается что-то страшное. Но они твёрдо стоят плечом к плечу. «Выстоять и победить!» — эти слова написаны под барельефом.
На Земле никто не знает об этом путешествии. Мы узнали о нём только здесь, на Терре. Некоторые данные, содержащиеся в дневнике Роберта Лоусона, позволяют датировать начало этих событий семидесятыми годами двадцатого века прошлой эры.
Начинаю этот дневник, не надеясь, что кто-либо когда-нибудь будет его читать. Просто у меня в голове слишком много мыслей, которым надо дать какой-то выход, а поделиться ими пока что не с кем.
А началось так: я был в библиотеке, когда услышал голос профессора:
— Экстренный старт! Команде занять места в полётных креслах!
На борту «Ласточки» команды не было. Все работы по подготовке полёта были окончены, мне оставалось только припаять несколько контактов, да в кают-компании, она же — центральный пост управления, играли дети, — профессор считал, что их надо приучать к обстановке будущего путешествия.
По этому поводу ему пришлось выдержать целую баталию. Миссис Мандер, мать двоих ребятишек, сказала примерно так:
— Как можно пускать детей к кораблю? А вдруг они что-нибудь сломают или, упаси боже, включат что-нибудь?
Но профессор был неумолим:
— Поскольку дети полетят с нами, они должны заранее привыкать к кораблю. Сломать они ничего не сломают. За этим проследит Март. А кнопки? Кнопки пусть нажимают — управление кораблём пока заблокировано.
В последние дни профессор часто устраивал такие проверки: автомат по радио подавал подготовительную команду к старту, а профессор проверял, кто и как выполняет. Во всяком случае, дети привыкли, услышав команду, занимать места в раскладных креслах. Им даже нравилось: они воспринимали всё это как игру. Мы все работали с большим напряжением, и поэтому я обрадовался возможности передохнуть минуту. Выключил паяльник и уселся в кресло перед автобибом — это хитрое устройство я собирал уже второй месяц.
Ремнями я пристёгиваться не стал и даже не лёг в кресло, а просто сел, несмотря на то, что профессор, если бы поймал меня на этом, прочитал бы мне длиннейшую нотацию.
Неожиданно на меня навалилась какая-то тяжесть, положила в кресло, сдавила грудь и живот — ни вздохнуть, ни охнуть. Руки и ноги налились свинцом, голову стянули обручи, в глазах поплыли разноцветные круги, и я потерял сознание.
Очнулся я с ощущением странной лёгкости во всём теле. Я лежал лицом вниз, уткнувшись носом в мягкую материю, которой были обшиты все стены корабля. В голове что-то звенело, тонко, по-комариному. Двигаться не хотелось. Потом пришла мысль: «Почему я лежу на стене? Наверное, «Ласточка» упала на бок».
Я приподнял голову, чтобы осмотреться, и сразу же необычное явление привлекло моё внимание: в воздухе неторопливо, нацелившись мне прямо в лицо своим острым жалом, плыла отвёртка. Самая обыкновенная отвёртка с длинным тонким стержнем. Никогда в жизни мне не приходилось сталкиваться с летающими отвёртками, так что я даже растерялся немного, а она неуклонно приближалась ко мне, намереваясь «клюнуть» в нос. Я резко выкинул руку вперёд, пытаясь поймать её…
В тот же момент всё вокруг завертелось колесом. Кресло вдруг оказалось у меня над головой, потом — далеко внизу, сбоку, снова над головой. Я вращался в воздухе и теперь уже не мог сказать, где верх и где низ: тяжести не было.
Да, сила тяжести исчезла. В воздухе плавали вещи, которым в обычных условиях полагалось бы спокойно лежать на своих местах: листы бумаги и карандаши, монтажные провода и шурупы, мой шарф следовал за электропаяльником.
Из обшивки в разных местах торчали ремённые петли. Я протянул руки в надежде уцепиться за какую-нибудь из них, но все они были за пределами досягаемости. Некоторое время я продолжал вращаться на месте.
«Так можно крутиться до бесконечности», — подумал я.
Мне даже стало страшно. Вдруг я вспомнил инструктаж, как вести себя в условиях невесомости. Мы изучали его на прошлой неделе. А профессор (дословно) сказал так:
— Чтобы сдвинуться с места, надо что-нибудь бросить в противоположную сторону. Это основывается на третьем законе Ньютона — действие равно противодействию.
Сунул руку в карман — ничего, заслуживающего внимания. Хотя стоп — зажигалка! Достал её и швырнул за спину, но, по неопытности, не так как нужно, потому что поступательного движения своему телу я не сообщил, и, если до этого я вращался только вокруг вертикальной оси своего тела, то теперь стал ещё кувыркаться через голову. К тому же проклятая зажигалка летала в разных направлениях, отталкиваясь от стен, и уже раза два пролетала мимо меня. Наконец, сам не знаю как, совершив в воздухе несколько умопомрачительных переворотов, я уцепился-таки за петлю.
Несколько минут провисел у стены неподвижно, собираясь с мыслями. Затем снова обратил внимание, что кресло у меня над головой. Не долго думая, повернул своё тело так, чтобы ноги были направлены к полу, и всё стало на свои места.
Перебирая руками петли, я почти опустился на пол. Мешанина в голове стала чуть-чуть проясняться.
Так как я не был уверен, что смогу вернуться к стене, если оторвусь от неё в погоне за зажигалкой, то некоторое время ещё обдумывал способ поимки её, как вдруг возникла совсем иная мысль:
«Дети! В корабле, кроме меня, были дети! Что с ними?»
По петлям добрался до двери. Хотел резко её толкнуть, но побоялся, что оторвусь от стены и не смогу выйти. Тогда я легонько надавил на неё плечом и прополз в образовавшуюся щель.
Коридор обшит не был, вместо петель в стенах металлические скобы. И здесь я услышал тишину. И в библиотеке была тишина, но там я не обращал на неё внимания.
На Земле никогда не бывает такой тишины. Всегда раздаются какие-то звуки. Здесь же была полная тишина. Так и хочется написать её с большой буквы: «Тишина».
«Неужели дети погибли? Почему их не слышно? Или они лежат без сознания?» — эти мысли не давали мне покоя всё время, пока я медленно продвигался вдоль коридора: я ещё боялся резких движений.
Первое, что я услышал, открывая дверь кают-компании (по-видимому, мягкая обшивка до сих пор не пропускала звуков), — взрывы хохота. Смеялись все — и маленький Джек, и Сабина, и Мария. Так же, как и я несколько минут назад, прямо посреди кают-компании в воздухе висел Мартин, стараясь достать до ближайшей петли. Несмотря на своё очень неприятное положение, он тоже хохотал во всё горло.
Остальные были прикреплены ремнями, Мартин же отцепился и теперь ничего не мог сделать.
Особенно заразительно смеялся Джек — заливисто и звонко. Он весь скорчился от смеха, глаза полузакрыты, маленькие кулачки размазывают слёзы по лицу. Глядя на него, невозможно было не рассмеяться, и я с удовольствием присоединил свой бас к их звонким голосам. Смеялся и радовался, что они не плачут, и мне не надо объяснять им всё и возиться с ними, чего я, кстати сказать, делать не умею.
Зацепившись ногою за петлю, я дотянулся рукой до Мартина и оттолкнул его в сторону ближайшего кресла:
— Держись за него!
В этом кресле лежал маленький Джек. Его голубые глазёнки с любопытством и интересом следили за нашими манипуляциями. И вдруг в тот момент, когда Мартин уже дотянулся до кресла, он с громким криком: «Я тоже хочу так!» выскользнул из ремней и взмыл вверх. Мартин ухватил его за туловище, они вместе понеслись к потолку, оттолкнулись от него и полетели к полу. Я испугался, что они ударятся, и оттолкнулся от двери с таким расчётом, чтобы оказаться между ними и полом. Они обрушились на меня, я ухватил Мартина за ногу, а Джек — меня за плечо, и мы все трое завертелись в воздухе, пока нас не донесло до стены, где мы, уцепившись за петли, смогли остановиться. Вся эта сцена сопровождалась раскатами хохота. Смеялись все — и зрители и участники.
Потом я оттолкнул Мартина от стенки, он довольно удачно доплыл до кресла и закрепился. Тогда я послал к нему Джека. Мартин поймал его в воздухе и водворил на место.
Теперь наступил мой черёд отталкиваться от стены, что я и сделал. Однако поплыл совсем не туда, куда хотел. Мартин поймал меня, когда я проплывал над ним. Наконец-то, перебираясь от кресла к креслу, я добрался до свободного и с удовольствием растянулся. Собственно, «растянулся» — не то слово, я повис над креслом, удерживаемый ремнями.
Теперь можно было разбираться, что случилось.
— Мартин, это не ты запустил «Ласточку»?
Я не зря спрашивал Мартина: профессор очень любил этого расторопного и способного парня, таскал его с собой по всему кораблю и много с ним занимался. Мне казалось, что старик собирался сделать из него космонавта.
— Нет, сэр, я не подходил к пульту.
— А может, кто-нибудь из вас?
— Мы тоже не подходили к этому… — Мария никак не могла найти нужное слово, — шкафчику, сэр. Сабина укладывала куклу в кресло, а Джек всё время был около меня.
— Но, чёрт возьми, надо же разобраться, где мы находимся? Март, как здесь открываются иллюминаторы?
— Кнопка жёлтая на пульте, справа от вас, сэр.
Я и не обратил внимания, что занял кресло командира корабля, не до того мне было. Справа и слева около кресла стояли маленькие пульты. На правом около жёлтой кнопки была надпись: «Обзор».
Иллюминаторы открылись бесшумно. В верхнем была чернота и звёзды, в правом боковом — огромный голубой шар.
— Внимание! — раздался откуда-то голос профессора, — всей команде отправиться в столовую на завтрак. Пища находится в шкафу № 1. Завтрак на человека: одна туба № 1, две тубы № 2, две тубы № 4.
«Значит профессор в корабле, — подумал я. — Тогда не страшно».
Сознание, что есть кто-то, кто может решать за нас, немедленно меня успокоило.
— Я хочу есть, — захныкал Джек.
Очень не хотелось покидать уютное кресло и снова заниматься эквилибристикой, но голод — не тётка, пришлось вставать. Я отцепился и перебрался к креслу Мартина:
— Март, ты двигайся сам. Это не трудно. Держись за петли и скобы. Ну, смелее, если что — я тебя поймаю.
Март сверкнул белками глаз, казавшимися голубыми на фоне тёмной кожи лица, и оставил своё кресло. Видимо, предыдущие уроки пошли на пользу, потому что он довольно мягко вспорхнул к потолку и поплыл вдоль него к выходу.
Следом за ним отцепился Джек и с громким криком: «Я сам!» пулей полетел к потолку, потом пробрался к выходу.
Лучше всех управилась Мария, она тихо оттолкнулась от кресла и медленно всплыла к потолку. Сабина сама боялась, пришлось мне отцеплять её и нести на своих плечах. Когда мы вплыли в столовую, профессора там не оказалось, чем я был очень огорчён.
Начали завтрак, не ожидая дополнительной команды. Туба № 1 содержала какую-то жидкую смесь, по вкусу похожую на овощной суп-пюре, туба № 2 — что-то мясное, паштет-не-паштет, но что-то вроде этого. Туба № 4 — ананасный сок.
Не обошлось без приключений: Джек надавил на тубу, не взяв конец в рот, жидкость вылетела из неё, свернулась в шар и поплыла в воздухе. Пришлось дать ему другую.
Удивительный это был завтрак, если посмотреть на нас со стороны! Представьте себе: посреди комнаты головой вниз висит здоровенный дядя (это я) и что-то сосёт из большого тюбика, рядом с ним, головой вверх, примостилась белокурая девчонка в белой кофточке и чёрной юбочке и тоже высасывает тюбик.
Несколько в стороне от них, держась рукой за стену и подогнув одну ногу под себя, почти опершись на спину, сидит-лежит ещё одна девочка постарше, черноволосая, в такой же одежде.
Мальчишка висит посреди комнаты, растопырив руки, а около шкафчика параллельно полу плавает подросток-негритёнок, засунув свою курчавую голову в шкафчик так, что её почти не видно, — ни дать, ни взять, корюшка, заплывающая в гнездо.
Видел я когда-то такой рисунок. Кажется, в учебнике зоологии.
Сразу же после завтрака, в том же порядке (Сабина у меня на плечах) мы двинулись в кают-компанию. Маленькому Джеку страшно понравилось, как путешествует Сабина, и он вцепился в Марта.
После завтрака дети быстро уснули, да и меня клонило ко сну. Голос профессора приободрил меня и успокоил. Раз профессор в корабле — ничего страшного не произошло, он сумеет посадить «Ласточку» на Землю. Почему-то я был уверен, что мы сядем, ведь с нами нет ни одного человека команды! Только почему он от нас прячется?
Джек во сне всхлипнул, позвал маму, и почти сразу после этого я уснул.
Разбудил голос профессора:
— Внимание! Внимание! «Ласточка» находится на круговой орбите на высоте 38802 километра над землёй. Период обращения — 24 часа 22 минуты. Начальная программа выполнена. Через четыре часа пятнадцать минут включаются основные двигатели. Всей команде пообедать и занять амортизационные камеры. Ускорение — пять «ж», оставаться в креслах — опасно для жизни. Обед — туба № 2, две тубы № 3, две тубы № 6. Камеры должны быть заняты за час до включения двигателей.
Сразу же после этих слов включился метроном, во всех помещениях корабля слышно было его мерное тиканье.
Я надеялся, что появится профессор. Но его всё не было и не было, а метроном торопил.
С обедом управились быстро.
Я медлил, всё ждал профессора, но времени оставалось мало.
«Будь что будет», — решил я, и мы отправились в отсек амортизационных камер. Каждая камера представляла собой ванну, герметически закрывающуюся специальной крышкой. Ванна заполнялась какой-то жидкостью, в которой человек должен был плавать в скафандре. Кабель в толстой оплётке и несколько трубочек соединяли скафандр со стенками камеры.
Первым уложили Джека. Мария раздела его, а я и Мартин засунули в скафандр. Сабина, Мартин и Мария в свои скафандры влезали сами. Я только подсоединял кабель и трубочки и закрывал крышки.
И тут я растерялся: всех я уложил, а как быть самому? Кто подсоединит мне кабель и трубки, закроет крышку? И где профессор? Хотя, может быть у него есть отдельное помещение, и там тоже есть камера? В ответ на мои мысли прозвучал голос:
— Внимание! До включения двигателей остаётся час. Командиру корабля проверить работу камер и занять свою.
Как проверять камеры, я не знал. Огляделся. Справа на стене находился большой пульт. На нём светились четыре зелёные лампочки. Они горели возле номеров камер, в которые я уложил детей. Многочисленные приборы показывали разные отсчёты. Над ними были надписи: «Пульс», «Дыхание», «Давление» и т. д. Может быть специалист сумел бы в них разобраться, но мне они ничего не говорили. Возле лампочки № 1 — надпись «Командир».
Я осмотрел все камеры. Камера № 1 отличалась от всех остальных. Во всяком случае, все трубки и кабель подсоединены к скафандру, ванна была пустой. С правой стороны, около того-места, где должна быть правая рука, маленький пульт с тремя кнопками «Включение камеры», «Связь с командой», «Разгерметизация».
Я ждал профессора. На всякий случай, поискал другую камеру, выполненную по типу командирской. Нет, не было второй такой камеры, в которую я мог бы влезть без посторонней помощи.
«Почему нет профессора? Зачем он от нас прячется?»
Единственно правильную мысль, что профессора в корабле нет, я упорно отгонял от себя.
— Внимание! На занятие камер остаётся пятнадцать минут!
«А вдруг профессор ранен и не может сам прийти в отсек?»
Холодный пот прошиб меня. Я бросился к выходу из отсека. Надо найти профессора, помочь ему! Дверь не открывалась. Я дёрнул ручку — всё напрасно, напирал плечом — безрезультатно. И тут только разглядел на дверях надпись: «Перед стартом закрывается автоматически при отсутствии людей в отсеках».
— Профессора на борту нет! — мысль, которую я до сих пор отгонял от себя, но которая всё время жила где-то в глубине, всплыла теперь как наиболее реальная.
— Внимание! На занятие камер остаётся пять минут! Дальнейшее промедление опасно для жизни!
Я влез в скафандр, улёгся в ванну. В рот взял кончик трубочки питания, запястья охватили датчики, прикреплённые к скафандру. Окинул ещё раз взглядом пульт: все четыре лампочки светились ровным зелёным светом. Откинулся на спину и нажал кнопку «Включение камеры». Открылся какой-то кран, жидкость стала заполнять камеру, одновременно крышка пришла в движение и опустилась на ванну. Я лежал в тёмном гробу.
— Внимание! — раздался в ушах голос профессора. — До включения двигателей остаётся пять минут.
Нажал кнопку «Связь с командой». Снова раздался голос профессора (позднее я убедился, что все автоматы на корабле говорят голосом профессора):
— Камера № 25 («Джек», — отметил я про себя) — электросон включён. Физиологическое состояние в норме.
Точно так же автомат доложил о камерах № 8 (Мартин) и № 16 (Мария), по-видимому, он докладывал в порядке заполнения камер. А потом неожиданно для меня:
— Камера № 1 — электросон включён, физиологическое состояние — в норме. Выход из камеры разрешается сразу после пробуждения.
Спал спокойно, без сновидений.
Проснувшись, какое-то время не мог понять, где я, и только ощутив на губах вкус какао, вспомнил всё.
— Внимание! Внимание! В камере № 25 человек не принимает пищи.
Лихорадочно вспоминаю, какая кнопка соответствует выключению камеры:
«Первая — включение, вторая — связь, третья!»
Крышка камеры поднялась, вылилась жидкость.
Вылезаю из скафандра.
«Что же случилось с Джеком?»
Подошёл к его камере и попытался открыть крышку руками, совсем забыл, что надо включить подъём крышки на пульте. Только теперь заметил, что невесомость исчезла.
Выключил все четыре камеры. Крышки поднялись. Подбежал к Джеку, вынул его из камеры, снял с него скафандр. Малыш спал, крепко стиснув зубами трубку подачи пищи. Пришлось его срочно разбудить и сбегать в столовую за тубой с соком. Пока бегал, проснулись и оделись остальные.
Пообедали в этот день тоже из туб, хотя в этом не было необходимости, так как невесомости уже не было. Правда, и сила тяжести была невелика. Гораздо меньше, чем на Земле, так что передвигаться приходилось осторожно.
Здесь я и потерял счёт времени, потому что не знаю, сколько мы пролежали в камерах.
В иллюминаторах уже не было голубоватого шара Земли. Либо он остался далеко позади, либо его просто не видно. Кругом была только иссиня-фиолетовая чернота, усыпанная яркими звёздами.
Только теперь у меня появилось время обдумать наше положение. Раньше я просто плыл по течению, вынуждаемый обстоятельствами или голосом профессора принимать то или иное решение.
Итак, «Ласточка» летит. Куда? Неизвестно. Какое-то время и я, и дети находимся в безопасности. А потом? Рано или поздно мы куда-нибудь прилетим. А может быть, мы будем летать десятки лет? Тоже возможный вариант. Есть ли на корабле запас продуктов? Должен быть. Профессор собирался вылететь с большим количеством людей, значит, пищи должно быть достаточно. Но ведь корабль стартовал раньше срока. Почему? На этот вопрос тоже нет ответа. Правда, профессор как-то говорил, что он предусматривает возможность отправить «Ласточку» с Земли в любое время.
Всё-таки надо решать, что нам делать. Я занимался только библиотекой, устройства корабля не знаю. Где-то должны быть чертежи и расчёты профессора. Я в них, наверняка, сразу не разберусь, я ведь не инженер и даже не техник. Значит, надо найти эти чертежи и расчёты и выучить основы точных наук, которые необходимы, чтобы разбираться. На это нужно много времени.
Да, утешительного мало. Слишком много неизвестных в этом уравнении, которое надо решить. А от правильности решения зависит жизнь всех пяти невольных пассажиров «Ласточки».
Итак, на борту космического корабля нас пятеро.
Я сам, Роберт Лоусон, двадцати четырёх лет. Без специального образования, профессия — монтаж электронного оборудования. Работал на заводе. Уволен. В Нью-Йорке познакомился с Паркинсом, тогда он тоже был безработным и отзывался на кличку «Профессор». Он получил наследство, не знаю, после кого, и истратил его на строительство «Ласточки», привлекая к работе только тех, кого знал лично. Я работал па монтаже библиотеки.
Второй пассажир — Мартин — я даже не знаю его фамилии, — двенадцатилетний нью-йоркский Гаврош, но поразительно способный. Негр, что не мешало профессору любить его за быстроту ума. И мне цвет его кожи не мешает. Среди нас он лучше всех знаком с кораблём.
Сабина и Джек — восьми и четырёх лет — дети профессора геологии Мандера, собиравшегося лететь на «Ласточке» со всей своей семьёй.
Мария — тринадцатилетняя девочка из индианского племени ланкадонов, шесть лет прожила в семье профессора Мандера на правах няньки. Подобрана им в джунглях около своих мёртвых родителей. За шесть лет научилась говорить по-английски, писать не умеет.
У меня не было детей, безработному и бродяге они ни к чему. Своих братьев и сестёр я тоже не помню, так сложилась моя жизнь. И теперь у меня голова идёт кругом, что я с ними буду делать? А если они заболеют? Почему-то это пугает меня больше всего.
Дети уже спят, пора и мне на боковую, сегодня пришлось писать долго, сразу за несколько дней. Потом я буду писать более регулярно, а то рука с непривычки устала. Завтра с утра будем делать осмотр и разберёмся, что у нас есть и на что мы можем рассчитывать.
Думаю, что с момента старта прошло пять дней. Я уже писал, что потерял счёт дням, пока лежал в камере. Сейчас отсчёт времени веду по чагам в кают-компании, двадцать четыре часа — сутки.
Осмотр начали с кают-компании. Чтобы ребятишки не скучали, распределил обязанности: Джек следит за тем, чтобы ни одна дверь не была пропущена, Сабине выделил блокнот и карандаш для записей. Я и Мартин производим осмотр корабля, Мария следит за самыми младшими членами экспедиции — Сабиной и Джеком.
Кают-компания расположена в носовой части «Ласточки». Передняя её часть отгорожена застеклённой перегородкой, за которой находятся приборы. В перегородке — дверь, запертая на замок. Чтобы открыть её, надо набрать на диске, укреплённом в двери, кодовое слово, которого мы не знаем.
По обеим сторонам перегородки расположены два иллюминатора, позволяющие осматривать пространство впереди и немного сбоку ракеты. Рядом с ними — экраны локаторов.
Большую площадь кают-компании занимали кресла, расставленные полукругом так, чтобы сидящим в них были видны и иллюминаторы, и приборы за перегородкой. Как и вся постоянная мебель на корабле, кресла эти намертво прикреплены к полу.
Кроме того, кресла можно было поворачивать вокруг оси, тогда они образовывали круг из шести кресел, а между ними поднимался из пола столик. Только кресло командира корабля не поворачивалось, потому что с двух сторон были установлены пульты управления.
В задней стене кают-компании — двери. Средняя ведёт в коридор, правая — в отдельную каюту, предназначенную для командира. Здесь мягкий диван, стенной шкаф, совершенно пустой, и запертый стол, к крышке которого наглухо прикреплена пишущая машинка. Каюту осматривали бегло, так как она казалась абсолютно пустой.
Левая дверь заперта. Так же, как в дверь перегородки, в неё был вделан диск для набора кодового слова.
После осмотра кают-компании вышли в коридор. Джек останавливался около каждой следующей двери и кричал:
— Вот ещё одна!
Следом за ним шёл Мартин и открывал дверь. Дальше шёл я, держа за руку Сабину, которая со страшно важным видом сжимала в руке блокнот и карандаш. Мария замыкала шествие.
В коридор выходят двери кают. По правой стороне — шесть, затем помещение библиотеки и кухня-столовая, по левой стороне — три каюты, помещение амортизационных камер и входная дверь, запертая на замок. На ней надпись: «Открывается только при выключенных двигателях».
Двигатели, очевидно, были включены, потому то мы всё время слышали непрерывный гул, настолько тихий, что очень скоро он стал привычным, и мы его перестали воспринимать.
Каждая каюта рассчитана на четырёх человек, в каждой — двухярусные полки с мягкими матрацами как в поезде, стол и два стенных шкафа. За маленькой дверью, в глубине каюты — душевая и туалет.
Библиотеку я знаю очень хорошо — ведь это детище моих рук, если выражаться «высоким стилем». В большой просторной каюте так же, как и в кают-компании, расставлены 36 кресел, тоже полукругом. Прямо против них в стену вделан большой экран. Кроме экрана, перед каждым креслом стоит пюпитр с маленьким экранчиком. Вдоль стен — «библиотечные» шкафы — автобибы. В них нет книг, они сверху донизу забиты кристаллами. На каждом таком кристалле записано какое-нибудь произведение.
В самом помещении библиотеки стоят далеко не все автобибы. Свободное пространство между жилыми каютами и наружной обшивкой также забито ими. Я хорошо это знаю, потому что сам их монтировал. Профессору пришлось затратить много сил, чтобы получить кристаллы или магнитные плёнки из различных научных учреждений. Кроме того, мы и сами делали записи.
Это был титанический труд, несмотря на то, что на кристаллозапись средней книги, так страниц на 300, уходило всего 10–15 минут. Книгу укладывали на смотровой столик авторидера. Фотоглаз в считанные секунды прочитывал страницу, информация поступала на внешние устройства электронной машины, которая перерабатывала её в свои коды и передавала процессору записи.
Автомат авторидера переворачивал страницу, и вот уже готов очередной кристалл. И всё равно на весь этот труд ушло около двух лет!
— Но зато нашей библиотеке может позавидовать даже Британский музей! — говорил профессор.
Каталог библиотеки помещался в особом шкафу.
Человеку, сидящему в кресле, достаточно набрать на диске, вделанном в правый поручень, шифр автобиба и произведения, чтобы на экране появилось изображение текста, если это была книга, или кадры видеозаписи.
Большой экран предназначался для коллективных просмотров, маленький — для индивидуального чтения. На маленький экран можно заказывать только книги, у него нет звуковой части, на нём появляется текст в виде страницы книги. «Переворот» страницы производится кнопкой в левом поручне.
После библиотеки осмотрели кухню-столовую. Отделкой она напоминала скорее лабораторию — сплошной никель и стекло. Здесь мы увидели электрическую плиту, которая включается простым выключателем, в шкафу рядом с ней — набор кастрюль, и простых, и с герметическими крышками и мешалками внутри — специально для условий невесомости.
Тут тоже стоит экранчик, такой же, как индивидуальные в библиотеке… Чтобы повар мог вызвать рецепт любого блюда из автобиба на экран и не бегать каждый раз в библиотеку.
Кроме того, здесь же стояли два холодильных шкафа, набитых тубами. Других продуктов мы на кухне не нашли.
Посреди кухни — длинный стол, наглухо привинченный к полу, и табуретки вокруг него.
В конце коридора была ещё одна дверь. Когда мы её открыли, то очутились в холодном помещении, уставленном стеллажами, на которых в проволочных ящиках хранились всевозможные консервы в банках. Даже на первый взгляд было видно, что этих запасов нам хватит на долгие годы.
— А рыбий жир здесь есть? — спросила Сабина.
— Ты любишь рыбий жир? Сейчас попробую найти.
— Я не люблю, но мама говорила, что он очень полезен для маленьких детей. — С этими словами она посмотрела на Джека, себя она явно не причисляла к маленьким детям.
— Не хочу рыбьего жира! — закричал Джек.
— Успокойся, Джек, — сказал ему Март, — здесь его нет. В космосе рыбий жир не пьют!
В конце склада вертикальная лесенка вела наверх к квадратному лючку, который не запирался.
Мы попали в длинный коридор, по обеим сторонам которого шли двери с различными надписями. Например: «Орудия труда. Ручной инструмент», «Медицина. Препараты», «Медицина. Инвентарь».
Несколько отсеков содержали лёгкие механизмы, начиная от двухколёсного садового трактора и кончая небольшой дождевальной установкой. Мы долго ломали головы, как доставать их оттуда, если «Ласточка» сядет на какой-нибудь планете, пока не решили отложить это «на потом». Мы уже многие вопросы откладывали «на потом», и Сабина записывала их в специальный «напотомный» блокнот.
Кроме того, здесь же находились два отсека с надписями: «Регенерация воды и воздуха», в которые попасть мы не смогли, потому что двери запирались шифрованными замками, да наверное, нам и не следовало заходить в эти помещения. И ещё были два отсека, набитые возможными швейными изделиями и просто материалом, а в одном даже электрические швейные машины.
Во всех помещениях потолок постепенно снижался от коридора к задней стенке. Это говорило о том, что мы находимся в верхней части цилиндра ракеты.
Больше осматривать в верхнем ярусе было нечего, и мы спустились в склад. Когда уже собирались выйти из склада, Джек неожиданно закричал:
— Дядя Роб! Дядя Роб! Вот ещё одна дверь!
И мы все увидели за стеллажами дверь с решёткой.
«Ну вот, — подумал я, — ещё одна дверь с секретным замком».
Но оказалось, что я ошибался. За дверью была лестница, ведущая куда-то вниз.
Мы снова очутились в коридоре, который был гораздо короче, чем в верхних ярусах. На обоих концах его были двери с надписью: «Входить до конца полёта опасно».
Из-за дверей доносился шум работающих двигателей.
По сторонам коридора размещались камеры, битком забитые семенами различных растений.
Судя по надписям над ящичками, здесь были собраны почти все растения Земли, начиная с обычной редиски и кончая саговой пальмой.
Вот уж никогда не думал, что человек использует столько растений. Мои познания в этой области вряд ли насчитывали больше двадцати-тридцати названий.
Остановившись перед ящиком с надписью «картофель», Сабина спросила у меня:
— Дядя Роб, а разве картошка не испортится, пока мы прилетим?
Я открыл ящик, ожидая увидеть обычные клубни картофеля, а увидел круглые шарики картофельных плодов.
— Не знаю, Сабина, что из этого получится. Наверное, нет.
Я заметил, с каким напряжением Мартин ожидает моего ответа на этот, казалось бы, такой простой вопрос, и понял, что он прекрасно видит всю сложность нашего положения.
Однако пора уже было думать об ужине, да и температура в этом ярусе не располагала к длительному пребыванию, тем более, что одеты мы были по-летнему.
Эту ночь мы провели в библиотеке. Спали в библиотечных креслах. С утра осваивали кухню, учились готовить.
Я говорю «день» и «ночь», а ведь на самом деле мы не различали дня и ночи. В кают-компании на приборной доске есть табло, на котором появляются красные цифры часов, минут и секунд. Через каждые двадцать четыре часа все цифры исчезают, и табло высвечивает шесть нолей — «000000» — значит, начался новый день.
Наш нехитрый быт постепенно налаживается. Разместились мы в двух каютах, в одной я и Мартин, в другой Мария, Сабина и Джек.
Я хотел забрать мальчика к нам, но он важно заявил:
— Не хочу с вами жить, я хочу с Марией и Сабиной.
— Но ведь ты же мужчина!
— Я ещё маленький мужчина, вот когда я стану большой, как Март, я перейду к вам.
Ну, это и неплохо. Мария возится с ними с утра и до вечера. Удивительно замкнутая девочка. За все десять дней я только два или три раза слышал её голос.
День начинается с умывания. Точнее, мы растираемся мокрыми полотенцами — экономим воду. Правда, я не очень уверен, что это необходимо, но всё-таки… Кто его знает, как там с системой регенерации?
Потом мы завтракаем. Пьём кофе со сгущённым молоком. Молока у нас много: по весьма скромным подсчётам, около двадцати тысяч банок.
После завтрака идём в библиотеку. Джек, Мария и Сабина с удовольствием смотрят всевозможные детские мультфильмы. Мне и Мартину тоже иногда это интересно, но чаще мы играем в шахматы или читаем. Потом обед, снова библиотека, ужин и сон.
Каждый день Джек задаёт нам новые загадки. Вчера был такой разговор:
— Дядя Роб, а чего Сабина врёт, что мы летим?
— Она не врёт, мы действительно летим.
— А почему же, когда мы с мамой летали в самолёте, был большой шум и качало, а тут ничего этого нет. Сабина врёт, мы просто стоим на месте.
Сегодня:
— Дядя Роб, а куда мы летим?
— Далеко, малыш, искать новую Землю.
— А зачем?
Хотел бы я сам знать: зачем? Но ему я сказал:
— Будем там жить. Построим домик в лесу и будем сажать огород. А ещё надо ходить в лес за дровами…
— А волки там будут?
Сегодня совершенно неожиданно Джек расплакался:
— Я хочу к маме! Где моя мама? — и размазывал кулачками слёзы по щекам.
Я взял его на колени и долго утешал. Он никак не мог успокоиться, пока я не сказал, что мама скоро догонит нас, а пока папой ему буду я. Он страшно обрадовался:
— Сабина! Сабина! Слышишь, теперь дядя Роб будет мой папа! Папа Роб! Папа Роб! — Он соскочил с моих колен и запрыгал вокруг моего кресла.
— Если он твой папа, то и мой тоже! — обрадовалась Сабина и тоже запрыгала вокруг меня, выкрикивая:
— Папа Роб! Папа Роб!
У меня даже слёзы на глазах выступили, такая волна нежности поднялась вдруг откуда-то из глубины и охватила меня.
Мартин улыбался, глядя на бурное веселье. Мария же, как всегда, была невозмутима.
Джек скоро устал бегать и прыгать, забрался ко мне на колени и снова заплакал:
— Чего ты, глупый? — спрашивал я, обнимая его маленькое тельце и неумело пытаясь приласкать его.
— Я хочу на солнышко, я хочу на травку, я хочу играть, — плакал Джек. — Папа Роб, давай окончим летать?
Что я мог ему сказать?
И вот сейчас, когда все уже спят, я думаю о том, что к нам исподволь подкрадывается самый страшный враг — скука.
Ребятишкам невозможно целыми днями смотреть и слушать эти сказки, да и мне уже становится скучновато. А что говорить о Марии? Ведь за её внешней невозмутимостью тоже скрываются человеческие чувства.
Кроме того, появилась одна мысль: мы живём в мире искусственной малой тяжести. На свои перемещения тратим гораздо меньше усилий, чем на Земле. Если так будет продолжаться, наши мускулы и внутренние органы быстро атрофируются, и если мы когда-либо куда-нибудь прилетим и сможем высадиться на поверхность планеты, то не сможем там и дня прожить: нормальная тяжесть нас убьёт.
Выход один: ежедневные физические упражнения. Но какой вид спорта избрать? Прыжки в высоту? Так мы давно уже побили бы все мировые рекорды… Если бы не мешал потолок! Тяжёлая атлетика? Да в наших условиях Джек запросто поднимет двухпудовую гирю, как яблоко!
Помню, в юности, когда я занимался плаванием, тренер заставлял нас тянуть резиновые жгуты для развития мышц. Надо поискать в медицинском инвентаре. Может быть там есть такие жгуты? И ещё одно. С завтрашнего дня начинаю заниматься с ними школьной премудростью. Хватит ребятишкам лодырничать и скучать.
Теперь наш день начинается с обшей зарядки. Мартин отыскал-таки в медицинском отсеке резиновые эспандеры, их прицепили к скобам в стенах коридора, и каждый, даже Джек, делает определённый комплекс упражнений.
Я на себе почувствовал их пользу — первые два-три дня у меня страшно болели мышцы во всём теле, даже душ не снимал боль. Кроме того, мы с Мартином крепко повозились и убрали тридцать амортизационных камер, оставили только шесть ближайших к пульту и освободили громадную площадь для игр.
Среди инвентаря нашли и мячи, и сетки, и даже комплект для настольного тенниса.
Всё время до завтрака — два часа — посвящено спортивным играм.
На Земле Джек, несмотря на то, что для своего возраста он довольно крупный мальчик, просто не смог бы играть в настольный теннис, он ведь чуть-чуть только носом достаёт до стола. Здесь же он, делая головокружительные прыжки, достаёт мяч и иногда выигрывает у Мартина (если тот поддаётся).
Девочки тоже играют в теннис, но их больше привлекает гимнастика с элементами акробатики (в нашей библиотеке обнаружилось руководство) и игры с верёвочкой, так называемой скакалкой.
После завтрака начинаются занятия. Книг у нас мало, зато нашлись большие запасы бумаги и письменных принадлежностей.
Джек ещё мал, поэтому он в часы занятий что-нибудь рисует и пытается писать буквы. Я же занимаюсь с Сабиной и Марией. Хотя Мария гораздо старше, уровень их знаний примерно одинаков, если иметь в виду, конечно, школьную программу, а не жизненный опыт, его-то у Марии, наверное, хватило бы на двух городских девочек её возраста. Однако я удивляюсь профессору Мандеру — он взял девочку в семью и не позаботился чему-нибудь научить её. А может быть он, несмотря на свои прогрессивные настроения, в душе считает «цветных» низшими людьми?
Потом я даю им «домашнее задание» и начинаю заниматься сам, помогаю Мартину, если это бывает необходимо.
Конечно, учитель на Земле в классе долго вталкивает ребятишкам в голову арифметику и другие вещи, а у нас нет времени: вдруг завтра (конечно, в переносном смысле — впереди по курсу нет ни одной звезды) нам придётся садиться на какую-то планету, а мы даже не знаем, как, к примеру, включить тормозные двигатели. Поэтому я начал сразу с алгебры, считая, что арифметика освоится сама, как частный случай. И занятия идут ускоренным темпом. Основной упор делается на решение задач.
После двух часов делается большой перерыв — два часа спортивных игр. После обеда — час отдыха и снова учёба. В нашей библиотеке нашлись записи лекций для школ и колледжей по математике и английскому языку, и мы с Мартом внимательно их штудируем. А ещё есть физика, химия, биология и уйма других предметов.
Не знаю, правильно ли я сделал, но я исключил из программы обучения географию и историю, считая, что они нам не понадобятся.
С лёгкой руки Джека меня все зовут «папа Роб», даже Март. Я всё больше и больше привязываюсь к этому смышлёному негритёнку.
Меня беспокоит только Мария. Правда, она стала разговорчивей. Тоненьким, срывающимся голоском отвечает свой урок. Видно, что она старается, но… То ли стесняется меня, то ли я со своим обучением сильно опоздал. Шутка ли, обучать почти взрослую девочку, которая никогда в жизни не училась. Математика, правда, даётся ей легче, чем английский язык.
Конечно, у Марии есть определённый запас знаний, но они все относятся к тому периоду её жизни, который прошёл в джунглях. На днях Сабина вдруг спросила девочку:
— Мария, а какой самый страшный зверь в джунглях?
Ответ был неожиданным даже для меня:
— Летучие крысы-кровососы. У нас одна женщина забыла хорошо укрыть ребёнка на ночь, так они высосали из него всю кровь!
Пришлось после этого включать общую лекцию о животном мире Южной Америки. Сабина никак не хотела поверить, что такие звери действительно существуют. И тут же задаёт вопрос Джек:
— Папа Роб! А там, куда мы летим, такие будут?
Кто его знает, какие там будут! Успокаиваю его:
— Нет, таких там не будет.
— А какие будут?
Вчера перед сном, раздеваясь, я обратил внимание на мой костюм. И рубашка, и брюки сильно потёрлись, кое где даже порвались. С утра осмотрел одежду ребятишек и пришёл в ужас: она была не в лучшем состоянии. Шутка ли, почти три месяца мы носим одну и (ту же одежду. Конечно, мы её стирали примерно раз в десять дней, так что грязнулями нас не назовёшь, но она просто износилась…
Поэтому вместо занятий мы отправились на верхний ярус, чтобы произвести ревизию в складе одежды.
Для себя и Мартина я выбрал два отличных комбинезона, удобных и лёгких. Попытался найти платье для Сабины, а потом решил, что ей тоже будет удобнее в комбинезоне, но все они были большие, и тогда я спросил у Марии, умеет ли она шить.
— Да, папа Роб, миссис Мандер научила меня, — впервые я услышал её нормальный голос. Как он отличался от того, который я привык слышать во время занятий.
Нагруженные швейной машинкой, разной материей и одеждой, мы спустились в жилой ярус. Одну из пустых кают превратили в «ателье мод», и Мария уселась за шитьё.
Наверное, она шила всю ночь, потому что утром она и Сабина оказались одетыми в одинаковые ярко-оранжевые комбинезоны.
Теперь Мария казалась совсем маленькой девочкой, она была чуть выше Сабины. Ланкадоны вообще малорослые, хотя кое-кто считает, что только из-за плохого питания, а тут ещё комбинезон сильно скрадывает рост.
Но зато нас ждал другой сюрприз. Сегодня Мария впервые взялась играть в теннис с Мартом. До сих пор она играла только с Сабиной или Джеком и играла слабо, а тут вдруг начала бить и справа, и слева, так что Март с трудом ушёл от поражения.
Видимо, её стеснительность, воспитанная годами жизни в зависимом положении, постепенно проходила. Она почувствовала себя равной среди равных, стала держаться свободнее. И с учёбой у неё пошло гораздо лучше. Она перегнала Сабину и занимается уже по специальной программе, которую я для неё составил.
Если считать, что мы вылетели с Земли 12 августа, то сегодня Новый год. Чтобы внести какое-то разнообразие в наше размеренное житьё, решили устроить праздник.
Был пир горой. Даже бисквит я ухитрился сделать, используя указания «поваренного кристалла». Только вместо яиц пришлось класть в тесто яичный порошок.
Даже цирк был, почти как настоящий. Лев ходил по канату (по спинкам кресел), крутил сальто в воздухе и прыгал в обруч, только обруч не горел, потому что, во-первых, нельзя допускать излишний расход кислорода, — кто его знает, что там за система регенерации, — а во-вторых, лев мог сильно обжечься. Как и полагается царю зверей, он иногда останавливался, поднимал голову и начинал громко рычать, тогда укротительница начинала щёлкать воображаемым бичом и приказывала: «Тубо, Цезарь!» — это мы подсмотрели в одном из фильмов про цирк. Лев — его изображал Март — успокаивался и продолжал программу.
А потом по арене поскакал конь, а на нём стояла наездница и тоже щёлкала бичом и выделывала всякие коленца. Вдруг она сорвалась со спины коня как раз в тот момент, когда посылала воздушный поцелуй, и, наверное, сильно бы ударилась, если бы верный «конь» не подхватил её на руки.
Коня тоже изображал Март, укротительницей свирепого льва и по совместительству наездницей выступала Сабина, которая под руководством Марии сшила себе специальный цирковой костюм.
А потом я взял банджо, и мы все пели.
Было очень весело.
Давно уже мы не заходили в кают-компанию, проводя всё время в спортивном отсеке и библиотеке. Правда, я время от времени захожу сюда, чтобы посмотреть в иллюминаторы и определить день по часам. Сегодня неожиданно встретил здесь Марию. Она стояла перед дверью с дисковым замком и сосредоточенно на неё смотрела.
Мы с Мартином несколько раз обсуждали вопрос о том, что именно скрыто за этой дверью. Он говорил, что профессор там работал, и мы оба были уверены, что там находятся его чертежи и расчёты. Мы даже пытались открыть дверь, набирая имя и фамилию профессора и порознь, и вместе — всё было бесполезно. Тогда решили пока не трогать её, а позже, когда немного разберёмся в науках, просто взломать её. Поэтому я очень удивился, увидев Марию, стоящею перед этой дверью:
— Мария, что ты хочешь? — спросил я. — Открыть эту дверь?
— Да, — ответила она, — я думаю… Я раза два видела как профессор открывал эту дверь. Он при этом напевал себе под нос: «Фью-фью, фью-фью-фью»… Не свистел, а… Как-то так: «Ю-ий… га-га-ия»…
— А ну-ка, повтори! — мне показалось в этих словах что-то очень знакомое, где-то я слышал это сочетание звуков!
— Ю-ий га-га-ин…
— Юрий Гагарин!
— Да, да! — радостно закивала Мария. Поистине профессор был самый настоящий «красный»!
— А ты знаешь, кто это Юрий Гагарин? Это… — Впрочем, я потом всё вам расскажу. Давай-ка попробуем, как подействует на замок это магическое имя.
О, подействовало оно прекрасно! Как только я набрал эти буквы, в двери что-то щёлкнуло, я потянул за ручку и она легко открылась. Это действительно был кабинет профессора. В каюте обычного размера стоял громадный письменный стол, на котором в специальных зажимах лежат чертежи и напечатанная на машинке рукопись с надписью: «Расчёты к «Ласточке»».
Кроме того, на полке, прикреплённой к стене, были книги. Часть их при взлёте выпала, и теперь они валялись в самых неожиданных местах.
Первым делом я схватил рукопись и стал листать. Должен признаться, что символы, написанные в ней, были для меня китайской грамотой. То есть, написано-то всё было по-английски, и буквы, и значки — всё это было мне знакомо, а прочесть я ничего не мог.
— Март, — закричал я на весь коридор, — Март, иди сюда!
Он не заставил себя ждать и примчался, за ним вприпрыжку неслись Сабина и Джек, страшно довольные, что можно сделать перерыв в занятиях.
С чертежами было немного легче, чем с расчётами, тут мы хоть кое-что поняли.
«Ласточка» представляла собой длинный цилиндр с закруглённым носом и кормой. По высоте она делилась на четыре яруса. Кроме того, что уже видели при осмотре корабля, мы узнали, что по торцам нижнего яруса там, где располагались склады семян, размещены машинные отделения, а в самом нижнем ярусе, который никак не сообщался с жилым, — ёмкости для хранения горючего и двигатели. Все остальные чертежи, так же как и расчёты, были нам непонятны.
Во всяком случае, мы все были рады. Я радовался тому, что появилась какая-то ясность, пусть минимальная, появилась цель: надо разобраться в расчёте. Мартин — тому, что за дверью не оказалось мёртвого профессора, чего он сильно опасался. Сабина и Джек радовались потому, что радовались все, а Мария просто ходила гоголем.
Таким образом, одна из задач «напотомного» блокнота разрешилась.
Сегодня неожиданность преподнёс нам Джек.
Он подвернул ногу во время игры и ушёл в библиотеку.
Пока мы играли, он решил посмотреть мультфильм. Почему-то думал, что мультфильму соответствует буква «М» на диске.
Когда он набрал код, мощные аккорды разнеслись по всему кораблю. Мы бросили игру и примчались в библиотеку. На экране огромный оркестр извлекал из своих инструментов музыку, да такую, какой я никогда не слыхал.
Раньше я не представлял себе, что музыка может быть такой красивой. До сих пор я, об остальных и говорить нечего, сталкивался только с джазом. Сам неплохо пел под банджо песенки, особенно хорошо мне удавалась «Кроха Мэри». И танцевал неплохо, не только твист, но и новомодный «Уа-уа». Конечно, я слышал, что есть «серьёзная» музыка, но не имел представления, что это такое. Мы с удовольствием прослушали всю вещь, а потом спросили у Джека, как она называется. Он не помнил.
Около часа набирали код, пока с экрана не полились торжественно-праздничные аккорды. Это был первый концерт для фортепиано с оркестром Чайковского. Играл Ван Клиберн. Мы решили каждый вечер слушать музыку.
Прошёл год полёта. Много это или мало? Не знаю. На Земле — немного. Для нас — огромное количество времени. Изо дня в день мы прожили этот год: занимались, играли, смотрели фильмы и слушали музыку.
Эти ребятишки действительно стали моей семьёй, я к ним сильно привязался и полюбил их. Если теперь что-нибудь случится с кем-нибудь из них, мне будет очень больно.
Раньше я боялся, что вся эта история кончится плохо. И теперь боюсь, но уже гораздо меньше. Чувствую, что Мартин (он обогнал меня в математике и скоро примется за астрономию) уже в недалёком будущем будет в состоянии разобраться в чертежах профессора…
Пока что нам ещё не известно, ни куда хотел лететь профессор, ни правильно ли мы летим, так как старт был преждевременным, а мы с Мартом уже знаем, что ошибка в одну десятитысячную градуса отклоняет звездолёт на сотни тысяч, если не на миллионы километров.
Чтобы развлечь детей, устроил праздник. Тот Новый год, который праздновали раньше, объявили недействительным и отпраздновали снова. Теперь у нас будет собственный Новый год — «ласточкин». Я всё время стараюсь устраивать такие праздники. Надо же как-то веселить ребятишек!
В основном мы празднуем дни рождения всех.
Началось это так. Сабина подошла ко мне и сказала:
— А знаете, папа Роб, если бы мы не улетели, то сейчас праздновали бы мой день рождения. Пришли бы гости, мои знакомые девочки, мама испекла бы пирог, а мне подарили бы новую куклу, потому что моя Катрин уже совсем-совсем никуда не годится.
— А какого числа твой день рождения?
— Двадцать первого декабря.
Это было за несколько дней до того, как мы праздновали Новый год. Мы тогда не отмечали день рождения Сабины, он уже был пропущен. Но все остальные дни рождения были отпразднованы, кроме именин Марта, которые тоже были пропущены.
Праздновали их в таком порядке.
Джек — сто шестьдесят девятый день полёта.
Я — двести сорок шестой день.
Мария — триста второй день полёта.
Кстати, Мария не знала, когда её день рождения, и я просто назначил ей день, чтобы между праздниками были примерно одинаковые расстояния во времени.
На следующий год полёта будем снова праздновать все эти дни, и ещё пропущенные, Сабинин — сто тридцатый день и Марта — шестьдесят восьмой.
Джек всё реже вспоминает маму. Только вот сегодня перед ужином стал дёргать меня за рукав:
— А вот, когда мой папа, тот, земной, уезжал далеко, он присылал письмо или звонил по телефону. Папа Роб, давай позвоним маме, пусть она скорее нас догоняет.
Милый малыш! Я не обнаружил в кают-компании ничего хотя бы отдалённо напоминающего радиостанцию, так что сообщить кому бы то ни было мы ничего не можем, да и вряд ли радиоволны дошли бы до Земли, если бы я её сейчас и обнаружил. По-моему, мы от неё очень далеко. Да и как отыскать её в этом безбрежном мире? И что это за звездолёт без средств связи?
После ужина мы с Мартином засиделись ещё в библиотеке, разбираясь с уравнениями профессора. Мы знали, что Мария сама справится с малышами. Некоторое время они ещё шумно играли в кают-компании, потом всё стихло.
Когда мы тоже отправились спать, в коридоре стояла тишина. Неожиданно из приоткрытой двери до нас донёсся приглушённый гортанный голос Марии. Мы остановились, прислушиваясь.
— И вот люди с огненными волосами решили срубить столб, на котором держится небо, чтобы солнцу некуда было подниматься. Они принялись долбить и строгать, работали целый день, так что подпорка стала совсем тонкой. Тогда они решили бросить работу, потому что очень устали. Отдохнули немного и вернулись к работе. Однако, пока они отдыхали, обтёсанная часть подпорки выросла снова, и столб сделался такой же толстый и крепкий, как был раньше. Они и сейчас его рубят, а он снова вырастает.
— Мария, а если они его срубят, тогда что?
— Старики говорят, что тогда будет конец света.
— А это что — конец света? — не унимался маленький Джек.
— Это когда всё время темно и не бывает утра, — ответила Мария.
— Как в иллюминаторе?
— Спи, глупый, — вмешалась Сабина.
— А за иллюминатором конец света? — добивался ответа Джек.
— Папа Роб говорит, что мы скоро прилетим к другому солнцу, — сказала Сабина.
— А там будет начало света?
— Вот глупый!
— Ну, если есть конец, должно быть начало?
Я тихонько посмеивался: железная у малыша логика! Как дорого дал бы я, чтобы знать, каким оно будет — наше «начало света»!
Сегодня мне стало известно, почему мы так неожиданно отправились в полёт.
В рабочем кабинете профессора я обнаружил кнопку, вделанную снизу в крышку стола. Поэтому мы её не заметили.
После недолгих раздумий я решил, что вряд ли здесь находится управление какими-либо механизмами, и нажал её.
С лёгким шелестом прямо над столом разошлась обшивка, открыв дверцу в стене, которая оказалась незапертой. За дверцей я увидел барабан, на котором были закреплены знакомые мне кристаллы.
Вечером, когда Мария и младшие уснули, я вложил один кристалл в считывающее устройство.
Всё, что говорилось в кабинете профессора в его доме у подножья Тахумулька (это гора, на которой была установлена «Ласточка» до взлёта), было записано на этом кристалле.
Я услышал и свой голос, и Мартина, и геолога Мандера, и его жены, и многих других, оставшихся далеко позади, тех, кого мы уже никогда не увидим и не услышим.
Но самой интересной оказалась последняя запись. По голосу я решил, что собеседником профессора был Селби, его старый товарищ по нью-йоркским трущобам. Начала разговора мы не слышали, видимо, он происходил в другом помещении. Вот хлопнула дверь, профессор сказал что-то неразборчивое, наверное, конец какой-то фразы.
— Вы меня не поняли, сэр, — произнёс голос, в котором я узнал голос Селби.
— Нет, нет! Я прекрасно вас понял, — с ударением на слове «вас» произнёс голос Паркинса, нашего профессора. — Да вы садитесь, Селби, садитесь, ведь даже с врагом надо говорить вежливо.
— Кто сказал, что я ваш враг? По-моему, я всегда был вашим лучшим другом… Вспомните то время, профессор, когда вас лишили кафедры: кто присоединился к вам? Селби… Кто вместе с вами оставил университет? Селби. Кто, наконец, делил с вами последний кусок хлеба в нью-йоркских ночлежках? Опять-таки Селби… Нет, я всегда был вашим искренним другом…
— В том-то и дело, что был… Мне часто казалось, что вы не искренни… Теперь я убеждён в этом. Почему это вдруг, перед самым стартом, вы захотели увидеть чертежи «Ласточки»? И эти разговоры, что надо оставить на Земле дубликат! Кому и зачем? И ваше намерение уехать завтра на несколько дней? Вы ведь не случайно связали вместе эти обстоятельства: желание увидеть чертежи «Ласточки» и ваш отъезд? Не так ли?
— Ну, не совсем так…
— Не юлите, Селби, это всегда у вас плохо получалось! Скажите прямо: вы летите со мной, вернее с нами, или хотите остаться?
— Как вам сказать…
— Вы уже сказали. Я всё понял. Чертежей вы не увидите. Так же, как свои уши… А теперь можете идти на все четыре стороны, я вас не держу более. Ну, что же вы не идёте? Я вас не задерживаю… Или позвонить, чтобы вам помогли выйти?.
— Назад! Ни с места! Или я выстрелю!
— О! Вы совсем иначе заговорили, Селби! Вот уж не ожидал от вас такой прыти! Стреляйте! Что же вы не стреляете?
— Мне нужны чертежи!
— Вам? Не думаю… Скорее всего кому-то другому, кто купил вас со всеми вашими потрохами… Так вот, ни вы, ни ваши хозяева, ни кто другой — ни один человек на Земле их получит этих чертежей! Это вам говорю я, профессор Паркинс! Эти чертежи были готовы много лет назад, когда у меня была кафедра… И тогда я не стал кривить душой, а теперь и подавно. А вашего пистолета я не боюсь…
— Зато есть кое-что другое, чего вы побоитесь!
— Например?
— Солдаты полковника Армаса! Стоит мне подать сигнал, и они будут здесь. Профессор Мандер уже в моих руках. А через полчаса — и все остальные. Все подходы к этой проклятой горе окружены, никому не вырваться! Посмотрю я, что вы запоёте, когда люди Армаса в вашем присутствии возьмутся за этого, черномазого, вашего любимца, или за эту симпатичную девчушку, дочь Мандера!
— Как? Вы хотите сказать?.. Они же дети!
— Ну и что, что дети? Тем более вы не позволите, чтобы по вашей вине они остались калеками на всю жизнь! А не вы, так Мандер, ваша правая рука, выложит всё, как на исповеди! Ну, что вы теперь скажете? Или позвоните, чтобы мне помогли выйти?
— Нет, звонить, я не буду…
— Вот видите, дорогой профессор, и вы уже иначе заговорили!
— Хорошо, а чем вы мне докажете, что всё то, что вы мне наговорили, — правда? Ну, про полковника Армаса и прочее?
— Очень просто! Подойдите вот к этому окну. Я сейчас взмахну платочком… Смотрите вон на тот пригорок. Видите человека, привязанного к дереву! Видите?
— Вижу.
— Это ваш друг, Мандер. А видите — вон там двинулись вперёд ещё человечки? Это солдаты Армаса.
— Армас не посмеет… Есть же международные правила…
— Армас чихал на всякие правила, хоть и международные, а права он берёт сам себе, лишь бы ему платили… А заплатили ему достаточно!
— Да, Селби, вы привели веские доводы… Я должен обдумать всё это.
— Думать нужно было раньше! Теперь уже надо решать!
— Хорошо! Но пятнадцать минут вы мне дадите?
— Только в моём присутствии.
— Пусть будет так. А вы можете сделать так, чтобы эти солдаты остались там, где они сейчас?
— А я получу чертежи?
— Получите. Сразу же, как только солдаты остановятся.
— Верю вам. Даю сигнал. Только вы сидите на месте!
Пауза.
— Селби, откройте вон тот шкаф… На верхней полке возьмите большую серую папку. Нашли? Так… А на второй снизу должен быть коньяк и рюмки… Есть? Тащите всё это сюда, мне надо подкрепиться на всякий случай.
— Где же чертежи?
— А вы прочитайте заглавие книжки.
— Так это же Годдард! 1935 год!
— Вас хорошо учили читать в школе, Селби! Это действительно Годдард, и эта книга действительно издана в 1935 году! И всё-таки, за небольшими исключениями, это чертежи «Ласточки»! Вы дурак, Селби, дело совсем не в чертежах! Мы изменили только двигатель, вернее, двигатели… Всё дело в топливе… Наливайте себе коньяк, он совсем не плох. Не думаю, чтобы вам когда-нибудь пришлось ещё пить такой… Так вот, стартовые двигатели работают за счёт реакции сгорания фтора в молекулярном кислороде, а маршевые — это уже мой секрет… Пейте коньяк, Селби! Вы знаете, за что вы пьёте?
— За мой успех!
— Нет, вы пьёте, да и я тоже, оба мы пьём на собственных поминках! Не правда ли остроумно — пить коньяк на собственных поминках?
— Какие поминки? Что вы городите, профессор?
— Обыкновенные поминки. Пока вы доставали коньяк, я нажал вот эту кнопку. Автоматика сработала, и через… Теперь уже через несколько минут «Ласточка» стартует… А весь этот дом и мы с вами сгорим в пламени стартовых двигателей. Куда же вы, Селби? Всё равно ведь от судьбы не убежать…
Пауза.
— Убежал… Как будто можно успеть… Ну, хватит о нём… Простите меня, бедные мои ребятишки! Как мне жаль вас, оторванных от привычного мира, от родных и близких, просто от мира взрослых. Вам трудно будет одним, но иначе я поступить не мог… Счастливого вам…
И тишина. Больше на кристалле записей не было…
Так вот почему «Ласточка» стартовала преждевременно! В последнюю минуту своей жизни профессор отправил её в полёт, нажав кнопку в своём доме у подножья Тахумулька, спасая и корабль, и нас, находящихся в нём, от страшного врага!..
Я проснулся рано. Взглянул со своей полки вниз. Март спал на спине, широко раскинув руки. Джек забился в угол, укутавшись в одеяло. Вот уже неделя, как он живёт с нами в «мужской» каюте.
Я решил, что он ещё спит, и уже хотел снова лечь, как вдруг он поднял голову и спросил:
— Папа Роб, что такое деньги?
— А зачем это тебе? — удивлённо спросил я.
— Я читаю книги и смотрю кино, там всё деньги и деньги, а я не знаю, что это такое.
— Деньги, это… — сказал я и запнулся. А правда, что такое деньги? Я никогда раньше не задавал себе такого вопроса. Что же я мог сказать ему?
— Знаешь, Джек, я скажу тебе позже.
— Сегодня?
— Нет, наверное. Через несколько дней. Мне надо самому разобраться, что это такое.
— Деньги. Это такая штука, — подал голос Мартин, — которой всегда не хватает. Сколько я помню, у нас в доме их никогда не было. Всегда мама говорила: «Опять денег нет». Или: «Подожди, сейчас нет денег».
— А почему у нас нет денег?
— Нам они ни к чему, — ответил я.
— Почему?
— Джек, я же сказал тебе: отвечу позже.
Вот уже две недели я ищу ответ на вопрос Джека. Провожу в библиотеке «вечера» и даже прихватываю часть «ночи». Ответ я нашёл там, где не ожидал, — у социалистов. Начинаю понимать не только, что такое деньги, но и что такое эксплуатация, и кризис, и почему бывает безработица и т. д. Раньше я думал, что если человек без работы — значит ему просто не повезло. Теперь же я знаю, что всё в мире подчиняется определённым законам. Теперь уже смогу ответить на вопрос Джека… когда он немножко подрастёт.
Праздновали день рождения Сабины.
Мы с Мартом сообразили манный пудинг с подливкой из ананасного сока. Мария обиделась, что ей не доверили приготовление этого блюда. Она постепенно оттаивает и из замкнутой, хмурой девочки, какой она была в начале полёта, для которой мы все были чужими, непонятными людьми, превращается в полноправного члена коллектива.
Зато она отыгралась во время преподнесения подарков. Потому, что я подарил Сабине куклу, найденную на складе, Мартин — бич, сплетённый из разноцветных проволочек (они всё ещё изображают на всех наших праздниках цирк, и надо признать, что в своих номерах достигли высокого мастерства), Джек — свой рисунок, а Мария… Мария подарила Сабине платье — точно такое они видели в каком-то фильме. Белое, воздушное платьице, с пышной юбкой, собранной такими гармошечками, кажется, на Земле такая штука называется не то плиссе, не то гофре или ещё как-то иначе.
Сабина была в восторге и прыгала до потолка, что в наших условиях не так уж трудно.
Потом был праздничный обед, мы пили вишнёвый сок и говорили, что это вино, а ведь эти дети не представляли себе, что такое вино. Да и я сам уже почти забыл вкус алкоголя и табака: на складах «Ласточки» их не было, а те несколько штук сигарет, что были у меня в кармане, кончились в первые же дни.
Сейчас я со смехом вспоминаю свои «муки», а тогда мне было не до смеха.
Профессор был прав, высоко оценивая способности Мартина! Я думал, что он так же, как и я, занимается началами анализа бесконечно малых, как вдруг оказалось, что он ушёл гораздо дальше меня и свободно оперирует такими понятиями, как «правило Лопиталя, теорема Ролля» и т. д.! И когда он успел? Я только приступил к высшей математике!
Ему же принадлежит честь раскрытия тайны нашего горючего. Он наконец-то разобрался в расчётах профессора. Оказывается, наши маршевые двигатели работают на молекулярном гелии! Только за счёт разрыва молекулы высвобождается огромное количество энергии, он мне называл цифры — около 200000 килокалорий на грамм вещества, а по скорости истечения газов наше горючее не уступает ядерному! Теперь понятно, как профессору удалось поднять такую махину — без малого 200 тонн.
Мартен определил скорость (тут я не совсем его понял) по смещению звёзд. Какие-то параллаксы замерял… Слаб я в этих вещах… Скорость наша 0,8 с. Март говорит, что это очень много. Может быть и так, может быть и не так — я должен ему верить.
Я придумал дело для Марии! Вернее, «придумал» — не то слово. Придумать можно дело такое, которое никому не нужно, только для того, чтобы человек был занят. Нет. Я нашёл! Тоже не то. Впрочем, какая разница, как сказать.
Я предложил ей разузнать, какие у нас есть семена, и что нужно растениям для нормального роста. Конечно, имеются в виду земные условия. Но я уверен, что рано или поздно мы куда-нибудь прилетим, и тогда у нас будет готовый агроном.
Мысли мои идут дальше. Я уже слишком стар (относительно, конечно), чтобы изучать что-либо заново, да и возни будет много со всякими устройствами. Мартин — прирождённый инженер. Честно говоря, когда я думаю о конце полёта, то только на него и надеюсь.
А из Марии выйдет прекрасный агроном и биолог — недаром большую часть своей жизни на Земле она прожила в лесу, ей близок мир природы.
Сабину же придётся приучать к медицине. Врач будет нам необходим. Уже сейчас я или Мартин стараемся незаметно подсунуть ей какой-либо рассказ про врача или больного, спрашиваем её, не помнит ли она, что такое аспирин, мол, нам надо составить препарат.
Джек? О нём думать рано, он ещё мал, склонности его пока не проявились. С ним решать будем позже.
Перечитал свою запись и удивился: впервые в моём дневнике появились надежды и планы на будущее.
Мартин давно обогнал меня в работе. У парня просто талант. Он уже свободно владеет категориями высшей математики и решает любые задачи по астрономии, а я всё ещё «плаваю» в двойных и тройных интегралах. Частенько приходится просить его разъяснить мне тот или иной раздел. Если бы он мог учиться в любом университете на Земле, из него вышел бы большой учёный.
А вообще, в последнее время я немного охладел к математике, меня больше занимают социальные науки. Всё своё библиотечное время я трачу на эти труды и ещё прихватываю по вечерам. Как жаль, что на Земле я не был знаком с коммунистами. Они теперь мне гораздо понятнее и ближе. Хотя, с другой стороны, на Земле, у меня просто не нашлось бы времени, чтобы изучить все эти книги, а, значит, они не были бы мне ближе и по… Фу ты, совсем запутался.
Этот день я запомню на всю жизнь — день рождения Марии.
Когда был готов праздничный обед, она вдруг вышла к нам не в обычном своём комбинезоне, а в прекрасном белом платье. И тут я заметил впервые, что это уже не ребёнок! Нет, передо мной была вполне сложившаяся девушка. До сих пор я думал, что она совсем девчонка. Теперь я понял, как я ошибался.
Впечатление было неотразимое. Даже Март, который всегда относился к ней как к товарищу, — как если бы она была мальчишкой, вдруг стал скованным и необычно почтительным. Сабина безудержно радовалась успеху старшей подруги. Теперь мне понятно, зачем они вдвоём уединялись.
Чёрные, как смоль, волосы Марии, аккуратно уложены вокруг головы, блестящие от волнения глаза, чуть приоткрытый рот, белоснежные зубы — всё говорило о том, что она очень довольна впечатлением, произведённым на нас.
Я даже поймал себя на том, что несколько раз обратился к ней как к незнакомой девушке, встреченной впервые…
Никак не идёт Мария у меня из головы.
Я стал интересоваться, чем она занимается в свои библиотечные часы, то есть я и раньше знал, что она делает, но сейчас стал уделять ей особое внимание.
Оказалось, что она, кроме собственных занятий по растениеводству, занимается вместе с Сабиной домашними делами — шитьём и приготовлением пищи, а также изучением биологии. Это их увлечение и обрадовало меня, и удивило.
Я спросил её, зачем она уделяет биологии столько времени. Сабина была не в счёт — она просто следует примеру старшей подруги.
— Когда мы прилетим, — ответила Мария, — я буду заниматься растениями, вы ведь сами поручили мне это, папа Роб.
Я сидел в библиотеке и читал «Капитал». Настолько увлёкся, что не слышал, как вошла Мария.
— Папа Роб, — сказала она. — Можно, я отвлеку вас на минутку?
— Да, пожалуйста.
— Папа Роб, я обидела вас чем-нибудь?
— Что за странный вопрос, — ответил я, — откуда ты это взяла?
— А почему вы не так со мной говорите, как раньше? Как-то сухо и казённо. Я в чём-нибудь провинилась?
Я резко повернулся к ней. Её широко раскрытые глаза смотрели прямо в мои. Я смотрел и смотрел в её глаза. В них были слёзы и скорбь, и… Я не знаю, что ещё в них было, но я забыл про всё на свете и никак не мог оторвать свой взгляд от этих широко раскрытых карих глаз. Я хотел ей сказать, что она совсем не та, что была раньше, что «гадкий утёнок» из старой Андерсеновой сказки превратился в ослепительно красивого лебедя… Но ничего этого я не сказал, а, напротив, нахмурил брови:
— Не придумывай глупостей! Я тебя люблю, как и раньше… — я не смог удержаться и добавил — даже ещё больше!
Я не понял, как это случилось, но ока вдруг оказалась в моих объятиях, губы наши слились…
Я счастлив, как никогда в жизни!
Отпраздновали Новый год.
Почти год не брался за дневник. Скоро будет четыре года нашего полёта. Жизнь течёт без изменений. До сих пор я очень боялся, что кто-нибудь из детей заболеет. Теперь этого уже не опасаюсь. По-видимому, мы не захватили с Земли болезнетворных бактерий, ведь «Ласточка» строилась в высокогорной местности, и, кроме того, мы ведём правильный, размеренный образ жизни. Нам не приходится опасаться сквозняков и изменений температуры, да и регулярные занятия спортом дают о себе знать.
Мартин полностью разобрался в расчётах профессора и попытался составить программу для электронной машины, управляющей кораблём. В машине, расположенной за стеклянной перегородкой, оказался блок просмотра программы. Когда Мартин ввёл в этот блок свою пробную программу изменения курса, машина голосом профессора сказала:
— Программа составлена правильно, но принята быть не может в связи с несоответствием внешним условиям.
Мы сейчас редко бываем в кают-компании. Всё время делим между спортивным залом, кухней-столовой, библиотекой и личными комнатами.
Но вот несколько дней назад Мартин сообщил, что мы находимся неподалёку от какой-то крупной звезды. Все бросились к иллюминаторам.
Я занял было командирское кресло и приготовился нажимать кнопки по команде Мартина, а потом, неожиданно для самого себя, поднялся и сказал:
— Нет, Март, ты это сделаешь лучше меня.
Мартин, ни слова не говоря, занял кресло, положил руки на пульт и начал действовать. На экране появились надписи и цифры.
Спектральный класс — F9
Масса — 1,05048MS
Светимость — 1,21072LS
Радиус — 1,04640RS
Эффективная температура поверхности — 5880°К
Плотность — 1,31 г/см3
Границы экосферы Д1 = 0,9490 ае
Д2 = 1,3644 ае
Все прочитали эти надписи, а потом дружно повернулись к Мартину, ожидая пояснений.
— Ну, вот, — сказал, он, эта звезда чуть-чуть больше и активнее нашего Солнца. У солнца спектральный класс — G2, а у этой — F9. Первые три цифры — масса, светимость и радиус — даны просто в отношении к Солнцу, об этом говорит вторая буква в размерности — S. Температура поверхности… — он тут же вызвал из автобиба данные по Солнцу. — Вот видите, у Солнца чуть поменьше — 5545°К. А что такое «экосфера»… Сейчас посмотрим… — и он начал набирать код.
— Экосфера — это область обитания! — закричала Сабина, успевшая набрать код раньше. — От греческого слова «экос» — обитель, дом!
— Да, — подтвердил Мартин. — Это означает, что та планета, которая подойдёт для жизни человека, должна быть не ближе к звезде, чем расстояние Д — один, и не дальше, чем — Д — два.
Я посмотрел на эти цифры. Они мне ничего не говорили.
— А что такое «ае»?
— Это «астрономическая единица» — расстояние от Солнца до Земли. Грубо можно считать её равной ста пятидесяти миллионам километров. Точнее — сто сорок девять и шесть десятых.
Я успокоился немного: звезда была ещё далеко. Относительно планет машина ничего сообщить не смогла, слишком большое расстояние отделяло нас от звезды, но исследование её поля тяготения, проведённое Мартом с помощью кибера, говорило о том, что планеты должны быть.
Но выяснилось другое обстоятельство.
— Мы должны начать торможение не позже, чем через семьдесят часов, — сказал Март после многочасовой работы с машиной, — иначе мы пройдём мимо звезды и снова уйдём в космос, и неизвестно, выйдем ли мы когда-нибудь к какой-либо другой.
— Хорошо, а если у неё нет подходящей планеты?
— По мнению многих учёных, труды которых я проштудировал, Солнечная система — вовсе не феномен во Вселенной, а скорее наоборот, феноменом должна быть звезда, не имеющая планет… Так что планета должна быть!
— Ну, а вдруг, чем чёрт не шутит? Мы сможем улететь дальше, к другим звёздам?
— Мы ничего не сможем сделать, — ответил Март, — горючего у нас хватит только на торможение, манёвр и посадку.
— Это страшный риск, — заметил я.
— Если продолжать полёт, то мы рискуем ещё больше, — ответил Март, — вероятность, что мы найдём ещё звезду с планетами, почти равна нулю. Мы состаримся и умрём в корабле, а звезды не будет. Запас продуктов тоже не бесконечен…
— А всё-таки, если нет планеты, что будем делать?
— Мы останемся на круговой орбите около звезды. Не всё ли равно, где находиться в космосе! Построим оранжерею — солнечной энергии звезды более чем достаточно. Если не будет естественной планеты — превратим «Ласточку» в искусственную!
Я хотел возразить Мартину, что при полёте у нас есть какая-то цель, но не успел, перебил Джек:
— А травка на планете будет?
— Может быть, а может и не быть, — ответил я.
— Хочу на травку, мне надоело в космосе, — заявил Джек.
— Мне тоже, — в один голос сказали Мария и Сабина.
Мне тоже надоел космос, но я ничего не сказал.
До самого последнего часа меня терзали сомнения, но всё-таки я решился. Лучше рискнуть один раз, чем медленно умирать и проклинать себя за то, что не использовал этот единственный шанс.
Те двое с половиной суток, которые оставались в нашем распоряжении до начала торможения, затратили на подготовку: собрали и закрепили все наши личные вещи, которых накопилось очень много, навели порядок на складах, осмотрели все крепления мебели, ящиков и т. д. Мартин проверил амортизационные камеры и нашёл, что они в порядке.
Так прошло шестьдесят пять часов из тех семидесяти, что были до начала торможения. В конце этого периода все собрались в кают-компании. Март занял командирское кресло.
— Ну, что? — обратился он к нам.
— Будь что будет. Давай!
Он тут же ввёл программу.
— Внимание! — раздался из динамика голос профессора. — До начала торможения остаётся пять часов, команде поесть и занять места в амортизационных камерах.
Мы уже почти успели забыть, как лежали в камерах в начале полёта. Особенно Джек.
— А что там делать? — спросил он.
— Спать будешь, — ответил я.
Камеры заняли без всяких осложнений. Командирскую занимал теперь Март. Наверное он навсегда останется самым молодым командиром космического корабля — ему только-только исполнилось шестнадцать лет!
Сон пришёл сразу.
Мы снова потеряли счёт времени — отсчёт на приборной доске начался с ноля, и даже Март не знает, как долго мы пробыли в камерах.
— Около десяти суток, — говорит Март.
Снова мы попали в невесомость, но теперь она нас уже не пугает. Во-первых, мы с ней знакомы, во-вторых, все стали старшие и опытней.
Ещё несколько дней мы двигались по прямой, но постепенно притяжение звёзды искривляло нашу траекторию, пока не замкнуло её в эллипс.
Первая планета попала в поле зрения приборов «Ласточки» почти сразу же.
Данные были неутешительны.
Размеры — 0,91 Земли, время обращения вокруг собственной оси — 6 суток 18 часов. Расстояние от звезды — 0,6 расстояния от Земли до Солнца, средняя температура поверхности — 70–80 °C, в составе атмосферы много углекислого газа, есть даже фтор.
— Эта планета нас не устраивает, — сказал Март, — прежде всего, она внутри нижнего предела экосферы.
Так как «Ласточка» на круговой орбите летела против движения планет, — кстати, манёвр довольно опасный, ибо он увеличивал вероятность столкновения с метеоритами, — следующую планету мы увидели через несколько дней.
Эта была немного лучше.
Размеры — 1,08, время обращения вокруг оси — 26 часов 18 минут, расстояние от звезды — 1,2, средняя температура — 15–20 °C, в атмосфере — азот, кислорода — 18 %, углекислого газа — около 0,08 %, инертные газы.
— Лучше не будет, — сказал Март.
— Будем высаживаться! — решили мы.
Ещё две планеты не порадовали нас. Обе были за пределами экосферы.
Почти два месяца мы пробыли на круговой орбите, пока не пришли к выводу, что искать больше нечего.
За это время планета ушла очень далеко от нас, потому что мы шли встречным курсом. Планета обращалась вокруг своей звезды примерно за четыреста дней, — мы не смогли точно определить все элементы орбиты сразу, и Март как раз занимался вычислениями, — мы же обходили звезду по орбите, расположенной внутри орбиты планеты, и нам на полный оборот необходимо около двухсот двадцати дней. Таким образом, при неизменной орбите мы должны были снова увидеть планету через три месяца.
Март подсчитал, что при изменении орбиты «Ласточки» таким образом, чтобы мы пересекли все орбиты ближе к звезде, мы сможем подойти к нашей планете через семьдесят дней. Причём звезда будет действовать своим притяжением в качестве тормоза, её притяжение будет гасить нашу скорость при встрече с планетой, что очень важно.
Мне, да и всем остальным тоже, кажется, что те четыре с небольшим года, которые мы провели в полёте, прошли скорее, чем эти злополучные семьдесят дней.
Как бы там ни было, а они позади.
Март выполнил манёвр сближения блестяще. На этот раз в камеры мы не ложились, все нормально выдержали перегрузки в креслах.
И вот мы примерно на высоте 16000 километров вращаемся над планетой. Два больших материка, много воды, правда, меньше, чем на Земле, — водой занято всего две пятых площади планеты. Окраска тоже не радует глаз — мало зелёных тонов.
— Папа Роб, — это, конечно, Джек, — а откуда мы узнаем, как она называется?
— У неё ещё нет имени, — ответил я, — для нас это «терра инкогнито» — неизвестная земля.
— Вот её и назвали, — сказал Март, — пусть она будет называться Терра.
Мы ещё неделю крутились вокруг Терры, выбирая место для посадки. Март хотел посадить «Ласточку» на материке, но я воспротивился.
— Для высадки нам нужен остров, чтобы мы хоть немного были оторваны от животного мира материка. Но остров не должен быть слишком удалён от материка, чтобы мы могли легко туда добраться. Он должен быть расположен в зоне умеренных субтропиков, чтобы не было холодов и чтобы не очень жарко. И размеры его не должны быть маленькими, иначе он нас не прокормит.
В конце концов мы нашли остров, более или менее удовлетворявший всем этим условиям.
— По местам! — скомандовал Март. — Пристегнуть ремни! Все готовы?
— Готовы!
— Внимание! Включаю!
Снова на грудь навалилась тяжесть. Руки, ноги не чувствуются, откуда-то из желудка поплыла тошнота, в глазах — разноцветные круги. Последнее, что я помню, — напряжённое лицо Марта, борющегося со слабостью.
Толчка я не почувствовал. Когда пришёл в себя, ощутил тяжесть во всём теле и удовлетворение — тяжёлый путь окочен.
Как-то ты нас встретишь, Терра?
В последнее время всё чаще и чаще это озеро, расположенное около места посадки, называют «озером Пасионарии». Может быть, это правильнее, но мне дорого его первое название и я в своих записках продолжаю, его называть так.
Это был на удивление благополучный полёт. За все четыре года ни один прибор не вышел из строя, во всяком случае, серьёзно. Экипажу ни разу не пришлось менять курс ввиду встречи с метеоритами. Никакие внешние опасности не угрожали «Пасионарии»…
И звезда оказалась на месте. И планетная система у неё имелась. И та планета, которую они искали, оказалась в пределах экосферы. Вообще, всё было настолько хорошо, что Дюма начал понемногу опасаться. Он ещё не знал, чего он боится, но где-то в подсознании сидела мысль, что на смену этому благополучию должно прийти какое-то несчастье. Правда, этими своими мыслями он ни с кем не делился. Не хотел показаться смешным и суеверным другим членам экипажа, хотя и был уверен, что многие из них разделяют его опасения.
Предварительный спектральный анализ геосферы, сделанный с довольно далёкого расстояния, показал полную пригодность планеты для жизни людей. Чувство удовлетворения разделяли все космонавты.
— Ну, капитан, — сказал ему Френк Хонани, встряхнув своими длиннейшими иссиня-чёрными волосами, — вы должны быть довольны нами, навигаторами. Мы привели вас точно к цели. Теперь только небольшое торможение — и мы на круговой орбите!
Дюма хотел ответить ему в том же тоне, но вместо этого совершенно неожиданно спросил:
— Слушайте, Френк, а почему это вы отпустили такие длинные волосы, что им все наши девушки завидуют? Не пора ли постричь их хоть немного?
Индеец гордо вскинул голову, глаза его сверкнули. Дюма даже показалось на минуту, что перед ним вовсе не хорошо знакомый навигатор, а вождь, в волосах которого торчит не одно орлиное перо.
— У моих предков, — медленно и раздельно произнёс Френк, — волосы обстригали только если он совершал преступление. Или какой-то неблаговидный поступок. Правда, я — современный индеец, цивилизованный. Не очень-то соблюдаю всякие древние обычаи. Но я решил про себя, что буду стричь волосы только тогда, когда мы благополучно приземлимся. Я сказал.
«Ага, — подумал про себя Дюма, — а ты тоже немного суеверен!», а вслух произнёс:
— Пусть будет по-вашему.
Индеец ещё раз гордо посмотрел вокруг: не вздумал ли кто-нибудь над смеяться. Но даже улыбки насмешливой не увидел. Все так или иначе разделяли его чувства. Каждый хотел, чтобы всё кончилось хорошо. Никто не верил в приметы и везение, но у каждого была своя маленькая тайна, которая придавала уверенность в его действиях, хотя вряд ли бы он посмел так открыто заявить о ней вслух.
Резкий звонок прервал эту сцену: корабельный мозг сообщал, что настало время начинать торможение. Дюма поудобнее уселся в кресле, окинул взглядом рубку: все ли готовы и нажал соответствующую кнопку. Новый сигнал сообщил ему, что мозг принял приказ и приступил к выполнению программы.
Торможение всегда вызывало самые неприятные ощущения у космонавтов, даже при очень небольших перегрузках. Относительно небольших, конечно. Организм человека, привыкшего за долгие годы пути к постоянной малой силе тяжести, болезненно реагировал на внезапный переход к ускорениям, соответствующим норме, не говоря уже о повышенных. Правда, тот манёвр, который сейчас совершала «Пасионария», не требовал больших перегрузок. Основное торможение, необходимое для выхода на околозвёздную орбиту, экипаж провёл в специальных камерах. Теперь же следовало только несколько снизить скорость для выхода на круговую орбиту около избранной планеты. Дюма представил себе, как «Пасионария» под наклоном к плоскости эклиптики спускается к этой планете. (С тем же успехом он мог применить глагол «поднимается», всё зависит только от мысленной точки, в которой расположить начало отсчёта). Вернее, к её орбите. Для него эта воображаемая линия в пространстве была ощутимой и зримой. Теперь «Пасионария» будет двигаться с планетой параллельным курсом, правда, с несколько меньшей скоростью, чем сама планета. Через несколько дней планета их догонит, и тогда — небольшой и лёгкий манёвр, и «Пасионария» — на круговой орбите.
Время, отведённое для торможения, подходило к концу, когда Дюма, боровшийся с неприятными ощущениями внутри себя, вдруг ощутил сильный толчок, рванувший его из кресла вперёд, и резкий звонок сообщил о неисправностях в каких-то отсеках корабля.
Космос нельзя отождествлять с вакуумом. И в межзвёздном пространстве перемещаются с громадными скоростями пылинки и осколки погибших или ещё не годившихся миров. Пространство же вблизи звёзд буквально кишит ими.
Как и все звездолёты этого класса, «Пасионария» была в достаточном количестве снабжена приборами предупреждения и средствами противометеоритной защиты. Однако случилось нечто неучтённое и непредвиденное при проектировании корабля. Уже гораздо позже, после возвращения на Землю, конструкторам и учёным пришлось много повозиться, чтобы исключить подобные случаи впредь.
Во-первых, пульт противометеоритной защиты с громадным экраном, воспроизводившим изображение «Пасионарии» и положение метеорита, расположили на передней стене рубки. Готовясь к торможению, Дюма, да и все остальные космонавты, повернули свои кресла спиной к движению с тем, чтобы ускорение передавалось на спинку кресла. Это значительно ослабляло те неприятные ощущения, которые вызывает торможение. Таким образом, пульт оказался за спиной капитана, и он не смог своевременно прореагировать на сигнал опасности.
Во-вторых, автоматическая система уничтожения метеоритов была настроена на осколки, летящие встречным курсом, или сбоку со скоростью, превышающей определённый предел относительно скорости корабля. Зона действия этой автоматической системы охватывала почти полную сферу, за исключением небольшого участка в задней, по направлению движения, части, где этой системы не было. Конструктора решили, что, если метеорит догоняет корабль, то разница в скорости корабля и метеорита должна быть не настолько велика, чтобы человек не успел прореагировать на сигнал. Кроме того, установка средств противометеоритной защиты в этой части корпуса вызывала определённые конструктивные трудности.
Вот так и получилось, что человек не среагировал на метеорит, догоняющий корабль, а автоматика на этот случай предусмотрена не была. При проектировании корабля просто не был учтён случай, что метеорит ударит в корабль во время торможения.
К счастью, почти сразу после удара метеорита торможение закончилось, и космонавты получили свободу действий. Дюма сразу же повернул своё кресло. Все неприятные ощущения немедленно забылись, вернее, отошли и притаились где-то в глубине организма. На пульте состояния корабля горели красные лампочки, сообщающие, что авария произошла в трёх отсеках верхнего яруса.
«Это уже хорошо, — подумал Дюма, — значит, никто не пострадал». В верхнем ярусе размещались склады инструмента и других нетяжелых вещей, необходимых для работы на планете.
Ожил динамик внутренней связи:
— Капитан! Докладывает Герман Шмидт. Три отсека разгерметизированы. Автоматика дверей сработала. Отсеки закрыты герметически. Принимаю решение: одеваем скафандры, заходим в соседний отсек, закрываем за собой дверь, разгерметизируем его и проходим в аварийный отсек. Прошу вашего согласия.
— Решение одобряю, — ответил Дюма. — Кто с вами?
— Ежи и Андрей. Они пошли вниз за скафандрами.
— Давайте, кузнецы. Как только попадёте в отсек, — доложите.
На «Пасионарии» оказалось три космонавта — Шмидт, Ковальский и Коваленко, фамилии которых основывались на корне «кузнец». Ещё на Земле они объявили себя братьями и всё время держались вместе. Так их все и звали: «бригада Кузнецов».
Стали поступать сообщения из других отсеков — везде всё было в порядке. Наконец снова отозвался Герман:
— Метериот был небольшой. Пробит борт и две переборки. Повреждения ерундовые. Пробоину задраим через час с небольшим. Потом возьмёмся за переборки.
— Что в этих отсеках? — спросил Дюма.
— В том, где пробит борт, — просто склад. В соседнем — спутник, в последнем — камера регенерации воздуха. При первом осмотре повреждений нет. Когда залатаем борт и впустим воздух, посмотрим внимательнее.
— Хорошо, действуйте.
Кузнецы не подвели. Заплатку на пробоину подвели сразу, после чего впустили в отсек немного воздуха. И хотя давление внутри отсека теперь достигло совсем незначительной величины, его оказалось достаточно, чтобы прижать заплатку к борту намертво.
— С такой заплаткой наша «Пасионария» пролетит ещё не один парсек, — докладывал Герман капитану.
— Это хорошо, — ответил Дюма, — но лучше её всё-таки заварить. Не можем же мы летать с незакреплённой заплаткой!
— Разве я говорил, что её не приваривать? — возмутился Герман. — Это только сейчас она давлением держится. Стоит нам войти в атмосферу, как она вылетит как пробка!
— Шеф, посылайте сварщика наружу, — продолжал он. — Если мы будем варить изнутри, пожжём всю защиту, а она нам ещё будет нужна.
— Вполне согласен, — ответил Дюма, — к выходу в космос готовится Лемма, на страховке — Мванза. Вы пока передохните немного. Как только они закончат — восстанавливайте защитный слой и внутреннюю оболочку.
— Вас понял. Посмотрим, как наш повар сварит металл, это ему не бифштексы!
Лемма, слышавший весь разговор, и не подумал обидеться на грубую шутку Германа. Да и Герман знал, что он не обидится, потому что другого такого виртуоза сварки на корабле не было.
Прошло не менее часа, пока Лемма добрался до пробоины и приготовил свои инструменты. И ещё примерно полчаса он заваривал отверстие. Всё это время команда кузнецов провела в скафандрах в отсеке «в горизонтальном положении». По образному выражению Германа они боялись впускать в отсек воздух, чтобы не испортить Лемме «всю музыку».
Впрочем, так они только говорили. За это время вся бригада кузнецов приготовила всё необходимое, чтобы закончить ремонт. В результате через четыре часа после аварии все восстановительные работы были закончены.
— Ну как, шеф, оправдали мы ваши надежды? — спросил Герман, появляясь в дверях рубки во главе своей бригады, уже снявшей скафандры.
— Молодцы, ребята! — ответил Дюма.
— Мы — кузнецы, и дух наш молод, — пропел Андрей.
— Что-то вы рано запели, — отрезвил их Дюма, — ещё неизвестно, чем всё это кончится. Мванза говорит, что когда этот чёртов метеорит сгорел в отсеке, спутник мог выйти из строя. Электроника — штука нежная. Боится всяких резких изменений температуры. Да и система регенерации — тоже.
— Поживём — увидим.
Опасения Дюма оправдались. Спутник действительно вышел из строя, и все электронщики в один голос утверждали, что отремонтировать его можно только в условиях нормальной силы тяжести.
— Ладно, — сказал Дюма, — отремонтируем сразу же после посадки.
— Всё равно ему нужно было, сделать ревизию, прежде чем запускать, — поддержал его Мванза. — Четыре года — срок долгий. Лично я очень бы удивился, если бы в нём ничего не сломалось.
Гораздо хуже оказалось положение с установкой регенерации воздуха. Три четверти элементов погибли безвозвратно. Ндоло с головой окунулся в расчёты.
Его длинные худые пальцы так и бегали по клавишам вводя в компьютер новые и новые данные. Наконец он оторвался от пульта.
— Как скоро мы сможем сесть?
— Суток через семь — восемь… — Френк занял его место и в свою очередь заиграл на клавишах. — Через… Сто четыре часа. Манёвр — минут… тринадцать с хвостиком. И на околопланетной орбите… — он повернулся к капитану с вопросом на лице.
— Мы планировали трое суток на орбите… — начал Дюма. — Надо разобраться с радиофоном. Посмотреть, нет ли светящихся пятен городов… Изучить магнитное поле, другие параметры… А что?
— К сожалению, трёх суток не получится, — отвечал Ндоло. — Даже если использовать до конца вес кислородные запасы и пустить на износ все оставшиеся элементы, воздуха нам хватит на пять — шесть суток. А ведь надо же оставить время на изучение воздуха планеты… Вдруг придётся ставить фильтры?
— Так… — протянул Дюма. — Предложения?
— После выхода на орбиту — один — два витка для выбора места посадки… И всё. Попутно послушаем радиофон, посмотрим и пятна…
— Видимо другого нам не дано. Значит так и сделаем.
Вот так, на тысяча пятьсот сорок восьмые сутки полёта по времени «Пасионарии», 27 марта 37 года Эры Объединённого Человечества по времени Земли «Пасионария» произвела посадку на поверхность неизвестной планеты. Первый этап Звёздной Экспедиции благополучно завершился.
Теперь, когда в иллюминаторы корабля был виден зелёный травяной ковёр, а чуть дальше — голубая поверхность воды, окаймлённого камышами озера, космонавты неожиданно потеряли всё своё терпение и выучку. Эти люди, которых ещё там, на Земле не могли вывести из себя никакие неожиданности, вдруг оказались бессильными перед самым простым чувством — ожиданием.
Если бы Дюма заранее не запретил кому бы то ни было мешать Ндоло, он, наверное, делал бы свои анализы гораздо дольше, потому что через каждые пять — десять минут к нему врывался бы кто-нибудь с не очень умным вопросом:
— Ну как?
Все эти пять или шесть часов люди слонялись по кораблю. Каждый стремился найти себе какую-нибудь работу, чтобы убить время, и каждый тут же убеждался, что нетерпение — выше его сил, а самая нужная, самая срочная работа просто валилась из рук. Понимая состояние космонавтов, Дюма не пытался вмешиваться и как-то занять экипаж. Сам он страдал больше всех.
В конце концов все собрались у дверей рубки, где заперся Ндоло со своими помощниками, ожидая конца анализа. Вот, наконец, двери распахнулись. Все глаза устремились в одну сторону. На всех лицах был написан один и тот же вопрос. Ндоло поднял руку, как бы требуя внимания, хотя в этом не было никакой необходимости:
— Друзья! Анализы превосходные! Человек может дышать воздухом этой планеты без всякой опасности для жизни.
Бурный восторг. Кто-то смеялся, кто-то плакал. Дюма подпрыгивал на месте. Выждав немного, пока все чуть успокоятся, Ндоло продолжал:
— И бактериологический анализ — не хуже! Эта планета — подлинная сестра Земли.
Дюма не выдержал:
— Открыть люк и всем — на десятиминутную прогулку.
Точно школьники, отсидевшие скучные уроки, толпа с шумом и хохотом высыпала из корабля. Даже вечно невозмутимый Френк Хонани упал на траву и гладил её, и целовал травинки, и шептал им какие-то ласковые слава. Об остальных и говорить не приходится.
С большим трудом Дюма сумел овладеть собой, а потом уже — и общим вниманием:
— Друзья! Братья! Люди!!! Мы прибыли! Мы прилетели! Мы снова топчем траву, снова дышим воздухом настоящим, с запахом цветов и земли! Мы снова видим Солнце! Пусть не наше, земное, пусть другое, но — настоящее, живое. Вот она — наша мечта! — хотел сказать ещё что-то, но в горле неожиданно застрял комок, который ни протолкнуть, ни проглотить он был не в силах. Бурные аплодисменты были ему ответом.
Постепенно все немного успокоились. Биологи кинулись рассматривать растения и насекомых, геологи — ковыряться в земле, Ндоло побежал к озеру взять на анализ воду. Бригада кузнецов ринулась за ним.
И на запах, и на цвет вода ничем не отличалась от земной. Ндоло решился… и попробовал на вкус… Кузнецы застыли около него немой скульптурной группой.
— Вода! — вскричал Ндоло — Настоящая вода!
Как они были — в полной одежде, кузнецы подхватили химика под руки и ринулись с берега в эти прозрачные тёплые волны…
Только поздним вечером собрались космонавты в кают-компании. Делились впечатлениями, рассматривали собранные растения и насекомых, кузнецы демонстрировали пойманную рыбу…
— Смотрите, трава-то, ну точно наша тимофеевка!
— А у меня клевер…
— Растительность земная, это точно, а вот насекомые — совсем другие…
— Да нет, растительность не совсем наша, у меня несколько новых растении, даже листики какие-то голубоватые…
— А рыба-то, совсем на нашу не похожа…
— А птиц нет…
— Да, птиц нет…
— Вот что, — сказал Дюма, — выводы делась ещё рано. Давай-ка все спать. Завтра с утра займёмся подготовкой. Дня через два начнём первые разведочные полёты, поездки…
— Назвать планету надо!
— Называть ещё тоже рано. Поживём, осмотримся, название придёт само. Радиофона мы, правда, не уловили… Пятен городов — не видели. Но мы ведь и сделали всего два витка… Планета по-видимому, аборигенного населения не имеет, но к неожиданностям надо быть готовым… Единственное, что мы можем уже назвать озеро. В нём сегодня весь день плескались наши «кузнецы». Пусть же оно и будет — Озером Кузнецов!
В социальном аспекте… общество Пендергастов… с плоско-пародийной точностью копировало обыкновения, существовавшие в условиях расцвета рабовладельческого Юга.
Сью была вне себя. Она мчалась по переходам Большого Дома, не замечая ничего вокруг. Она не замечала, что её шляпка сбилась куда-то на спину и держится только на одной ленточке. Волосы, её длинные льняные волосы, которые так аккуратно расчёсывали каждое утро, теперь растрепались и развеваются сзади нестройной волной. На платье оторвалась оборка и волочится по полу вслед за ней, а на левом рукаве вырвана «с мясом» пуговица.
Её худощавое, обычно очень бледное, лицо всё горело, тонкий нос ещё более заострился, а серо-голубые глаза слегка позеленели от злости и метали молнии.
Редкие в это время дня слуги, заслышав неистовое стаккато её каблучков, прижимались к стенам или скрывались в ближайшем боковом проходе, чтобы не оказаться на пути бури. Хотя Сью никогда не обижала слуг, долгие годы научили их своевременно уходить с пути белого человека…
Миссис Элоиза, «старая миссис», вместе со своей сестрой Оттилией и невесткой рассматривали кружева. Две девушки и старая Джейн подносили новые и новые образцы. Стулья, столики, кресла — всё было занято воротничками и оборочками, накидками и салфетками, и просто кружевами в рулонах.
Все три белые женщины целиком и полностью погрузились в сложное дело. Они так и этак комплектовали изделия различных видов, подбирая «подарки» ближним и дальним соседям. Белые платья негритянок сливались с кружевными волнами. Они беспрекословно выполняли все указания хозяек: снимали одно и вешали другое, разворачивали и сворачивали рулоны, откладывали и перекладывали…
Внезапно появившаяся в дверях, запыхавшаяся Сью так не соответствовала всей мирно-деловой атмосфере этой комнаты, что ошеломлённые женщины не могли вымолвить ни слова. Первой пришла в себя миссис Пендергаст-младшая:
— Господи, Сью! — воскликнула она, что с тобой случилось? И в каком ты виде?
— Бабушка! — обрела дар речи Сью и, не обращая внимания на слова матери, кинулась (прямо по кружевам!) к миссис Элоизе. — Бабушка, Сильвестр…
— Что такое сделал Сильвестр, Сью? — спросила миссис Элоиза, и в её голосе появилась та мягкость и размеренность, которая всегда приводила в ужас прислугу. Обе негритянки и мулатка застыли неподвижно там, где их застало вторжение Сью, стараясь не привлекать к себе внимания.
— Он… Он…
— Этот Сильвестр… — вмешалась в разговор мисс Оттилия, — он вчера опять забрал у меня девушку…
— Оттилия, не могу же я запретить ему брать у тебя девушек. И потом, этот разговор совсем не к месту, многозначительно указала сестре глазами на уткнувшуюся ей в колени Сью. — Так что же такое сделал Сильвестр? — спросила она внучку, поднимая её голову и приглаживая, насколько это было возможно, её волосы.
— Он ударил Тома по руке! И сломал ему палец!
— Но, дорогая… Хозяин вправе наказать негра, если находит нужным. Это завещано нам от Бога! И неужели ты никогда не видела, как наказывают негров?
— Да нет, бабушка! Это же — Том-скрипач! Он не сможет играть! А как же мой сюрприз? До дня рождения осталось только две недели…
— Вот ты о чём… — протянула бабушка.
В этот момент в комнате появился Сильвестр.
— Послушай, сестрёнка…
Но продолжить ему не дали. Все три женщины заговорили враз: Сью была любимой внучкой мистера Джошуа, и он, и миссис Элоиза баловали её бесконечно. Миссис Этельберта не могла спокойно смотреть на слёзы дочери, а мисс Оттилия просто терпеть не могла своего внучатого племянника. Обе негритянки и мулатка воспользовались случаем, чтобы ещё глубже забиться в угол. Наконец миссис Элоиза овладела положением:
— Перестаньте сейчас же и ведите себя прилично! — оборвала она словоизвержение невестки и сестры. — А ты перестань хныкать, — это к Сью, — посмотри на себя: глаза красные, волосы растрёпаны… Фу! Как некрасиво. И платье порвано… Сейчас же зови свою Мэри, и пусть она приведёт тебя в порядок! А вы, сэр, — это уже к Сильвестру, — немедленно извольте отвечать, с чего это вдруг вы вздумали ломать пальцы Тому-скрипачу? И что это за привычки: ломать пальцы? Теперь он не только играть, но и работать не сможет…
— Но, мам, он же мой конюх… А Голконда оказалась не чищена и не кормлена…
— Это потому, что я с утра забрала его с конюшни! Играть… — попыталась защитить негра Сью.
— Ты не права, — оборвала её бабушка, — негр должен выполнить свою работу. И нечего с самого утра играть на скрипках! Для этого можно найти другое время. Но и вы, сэр, должны были думать, прежде чем ломать пальцы негру…
— Да не ломал я. Я приказал вывести мне Голконду, а он кинулся её чистить! Не мог же я ждать? Я вбежал в конюшню и вытянул его раз кнутовищем… Откуда я знал, что он будет подставлять свои пальцы?
— Что может быть проще! — воскликнул Сильвестр. — Я сейчас как раз собрался к Этвудам — договорились с молодым Говардом проехаться в леса за болотом… У них есть такой скрипач… — он даже прищёлкнул пальцами. — Другого такого нет на всей Реке! Я думаю, что мне удастся выпросить его на две — три недели…
— А он правда лучше, чем наш Том? — спросила Сью.
— О! — протянула бабушка. — Я давно слышала о слепом скрипаче из Этвудхилла. Говорят, что на всей Реке нет лучшего!
Скрипача привезли только на третий день. Это был сравнительно молодой негр с очень живым и подвижным лицом. Видимо, в связи со своим недостатком, он не научился, как все прочие негры, надевать маску большого послушания. И именно благодаря выразительности этого лица, Сью очень скоро перестала замечать его пустые глазницы.
Сью немедленно приставила к нему маленького Томми, чтобы тот повсюду сопровождал его во всех переходах Большого Дома. Как всех негров мужского пола на всех плантациях, скрипача звали Джо — так удобнее было их хозяевам: раз негр — значит Джо, и не нужно затруднять себя запоминанием различных имён. Так же, как всех мулатов называли Томами. Иногда, чтобы отличить одного негра от другого, прибавляли родовое имя негра или профессиональный признак, как было удобнее. Этого негра звали Джо-скрипач или слепой Джо.
Он превзошёл все ожидания. Казалось, скрипка и он — неразделимы. С первых тактов уловив незатейливую мелодию, изображённую Сью с помощью старенького пианино, он тут же проигрывал её всю на память, не только повторяв все её вычурности и пассажи, которыми она старалась заменить недостаток мыслей и чувств, но и значительно украсив и обогатив мелодию собственными, довольно-таки виртуозными вариациями. Сью была в восторге! Ей потребовалось всего несколько дней, чтобы освоить аккомпанемент к этой «своей» новой мелодии. Уже на пятый день её «Торжественная кантата» зазвучала действительно торжественно. Все остальные члены оркестра старались вовсю: во-первых, все негры на плантации обожали «маленькую мисс», как называли Сью, а во-вторых, по настоянию «старой миссис» они все были освобождены на это время от работы, чтобы не получалось таких досадных недоразумений, как со скрипачом-конюхом.
Все они, старые негры, игравшие в оркестре в те времена, когда молодая мисс Этельберта только переступила порог Большего Дома в качестве жены молодого мистера Джошуа (а ведь с тех пор в Большой Реке утекло много воды — уже её младшей дочери исполнилось пятнадцать), имели достаточный опыт и технику для того, чтобы быстро освоить свои, не очень сложные, партии.
Маленький Томми, приставленный Сью к Джо-скрипачу, неожиданно проявил большую тягу к музыке. Сью невольно обратила внимание на его живые глаза, возбуждённо блестевшие в полумраке зала, где они занимались. И вот однажды, окончив репетицию и распустив оркестр, она подозвала Томми к пианино. Мальчик удивительно легко повторил за ней голосом все отдельные ноты и аккорды, которые она извлекала из инструмента.
— Посмотрите, Джо, — обратилась она к слепому скрипачу. — Посмотрите, Джо, как хорошо он чувствует музыку! Если им заняться всерьёз, из него должен получиться отличный скрипач!
Джо ничего не сказав, но на его лице отразилась столь сложная гамма чувств, что Сью невольно обратила на неё внимание.
— Как, Джо, вы не находите, что у него замечательный слух?
Джо опять ничего не ответил, но на его лице Сью прочла, что он недоволен этим её открытием.
— Джо, объясните, пожалуйста, мне своё молчание! — Сью начинала сердиться.
— Мисс Сью, — сказал негр, — мисс Сью, он слишком хорошо чувствует музыку…
— Джо, вы хотите сказать…
— Я хочу сказать, что лучше бы ему не иметь такого слуха!
— Но почему?
— Я не хочу, чтобы он, тоже стал несчастным… Как я.
— Но… Разве вы несчастны, Джо? — удивила: Сью. — Вы, который так хорошо играет? Вы, который чувствует музыку лучше, чем многие белые? А кроме того… — она замялась, подыскивая выражение, — при вашей…
— При моей слепоте? Да, при моей слепоте мне ничего, кроме этой скрипки, — он погладил рукой верхнюю деку, — не осталось? Я должен радоваться?
— А разве музыка не приносит вам радость, Джо?
— Приносит… Но глаза… Видеть мир, солнце, вот этого мальчика… — его рука опустилась на курчавую голову Томми.
— Но, Джо, вы же не можете вернуть себе глаза…
— Я могу сохранить их другому…
— Ничего не понимаю. При чём здесь музыка и глаза?
— Ну мне же вынули глаза…
— Как!? Вынули?
— Вот так просто вынули, чтобы лучше чувствовал музыку, — его рука всё ещё лежала на голове Томми, я вдруг Сью увидела, как его длинные пальцы шевельнулись и двинулись в направлении широко раскрытых глаз мальчика. Она хотела убежать, но ноги не двигались, и она застыла, прижавшись спиной к пианино.
— А ты, Томми, лучше забудь про музыку и никому никогда не говори об этом, — продолжал Джо.
— Джо, вы хотите сказать, что я… Что мы?..
— Да, мисс Сью, я не верю белым. Самым хорошим, самым добрым, ибо это мисс Арабела, дочь старого Этвуда, приказала вынуть мне глаза. А ей было тогда пятнадцать, как и вам… А я был вот такой, — и он указал на Томми.
Этой же ночью Сью увидела сон. Сначала она услышала музыку. Где-то далеко-далеко пела скрипка. Радостно и грустно одновременно Сью слушала, слушала, а потом вспорхнула и полетела. Она летела по длинной анфиладе комнат, отыскивая неизвестного скрипача, а скрипка слышалась всё ближе и ближе.
И вот она увидела его. Это был… Томми! Конечно же, Томми! Этот маленький мулат, попавший к ним на плантацию по обмену совсем крошечным! Сью не помнила с какой плантации. Да она особенно и не интересовалась. Каждый год негритянки рожали детей со светлой кожей, и каждый год их меняли на таких же на других плантациях. Сью никогда не задумывалась, для чего это делается. Так записано в законах и всё.
А Томми играл. Задумчивое, грустное адажио сменилось быстрым рондо, из-под смычка вылетали радостные вариации… Вдруг Сью увидела, что рядом с ней стоит какая-то женщина.
— Послушай, Сью, — сказала она, — как хорошо он играет! Какой у него острый слух.
— Да, — ответила Сью, — у него очень острый слух.
— А он будет ещё острее, если мальчика ослепить!
— Но ему же будет больно!
— Ерунда, — сказала женщина, — негры не чувствуют боли.
— «Так же говорила и бабушка», — подумала Сью. — «Может быть и правда он не чувствует боли?».
— А как он будет играть! — продолжала женщина.
— Лучше, чем Джо!
И она потянула Сью за руку к мальчику:
— Смотри, это так просто! Надо положить руки вот так и надавить пальцами… Ну, давай же!
— Как, я сама?
— Конечно, — ответила женщина, — только ты сама!
— Я не могу, — сказала Сью, — может быть, лучше пусть это сделает кто-нибудь из конюхов?
— Какая разница! Лучше ты всё-таки сделай это сама. Это надо сделать! У тебя будет свой, самый лучший на всей Реке скрипач!
И вдруг Сью увидела Джо. Он появился неизвестно откуда, закрыл собой Томми, и Сью с ужасом увидела его искажённое лицо:
— Заодно вырви и мне язык Сью! И глаза вырви! — и Сью увидела живые, любопытные глаза Томми в его, до того пустых, глазницах. — А как я буду играть! Ещё лучше! Ну, клади руки. Клади же! Как тебя учили?
И он приближал своё, искажённое болью и гневом лицо всё ближе и ближе к ней. Сью хотела оттолкнуть его руками, а руки не подчинились! Она хотела убежать, но не могла сделать ни шагу, пыталась позвать на помощь, а в горле застрял противный комок, и изо рта вырвалось какое-то мычание… Усилием воли она протолкнула этот комок, заставила себя закричать… И проснулась.
Свежий ночной воздух вливался в окно. Из сада доносилось пение ночных насекомых…
— Как хорошо, что это только сон! — подумала Сью.
— Вы играли сегодня ночью, Джо? — спросила Сью на следующий день. — Я, кажется, слышала вашу скрипку…
— Я играл, но очень тихо… Вы не могли слышать, мисс Сью, ведь людская далеко от господских комнат.
— Нет, я слышала! — упорствовала Сью.
Репетиция давно закончилась, и они втроём (Томми в углу) находились в зале.
— Кажется, что-то такое… — Сью взяла несколько аккордов, запомнившихся ей из мелодии сна.
— Нет, мисс Сью, немного не так. Я играл вот это…
— Пожалуйста, Джо, сыграйте мне.
Джо молча поднял скрипку. Медленные грустные аккорды наполнили комнату. Постепенно, по мере того, как Джо увлекался, они становились всё выразительнее и богаче. И вдруг Сью услышала в них безысходную боль. Боль и тоска кричали в каждой ноте, в каждом аккорде! Боль и тоска, и ненависть волной надвигались на неё, обвиняли в чём-то, требовали что-то от неё. Ей слышался звук плетей, ударявших обнажённое тело, и стон большого сильного мужчины, и сдерживаемый плач женщины.
Всё, что вошло в плоть и кровь белой девушки, дочери хозяина и будущей хозяйки, всё, чему её учили с самого раннего детства, всё, к чему она привыкла с пелёнок, запротестовало в ней, и она бросила свои руки на клавиши.
Мощный аккорд диссонансом ворвался в мелодию скрипки:
— Молчи, раб! — требовало пианино.
Но скрипка не поддалась, не послушалась! Скорбь и боль первоначальной мелодии сменились робким протестом. Пианино требовало послушания, а скрипка отвечала ему новым взрывом возмущения. И вот уже слабые аккорды пианино покрыты мощной волной:
— День Гнева настал! Берегитесь, хозяева!
Сью вдруг почувствовала в себе, где-то в сердце, в груди, в руках, даже в кончиках пальцев сумасшедшую радость, её тоже захватило это чувство, она забыла, что она — белая. Нет, она не забыла, что она белая, но она вдруг почувствовала себя чёрной! И аккорды скрипки и пианино слились в едином ликующем порыве!
Но вот Джо опустил смычок, и Сью бессильно бросила руки на колени. В её душе с новой силой вспыхнула борьба. Ей казалось, что все белые, которых она знала и не знала, все её братья, мать, отец, бабушка, многочисленные дяди и тёти сейчас ворвутся в эту комнату, чтобы разделаться с отступницей!
Сью подняла голову и увидела, что из пустых глазниц Джо одна за другой катятся крупные слёзы. И она почувствовала, что она должна, обязана немедленно вытереть эти слёзы и утешить этого бесконечно несчастного человека, который вдруг стал для неё таким дорогим и близким!
Она снова забыла, что она — белая девушка, хозяйка. Сью вскочила со своего стульчика, подбежала к Джо… Она сама плакала и не замечала этого. Дрожащими руками она вытирала ему слёзы, трепещущие губы лепетали что-то…
Левая рука Джо неуверенно поднялась в воздух и легла на её плечи. И тогда Сью вдруг поняла, что ей надо, со вздохом облегчения приникла к нему и прижалась щекой к его большой и сильной груди… Несколько минут они простояли абсолютно неподвижно.
Какой-то посторонний звук заставил её резко вырваться из объятий Джо и обернуться: в дверях стояла бабушка, старая миссис… Страх сковал сердце, и она потеряла сознание…
Несколько дней Сью дали поболеть.
Наконец, однажды утром в её спальне появилась бабушка. Темнокожая горничная, причёсывающая Сью, повинуясь требовательному жесту, беззвучно исчезла. Миссис Элоиза неторопливо подвинула себе стул так, чтобы солнце не падало ей в лицо, и уселась.
— Сью, дорогая, — начала она после минутного молчания, — мы с мистером Джошуа, — она всегда так называла своего мужа, — мы с мистером Джошуа решили, что пора тебе подарить своё «Евангелие».
Каждая белая девушка собственноручно переписывала «Евангелие». В тот день, когда ей исполнилось десять лет, ей преподносили книгу с чистыми листами. В день своей свадьбы она дарила своему мужу переписанное ею «Евангелие».
— Но, бабушка… Я ещё не хочу…
— Ты закончила переписывать святую книгу?
— Да. И заставки все нарисовала.
— Значит тебе уже пора.
— Но…
— Никаких «но». Кроме всего прочего, за тобой долг. Долг белой женщины. Смотри, в каждой белой семье есть дети, но, в основном, это мальчики. Господь Бог не даёт нам, белым матерям, девочек. У меня — трое сыновей и одна дочь. У твоей матери — тоже. Поэтому мы, белые, не можем допускать расточительства…
— А как же бабушка Оттилия?
— Оттилия была бы замужем… Но в детстве она упала с лошади… У неё не могло быть детей… Такова воля Господа!
Некоторое время они помолчали. Бабушка понимала, что Сью надо переварить услышанное.
— Бабушка, а как же…
— Что, «как же»?
Все события последних дней снова вспыхнули в памяти Сью:
— А как же Джо?
— Джо? — бабушка сделала вид, что удивлена, хотя давно уже ожидала этого вопроса. — Джо давно уже отвезли. Сколько же можно держать в доме чужую вещь?
— Бабушка! Он же не вещь!
— Да ты что, внучка? Ты думаешь, что говоришь? Не говоря уже о том, что по закону… Да ты ведь переписывала «Евангелие»! Ты помнишь, что за кара полагается белой женщине, если она позволит негру…
Сью молчала.
— Ну!
Кивок головой.
— Нет, ты скажи!
— Камни… — прошептала Сью.
— Вот, вот! В неё должны бросать камни до тех пор, пока её тело не скроется под ними, и камни не перестанут шевелиться. Ты этого хочешь? Отвечай!
— Нет…
— Громче!
— Нет, не хочу! — почти закричала Сью.
— А ты представь, что я расскажу мистеру Джошуа? Ты же знаешь своего деда? Для него закон — прежде всего…
Миссис Элоиза немного покривила душой перед внучкой: мистер Джошуа узнал всё из её уст в тот же день, когда свершилось преступление. Но мистер Джошуа и сам знал, когда настаивать на выполнении закона, а тогда — забыть о его существовании.
— Бабушка, миленькая, не надо… — Сью упала на колени около бабушки и, как когда-то в детстве, уткнулась лицом в её подол.
— Не бойся, глупая, не расскажу… — сказала бабушка, поглаживая её волосы.
— Ах, если бы я была чёрной! — еле слышно прошептала Сью.
— Вот уж глупость, так глупость! — протянула миссис Элоиза. — Уж большей я ещё не слышала! Да ты давно уже была бы любовницей какого-нибудь из братьев Этвудов, а то и всех вместе! И думать бы не думала о своём Джо! И уж, наверное, не один твой ребёнок оказался бы на другой плантации!
— Как это, бабушка?
— Ну, не буду я тебе объяснять, сама не маленькая! И вообще, мне уже надоел этот разговор… Приготовься, на днях мы поедем…
— Куда? — Сью подняла голову и посмотрела снизу вверх на миссис Элоизу.
— Поедем в гости к твоему жениху.
— А кто он?
— Ну вот, это тебе и надо было спрашивать с самого начала, а не заниматься разными глупостями. Мы с дедушкой долго думали… Мы с дедушкой хотим, чтобы ты была полной хозяйкой… Младших сыновей есть сколько угодно… Но ведь это совсем не интересно — всю жизнь в подчинении… А из старших не женатые только Говард Этвуд, мы его отвели сразу, и Питер — твой четвероюродный дядя, сын Роберта Пендергаста.
— Бабушка, но он же старый!
— Ему всего тридцать. Подумаешь — пятнадцать лет разницы! Это совсем немного! Больше будет тебя любить.
38 февраля 203 года эры Пендергастов на флагштоке Истпендергастхилла взвились два флага: флаг старших Пендергастов под флагом младшей ветви рода.
Сигнал отрепетировали на плантациях, расположенных справа и слева, затем далее… Буквально через час вся Река знала, что мистер Джошуа Пендергаст Одинадцатый собрался в гости к своим родственникам.
Все понимали в чём дело и стали готовить свои парадные одеяния в ожидании того момента, когда на флагштоке Вестпендергастхилла взовьётся флаг общего сбора, под которым повиснет голубой флаг, что будет означать приглашение на свадьбу.
У общественной формации, основанной потомками экипажа «Ласточки», были свои трудности, скорее биологического плана, которые не могли не сказаться на её социальных особенностях.
Вайлит проснулась как обычно — с первыми лучами. В раскрытое окно вливалась утренняя прохлада. Привычным движением сбросила одеяло и побежала умываться, делать зарядку и готовить завтрак. Словом, начинался обычный, ничем не примечательный день.
Как только за ней захлопнулась дверь, из ниши в стене над кроватью выскользнули две механические руки, собрали простыни и одеяло, встряхнули, сложили и убрали на место. Теперь из другой ниши выскочили похожие на больших мышей уборщики и кинулись собирать накопившуюся за ночь пыль. К приходу Вайлит всё было окончено: стандартная программа не предусматривала участия хозяйки в уборке.
Мурлыкая себе под нос весёлую песенку о тетрагоне, вздумавшем покататься на автомобиле, она уверенно набрала код записи намеченных на сегодня дел. Ничего необычного экран ей не сообщил: до конца месячного медицинского дежурства оставалось ещё три дня. На первую половину дня записана работа в поле с тетрагонами, на вторую — подготовка к передаче дежурства, в три часа — общепланетная лекция по детским болезням, запись которой уже две недели находится в памяти, на вечер — приглашение к соседям на семейное торжество.
Теперь Вайлит приступила к своим обязанностям дежурного врача. Данные утренних анализов уже поступили. Никаких резких отклонений от нормы ожидать не приходилось, срочного вызова не было. Только у одного маленького мальчика с другого конца посёлка наблюдалось отклонение, но система уже сама проверила, что он вчера ел, и пришла к выводу, что вмешательство врача не требуется. Несколько человек получили ограничения в пище…
— Безобразие, — ворчала Вайлит, — месяц прошёл и ни одного вызова! Так можно окончательно забыть всё, чему училась!
Оставались только домашние заботы: просмотреть меню на ужин и завтрак следующего дня, проверить есть ли в памяти интересная книжка — и можно выходить.
Тетрагоны уже ждали. Со всех концов просторного вольера неслись щёлкающие звуки проголодавшихся за ночь существ. Самые нетерпеливые и молодые плавали в воздухе под верхней сеткой взад и вперёд. Взрослые оставались на своих местах. Маленькие кишмя кишели около входа.
Вайлит вывела из гаража садовый трактор, посмотрела на табло у входа какие поля намечены на сегодня, и открыла дверь вольера. Маленькие немедленно выпорхнули и застыли неподвижной стайкой над трактором, старики неторопливо выплыли из вольера и устроились на прицепе. Несмотря на то, что она наблюдала эту картину очень часто — раз в неделю ей обязательно выпадала работа с ними, Вайлит каждый раз с интересом смотрела, как тетрагоны неторопливо устраивались на узких продольных досках, обшитых мягким материалом, свешивая по сторонам все четыре перепончатые лапы. Летательные бугры опали, Вайлит предусмотрительно держалась с наветреной стороны, — запах газа, обеспечивавшего тетрагонам возможность держаться в воздухе, никак нельзя было отнести к ароматам, — и в сотый раз удивилась тому, как быстро они поменяли свой цвет. Теперь они слились с материалом, покрывавшим доски.
Теперь и молодые спикировали на оставшиеся места. Эти устраивались не так степенно и неторопливо, как старики. Толкались, прищёлкивали, в одном месте даже вспыхнуло нечто вроде потасовки. Но стоило кому-то из вожаков сердито щёлкнуть — и всё успокоилось. Вайлит села на сиденье и повезла свой живой груз с поле.
За всю дорогу она ни разу не оглянулась: знала, что тетрагоны не двинутся с места, пока трактор не остановится. Несмотря на многолетнюю привычку, она недолюбливала этих представителей класса пресмыкающихся, их гладкая кожа вызывала у неё неприятное чувство.
«А ведь есть люди, которым они нравятся, — думала она, — Эстелла даже позволяет им ездить у неё на плече. И дома держит нескольких. Конечно, они ей очень помогают, но лично я предпочитаю хорошего робота!»
Как только трактор остановился у назначенного на сегодня поля, вся стая дружно взмыла вверх. Сразу же полностью наполнились летательные бугры, и тетрагоны стали похожи на многолапых зверей: четыре перепончатые лапы неторопливо разгребали воздух, а шесть бугров торчали вверх как дополнительные конечности. За те четыре дня, что тетрагоны работали на других полях, здесь уже накопилось достаточно насекомых. Прищёлкивая языком, чтобы они плыли за нею, Вайлит двинулась вдоль поля. Тетрагоны неторопливо подплывали к очередному растению, и их длинные языки слизывали и взрослых насекомых, и личинок, и яйца.
Эту картину Вайлит любила. Вот громадный жук, почуяв опасность, взлетел вверх, вслед ему метнулся полутораметровый язык, и жук навсегда скрылся в пасти прожорливого существа. Вот маленький, наверное двухнедельный, тетрагончик сосредоточенно извлекает своим ещё сравнительно коротким язычком личинку, забившуюся в пазуху листа…
Так, медленно передвигаясь, Вайлит и её стадо обошли всё поле и перед самым полуднем вернулись к трактору. Тетрагоны раздулись от съеденной пищи. Их бугры теперь торчали вертикально вверх: они стали тяжелее, и нужно было гораздо больше газа, чтобы держать в воздухе это объёмное тело. С лёгким шипеньем устраивались они в прицепе. Теперь уже не было ни толкотни, ни потасовок: сытые, они теряли половину подвижности, даже самые маленькие.
И в вольер они вплывали также неторопливо и степенно, укладывались на своих местах. Вайлит закрыла вольер, переключила табло указателя полей и удалилась; теперь до завтрашнего утра тетрагоны будут переваривать съеденное, и сдвинуть с места их не смогут никакие силы.
В доме Эстеллы Вайлит встретил многоголосый детский крик: семейное торжество оказалось днём рождения одного из многочисленных сыновей Эстеллы. На лужайке перед домом происходила охота на медведя. Сам виновник торжества и его сверстники, вооружившись палками, подступали к кустам, из которых доносилось страшное рычание: медведя изображал муж Эстеллы — Большой Билл. На Вайлит ни охотники, ни сам медведь не обратили никакого внимания.
Но вот со страшным рёвом медведь выскочил из кустов, охотники побросали свои палки и кинулись хватать медведя руками, чтобы связать его и отвести в зоопарк. В мгновенье ока всё смешалось в одну визжащую, смеющуюся и катающуюся по траве кучу.
Прислонившись к притолоке двери, Эстелла с улыбкой наблюдала за этой картиной. Вайлит остановилась около неё. Наконец вся куча распалась на отдельных, визжащих и плачущих от хохота ребятишек. У них уже не оставалось никаких сил бороться с медведем. Да и сам медведь, вытирая с лица крупные капли пота, хохотал довольным басом.
— Ещё! Ещё! — закричал кто-то из ребятишек. Его поддержали, но не очень дружно — все уже устали.
— Поиграйте пока сами в спокойные игры, — сказала Эстелла. — Билл! Ты мне нужен, иди помоги Медж.
Поздоровавшись с Вайлит, Билл скрылся в доме.
— Медж затеяла какой-то пирог и не хочет со мной советоваться, только с папой, — пожаловалась на дочь Эстелла.
— Пускай её, — ответила Вайлит. — Она и сама у тебя готовит неплохо. Да и Билл разбирается в этом.
— А я что! — с гордостью произнесла Эстелла. — Конечно, пусть старается. А как тебе эти? — она указала на детей, сидевших кружком на траве.
— Растут ребята, — неопределённо заметила Вайлит. — А как твоя малышка?
— У нас уже есть зубки! Мы уже умеем кусаться, — пропела Эстелла. — Пойдём, ей уже пора просыпаться.
В спальне Эстелла перепеленала младшую дочь.
— Ну, не правда ли: мы красавицы? Посмотри, тётя Вайлит, какие мы красавицы!
Из кухни высунулся Билл и позвал её: что-то они там с Медж не могли прийти к согласию и им требовался третейский судья. Эстелла сунула малышку Вайлит и скрылась в дверях.
Когда через несколько минут она снова появилась в спальне, Вайлит бережно покачивала на руках девочку, что-то ласково ей говорила, а та радостно гулькала ей в ответ. Эстелла подошла и обняла за плечи младшую подругу:
— Ну вот, я всегда говорила, что тебе пора уже и своих иметь. Ведь прелесть, правда же?
— Конечно, прелесть, — ответила Вайлит. — И своих мне пора иметь, знаю я всё это. Знаю! — почти закричала она. — Надоело мне всё это. Туда ни ступи, это не съешь, с тем не ходи, у него генетический код не тот! Ух, эта мне Система! И зачем её только выдумали?
— Но, Вайлит…
— Не надо! Не надо меня уговаривать! Я, как и все наши женщины, — врач, понимаю, зачем всё это… Умом понимаю… Понимаешь? Умом, а не сердцем…
Эстелла издала какой-то неопределённый звук: она не могла никак найти слова, чтобы успокоить подругу, и молча положила ей на плечо руку. Вайлит неожиданно расплакалась:
— Ты прости меня, это всё пройдет…
— Какая же ты глупая, — говорила Эстелла, нежно поглаживая её волосы и плечи. — Престо тебе действительно пора замуж…
— Конечно, пора, — согласилась Вайлит. — Только нет его… Того, единственного, которого сразу видишь, — это — мой!
— Ну жди-жди… Тебе специально с Земли пришлют принца…
— А может и пришлют… — сквозь слёзы улыбнулась Вайлит.
Последние несколько дней Вайлит не покидало хорошее настроение. Всё ладилось, любая работа получалась хорошо… И в то же время где-то в глубине души поселилось чувство, что обязательно должна случиться какая-то неприятность. Она ещё не знала, что именно должно случиться, это было что-то неясное, подсознательное, но оно вызывало внутреннее напряжение. В часы, занятые работой, это ощущение притуплялось, временами исчезало совсем, но стоило ей расслабиться и остаться одной, как оно вспыхивало с новой силой.
Вернувшись из гостей, Вайлит по привычке запросила Систему. Вызова не было, никто её не искал, никто не записал никаких вестей для неё. Наскоро переодевшись, она вызвала из памяти отложенную на вечер книжку и улеглась, предвкушая предстоящее наслаждение.
Неожиданный вызов прервал её на самом интересном месте. Буквы расплылись, и вместо текста книги на экране появилось такое знакомое лицо.
— Мама! — обрадованно воскликнула Вайлит.
— Я, дочка, — улыбнулась с экрана мать. — Я у вас в посёлке.
— Вот хорошо! И давно?
— Да уже несколько часов. Сейчас я к тебе приду.
— Конечно, мама! Я так тебе рада.
— Только я не одна. Я приду с подругами.
И она отключилась. Вайлит вскочила и принялась срочно вызывать Дом питания: надо, же было чем-нибудь угостить нежданных гостей. По-видимому, мать была где-то недалеко: Вайлит только-только успела приготовиться, когда дверь хлопнула и в комнату вошли четыре пожилые женщины.
Вайлит расцеловалась с матерью, приветствовала её подруг и пригласила их к столу. Они неторопливо расселись вокруг стола, попробовали того и другого, похвалили местный Дом питания, но всё это как бы по обязанности, чтобы не обидеть хозяйку. Чувствовалось, что пришли они не в гости.
Это внутреннее напряжение передалось и Вайлит. И вдруг она поняла, что именно этого она ожидала все эти дни, что это и есть та самая неприятность… Но она ещё старалась как-то оттянуть этот тяжёлый момент — начало разговора…
Мать первой отодвинула чашку.
— Вот что, дочка, мы пришли к тебе не просто в гости…
Вайлит молча кивнула.
— Пришла пора тебе подумать о выполнении своего долга…
— Но, мама…
— К сожалению, пора всяких «но» уже прошла. Мы, матери, пришли тебе сказать, что не можем допустить, чтобы ты оставалась пустоцветом. Пора подумать о детях…
Одна из женщин достала листок бумаги:
— Вот что выдала Система. Через месяц ты достигнешь эмоционального и физиологического максимума. Следующий такой период в твоей жизни наступит только через три-четыре года…
— Я и сама всё это знаю…
— Вот и хорошо, что знаешь. Значит понимаешь, что ты должна сделать…
— Понимать-то я понимаю…
— А если понимаешь, то почему ничего не предпринимаешь? Через месяц ты уже должна быть на острове…
— Я принесла список личных кодов, — вмешалась в разговор другая женщина. — Хочешь, сейчас покажу тебе всех? Их не так много — всего восемь человек…
— Ну что я могу сделать? — воскликнула Вайлит, — если ни один из них мне не нравится? Знаю я их всех, и коды у меня записаны, и разглядывала я их не один раз!.. Неужели нельзя без этого? Я стараюсь хорошо работать… И в поле, и как врач… Согласна на любую другую работу…
— Девочка, да разве же назначение женщины — только работа? Ты же сама знаешь, что тебя всегда есть кем заменить. Если бы все женщины рассуждали так, мы давно уже вымерли бы… Каждая из нас должна родить хотя бы троих, чтобы количество людей на планете не уменьшалось. В этом наше главное назначение…
— Мама, но я не хочу ни за одного из этих восьми… Ни одного из них я не могу представить моим мужем…
— Ну что ж… Это тоже бывает… Сразу же после острова ты с ним можешь расстаться… Если захочешь, конечно.
— Ой, как же мне не везёт! И почему это? Почему у других всё так хорошо? Вот у Эстеллы, например?
— К сожалению, далеко не всем так везёт, как твоей подруге… Большинство из нас прошли через это, девочка… Мы все тебя понимаем. Но и ты должна нас понять…
— Я понимаю… Ладно, не уговаривайте меня больше! Я исполню свой долг.
Мать что-то пыталась ещё ей сказать, но Вайлит уже ничего не хотела слушать. Она молча встала из-за стола и ушла в спальню. Женщины переглянулись и покинули её дом.
В спальне Вайлит бросилась на кровать. Слёзы и злость душили её. Потом она несколько успокоилась и стала вызывать на экран портреты восьмерых кандидатов.
— Пусть будет так, — сказала она про себя, — но сегодня я ничего решать не буду! Подумаю… Месяц у меня ещё есть!
В общественных формациях, стоящих на низких ступенях развитие, независимо от того, возникла ли она естественным путём или создана искусственно, всегда использовались предрассудки и суеверия… для подчинения эксплуатируемого большинства не только физически, по и морально.
Умиротворённые только что поглощённым обедом, отяжелевшие от выпитого вина и съеденной пищи, мужчины обеих ветвей рода удобно расположились в креслах, положив ноги на ближайшие столы, столики или стулья. Если бы не клубы пряного сигарного дыма, извергаемые то одним, то другим из лежащих, можно было бы подумать, что кабинет превратился в сонное царство.
Даже с первого, самого беглого взгляда, было видно, что в кабинете собрались родственники. За исключением молодого Теодора, известного своей излишней полнотой, все они, начиная с самого мистера Джошуа и кончая самым молодым — Ричардом, отличались высоким ростом и поджарой фигурой. Удлинённые лица, крупные носы и широко расставленные глаза подчёркивали семейное сходство.
— Ваш повар, дядюшка, превзошёл сегодня самого себя, — нарушил общее молчание молодой Теодор, выпуская клуб дыма, — бифштекс по-чикагски прожарен изумительно, как раз так, как надо.
— Тебе бы только поесть, — отозвался его отец, — ты у нас известный чревоугодник. Что касается меня, то мне гораздо больше понравился цыплёнок. Наш Джо никак не научится его вовремя снимать с решётки. Вечно он у него или чуть-чуть недожарен, или чуть-чуть пережарен.
— Зато никто на всей Реке не умеет так бесподобно готовить голландский соус с каперсами, как ваш Джо, — отозвался хозяин дома.
— А какой прекрасный салат из спаржевой фасоли вы нам сегодня преподнесли, — включился в разговор кто-то ещё, — положительно только из-за этого салата стоило ехать к вам!
— Да, дядюшка, — вмешался мистер Джошуа-младший, — сегодня вы нас угостили на славу!
— Ещё бы, — отозвался польщённый хозяин дома, мистер Роберт Пендергаст, — после прошлого вашего приезда, когда обед так не удался, бездельник получил пятьдесят плетей! Так что теперь-то уж он постарался!
— Вообще, такая мера всегда приносит нужные результаты. Лично я считаю, что время от времени, примерно раз в году, следует прописывать плети в виде профилактики…
— Ну, не говорите, — возразил мистер Джошуа-младший, — это уже не по-христиански. Нет, я не спорю, наказания необходимы… Но негр должен знать, за что его наказывают. Нельзя же так, как Герберт Этвуд.
— А что сделал молодой Этвуд? — спросил Ричард.
— Как? Вы не знаете? Говорят, он откусил пол-уха своему конюху, потому что лошадь была плохо вычищена!
— А тётя Оттилия, — вставил свою реплику Теодор, — спросила, а мыл ли конюх уши перед этим, или нет?!
Старшие заулыбались, молодые дружно засмеялись — пристрастие тёти Оттилии к чистоте было хорошо всем известно. Всё время молчавший мистер Джошуа Пендергаст-старший решил, что настало время и ему сказать своё слово:
— Вот это уже никуда не годится, мальчики… Это просто… Просто недостойно джентльмена. Ну, я ещё понимаю: в порыве гнева собственноручно отхлестать кнутом, ударить негра по лицу… Но ухо?!! Вы меня извините! Джентльмен должен быть выдержанным. Что толку кричать, ругаться? Эти толстокожие всё равно ничего не понимают. Вы должны спокойно, абсолютно ровным голосом сказать: «Сегодня вечером получишь двадцать пять плетей». Или десять… Как вы расцените тяжесть проступка. Главное же — не забыть, что вы назначили наказание. Господь Бог, вручая нам этих детей своих, повелел, чтобы мы заботились об их душах, а по сему каждый грех должен быть наказан…
— Дядюшка, вы ведь не на воскресной проповеди! — воскликнул Теодор.
— Кстати, о проповедях, — обратился к мистеру Пендергасту глава младшей ветви рода, — разве уж так необходимо мне лично читать каждую воскресную проповедь? Может быть можно это поручать и младшим?
— Не только можно, но и должно. Помнишь, как об этом говорит закон: «Надлежит главе дома или кому-либо из домочадцев его каждый седьмой день недели проповедовать малым сим Слово Господне. А также не утруждать их работой, кроме самой необходимой, и не назначать в этот день наказаний».
— Вот, вот… А какую работу считать самой необходимой? Вон, Эллингтоны заставляют и хлопок убирать в воскресенье…
— Ну не каждое же. Конечно, время от времени отдых давать им надо. А то они начинают совсем плохо работать, даже плети не всегда помогают. Вообще, надо беречь негров, уже сейчас прирост слишком мал. Раньше негритянка рожала пять — шесть ребятишек. А теперь в среднем получается два — три. А почему? Многие из нас стали забывать законы. Аллисоны отменили трёхмесячное освобождение негритянки от работ, у них почти нет детей. А без негров все наши плантации ничего не стоят. Вот твой прадед, Роберт, когда выделялся из рода, сколько получил негров?
— Что-то около ста пятидесяти. Ещё мой дед обижался на вас, что мало выделили…
— Зато мы помогали вам очень долго и пшеницей, и скотом.
— Конечно, помогали… Так ведь не за здорово живёшь? Теперь-то вы получаете с меня табаком! Я бы за этот табак теперь сколько всего получил бы…
— Только не негров. «Негр есть неотъемлемая часть плантации и не может быть обменён ни на какой другой продукт, а только на негра». Так гласит закон. Но мы отвлеклись. А сколько у тебя сейчас негров?
— Около пятисот.
— Вот видишь, а прапрадед наш, Джошуа Седьмой, когда выделял твоего прадеда, тоже имел всего пятьсот тридцать негров! А было это почти сто лет назад, а точнее — ровно сто один год!
— Да мне, собственно, больше и не надо. У меня ведь только табак и скот. А всё остальное я получаю в обмен на табак: и пшеницу, и рис, и хлопок… Вся Река курит мои сигары!
— Сигары действительно превосходные!
— Дядюшка, — включился в разговор Джошуа-младший, — а почему нет с нами Питера?
— Питер сейчас навещает нас редко. Он все на дальней усадьбе скотом занимается. С утра до ночи на коне. Я давно уже туда не мешаюсь. Наезжает сюда раза четыре в год: пригоняет скот, сыры привозит… Да вы сегодня пробовали его сыр…
— Так это его сыр? Изумительный! — восхитился Теодор. — Так и тает во рту!
— Наверное, уже пора его выделять, — сказал Роберт, — дальняя усадьба — вполне самостоятельное хозяйство.
— Чтобы его выделить, тебе потребуется согласие Совета Старейшин…
— Я думаю, что в этом не будет затруднений.
— Как сказать! Питер — холостяк, а закон запрещает холостяку владеть плантацией.
— Да ведь он может ещё жениться, ему ведь только тридцать? Вот только девушек у нас маловато… Раньше было больше… Но я думаю, за хозяина отдельной усадьбы любая семья отдаст девушку…
— Да, — протянул Джошуа-старший, — с девушками в наших семьях плохо… Всё больше мальчишки рождаются… Слушай, брат, давай нагрянем к твоему Питеру в гости, всей компанией. Завтра же!
— Завтра не получится — до него почти пятьдесят миль. Сегодня отправим негров. Они приготовят ночлег на полпути. А завтра тронемся и мы. Договорились?
— Конечно! — воскликнул Теодор. — Питер давно хвастался, что его повариха бесподобно, — и он поцеловал кончики пальцев, — готовит цыплёнка по-пиратски!
В этот же самый день, возможно даже, что и в это же время, в двухстах милях вниз по Реке происходил другой обед. Мэри Куам, господская повариха в усадьбе старых Пендергастов, угощала своего сына Джо, приехавшего с дальних пастбищ. Здесъ не подавался салат из спаржевой фасоли и, тем более, цыплёнок, жареный на решётке. Такие вкусные вещи даже в Истпендергастхилле, как называл свою резиденцию мистер Джошуа Пендергаст Одиннадцатый, или в «Гнезде старого Пендергаста», как называли его по всей Реке, готовились только по торжественным дням.
Выросший вдалеке от всевидящего ока хозяина и надсмотрщиков, двадцатилетний Джо Куам (с шести лет его отдали в подпаски) выглядел гораздо лучше, чем его сверстники, выросшие на плантации. Мэри и радовалась, глядя на своего Джо, и горевала одновременно.
Тысячи сомнений и тревог одолевали её: а вдруг старый хозяин решит, что такому здоровому негру надо работать на плантации, а не пасти скот? А там приходится гораздо тяжелее. Почти каждый вечер за конюшней наказывают кого-нибудь.
В этот же приезд сына она беспокоилась особенно — старый хозяин уехал со всей семьёй, на хозяйстве остался молодой Сильвестр, который, опьянев от внезапно доставшейся ему власти, уже третий день свирепствовал, раздавая наказания направо и налево.
— Ой, сынок, сынок, — говорила Мэри, подкладывая кусок получше, — ты бы пореже приезжал сюда. Неровен час, попадёшься на глаза старому хозяину, а он и переведёт тебя на плантации!
— Старого хозяина я не боюсь, — отвечал Джо, уписывая за обе щеки, — он дело знает. И знает, что у меня не пропал ещё ни один ягнёнок, а тем более телёнок. Он не станет меня менять на кого-то другого. А остальные пастухи уже старики, так что большая часть работы сваливается на меня.
— Да, — сказала Мэри, — они уже были стариками, когда тебя взяли в подпаски. Я всё боялась, что тебя съест эта зверюга, что живёт в болоте около вас. Джо, а ты хоть раз её видел? Говорят, страшная?
Джо чуть заметно усмехнулся:
— Видел раз. Страшная!
— Ты хоть не подходи близко к болоту!
— Хорошо, мама.
— И пореже приезжай. Пусть ездят старики, их никто не тронет.
— Мам, дорога дальняя, а они уже старые. Им тяжело. Да и что здесь страшного: приехал с утра, пока хозяин на плантации, и уехал побыстрее?! — и с этими словами он вышел из дому.
Джо немного покривил душой перед матерью. Причина его частых наездов на усадьбу была совсем не в том, что старикам стало тяжело ездить. Ещё год назад он и сам старался поменьше рисковать. Эту причину звали Мэри Токану, и она приходилась правнучкой одному из старых пастухов.
Пока мать на кухне господского дома кормила Джо, во дворе послышался конский топот и шум голосов. Это вернулся из ежедневного объезда плантации молодой мистер Сильвестр. Подбежавшая челядь увела коня, мистер Сильвестр поднялся наверх, и почти тотчас же прибежала маленькая Джейн с приказанием подавать.
Этим временем и воспользовался Джо Куам, чтобы увидеть даму своего сердца. Скрываясь за высоким цоколем от окон дома, он прошёл в противоположное крыло, где размещалась кружевная мастерская. Старая мисс Оттилия слыла прекрасной рукодельницей, и кружева, которые плели её девушки, славились по всей Реке. Не один плантатор отдавал за эти кружева элитного барана или племенного быка, чтобы его жена или дочь могли украсить свои наряды. И никому из этих дам и в голову не приходило, что вместе с кружевами они надевают на себя слёзы чёрных девушек, боль их исколотых пальцев и поротых спин, ибо старая мисс так же, как и её брат, не признавала собственноручной расправы.
Когда Джо заглянул в приоткрытую дверь, в помещении стоял невообразимый шум. Около тридцати или сорока девушек в возрасте от шести до двадцати лет, быстро расправившись со своим скудным обедом, громко болтали. Даже старая мулатка, приставленная наблюдать за ними, пользовалась этими минутами отсутствия хозяйки, чтобы немного передохнуть.
Среди девушек Джо увидал свою сестрёнку, он помахал ей рукой, а она — так как это было уже не в первый раз — тут же толкнула Мэри Токану, чтобы та вышла. Мэри очень обрадовалась Джону и тотчас выбежала в коридор, потом сама застеснялась своей радости, остановилась, потупив взор, и стала теребить кончиками пальцев свой передник.
— Здравствуй, Мэри! — проговорил Джо, голос которого внезапно охрип.
— Здравствуй, Джо! — еле слышно ответила Мэри и вдруг вся вспыхнула. — Джо, я же приготовила тебе подарок! Старая мисс рассказывала, как она вышивала платочек для своего жениха, и я… Я тоже… Вышила для тебя! Хочешь?
— Конечно, хочу, — ответил Джо, страшно обрадованный тем, что она считает его своим женихом.
— Слушай, Мэри, — сказал он, когда она вернулась и, очень смущаясь, вручила ему маленький лоскуточек белого материала, аккуратненько обшитый по краям, — может быть мне поговорить со старым хозяином, чтобы он выдал тебя за меня замуж?
— Молчи, Джо, — она своей ладошкой зажала ему рот, — ведь тогда меня отправят на плантацию: старая мисс не терпит замужних! Подожди немного, ладно? — Она бы и ещё его уговаривала, но в это время шум в комнате внезапно стих, что указывало на то, что короткий отдых кончился. — Ну иди же, а то Джейн будет меня ругать… А если она пожалуется…
— Погоди, минутку, — сказал Джо, — я сейчас уеду и буду стоять за садом. Знаешь, там, где старая слива? Приходи ко мне!
— Приду, — прошептала Мэри и упорхнула в комнату.
Джо, в свою очередь, кинулся к кухне. Быстро запряг своих лошадей, чтобы, не приведи Господи, мистер Сильвестр не застал его после обеда на усадьбе, и выехал со двора.
В мастерской всё было как обычно. Девушки, склонившись над пяльцами, продолжали свою работу. Старая Джейн молча наблюдала за ними. Вскоре вернулась и сама старая мисс и уселась на возвышении, строго поглядывая на своих подопечных. Она тоже принялась за работу. Однако очень скоро голова её склонилась над пяльцами, и нос стал издавать негромкое похрапывание. Девушки давно уже привыкли к этому, но ничем не выдавали себя и только ещё усерднее продолжали работу. Коклюшки быстро ходили в их ловких руках.
И только Мэри Токану еле-еле шевелила ими. Работа никак не шла на ум. Тысячи мыслей мелькали в этой склонённой над пяльцами курчавой головке. То ей представлялось, что Старый Хозяин, который, как она думала, ценит Джо, вдруг действительно пойдёт им навстречу и разрешит ей жить вместе с Джо при стаде.
— Вот было бы хорошо! — думала она. — Я бы готовила им всем еду, подумаешь, накормить Джо и трёх стариков! Вон Мэри Куам готовит на весь Большой Дом — и на господ, и на слуг!
То вдруг ей начинало казаться, что Старый Хозяин ни за что не разрешит ей жить там, а заставит работать на плантации и, хуже того, переведёт на плантацию и самого Джо.
— А он же не привык, чтобы над ним был надсмотрщик… Всё время ему будут доставаться плети! — и её охватила такая жалость к Джо, что она чуть не расплакалась. — Нет, нет, этого не может быть. Хозяин очень его любит, — уговаривала она сама себя.
Была и ещё причина для беспокойства. Издавна, как только негр просил у хозяина в жёны негритянку, её тут же забирали в Большой Дом, и там она жила некоторое время. Очень часто после этого первый её ребёнок рождался со светлой кожей, и его тут же отправляли на обмен на другую плантацию. Мэри очень не хотелось попадать в Большой Дом, но выхода из положения она не находила.
Неожиданно она обнаружила, что уже некоторое время ничего не делает. Мэри взяла себя в руки и заставила работать — ведь если бы она не выполнила свой сегодняшний урок, её бы заперли на ночь в мастерской и дали одну лучину. «А Джо будет ждать меня!» — и коклюшки быстро-быстро заходили в её проворных пальцах. Уже скоро старая мисс проснётся и начнёт ходить по рядам, проверяя работу. А там, смотришь, и конец дня, всех отправят ужинать и спать.
Однако сегодня всё сложилось совсем не так, как обычно. Внезапно дверь открылась, и в комнату неслышными шагами вошёл мистер Сильвестр. Девушки, особенно те, которые были постарше, ещё ниже склонились над пяльцами. Старая Джейн тихонько толкнула хозяйку. Мисс Оттилия открыла глаза, взглянула на комнату и увидела Сильвестра, кравшегося тихими шагами между рядами девушек.
— Не крадись, Сильвестр, не крадись, — ворчливо сказала она, — ты думал твоя тётка спит? Как бы не так. Я совсем не сплю и всё вижу. Зачем ты пришёл сюда?
— Так просто, тётушка, я зашёл вас навестить, — с этими словами он поднялся к тётке и опёрся рукой на спинку её кресла, повернувшись лицом к комнате и оглядывая девушек.
— Нет, правда, Сильвестр, — понизив голос, начала выговаривать ему мисс Оттилия, — зачем ты опять пришёл сюда? Сколько раз я просила тебя не приходить, ведь всегда кончается одним и тем же.
— Вы как всегда правы, тётушка, — отвечал ей Сильвестр, — я зашёл поглядеть на ваш цветник, — и он указал рукой на девушек.
— Как тебе не стыдно, Сильвестр, ты же только две недели назад взял у меня Джейн…
— А Джейн я завтра отдам Тому-кривому в жёны. А Том-большой просит у меня в жёны Мэри Токану… Где она у вас сидит?
— Вон там, в третьем ряду, видишь, склонилась над пяльцами?
— Это у которой длинный рулон?
— Да, нет, не та, правее… Увидел?
— Теперь увидел. Собственно, какая разница? Пришлите мне её завтра, тётушка.
Мисс Оттилия кивнула, хотя лицо её выражало недовольство.
Когда девушки гурьбой выходили из комнаты, старая Джейн сказала Мэри:
— Завтра можешь не приходить. Молодой Хозяин приказал тебе идти в Большой Дом, скоро ты выходишь замуж.
«Неужели Джо просил меня у Молодого Хозяина?» — подумала Мэри. — «Я же просила его подождать! Ну, теперь он долго будет ждать меня под старой сливой! Пусть знает, как не слушать меня!»
— Да ты, я вижу, нисколько не удивлена? — спросила Джейн. — Вот уж не думала, что тебе понравится Том-большой… И когда ты с ним сговорилась?
— Как Том-большой? — удивилась Мэри.
— Так ведь Том-большой просил тебя в жёны у мистера Сильвестра. А ты что, не знала?
Мэри только покачала головой. Наскоро поужинав, она раньше всех вышла, огляделась несколько раз и, убедившись, что её никто не видит, кинулась бегом через сад.
На много миль протянулись сады вдоль Реки. Перемежаясь с огородами, они составили своеобразный пояс вдоль всего правого берега. Левый, низменный берег заселён не был. Множество рукавов, проток и стариц Реки создали такую путаницу водных путей, болот и озёр, что только очень немногие из белых рисковали забираться туда.
Сад Пендергастов также занимал полосу вдоль Реки шириной около полумили. Джо Куам, назначая свидание своей милой, учёл, что в это время года в саду людей не должно быть: весенние работы уже окончились, а летние ещё не начинались. Как раз там, где росла старая слива, посаженная ещё дедом нынешнего Старого Хозяина, находилась чудесная ложбинка с очень сочной травой и к тому же полностью скрытая рядами кустов.
Солнце только ещё спускалось к горизонту. Джо распряг лошадей, привязал их на длинном поводе к дереву, чтобы они могли пастись, а сам улёгся на сено в повозке, приготовившись к длительному ожиданию.
Ничего удивительного нет в том, что мысли его текли в том же направлении, что и мысли Мэри: сначала он представил её поварихой в лагере пастухов, потом решил, что Старый Хозяин на это не пойдёт и отправит их обоих на плантацию. Конечно, это его страшило, но и на это он был в душе согласен, лишь бы Мэри была с ним. Потом он стал рассчитывать, как скоро всё это может быть:
«Старый Хозяин будет ездить неделю, пусть десять дней. Потом Мэри заберут в Большой Дом. Надо бы разузнать у матери, как сделать, чтобы её там не очень долго держали».
Мысль о матери привела к воспоминаниям о последнем разговоре с ней. Джо усмехнулся и промолвил вслух:
— Зверюга!
Знала бы мать, как близко подходит он к пьевру, её, наверное, удар бы хватил от страха. Джо не знал, откуда пошло это название — пьевр. Он слышал, что белые называли его так. Это воспоминание вернуло его в самое раннее детство. Вот его, шестилетнего малыша, везут к пастухам, потому что Джо Токану, отец нынешнего старого Джо Токану, прадеда Мэри, стал совсем стар.
«А наш Джо тоже уже стар, — подумал он, — скоро и нам надо просить малыша». — И снова вернулся к воспоминаниям. Старики возятся с ним, растрачивая на него всю нежность пожилых мужчин, оторванных от семей. Его поят коровьим и овечьим молоком, рассказывают разные сказки и истории, сохранённые прошлыми поколениями. Вот его учат петь древнюю песню. Он тогда ещё не знал назначения этой песни, и ему хотелось петь её во весь голос, а они запрещали.
И вот, наконец, тот день, когда он впервые увидел пьевра. С вечера самый молодой из стариков исчез куда-то (теперь-то он знает куда) и появился под утро с мешком, в котором кто-то шевелился и повизгивал.
В то утро стада не выгоняли на пастбище, а задали и коровам, и овцам травы, накошенной с вечера. Все три старика и Джо отправились к болоту, оно было совсем недалеко от их лагеря. Старики торжественно, не торопясь разделись сами и раздели его, все умылись чистой родниковой водой и натёрли тело пахучей травой. Потом все четверо остановились перед небольшим бугорком, поросшим мелкой травкой и вдавившимся в серую грязь болота.
— Ничего не бойся, — сказал самый старый, — мы с тобой!
— И не гляди, — сказал самый молодой, — а теперь — пой!
И он запел. Во весь голос. Его звонкий мальчишеский дискант далеко разносился по всей округе:
Она была длинной, эта песня. Он пел, два старика держали его за руки, а третий, присев на корточки, держал мешок с поросёнком. И, конечно же, он смотрел. Смотрел во все глаза. И слушал. Сначала откуда-то издалека стали слышны чавкающие звуки будто несколько коров идут по грязи и одновременно вытаскивают свои копыта, затем он увидел его. Громадная серая гора неторопливо передвигалась по грязи болота.
Там, где самый маленький и лёгкий ягнёнок проваливался в считанные минуты с головой, эта громадная туша передвигалась свободно и легко, как будто под ней была твёрдая земля.
Этот зверь был похож на громадную лепёшку, если можно представить себе лепёшку шести ярдов в диаметре, которой спереди приделали пасть, а сзади прицепили хвост, длина которого равна длине туловища.
Его короткие лапы с длинными пальцами и перепонками между ними мерно передвигались около тела так, что вся громадная туша быстро скользила по грязи болота.
Первым желанием Джо было — бежать! Бежать как можно дальше от этого места, от этой зверюги, от этих стариков. Но его крепко держали за руки, а один из них говорил свистящим шёпотом ему на ухо:
— Пой! Если тебе дорога жизнь, пой!
Зверь медленно втянул своё туловище на бугорок и разлёгся на нём, разложив свои лапы по сторонам. Джо хорошо разглядел его кожу, состоящую из правильных прямоугольных вздутий, разделённых поперечными и продольными полосами. Тупая, слегка закруглённая морда лежала всего в нескольких ярдах перед ним. Не было видно ни глаз, ни носа, только два бугорка выдавались над кожей головы зверя.
Старик, сидевший на корточках, выпустил из мешка поросёнка. Пьевр поднял щитки на бугорках и показались его глаза. Он уставился на поросёнка, его пасть стала медленно открываться.
Джо почувствовал неодолимое желание идти вперёд и кинуться в эту пасть. В то же время волна ужаса и отвращения прошла по всему его маленькому телу, отдавшись где-то около сердца неприятной дрожью. Но желание идти вперёд было сильнее, он попытался даже шагнуть, но руки обоих стариков намертво вцепились в него. И тут он увидел поросёнка: визжа от ужаса, упираясь в землю всеми четырьмя ножками, тот полз вперёд. Вот он вплотную подполз к пасти пьевра. Нижняя челюсть зверя стала отодвигаться назад, а поросёнок, как приклеенный, двигался за ней, пока полностью не оказался под поднятой верхней челюстью. И тут верхняя челюсть опустилась, подталкивая его вглубь пасти, нижняя резко выдвинулась вперёд, и визг несчастного поросёнка затих где-то в утробе зверя. Пьевр вздохнул и опустил щитки на глаза.
И тогда Джо почувствовал радостное ощущение освобождения. Как будто его облили тёплой свежей водой. Это чувство заполнило его всего-всего, с головы до пят.
Оба старика отпустили его, все трое прошли к зверю. Они поливали его спину родниковой водой, протирали панцирь пахучими травами, щекотали его брюхо, а зверь, закрыв глаза, довольно урчал. Несколько часов провозились они с ним, потом пьевр неуклюже слез с бугорка и пустился в путь по болоту.
С тех пор между ним и этим страшным зверем возникла настоящая дружба. Старики относились к зверю, как к богу, маленький Джо отнёсся к нему, как к товарищу. Когда ему было около десяти лет, он впервые влез к пьевру на спину, и зверь понёс его по болоту.
— Сейчас-то он уже не носит меня, — с некоторой грустью подумал Джо, — и я стал слишком тяжёлым для него, да и зверь совсем одряхлел.
А тогда… Как хорошо узнал он болото! Все эти островки, разбросанные там и сям среди грязи, роднички с чистой водой. Тогда же он обнаружил и перешеек, соединяющий их бугорок с островком, надо было только пробрести по пояс в грязи полсотни ярдов. Это был его островок, старики боялись ходить через грязь.
— А мать говорит — зверюга! — подумал он и с тёплой нежностью вспомнил зверя. Последние годы пьевр почти не отходил от своего бугорка, он или лежал на нём, нежась в лучах утреннего солнца, или ползал по грязи недалеко от этого места.
Между тем, солнце почти совсем опустилось, под листьями начали сгущаться сумерки…
— Скоро уже придёт Мэри, — подумал Джо. — Как же я брошу пьевра, если хозяин переведёт меня на плантацию! Ведь он так стар! — и с этой мыслью он неожиданно для себя уснул.
Он действительно был очень стар, этот пьевр. Он был старым уже тогда, когда старый Джо Токану, дед нынешнего старого Джо, был ещё молодым. Он был старым и тогда, когда впервые пастухи появились около болота. Он был старым и тогда, когда на планете только начиналась «эра Пендергастов», а сегодня был уже двести третий год этой эры!
Он многое мог бы рассказать, если бы умел говорить. Он мог бы рассказать, что было время, когда болото окружали совсем другие растения, отличавшиеся от нынешних и цветом, и формой листьев, а вокруг болот существовал богатейший животный мир. И в самом болоте жило много пьевров: пищи хватало для всех, потому что животные время от времени должны приходить на водопой, а пьевр ест раз в десять — пятнадцать дней, и за этот промежуток они (животные) успевали забыть, что около этого водопоя живёт пьевр.
Он мог бы рассказать, что однажды откуда-то пришло тяжёлое ядовитое облако, убивающее всё: и растения, и животных. Ему повезло, он успел съесть крупного ящера как раз перед приходом облака и залёг в глубине болота. Конечно, и он был отравлен ядовитыми газами, но он мог не есть очень долго, а когда он переболел, облака уже не было.
Он мог бы рассказать, как летали какие-то странные существа, ибо он не знал о существовании машин, придуманных человеком за много парсеков от его родной планеты. А вертолёты несколько дней утюжили небо, поливая почву нейтрализаторами: надо же было уничтожить остатки дефолиантов, накопившихся в почве.
Предки Джо не могли помнить этого, тогда они ещё лежали в анабиозных камерах, и белые сами, используя богатейшую технику человечества, готовили планету для жизни своего «божественного» общества.
Пьевр мог бы рассказать, как появились вокруг болота эти новые растения, каких планета не знала до этого, и как последние представители аборигенного животного мира вымирали, съев эту траву или листья кустов, или тех, кто съел до этого траву и листья. Откуда ему было знать, что эта земная растительность содержит алкалоиды, непривычные для обитателей планеты.
Почти все пьевры болота умерли в страшных мучениях, сожрав таких отравленных животных. Ему опять повезло: попадались всё звери такие, которые ещё мало успели съесть новой растительности, так что он сумел привыкнуть к алкалоидам. Потом пришлось поголодать, а потом к болоту пришли люди.
Именно тогда он и получил своё имя. Мистер Пендергаст (Джошуа Первый — автор «Евангелия» и «Законов») в сопровождении племянников и сыновей объезжал доставшиеся ему владения, чтобы определить, где разместить плантации, огороды и пастбища. Зверь произвёл на них потрясающее впечатление. Кто-то из молодёжи потянулся за ружьём, чтобы его пристрелить, но мистер Пендергаст остановил его:
— Не надо, нас оно не трогает, а негры будут его бояться и не сунутся в болото.
С тех пор он больше не видел белых людей. А когда мистер Пендергаст вернулся с объезда и рассказывал домашним о страшном звере, которого его сын назвал длинным словом, начинающимся на букву «п» и кончающимся «завр», маленький Джошуа (будущий Джошуа Третий) пытался выговорить это слово, но у него получилось «пьевр». Так зверь и получил своё имя.
Сам пьевр не видел, как белые, построив дома и службы, стали завозить на плантации спящих в анабиозе папуасских детей с тем, чтобы они пробудились в новой обстановке, и им можно было внушить, что какой-то Бог перенёс их сюда и отдал в вечное рабство белым людям в отмщение грехов некоего их предка, о котором они даже и не слыхали. Но чудо было налицо: они заснули в одном месте, а проснулись совсем в другом. Непривычное солнце, а главное — звёздное небе подтвердили правоту белых. Кроме того, они ведь были детьми — мальчишками и девчонками от десяти до тринадцати лет, они не могли протестовать против Божьей воли, а когда и захотели — было уже поздно.
Пьевр не мог знать, что чёрным категорически запрещалось переправляться через болота, за которыми начинался пояс лесов, без сопровождения белых, потому что в «лесах живут страшные звери», а ружья были у белых, и любой чёрный, только прикоснувшийся к оружию, подлежал немедленной смерти.
Многого другого не мог он знать об этом странном обществе, созданном фантазией мистера Джошуа Первого. Но его потомки и потомки его единомышленников, свято соблюдая «Законы старого Джошуа», продержались уже более двухсот лет, и ничто не указывало на то, что этому искусственно созданному обществу грозит близкий крах, и пьевр будет способствовать этому.
Джо разбудила ночная прохлада. Темнота давно обступила со всех сторон повозку. Лошади перестали пастись и дремали. В траве громко пели ночные насекомые…
Джо сел и потянулся.
«Наверное, уже скоро придёт Мэри», — подумал он, и почти в тот же момент между стволами мелькнуло белое платье.
Мэри с разбега уткнулась головой в его грудь и громко расплакалась. Джо долго не мог понять, в чём дело, пока она не сказала ему сквозь слёзы:
— Джо, милый, мы никогда не будем с тобой: мистер Сильвестр отдаёт меня Тому-большому!
— Как отдаёт? А… Без Старого Хозяина?
— Без, без! Сам отдаёт! Джейн мне сказала: завтра идти в Большой Дом, а оттуда меня отдадут Тому-большому, — и она снова залилась плачем. Джо трепещущими руками поглаживал её плечи, успокаивая:
— Ну, не плачь, не надо… Пока ты будешь в Большом Доме, приедет Старый Хозяин, я его попрошу…
— Ты разве не знаешь, что Старый Хозяин ничего не сделает. Ещё прикажет дать тебе плетей! И тогда уж точно я никогда не смогу быть твоей женой! Джо, ну почему Бог сделал так, что чёрные должны подчиняться белым? Почему они над нами хозяева и делают, что хотят?
Джо не посещал воскресных проповедей, но знал всё, что в этот день рассказывалось. Правда, в передаче через вторые, а то и третьи руки, что, конечно, иногда искажало первоначальный смысл.
— А вот Джо, — сказал он, — Джо Токану, не тот, который твой дед, а тот, который уже умер, говорил мне, что не всегда было так. Что когда люди жили на той Земле, чёрные не знали белых. То есть, знать-то они знали, только не были рабами. А потом пришли белые, сказали, что научат чёрных многим нужным вещам. А потом однажды все заснули…
— Я всё это знаю, Джо. Сам Старый Хозяин в проповеди рассказывал, что белые учили чёрных, а потом пришёл Бог и повелел белым быть хозяевами, а чёрным — рабами. И ещё говорила мне про всё это твоя мать. И говорила про Каури. Будто был такой чёрный охотник, который не согласился с Богом и ушёл воевать с ним.
— Про Каури мне тоже говорил Джо. Он всегда ждал, что вот-вот придёт Каури, и с ним предки, и освободят всех чёрных, а белых сделают рабами… Они прилетят на таких птицах…
— Каких птицах?
— Он и сам не знал, какие они, эти птицы… Он думал, что они вроде стрекоз, только большие, и на каждой сидит человек…
— Вот бы нам сейчас пару таких стрекоз! Мы бы с тобой улетели далеко-далеко… Туда, где нет белых хозяев… И жили бы сами… Ты бы скот пас, а я бы в огороде копалась… Как хорошо!
— Да, это было бы хорошо… А ты знаешь, есть такое место, где нас никто не найдёт! В болоте на острове…
— Там же зверюга живёт! Мне о ней дед говорил… Страшная! Она нас обоих съест!
— Не съест. Мы с ним друзья!
— Как друзья?
— Ну, друзья, и всё… Мы давно уже подружились.
— Как подружились? Расскажи!
— Это долго рассказывать…
— Всё равно, расскажи!
Разве когда-нибудь, в любой части вселенной, мог юноша что-нибудь скрыть от любимой девушки? Нет, конечно! Так и Джо рассказал Мэри о пьевре, о поросёнке, и многое, многое другое.
— А что там дальше, за болотом? — спросила Мэри.
— Там леса. Там рубят деревья, чтобы строить белым дома. Туда ездят чёрные только вместе с белыми. Белые всегда рассказывают, что в них живут страшные звери, которые только белых боятся, потому что у них есть ружья. Только что-то я не очень верю в этих зверей. По-моему, их выдумали белые, чтобы чёрные не убегали.
— А дальше что? За лесами?
— Дальше? Не знаю, там никто никогда не был, ни чёрные, ни хозяева.
— Вот бы нам туда…
— Давай убежим?
— Ты что? Догонят. Собаки быстро найдут след и догонят. А потом? Тебя забьют плетями насмерть. Нам Старый Хозяин читал Закон: «Раба нерадивого, убегающего от хозяина, бить плетьми, пока не прервётся дыхание». А меня отдадут Тому-большому. Я боюсь его. Он злой. Всем конюхам приходится бить негров. Только они это делают, когда хозяин заставляет, а этот сам вызывается. И бьёт со всей силой! Нет, мне страшно…
— Не бойся… Мы пройдём через болото, и ни одна собака след не возьмёт. Я знаю такой проход. А они пусть думают, что мы утонули в болоте.
— Ну, да! Они тоже не дураки! Они начнут палками мерить дно и найдут твой проход.
— Оно, конечно, всё так… Только у самого прохода лежит пьевр. И хотел бы я видеть, как они будут палками мерить дно, когда он только посмотрит на них!
— А как же мы?
— А мы пройдём себе рядышком с пьевром, и всё.
— А он меня не съест?
— Если не будешь бояться — не съест! А там пробудем на острове некоторое время, пока всё успокоится, запасёмся едой и пойдём себе дальше…
— И будем жить без хозяев? Без Старого Хозяина, без старой мисс, без мистера Сильвестра?
— Ну, конечно же, только ты и я!
— И мне не надо идти в Большой Дом! И Тома-большого я тоже не буду бояться! — почти пропела Мэри.
Буквально через несколько минут повозка покатила по дороге. Она катилась всё дальше и дальше от Большого Дома, от жестоких хозяев.
Мэри и Джо настолько были увлечены друг другом, что не заметили, как чёрное ночное небо прочертила яркая блестящая точечка: к планете подлетела и вышла на круговую орбиту «Пасионария».
Мистер Джошуа Пендергаст, поначалу было согласившийся с предложением троюродного брата выехать на следующий день на дальнюю усадьбу в гости к Питеру, подумав, изменил своё решение. Причиной этому было и желание поскорее окончить задуманное предприятие, и некоторое беспокойство за судьбу собственной плантации, оставленной на Сильвестра, в деловых способностях которого он несколько сомневался.
Это изменение первоначальных намерений было немедленно доведено до сведения хозяина дома, причём мистер Пендергаст намекнул Роберту, что только забота о судьбе внучки заставляет его так поторопиться. В результате тотчас же были отправлены негры для устройства бивуака, а около пяти часов вечера, когда жара несколько спала, тронулся и весь кортеж.
Вся мужская часть рода Пендергастов, за исключением самого мистера Джошуа, его троюродного брата и молодого Теодора, отправилась верхом, гарцуя и выхваляя друг перед другом экстерьер и выучку своих коней. Женщины, дети и присоединившиеся к ним оба Старые Хозяина с молодым Теодором отправились в лёгких повозках. Следом тащились телеги с прислугой и необходимыми припасами.
Только к полудню следующего дня кортеж подъехал к строениям дальней усадьбы. Здесь ещё не было Большого Дома и флагштока, обязательных принадлежностей самостоятельной плантации, а только небольшой домик для Питера и обычные строения для людей и скота.
Питер, предупреждённый специальным нарочным, встретил гостей в нескольких милях от усадьбы. Весь путь до усадьбы он ехал с левой стороны повозки, в которой находились мистер Пендергаст и его отец. Разговор, правда, составляли незначительные фразы о погоде, видах на урожай и т. д.
Прямо перед домом пылали костры, на вертелах жарились два или три барана, рядом стояли столы, на которых несколько невольниц занимались приготовлением праздничного обеда.
— Простите, дядюшка, — сказал Питер мистеру Джошуа, — у меня ещё нет постоянной большой кухни, поэтому обед готовится, так сказать, в полевых условиях.
— Это не страшно, племянничек, лишь бы блюда были приготовлены соответствующим образом.
В это время Артур и Арчибальд, внуки мистера Джошуа, отвлекли Питера.
— Слушай, — сказал Артур своему дальнему родственнику, — где ты раздобыл такую красавицу? — и он указал на молодую мулатку, командовавшую приготовлением обеда.
— Она же почти белая! — сказал Арчибальд, — только волосы и губы отличают её от наших девушек!
— Получил по обмену от Аллисонов, — сказал Питер, и по лицу его было видно, что этот разговор ему неприятен.
— Питер, — сказал Артур, — отдай её мне. Я тебе дам взамен премиленькую девочку!
— Да нет, — сказал Арчибальд, — девочки, да ещё премиленькие, ему теперь ни к чему. Я дам сильного негра и в придачу моего коня. Ты видел его? Ни у каждого Хозяина на Реке есть такой!
Питер отделался несколькими ничего не значащими словами и отошёл к гостям, по пути отдав несколько распоряжений неграм, занимавшимся приготовлением стола. Через некоторое время женщина исчезла.
— А что, племянник, — говорил мистер Джошуа Питеру, — усадьба у тебя вполне приличная. Только построить Большой Дом — и получится нормальная плантация. У тебя здесь только стада или ещё что-то есть?
— Вот там, за домом, сад. Небольшой пока, тысячи две акров, да ещё поля, тысяч восемь, не больше: овёс, ячмень, немного пшеницы, кукуруза на силос и клевер. Есть и огороды. Вон там — сыроварня и мельница. Пасека ещё есть, пока маленькая — пятнадцать ульев, так что даже на свечи своего воска не хватает…
— Всё равно, усадьба просто превосходная!
В этот момент Питеру доложили, что обед готов, и всё общество направилось в сад, ибо там, прямо под деревьями, были расставлены столы. Все успели изрядно проголодаться, поэтому застольные разговоры свелись к похвалам того или иного кушанья и предложениям соседу или соседке отведать его. После окончания обеда самые маленькие в сопровождении нянек отправились в сад, дамы образовали свой кружок, а мужчины, удалившись несколько в сторону, дружно закурили. Хотя всё общество и находилось на свежем воздухе, но какой джентльмен позволит себе закурить в присутствии дам?
Мистер Джошуа Пендергаст со вздохом облегчения опустился в кресло, придвинутое Питером, закурил сигару и знаком предложил ему сесть рядом с собой.
— Я позволю себе повториться, Питер, но у вас действительно прекрасная усадьба, — сказал он, несколько снижая голос, чтобы окружающие поняли, что разговор конфиденциальный. — Перед отъездом сюда я говорил с вашим отцом. Он считает, что вас уже можно выделять в самостоятельное хозяйство. И я убедился, что это действительно так. Мы, Пендергасты, немного отстаём от остальных. Смотрите сами, у Этвудов и Аллисонов уже по три плантации, а мы пока имеем только две. Ваша плантация может стать подлинной жемчужиной, тем более, что только около вас лес подходит к самой Реке. Всем остальным приходится возить лес за тридцать-сорок миль, вы же можете привозить лес по Реке на любую плантацию: сейчас ваша усадьба выше всех по течению. А это даст вам всё то, чего у вас нет своего. Вы поняли?
Питер кивнул. Во время всего этого монолога он держался несколько насторожённо и скованно. Мистер Пендергаст продолжал:
— Для того, чтобы Совет Старейшин утвердил вас Хозяином отдельной плантации, вам недостаёт совсем немногого, Питер, — хозяйки этой жемчужины, Старой Миссис, как говорят негры. На Реке это не так просто. С девушками у нас стало совсем плохо, и только наследник плантации может рассчитывать на женитьбу. Видимо, большая часть моих собственных внуков — и Артур, и Арчибальд, да и Сильвестр, который остался дома, так и умрут бездетными. Понятно?
Питер снова кивнул.
— У вас в этом отношении положение гораздо лучше. Правда, выбор не очень велик. Девочки есть у Этвудов и Смайсов, да и договоры на них уже есть. Так?
— Наверное… Вам лучше знать. Я, признаться, как-то не думал об этом.
— Посмотрите на мою внучку, Питер. Вон она сидит рядом с матерью, Сусанна. Да вы должны её помнить?
— Я помню, — слабая улыбка промелькнула на губах Питера, — когда я лет десять назад приезжал к вам, мы с малюткой Сью играли в разбойников. Ей тогда было лет пять — шесть.
— Да, да, память вас не обманывает: ей совсем недавно исполнилось пятнадцать. Так вот, я думаю, что она могла бы быть неплохой хозяйкой в этом новом Пендергастхилле!
— Но, мистер Джошуа, — Питер замялся, — а полюбит ли она меня? Ведь мне уже немало — тридцать… Пятнадцать лет разницы…
— Это не такая уж большая разница, Питер. Я бы даже сказал, что это нормальная разница. Элоиза младше меня на семнадцать лет, а мы с ней прожили совсем неплохо… Что тебе надо, мальчик? — с этими словами он обратился к Артуру, приблизившемуся к ним.
— Дедушка, пусть Питер подарит мне свою Джейн!
— Ну, мальчик, я думаю, что теперь, когда она ему уже не нужна, этот вопрос очень легко разрешится. Тем более, что всё равно здесь она остаться не может. Правда, Питер?
В течение какой-то секунды — двух на лице Питера промелькнула целая гамма самых различных чувств, но когда мистер Джошуа повернулся к нему, лицо его стало непроницаемым. Он собрался что-то сказать, но в этот момент из сада с громким плачем выбежал Барри, самый маленький из присутствующих здесь Пендергастов. За ним, широко расставив руки, с трудом бежала пожилая мулатка.
Не замечая протянутых рук матери и бабушки, он промчался прямо к мистеру Джошуа:
— Дедушка! Девчонки дяди Питера меня поби-и-или!
— Какие девчонки? — удивился мистер Джошуа. — Джейн?
Пожилая нянька стада объяснять:
— Мистер Барри играл в саду с девочками, масса. А потом он стал раскачивать дерево, а они его побили, потому, что это дерево посадил их папа. Сам! — и она указала на Питера.
— Дочери?
— Это дети его Джейн, — поторопился проинформировать подошедший Ричард, младший брат Питера.
— Питер! — в голосе мистера Джошуа прозвучал металл. — Почему ты своевременно не произвёл обмен? — Питер молчал. — Джейн! Как ты могла допустить, чтобы Барри играл с негритянками и они его побили?
— Но я же не знала, что они — чёрные, хозяин! Они совсем белые, и на них цветные платьица!
— Мы немедленно уезжаем! — сказал мистер Джошуа. — Питер. Ты дважды нарушил закон: не отправил детей на обмен и содержишь их как белых! Цветные платьица! Этого только не хватало. Закон запрещает негритянкам цветные платья! Только белые! Артур и Арчибальд! Немедленно отыскать эту женщину и её щенят! Мортимер! Дуайт! Отберите у Питера оружие и не спускайте с него глаз! Он едет с нами! Роберт! Распорядитесь об отъезде!
Он посмотрел вокруг, отыскивая глазами, кому ещё отдать распоряжения. К нему с готовностью подвинулся Ричард.
— Ричард! Немедленно скачите в усадьбу и поднимите флаг общего сбора Совета Старейшин! Немедленно!
И Мэри, и Джо были уверены, что их побег не будет обнаружен ранее вечера следующего дня: в мастерской её хватятся, ибо ей приказано с утра явиться в Большой Дом, а в Большом Доме тоже с утра будет не до неё. Однако всё получилось совсем не так.
Том-большой с самого утра явился к ней, чтобы, так сказать, засвидетельствовать ей своё почтение и лично проводить до Большого Дома. Он ещё поискал её, а потом отправился с докладом к мистеру Сильвестру. Последовали расспросы и допросы с применением кнута в прямом смысле этого слова и пряника — в переносном.
Кто-то из конюхов вспомнил, что видел, как она бежала в сад, кто-то — что слышал ночью стук колёс повозки и т. д. С помощью собак быстро отыскали место свидания…
Весь дом пришёл в движение. Конюхи во главе с Томом-большим седлали лошадей, созывали собак, собирали дорожные сумки. Мистер Сильвестр осушил добрый бокал, наполнил свою фляжку, взял ружьё и сошёл вниз.
До пастбища было почти сорок миль. Лошади, которые выделялись пастухам, были самые настоящие клячи. Взвесив все эти обстоятельства, мистер Сильвестр справедливо решил, что беглецы могут попасть на пастбище только к утру.
Он и мысли не допускал о побеге вообще. Он думал, что Мэри хочет спрятаться на пастбище до приезда Старого Хозяина. А там они упадут перед ним на колени и будут слёзно просить прощения. Конечно же, они рассчитывают, что отделаются лёгким наказанием — плетей двадцать пять — тридцать, ведь такого пастуха, как Джо Куам, надо поискать. Мистер Сильвестр сам слышал, как мистер Джошуа говорил, что такое же количество скота у Этвудов пасёт восемь человек, да ещё приходится держать там надсмотрщика.
Поэтому мистер Сильвестр решил немедленно выехать на пастбище. Пока приедет дядя, он своей властью накажет дерзкого пастуха и девчонку, а там будет видно!
Довольный новой для него ролью предводителя, он «орлиным» (так ему казалось) взором осмотрел всю свою команду, поднял вверх хлыст и скомандовал:
— Вперёд!
За годы своего существования человечество накопило огромнее количество всевозможных традиций. Обычно этим словом обозначают какие-либо действия группы людей, которые не вызываются необходимостью в данный момент времени, но были жизненно необходимы когда-то.
Не избежало этого и общество, построенное Пендергастом и его единомышленниками. Одной из таких традиций было наличие в садах на всех без исключения плантациях маленьких домиков, именуемых сторожками. Разбивка каждого нового сада начиналась со строительства сторожки. Конечно, была такая и в саду Питера на дальней усадьбе.
В этот день, который так резко нарушил течение жизни многих обитателей усадьбы, именно в сторожке нашла убежище Джейн и её дочери. Молодая женщина горько плакала: Она уже узнала о скандале, разразившемся после обеда, а её дочери, девочки-близнецы, примерно четырёх лет от роду, пытались её утешить. Не зная причины слёз матери, они думали, что только их проступок мог вызвать эти слёзы, а потому старались отвести её руки от лица, чтобы заглянуть в глаза, и наперебой легчали:
— Мамочка, ну не плачь, мы больше никогда не будем бить мальчиков!
— Мамочка, он же хотел поломать папино дерево!
— Ах вы, глупые, глупые! — сквозь слёзы улыбнулась Джейн. — Если бы только в мальчишке было дело! Это я, дура, ошалела от счастья и возомнила себя равной! Что с того, что я такая же белая? Что с того, что вас даже нянька не отличила, такие вы белые? Как я могла забыть, что на всех нас лежит это проклятье — негры? Как я могла забыть про эти жестокие законы? Нет, нет! Я не забыла о них! Я помнила о них всё время. Это они не давали мне спать по ночам! Я же знала, что рано или поздно именно так всё кончится!
И она обнимала и целовала своих крошек, а те ещё сильнее прижимались к ней, и они плакали все вместе, хотя маленькие девочки и не представляли, какая беда над ними нависла.
Рано утром она была полновластной хозяйкой этой плантации, негры не обращались к ней иначе, чем «мисса» — так на всех плантациях звали хозяек.
Ещё сегодня утром слово любой из её дочерей было законом для любого негра, и не один из них в оправдание несделанной работы мог сказать, что он делал свисток для «маленькой мисс» или катал её на плечах. Ещё сегодня у неё был любящий муж и отец её детей, и вот — всё рухнуло!
— Что же теперь с нами будет? — все её мысли, опасения, волнения — всё вмещалось в этой короткой фразе.
— Мамочка! — плакали девчушки, — Мамочка, но мы теперь будем хорошими! Мы никогда больше не выйдем в сад, если ты нам не разрешишь!
— Ах, разве в этом дело! — и тут новая мысль пришла ей в голову: — А что же будет с вашим отцом? Они же его убьют! Ах, но почему мы сейчас так далеко от Реки? Я бы теперь обняла вас обеих и кинулась с обрыва… Разве что задушить вас и самой повеситься?
Бурный плач был ответом на её слова. Обе малютки прильнули к её коленям, спрятали свои залитые слезами личики в складках её юбки. Их ручонки, такие дорогие ей, обнимали её, и она сама их обнимала и прижимала к себе, и все трое плакали навзрыд.
Неизвестно, сколько времени продолжалась бы эта сцена и какое решение она приняла бы в конце концов, но в это время в саду послышался стук колёс, а потом в сторожку заглянул старый негр. Он с самых малых лет был приставлен к Питеру, сопровождал его в дальних поездках, когда выбирали место под усадьбу, его жена выкормила Джейн, когда её привезли ещё совсем крошечную, и он пользовался полным доверием обоих — и Питера, и Джейн.
— Мисса, — сказал он, — масса Питер приказал мне увезти тебя в лес и спрятать там в домике, где жили лесорубы, когда строили эти дома.
— А где он сам?
— Он не может прийти: его увезли на главную усадьбу. Но он сказал, чтобы мы его ждали до вторника.
— А ты не обманываешь меня, Джо? — спросила Джейн, заглядывая ему в глаза. — Точно ты повезёшь нас в лес? А может ты хочешь увезти нас на другую плантацию, как велит закон? Ты лучше скажи мне правду, Джо, я тогда знаю, что мне делать!
— Нет, нет, мисса! Если бы масса Питер хотел тебя отдать на другую плантацию, разве же он поручил бы это старому Джо? Он только сказал бы молодым массам, и они сразу же забрали бы и тебя, и девочек. Нет, нет! Не бойся! Я знаю, что хочет масса Питер! До вторника мы должны ждать его в лесу, а если во вторник он не придёт, то ехать в другое место.
— Куда?
— Когда-то очень давно мы с ним построили домик на другом берегу Реки, ещё выше по течению. Вот там он нас и найдёт. Там и огородик есть. Я весной там был, подправил всё, овощи посадил. Там вас никто не найдёт.
— Нас? Только меня и девочек? А Питер?
— Масса Питер сказал: при первой возможности он приедет… Навсегда. Он не хочет больше жить ни с белыми, ни с чёрными…
— Как ты меня обрадовал, Джо! — воскликнула молодая женщина, осыпая поцелуями своих дочерей. — Отец нас не бросил, отец с нами, — почти напевала она. — Джо, но мне надо взять кое-какие вещи? Для них и для меня… У меня здесь только два платьица, кроме тех, что на них, белые…
— Нельзя, мисса, белые массы ищут тебя по всей усадьбе!
— Хорошо. Только я хоть переодену их в белые платья…
— Не надо. Теперь уже всё равно, в каких платьях они будут.
Через несколько минут повозка покинула пределы усадьбы.
Мистер Джошуа Пендергаст Первый, выбирая место для плантации, стремился, чтобы всё на этом новом месте обитания напоминало «благословенный Юг», как называли они свей родной штат — Миссисипи, который им пришлось оставить. До некоторой степени это ему удалось. Здесь тоже была Большая Река, которую они так и называли. Вдоль неё они и разбили свои плантации — по пять миль вдоль Реки на каждую, а в глубь — сколько хочешь.
Однако при ближайшем рассмотрении оказалось, что «сколько хочешь» — не получается. Примерно в сорока милях от Реки параллельно ей протянулся пояс болот — непроходимых выемок в земле, заполненных жидкой серой грязью. Плантаторы не стали разбираться в сути этого геологического явления, а приняли его за неизбежное зло. Правда, вдоль болот тянулись прекрасные луга с обильной сочней травой. Поэтому на всех плантациях вдоль болот устроили пастбища.
За болотами же ещё в первые дни были посеяны семена лесных земных растений, от которых и пошёл весь пояс лесов. Об этих лесах и говорил Джо Куам Мэри.
Мистер Сильвестр не ошибся в своих расчётах: Джо и Мэри приехали на пастбище рано утром. Усталые лошади еле-еле тащились, как ни подгонял их Джо. Мэри спала, свернувшись клубочком на сене.
Старики уже не спали, весь скот давно уже пасся — утренние часы самые хорошие для выпаса. Старый Джо Токану очень обрадовался внучке, но пришёл в ужас, когда ему рассказали всё. Он ничего не сказал, он только покачал головой, когда Джо изложил ему свой план, и на его красных воспалённых глазах показались слёзы. Остальные старики тоже ничего не сказали, а просто молча стали собирать припасы для Джо и Мэри.
Джо взял Мэри за руку и пошёл с ней к болоту. Пьевр был на месте. Мэри ожидала всего, но то чувство, которое она испытала, описать невозможно. Она твёрдо помнила наставления Джо, поэтому постаралась ничем не выдать обуревающие её отвращение и брезгливость, но таки не смогла заставить себя прикоснуться к его панцирю.
Джо понял её состояние и не стал настаивать, чтобы она ему помогала. Он сам обмыл панцирь пьевра ключевой водой, протёр его пахучими травами. Зверь довольно урчал.
Тем временем старики принесли Джо мешок с припасами. Их было совсем немного — много ли может раб утаить от хозяина, особенно если он к этому не стремится? Но, во всяком случае, на первое время их должно было хватить.
Поручив одному из стариков дальнейшие занятия с пьевром, Джо взял Мэри за руку, взвалил на спину мешок и повёл её через болото. Старый Джо Токану выгнал овец на холм и сам стал на его вершине, опираясь на посох. Если бы он вдруг положил посох, это означало бы, что появились преследователи.
Мэри пыталась сразу же увести Джо в глубь кустов, но он возразил:
— Если то, что я задумал, удастся, и они поверят, что пьевр нас съел, вовсе не надо забираться вглубь. Если же не поверят, то нам всё равно не убежать! — и с этими словами он начал вырезать тяжёлую деревянную дубинку.
— Ты хочешь..? — спросила Мэри.
— Да, я буду драться! — внезапно какая-то новая мысль пришла ему в голову. Он отложил начатую работу и обратился к Мэри:
— Ну-ка, дай мне твою накидку, я положу её перед пьевром! Пусть думает, что он тебя съел!
Мэри вцепилась в него:
— Джо, милый, не ходи! А вдруг они как раз сейчас приедут, и ты не успеешь вернуться обратно!
— Успею. Видишь, твой дед держит посох в руках? Значит, они ещё не показались! — и он с накидкой в руках кинулся через болото.
А положив накидку, он не мог не задержаться, чтобы не поговорить с пьевром:
— Друг! Милый! Выручай! Покажи им… — а что показать, он и сам сказать не мог. Казалось, зверь понимает его. Джо ещё раз погладил его безобразную, но такую милую морду. В этот момент до него донёсся отдалённый лай. Он взглянул на холм: Джо Токану выронил посох. Тогда Джо Куам бегом кинулся через болото…
Ещё ветви кустов, которые зацепил Джо при своём поспешном возвращении на остров, тихонько подрагивали, когда на поляну вырвались преследователи. Тренированные псы взяли свежий след, и вся свора залилась неистовым лаем. Мистер Сильвестр лично опустил с поводка большого чёрного пса. Он был знаменит тем, что самого сильного негра легко валил на землю и держал за горло до тех пор, пока не подходил кто-нибудь из белых. Про себя мистер Сильвестр решил, что позволит псу подольше подержать за горло Джо Куама.
Пёс с места громадными прыжками понёсся к болоту. И люди, и остальные собаки, которых конюхи тоже пустили без поводков, сильно отстали от него. Внезапно заливистый лай пса прервался: он наткнулся на накидку Мэри. Она задержала его только на одну минуту, затем он снова поднял свою страшную морду и… Его горящие яростью глаза встретили взгляд пьевра!
Ни вой, ни лай — вопль ужаса вырвался из собачей глотки! На глазах у внезапно остановившихся и застывших на месте людей, лошадей и собак, он, этот великолепный образчик собачьей породы, краса и гордость своры Пендергастов, мелкими шажками, упираясь всеми четырьмя лапами, визжа и плача от ужаса, прошёл эти несколько ярдов и исчез в огромной развёрнутой пасти! Ещё одна собака исчезла там же вслед за ним.
И тогда пьевр издал звук! Низкий, утробный рёв, казалось, распространился по всей округе, внезапно повышаясь и спадая, усиливаясь по громкости. Он казался объёмным и осязаемым.
Лошади первыми вышли из оцепенения и понесли. Охваченные ужасом люди и не пытались их сдерживать. Низко пригнувшись к шеям лошадей, намертво вцепившись в поводья, они испытывали только одно желание: как можно скорее очутиться подальше от этого страшного места! О собаках и говорить нечего. Дико визжа и подвывая, они мчались впереди обезумевших лошадей. В течение нескольких секунд около болота не осталось ни одного живого существа! Только несколько шапок, брошенные поводки и верёвки, да ружьё мистера Сильвестра валялись на траве. И ещё откуда-то издалека доносился конский топот и собачий вой.
Старый Джо молча поднял свой посох. Джо Куам бегом кинулся через болото. Он, как мог, благодарил пьевра. Он целовал его безобразную морду, он гладил руками его панцирь, он говорил ему все ласковые слова, которые только мог вспомнить! Потом, успокоившись, осмотрелся вокруг, поднял ружьё мистера Сильвестра, неумелым движением забросил его за спину и пошёл через грязь к ожидавшей его Мэри.
Никакое человеческое сообщество не мыслимо без средств связи. Особенно, если в основе его поставлен принцип принуждения. Ибо эксплуатирующее меньшинство всегда должно своевременно узнавать о любых попытках эксплуатируемого большинства организовать борьбу с этим меньшинством.
Всё это прекрасно понимал мистер Джошуа Первый. В основу своего общества он положил идею о вредности всяческого технического прогресса, требующего от исполнителей определённого уровня знаний. Поэтому он и его единомышленники отказались не только от технических достижений своего века, но и от многих достижений предыдущих поколений. Именно поэтому население Реки не знало электричества, паровой машины, двигателей внутреннего сгорания и многого другого.
Всё основывалось на мускульной силе невольников и рабочего скота. Даже один из законов старого Джошуа прямо гласил: «Если кто-нибудь, будь то белый или невольник, скажет: «Я придумал повозку, в которую не надо запрягать лошадей», человек этот подлежит немедленной смерти, а дьявольское изобретение — сожжению на костре». Всё это не помешало, однако, самому мистеру Джошуа и иже с ним воспользоваться до определённого момента всем техническим арсеналом.
Однако, исключая из обихода телефон, телеграф Земли, то есть, до пробуждения похищенных детей, радио, следовало придумать им какую-то равноценную замену. И ею явилась система флагов. Обязательной принадлежностью каждой плантации являлся флагшток. Если на этой плантации никаких событий не происходило, в воздух взвивался личный флаг хозяина. Если же происходило нечто из ряда вон выходящее, то поднимался флаг, соответствующий этому событию. В этом случае наблюдатели на плантациях справа и слева, обычно кто-нибудь из белой молодёжи, обязаны были отрепетировать этот сигнал, сопровождая его флагом хозяина плантации, поднявшей первоначальный сигнал.
Вот почему, когда утром в пятницу 16 марта 203 года эры Пендергастов на флагштоке Вестпендергастхилла взвился флаг общего сбора совместно с личным флагом мистера Джошуа, в течение получаса вся трёхсотмильная полоса плантаций была осведомлена об этом сигнале.
Все плантаторы, сопоставляя этот сигнал с предыдущими, были уверены, что речь идёт о предоставлении дальней усадьбе Пендергастов статуса самостоятельной плантации и женитьбе Питера на Сью. Предстояли празднества и пиры. Поэтому доставалась самая парадная одежда, самое лучшее оружие и запрягались самые лучшие кони.
Вся Река пришла в движение. Самые дальние плантаторы семьями, в сопровождении многочисленной челяди и повозок с припасами, выехали сразу же по получении сигнала. Более ближние собирались выехать в субботу, а то и в воскресенье. Ближайшие — в понедельник. Таким образом, объявленный в пятницу общий сбор мог собраться только во вторник.
Единственным случаем, когда такая система всеобщего оповещения не сработала, был побег Джо Куама и Мэри. И то не по причине недостатков этой системы. Просто мистер Сильвестр был настолько напуган встречей с пьевром, что ни за какие коврижки не согласился бы снова не только встретиться с ним, но даже просто побывать на месте. Хотя его и несколько беспокоила необходимость отчитываться в потере оружия, но это беспокойство не шло ни в какое сравнение с тем ужасом, который он испытывал только при одном упоминании об этом страшном звере.
Поэтому он легко дал уговорить себя, а затем и сам стал уговаривать всех, что пьевр проглотил не только собак, но и Джо вместе с Мэри. А поскольку гибель даже двух невольников не считалась событием, заслуживающим внимания, никакого сообщения не последовало, и «вся Река» (эксплуатирующая) оставалась в неведении, что впервые в её истории совершён успешный побег двух невольников.
Рано утром этого дня Джо и Мэри ещё находились на острове. После всех потрясений, пережитых ими вчера, они просто не могли сразу же тронуться в путь. Но очи были молоды и счастливы, а потому уже к вечеру все события дня казались им давно прошедшими. Время от времени они поглядывали сквозь кусты, не возвращается ли мистер Сильвестр за ружьём, но никто не появлялся, и к вечеру они успокоились окончательно.
Сначала Мэри очень беспокоило то обстоятельство, что Джо взял ружьё в руки. Ведь «чёрный, взявший в руки оружие белого человека, подлежит немедленной смерти»… так велел закон. Но потом, поняв, что теперь смерть грозит им в любом случае, какой бы закон к ним не применили, она просто перестала об этом думать.
И вот, удобно расположившись на траве в отдалённой части острова, они рассматривают свою добычу.
— Как они из него стреляют? — спросил Джо, поворачивая ружьё в руках так и эдак.
— Я видела несколько раз, — сказала Мэри, отбирая у него ружьё. — Его берут вот так, — она приложила приклад к плечу. Джо стал за её спиной, наблюдая за её действиями. — Теперь надо зажмурить один глаз, по-моему, левый, и нажать на вот этот крючок.
Раздался выстрел, мелкая дробь, предназначенная для стрельбы по ногам беглецов, ударила по листве окружающих деревьев. Мэри качнулась назад, и наверное, упала, если бы её не подхватили сильные руки Джо.
— Ой, Джо, как оно сильно меня ударило!
Джо отобрал у неё ружьё и стал повторять все её движения. Наконец, он зажмурил глаза и нажал спуск. Был щелчок, а выстрела не было.
— Ой, Джо, мистер Сильвестр после каждого выстрела переламывал пополам и вкладывал новый… — она никак не могла вспомнить это слово. — Ну, такую штуку…
Джо попробовал переломить ружьё, но даже его силы не хватало на это. Тогда он стал вертеть его в разные стороны и нажимать на все выступы. И вдруг оно само переломилось в его руках.
— Вот, смотри, вот эту штуку он вынимал, — она дотронулась пальцем до гильзы, — а новую вставлял.
Джо вынул и осмотрел гильзу.
— А где же взять новую?
— А там, где было ружьё, больше ничего не было?
— Нет, только шапки конюхов, — Джо отложил ружьё в сторону. Весь его интерес к этому предмету сразу пропал. — Вот, что я тебе скажу, Мэри, давай уходить отсюда.
— Куда?
— Куда-нибудь подальше от этих мест. Туда, где нет ни белых, ни чёрных, чтобы о нас и не слышали. — И Джо стал приспосабливать мешок с хлебом и сырами за спину. Мэри с готовностью поднялась.
— Джо! А ружьё?
— Зачем? Оно же не стреляет!
— А кто это знает? Возьми. Ну возьми же, я прошу!
— Ну хорошо, возьмём. Хотя я и не представляю, как его употреблять?
С помощью наломанных веток кустов и жердей они преодолели узкий промежуток грязи, отделяющий остров от противоположного берега, и вступили в лес. Дубы, грабы, сосны и другие деревья средней полосы окружали их со всех сторон. В этом лесу не было тропинок, протоптанных дикими зверями, птичьи голоса не нарушали тишину, даже насекомых почти не было. Густой подлесок местами образовывал непроходимые чащи.
Первое время они шли очень осторожно, прислушиваясь к каждому шороху, часто останавливаясь. Потом, когда слух стал легко выделять привычные шумы, несколько успокоились и пошли увереннее. Кроме того, на всех плантациях в самом разгаре были полевые работы, а, следовательно, в лесу никого не должно было быть.
Сначала они ещё разговаривали друг с другом, но потом замолчали: мешки были достаточно тяжелы, а Джо нёс ещё в руках ружьё. Оба уже порядком устали, и Джо стал высматривать место для отдыха, как вдруг, выйдя из-за кустов, он прямо перед собой увидел белого, сидевшего на поваленном дереве. Рядом, стоя на четвереньках, негр распаковывал дорожную сумку. Справа за спиной белого, прислонённое к стволу, стояло ружьё, точно такое же, как то, что было в руках Джо. Чуть дальше паслись стреноженные кони.
Если бы Джо заметил их раньше или хотя бы мог догадаться о их присутствии, он, конечно же, постарался бы вместе с Мэри затаиться в чаще, и выждать пока они уедут. Теперь, когда они столкнулись нос к носу, он замер от неожиданности.
Молодой Этвуд, тот самый, что откусил пол-уха своему конюху, растерялся не менее Джо. Какое-то время они в растерянности смотрели друг на друга. Потом молодой Этвуд начал приподнимать свою правую руку, чтобы, не глядя, схватить ружьё, ибо наличие у чёрного в руках оружия не оставляло сомнений, что перед ним преступник. В это время Мэри, шедшая в нескольких шагах позади Джо и не глядевшая по сторонам, наткнулась на него, и этот толчок вывел его из оцепенения.
Одним движением он направил своё ружьё на Этвуда. Жест был настолько красноречив, что Этвуд непроизвольно отдёрнул свою руку. Мэри скинула свой мешок, мелкими неслышными шагами обошла Этвуда и взяла его ружьё. Потом отошла на несколько шагов, переломила ружьё, проверила, есть ли в стволе патрон, кивнула Джо, что да, есть, и направила ружьё на Этвуда с другой стороны.
Всё это произошло настолько быстро и чётко, что можно было подумать, что им уже не раз приходилось действовать подобным образом. Щелчок ружья за спиной недвусмысленно дал понять Этвуду, что в спину ему глядит такое же дуло, как и спереди. Негр распластался на земле и не двигался.
Теперь уже Джо двинулся вперёд. Он знаком предложил Этвуду встать и подойти к тому дереву, у которого только что стояло его собственное ружьё. Затем взял ремень, крепивший походную сумку, и связал его руки на другой стороне ствола. Затем ту же процедуру проделал с негром.
— Слушай, Мэри, — прошептал Джо ей на ухо, — может быть его надо убить?
— Тогда надо убить и конюха, или взять его с собой.
Но, Джо, который легко пошёл бы на убийство ненавистного белого, не мог даже представить себе, что он убивает чёрного. Перспектива же появления третьего в их компании его тоже не прельщала.
— Пусть стоят так, пока не освободятся сами, или пока их кто-нибудь не найдёт!
С мистера Этвуда Джо снял патронташ и с удовольствием опоясал им своё голое тело. Затем они навьючили на лошадей свои мешки и походные сумки пленников, Джо помог Мэри сесть на более смирную лошадь конюха, сам взгромоздился на чистокровного жеребца белого человека, и они скрылись в чаще, оставив обоих на произвол судьбы.
Ликвидируя прогресс, а с ним и все средства массовой информации, мистер Джошуа Первый не мог не позаботиться об их замене, ибо так или иначе, но только путём убеждения в Божественном происхождении рабства собирался он держать в повиновении всю эту массу невольников, во много раз превосходящую количественно белых. С этой целью и были введены воскресные проповеди.
Его потомок, мистер Джошуа Одиннадцатый, славился по всей Реке как искусный проповедник. Все плантаторы выступали перед домочадцами и невольниками, но никто не умел так проникновенно с таким вдохновением нести Слово Божье, как он.
Поэтому неудивительно, что воскресную проповедь на плантации своего дальнего родственника в это воскресенье читал мистер Джошуа. К назначенному времени все обитатели плантации собрались на обширной поляне перед крыльцом Большого Дома. Мистер Джошуа восседал на простом деревянном кресле с высокой спинкой, за его спиной на стульях и скамеечках разместились белые обитатели Дома, перед ним нестройной толпой стояли негры.
Мистер Джошуа взял в руки толстую книгу «Евангелия», раскрыл её на главе «Исход». Он действительно был хорошим проповедником. У него был хорошо поставленный голос, он умел вовремя понизить его до шёпота и вовремя возвысить. Скупой жест дополнял дикцию и сосредотачивал внимание аудитории на словах проповеди:
«— И увидел Господь, что Земля погрязла в скверне и грехе, и что люди её позабыли Слово Божье и не выполняют заветов и заповедей Его. И призвал Господь Джошуа и сказал ему:
— Возьми белых людей, не забывших мои заповеди и заветы, по твоему выбору, и чёрных людей из потомков Канима, и скот разный, и лошадей, и собак, и куриц, и прочую птицу, служащую для пропитания, и семена разные, и собери всё это в одно место. Я же силою своею перенесу вас на новую Землю, которая хорошо и обильно родит. И поселись там со своими чадами и домочадцами. И пусть чёрные обрабатывают землю в поте лица своего, а белые заботятся о них, как о малых сих, и будет их царство небесное.
Те же, что нарушают заветы мои, все те, кто останется на Земле в грехах погрязшей, да поглотит их Геенна Огненная!
— И Джошуа сделал всё по велению Божьему: собрал в одно место людей белых, известных ему своей святостью, и людей чёрных из потомков Канима, и скот разный, и лошадей, и собак, и птицу разную, семена разные. И наслал Господь сон на людей и зверей, и собрал всех в одну руку, а Джошуа посадил в другую руку. И сказал Господь Джошуа:
— Обернись и посмотри, что сзади тебя?
Обернулся Джошуа, посмотрел и говорит:
— Вижу Землю голубую и зелёную, Господи!
— И снова сказал Господь:
— Обернись и посмотри, что сзади тебя?
Обернулся Джошуа, посмотрел и говорит:
— Вижу Геенну Огненную, пожравшую землю голубую и зелёную!
И дал Господь Бог Джошуа и людям его эту землю новую, обильную урожаем и пастбищами, и реками, и морями. И сказал Господь:
— Вот тебе законы Мои, Джошуа. И когда их будут блюсти и белые, и чёрные, да не разразится над вами гнев Господен! Живите и размножайтесь, и благоденствуйте!
Возблагодарим же Господа нашего, хлеб наш насущный давшего днесь!»
Все присутствующие опустились на колени и спели благодарственную молитву. Потом мистер Пендергаст ещё говорил, комментируя прочитанную главу, потом спели ещё одну молитву, после чего белые удалились в Дом, а чёрные отправились в свои жилища, чтобы вкусить воскресную трапезу.
У эксплуатируемого большинства тоже была своя система связи. Она сложилась стихийно и ещё не имела названия, да вряд ли негры и сознавали, что она есть. Эта система заключалась в передаче новостей с плантации на плантацию при встречах невольников. Конечно, эту систему никак нельзя сравнить со Знаменитым среднеазиатским «длинным ухом» — носители новостей были лишены свободы передвижений.
О том, что «масса Питер» нарушил закон и содержится под стражей, все невольники Вестпендергастхилла узнали в тот день, когда его привезли с дальней усадьбы. На следующий день эта новость попала на соседнюю плантацию, куда Роберт посылал людей за овощами, ещё через день — на плантацию Этвудов, куда ездили за вином, а оттуда она пошла по всей Рекс.
Среди негритянского населения эта новость не вызвала ни волнений, ни возмущений. Более того, многие даже злорадствовали: наконец-то хотя-бы один белый узнает, что такое закон! Не так было на плантации Роберта Пендергаста. Здесь любили Питера и жалели его.
Правда, он пользовался относительной свободой: мог ходить по Дому, говорить с кем угодно, но за его спиной неотступными тенями следовали два представителя старшего поколения рода — мистер Джошуа не доверил такое важное дело молодёжи. Казалось, что Питер совсем не обеспокоен создавшимся положением. Его отец Роберт Пендергаст проявлял гораздо больше беспокойства.
Несколько часов пытался он поймать мистера Джошуа наедине. Наконец, это ему удалось.
— Джошуа, — начал он без обиняков, — Джошуа, что будет с моим сыном?
— Всё будет зависеть только от него. От его поведения сейчас и на Совете. Пока что его поведение мне не нравится…
— Чем не нравится?
— Где эта женщина и её дети? Почему их нет здесь? Почему Арчи и Артур перевернули вверх дном всю усадьбу и не нашли её?
— А что говорит Питер?
— Он говорит, что отправил её на обмен.
— Так тогда всё в порядке?
— Если только он действительно, отправил её на обмен! Но я ему не верю! Спрятал где-нибудь…
— Ну, а если он не отдаст? Что тогда?
— Ты же знаешь Закон?
— Знаю…
— Так зачем же спрашивать?
— Но это же мой сын, Джошуа!
— Даже, если бы он был моим сыном или внуком, я не поступил бы иначе!
Наступило тягостное молчание. Мистер Джошуа собрался выйти, но Роберт задержал его:
— Джошуа! А почему ты не хочешь оставить всё как есть?
— Роберт, пойми, это невозможно! Вспомни «Книгу пророчеств»: «Господь всё видит и всё знает. Когда дочь рабыни войдёт в Большой Дом хозяйкой — ударит колокол».
— Но ведь она же не вошла в Большой Дом? Большого Дома ещё нет?
— Тем более. Значит, колокол ещё не ударил. Но мы не можем допустить такого. Ты же знаешь, что третьего удара не будет!
— Но и второго тоже: «Когда белая девушка укажет на чёрного и скажет «Вот мой муж, и я не хочу другого!», колокол ударит во второй раз». А этого наверняка не будет!
— Всё равно, Роберт, Закон есть закон для всех. А эти дети? Негритянкам положено белое, и только белое, платье. Так же, как и имена. Если ты чёрный — Мэри и Джо, если мулат — Джейн и Том, и никаких других имён! Да зачем я это всё говорю? Именно для того, чтобы таких случаев не было, и введён обмен! Зачем ты поднимаешь этот разговор?
— Но это же мой сын, Джошуа!
— Ты говорил мне уже эти слова! Только что! Так вот, для твоего сына единственная возможность сохранить жизнь заключается в этой женщине и её детях. Отдаст он их — будет жить, не отдаст — пусть пеняет только на себя! Ты бы лучше с ним говорил, а не со мной!
— Хорошо, — произнёс Роберт упавшим голосом, — я поговорю с ним.
— А его и спрашивать не надо. Это же и так ясно: «Убежавший невольник, вкусивший свободы в течение суток, должен быть бит палками до последнего вздоха». Это не я сказал, это — Закон!
— И детей?
— Ну, их не обязательно бить палками, можно найти что-нибудь полегче… Например, утопить…
— А разве ты не собирался их отдать на обмен?
— О каком обмене может быть речь? Они уже привыкли быть хозяйскими детьми! Из них никогда не выйдет настоящих невольниц! Да и какой пример мы покажем всей Реке? Нет, только это, другого нам не надо! Вот, иди и скажи всё это своему сыну!
Питер выслушал отца молча. Роберт подождал, что он ему скажет, но не дождавшись ответа, стал говорить всё снова. Наконец Питер не выдержал:
— Что ты от меня хочешь? Чтобы я отдал вам на поругание мою жену и детей? А ты сам отдал бы мою мать на смерть и поругание?
— Так она же — белая!
— А моя не белая? Дочь Аллисонов, внучка Эллингтонов, правнучка Смайслов… Я как-то проверял по записям у дяди, только в восьмом колене у неё была чёрная мать! Так почему же она не белая? Да и не в этом в конце концов дело: я люблю её. Я не хочу другой. Она очень хорошая хозяйка, она прекрасная мать, любящая жена… А девчушки? Эти маленькие нежные ручки, личики… Как они меня обнимали! «Папа хороший, мягенький». «У папы тоже есть ушки». Как же я их отдам, чтобы их теперь обижали и били все, кому не лень, а то я не знаю, как живут такие дети на плантациях?
— Их не будут обижать. Их…
— Убьют сразу? Так? — Роберт утвердительно кивнул. — Тем более. Нет, вы не получите ни моей жены, ни моих детей!
— Но Питер, это же единственная возможность для тебя сохранить жизнь.
— Единственная? Мне бы только сесть на коня…
В это самое время другой представитель младшей ветви рода, Ричард, беседовал с мистером Джошуа:
— Мистер Джошуа, если Питер сделает всё, что вы от него требуете, вы отдадите за него Сью?
— Отдам.
— А если он откажется?
— Закон должен быть выполнен.
— Мистер Джошуа, а если Закон будет выполнен, и Питера… Вы отдадите Сью за меня?
— Это надо подумать… Я ещё поговорю с тобой. Всё будет зависеть от решения Совета.
— А когда будет Совет?
— Завтра.
Согласно «Законам Старого Джошуа», Совет Старейшин был высшим органом власти. Его решениям должны были подчиняться все. И если имуществом, свободой и даже жизнью чёрного волен был распоряжаться сам плантатор и любой из его белых домочадцев, то всем этим в отношении белого человека мог распорядиться только Совет Старейшин. Мистер Джошуа Первый стремился уйти от ошибок Чёрного Юга — кровной мести и т. д. Он стремился найти такие формы, чтобы его общество просуществовало как можно дольше.
И вот в большом зале Вестпендергастхилла собрался этот Совет. Все пятьдесят восемь членов, владельцев отдельных плантаций, были налицо. Молодёжь, все эти племянники и сыновья, веселились на поляне перед Большим Домом.
— Питер Пендергаст! — возгласил мистер Джошуа, по традиции председательствующий на заседании. — Мне очень больно докладывать Совету, что человек, который носит одну со мной фамилию, нарушил Закон. Он содержал рабыню как свою жену, — проговорил он, обращаясь к аудитории, — и воспитывал её детей, как детей белой женщины.
Ропот возмущения прокатился по рядам.
— Более того, он попытался скрыть своё преступление. И когда я потребовал, чтобы он отдал эту женщину и её детей, он их спрятал куда-то, и никто до сих пор не смог их найти. Отвечай, Питер Пендергаст, где она?
Питер, только что прочитавший записку отца: «Любым способом сделай так, чтобы окончательное решение перенесли на завтра», поднялся со своего места и сказал:
— Я отправил Джейн и девочек к вам на плантацию, дядюшка, на обмен.
— Когда ты это сделал?
— Тогда же в четверг, ещё до вашего отъезда.
— А почему ты до сих пор молчал об этом?
— Мне хотелось сделать сюрприз Артуру. Он же у меня просил Джейн.
Мистер Пендергаст даже растерялся. Все те громы и молнии, которые он собирался метать в отступника, теперь замерли у него на устах. Но он ещё сомневался:
— Позовите-ка мне Артура!
И спросил у него, когда он появился в дверях:
— Что вы там узнали с Арчибальдом на плантации? Куда он девал эту женщину и её детей?
— Никто ничего не знает. Их куда-то отвёз старый Джо, тот, который всегда сопровождал Питера в поездках по лесам. Негры думают, что их отправили на обмен.
— Артур, Питер утверждает, что отправил её тебе в подарок. Немедленно садись на коня и скачи домой. Если она там, поднимешь послезавтра утром флаг Роберта, а не мой. Если нет — как обычно.
Артур вышел.
— Ну, — сказал мистер Пендергаст, — Питер, если ты ещё в довершение всего и Совет обманул, — смерти тебе не избежать ни под каким видом.
Окончательное решение Совета было отложено до послезавтрашнего утра. Плантаторы разошлись по отведённым им спальням, молодёжь на лугу развела большой костёр. Питера до утра заперли в кладовой, дверь которой открывалась прямо на луг. У дверей были выставлены дежурные.
Постепенно дом затихал… Уснули плантаторы-старейшины, уснула и часть молодёжи около костра.
…Тихо-тихо, почти без всякого стука открылась дверь в спальню хозяина дома. Осторожно, без свечи, держа в руках ночные туфли, как вор, пробирался он по коридорам и переходам своего собственного дома. Вот он прошёл весь коридор и стал медленно спускаться по лестнице.
— Какая ступенька здесь скрипит? Вот она! — Чуть слышно скрипнуло под ногой. Он отдёрнул ногу, минуту постоял, балансируя на одной ноге, а потом сразу переступил через две ступеньки…
В коридоре первого этажа не направо — к большому залу и столовой, а налево — к кухне. Вот и вторая лестница, в цоколь, ею пользуются повара, когда носят продукты на кухню.
В коридоре цокольного этажа наощупь нашёл дверь в кладовую. Как всегда на ней висит замок. Дрожащей рукой достал из кармана ключ. Замок щёлкнул слишком громко. Ему показалось, что сейчас проснётся весь дом… Прислушался: нет, тихо. Опять-таки без свечи прошёл в глубь кладовой. Так и есть, задняя стена завалена мешками. Он потрогал их. Тяжёлые, чёрт. Где твои молодые годы, Роберт! Разве тогда тебя испугали бы такими мешками?
Но ничего не поделаешь. Стараясь не шуметь, стал оттаскивать мешки в сторону. Несколько раз при этом садился отдыхать, но время не ждёт, скоро рассвет, и он снова принимался за работу.
Наконец, давно заброшенная дверь в стене кладовой очищена полностью. Вот и замочная скважина. Лишь бы замок не заскрипел. Скрипит, проклятый… Вот хорошо, открылась, а он так боялся, что замок заржавел!
Дверь приоткрылась.
— Питер! — позвал слабым шёпотом, сердце бухало в груди набатным колоколом.
— Я здесь, папа, — Он уже давно стоял под самой дверью. Как ни тихо старался работать его отец, он этот шум услышал.
— Иди сюда! — Роберт за руку вывел его из кладовой. — Помоги мне сложить на место эти мешки, — проговорил, запирая дверь.
Теперь мешки вовсе не казались тяжёлыми. Всё. Вышли в кухню.
— Твой конь привязан в саду, около старой груши, — шёпотом инструктировал Роберт сына, — пройдёшь через людскую, там сегодня никого нет, всех разослал. Куда ты теперь? Увижу я тебя когда-нибудь?
— Сейчас в лес. Там меня ждут. А потом… Если захочешь меня найти — третья речка справа от моей усадьбы, два дня пути вверх по течению… Дай-ка я тебя обниму, папа!
— Ну, с Богом, сынок!
Неожиданно из тёмного угла кухни выступила тень:
— Нет, не с Богом! — раздался выстрел и Питер упал.
— Нет, не с Богом — загремело в ушах несчастного отца. — Нет, не с Богом! — нарастая, как будто уже весь дом повторил эти слова. — Нет, не с Богом!!! — громко ударило в голову, острая боль пронзила сердце… Когда на крик сбежались люди с факелами, со свечами, на полу лежал мёртвый Питер, пуля попала прямо в сердце. На нём, поперёк лежал его отец, Роберт — сердце его тоже не билось.
Джо и Мэри, оторванные от плантаций, не знали последних новостей. А как раз им и следовало знать. Тогда они знали бы, что, не дожидаясь сигнала, мистер Джошуа выслал всю белую молодёжь, какая была под рукой, обыскать лес и во что бы то ни стало найти Джейн и детей. Во главе экспедиции он поставил Ричарда Пендергаста, которого официально назвал женихом своей внучки.
Мэри и Джо за эти пять дней описали большую дугу, чтобы обойти все плантации. Запасы пищи подходили к концу, и они решили выйти к Реке, в которой должна быть рыба, кроме того, на прибрежных лугах Джо рассчитывал найти съедобные растения, известные ему из его пастушеского опыта.
Мэри, первые дни очень устававшая от непривычной езды верхом, уже уверенно сидела в седле.
— Ну, вот, — сказал Джо, выезжая на опушку, — лес и кончился, значит, мы уже проехали последнюю плантацию. Они остановились, осматривая открывшуюся панораму. Лес действительно кончился, перед ними расстилалась холмистая равнина, заросшая травой, там и сям виднелись отдельные деревья и группы кустов, где-то почти на горизонте угадывалась река.
Им, уже привыкшим к вечному шуму леса, к отсутствию больших открытых пространств, было немного не по себе от этой голой степи, где, почти наверняка, всадник просматривался на очень большом расстоянии.
— Ну, что! Поехали?
— Постой! — Мэри схватила его за руку. — Прислушайся!
Сзади, из этой прогалины., по которой они только что ехали, донёсся конский топот.
— Скорее! Проедем немного вдоль опушки и затаимся в кустах! Лишь бы с ними не было собак!
Они проскакали ярдов двести и свернули в лес.
— Давай проберёмся ближе к дороге и посмотрим, кто это?
— Джо, если это за нами, я буду стрелять!
— Я тоже!
Они завели лошадей в густые заросли кустов недалеко от дороги, заставили их лечь и залегли сами. И вовремя: не прошло и двух минут, как на прогалине появились всадники. Двое.
Посреди прогалины чернела громадная невысыхающая лужа. Джо и Мэри только что проезжали мимо неё.
— Смотри, — сказал один из всадников. — Следы!
Второй соскочил на землю и стал их рассматривать. Джо поднял ружьё.
— Это не они, — сказал осматривавший следы, — это молодой Этвуд. Я так и думал, что это кто-то из наших. Видишь, только копыта, а следов колёс нет.
— А разве молодой Этвуд с нами?
— Он мог приехать позже и отправиться на собственный страх и риск.
— Возможно.
— Они выехали на опушку. — Теперь голоса доносились глуше, но содержание разговора ещё можно было разобрать.
— Смотри, он повернул налево! — они говорили о следах, оставленных лошадьми Мэри и Джо.
— Я же и говорю: на свой риск и страх. Значит, примерно через час они встретят Ричарда. Все наши партии идут вдоль леса и ищут выходной след повозки.
Голоса замерли вдали.
— Они кого-то ищут, — сказала Мэри, — но не нас, потому что ищут следы повозки. Давай проедем чуть подальше и затаимся. Хорошо?
Однако, не проехали они и полумили, как наткнулись на следы колёс.
— Смотри, Джо — сказала Мэри, — это те следы, которые они искали!
Судя по следам, повозка недавно выехала из леса и нырнула в неглубокую лощину.
— Джо, может догоним его и скажем, что его ищут?
— А зачем нам это?
— Но ведь ищут-то белые? Значит, ищут чёрного. А раз чёрного ищут белые — нам он друг, а им — враг. А вдруг он не знает, что его ищут?
Джо хотел было ей возразить, что пока о них не знают ничего и т. д., но она уже тронула свою лошадь и выехала из леса. Ему ничего не оставалось делать, как последовать за ней.
— Если уж ехать — то быстрее.
Они пустились во весь опор по лощине.
Следы вывели их за холм, покрутились между кустов, нырнули в другую лощину, опять покрутились между кустов и обогнули большой холм. Теперь перед ними открылся длинный спуск к реке. У самого берега стоял привязанный плот, на него въезжала повозка, запряжённая парой. Вернее, она не въезжала, её пытались затолкать туда мужчина и женщина, помогая лошадям. На повозке сидели девочки в цветных платьицах.
— Видишь! — сказал Джо. — А ты говорила — чёрные!
— Мужчина-то — чёрный. — Да нам уже всё равно, скоро сюда примчится вся свора. Если мы не попадём на плот — нам несдобровать! — и они пустили коней по откосу.
Девочки первыми увидели их. Мужчина выхватил из повозки ружьё.
— Не стреляйте! — закричала Мэри. — Мы — друзья!
Мужчина и сам уже увидел их белые одежды и чёрные лица и положил ружьё в повозку. Джо молча Соскочил с коня, кинув поводья Мэри и упёрся своим сильным плечом в задок повозки. Старый негр хлестнул лошадей, и повозка вкатилась на плот.
— Надо спешить, — сказала Мэри, — мы опередили их примерно на час!
— Часа нам хватит, — ответил старик, помогая Джо завести лошадей на плот. Он раздал всем вёсла и перерубил канат. Несколько взмахов, и плот выскочил на стрежень. Течение подхватило его и понесло.
Они гребли изо всех сил, но, если то место, от которого они отплыли, стремительно унеслось назад, то берег отдалялся очень медленно. Но вот, перед поворотом, течение резко вильнуло, и плот закачался в спокойной воде заводи.
— Не знаю, как бы я управился без вас! — сказал старик, вынимая своё весло и начиная толкать плот ко входу в протоку, открывшуюся перед ними в глубине заводи.
Джо сделал то же самое.
Только-только успел плот полностью скрыться в протоке, как на верх откоса, ведущего к реке, выскочили первые всадники.
Как Ричард Пендергаст ни торопился, первым на берегу реки оказался Арчибальд. Река спокойно несла свои величавые воды, прибрежные ивы низко склонили свои ветви, заросли камышей колыхались под ветром. И нигде не видно было ни души.
А между тем, на берегу имелись явственные следы недавнего пребывания человека: на вкопанных в землю столбах висели концы обрубленных канатов, у самого берега вода ещё не успела размыть вмятины от концов брёвен, следы колёс и копыт обрывались около этих вмятин, в одном месте сохранился чёткий отпечаток ноги человека.
Спешившись, они внимательно рассматривали все эти следы.
— Ушли, — вздохнул кто-то, — теперь ищи их на всей Реке!
— Далеко не уйдут, — сказал Арчибальд, — вниз по течению они уплыть не могли — их перехватят на первой же плантации, а вверх — плоты не ходят.
— Я предлагаю, — вмешался молодой Аллисон, — вернуться в Пендергастхилл, ближе ничего нет, взять лодки и обшарить все протоки и заливы левого берега. Где-то же они должны причалить! Да и плот вещь такая, что в карман не положишь!
— Пожалуй, лучше и не придумаешь, — проговорил Арчибальд, — ну и придётся же нам полазить в этих зарослях, — он кивнул на противоположный берег, — там такое месиво проток, озёр и болот — месяц пролазим и то, может, не хватит.
— Кстати, — сказал молодой Аллисон, снова начавший приглядываться к следам, — сколько у них было лошадей?
— Обычно повозку запрягают парой, — слегка пожав плечами ответил Арчибальд.
— А тут следы по меньшей мере четырёх! — он ещё внимательнее стал рассматривать следы. — Смотрите-ка — этот след я уже видел! Там в лесу… Та же подкова Этвуда… Тогда я подумал, что это молодой Этвуд.
— Герберт лежит больной у себя дома! Его нашли в лесу привязанным к дереву, и конюха — тоже. Ваш пастух сбежал и с ним девка. А Сильвестр прозевал это дело! Так это они отобрали у Этвуда ружьё и лошадей!
— Ох и попадёт же Сильвестру!
— Уже! Там старик рвёт и мечет!
— Тем лучше для нас, — сказал подъехавший Ричард, — прихватим всех вместе! Значит так: сейчас все возвращаемся ко мне, берём лодки, грузимся и едем. Я примерно знаю, где их искать.
— Откуда?
— Как-то при мне Питер говорил отцу, что он построил домик в предгорьях, там разбил огород… На третьей речке вправо… Там мы их и найдём! — при этом Ричард промолчал об особых обстоятельствах, сопровождавших этот разговор.
И вся гурьба вскочила на коней и тронулась в путь.
Ещё там, на Земле, когда первые эмиссары мистера Джошуа Первого появились на Новой Гвинее, люди племени каним-ха жили почти в каменном веке. Мистер Джошуа многое обещал, но многое и выполнил: племя получило скот, металлические орудия труда и т. д. Словом, он сумел завоевать доверие этих бесхитростных людей, и они разрешили ему построить дома и собор и даже послали к нему своих детей для обучения сложной для них науке ухода за скотом и выращивания незнакомых растений.
За два века рабства потомки этих детей начисто забыли свой родной язык, а название племени превратилось в имя родоначальника, которого мистер Джошуа Первый отождествил с Каином. В его версии «Евангелия» родоначальник чёрных Каним убил Авеля, родоначальника белых, и именно поэтому Бог отдал чёрных в рабство белым.
Однако осталось в подсознании этих людей, или, как говорится, в крови, кое-что от опыта первобытных охотников, и они гораздо легче чувствовали себя один на один с природой, чем белые.
Если бы старый Джо знал, что Ричарду известно, пусть даже приблизительно, место, куда они пробираются, он, наверное, изменил бы свой план. Он мог бы поторопиться и потратить на весь путь три дня вместо пяти, а затем, пополнив запасы, бежал бы дальше и дальше.
Но, к сожалению, он не знал этого. Поэтому в первый же день они с Джо Куамом истратили несколько таких драгоценных часов, чтобы отвести плот совсем в другой рукав протоки, подальше от места настоящей высадки, затем в челноке, заранее приготовленном на плоту, перебрались обратно, и ещё несколько часов затирали следы колёс и копыт до тех пор, пока повозка не выехала на каменистый грунт гривы, уходящей от реки, на котором следов уже не оставалось.
И только проехав десяток миль по гриве, хотя она и уводила их в сторону, и вымокнув под сильным ливнем, который их только обрадовал, так как должен был окончательно смыть все следы, они почувствовали себя в относительной безопасности.
И всё-таки Джо не поехал прямо, а ещё кружил и кружил предгорьями, тщательно запутывая следы.
Мэри и Джо Куам целиком и полностью подчинились опыту старшего по возрасту и всячески ему помогали. Джейн же была безучастна ко всему, даже девочками своими занималась мало и замучила всех догадками, встретит их Питер в домике или приедет позже?
Но вот трудный путь остался позади.
В тени громадной скалы, нависшей над всей долиной, притаился маленький домик, скорее даже просто хижина, ибо он состоял всего из одной комнаты. От реки его закрывала густая посадка деревьев, хотя она же и выдавала присутствие человека. Хотя это место и не попадало в зону, обработанную дефолиантами, земные травянистые растения, в своём победном марше по планете, уже захватили предгорья, более же медленно растущие деревья сюда ещё не дошли. Маленький ручеёк стекал со скалы живописным водопадом и пробегал чуть ниже хижины по склону, теряясь дальше в кустах, окаймляющих речку.
Огород оказался достаточно большим, чтобы прокормить всех, только надо было навести в нём порядок: выполоть сорняки, разрыхлить землю и т. д.
— Когда же приедет папа? — спрашивали обе девочки, но Джейн только начинала плакать в ответ, а все остальные тоже ничего не могли сказать. Джейн утверждала, что с ним случилось самое страшное (по её мнению), что он отказался от неё и женился на внучке старого Пендергаста.
И старый Джо и Джо Куам убеждали её, что, если бы это действительно было так, их точно встретили бы в домике, только не Питер, а преследователи. И тогда она решила, что его убили, и ещё больше замкнулась в себе, тем более, что она привыкла считать себя почти белой, а следовательно — госпожой, и никак не могла привыкнуть к тому, что Джо Куам и Мэри держат себя с ней как равные.
Девочки, на которых она, занятая своими мыслями, почти не обращала внимания, всё время крутились около Мэри и очень к ней привязались.
За время пути одежда у всех перепачкалась и изорвалась, так что Мэри решила утро первого дня посвятить стирке и починке одежды. Мужчины отправились в огород. Джейн стала готовить обед, а Мэри собрала всю одежду и отправилась к ручью. Обе девчушки, Энн и Бесс, отправились помогать «тёте Мэри».
Они ушли подальше от дома, туда, где ручей вбегал в кустарник. Мэри раздела обеих девочек, искупала их в ручье, выкупалась сама и принялась за стирку. Обе девочки, которых она оставила голыми позагорать на солнышке, усердно ей «помогали».
Устав от этой помощи, Мэри отправила их на песчаный бугорок. Они дружно улеглись на горячий песок.
— Если долго загорать, — сказала Бесс, — мы станем как тётя Мэри!
— Смотрите, тётя Мэри, к нам едет папа! — неожиданно вскочила на ноги Энн и заплясала на бугорке. Мэри стремительно бросилась к ним. С бугорка открывался прелестный вид на равнину, по которой струилась речка. Но Мэри не обратила внимания на красоту открывшегося вида: всё её внимание сосредоточилось на одиноком всаднике, который скакал по равнине, там, далеко внизу.
По-видимому всадник тоже заметил их, потому что он вскинул вверх ружьё с надетой на дуло шапкой и помахал им в воздухе.
— Я говорила! Я говорила! — затараторила Энн. — Видишь, тётя Мэри, это — папа! Я сейчас помашу ему моим платьем, чтобы он знал, что мы здесь!
Но в этот момент на равнине показались ещё всадники, которые во весь опор скакали к первому.
— Это злые дяди! — вскричала Мэри и, подхватив на руки обеих девочек, бросив на произвол судьбы одежду, кинулась к дому.
Пока мужчины прибежали с огорода и схватили оружие, пока Джейн спешно бросала в сумки разные припасы, а Мэри наспех одевала девочек, времени запрячь лошадей и уехать уже не было. Все выбежали из дома. Рядом со скалой, чуть в стороне от дома, тянулась каменная осыпь, заканчивающаяся обрывом к реке.
— Всё, — сказала Джейн, — теперь нам уже не убежать! Убейте меня и девочек…
— Ну, нет, — сказал Джо Куам, — так просто они нас не возьмут!
— Здесь к нам подступиться нельзя, — сказал старый Джо, пробираясь между камнями осыпи. — Слева — скала, справа — обрыв. Будем стрелять. Нам надо убить их всех, иначе они в покое нас не оставят! Джейн, возьми девочек и спрячьтесь там, в глубине, и прекратите нюнить, ты нас только сбиваешь с толку! А вы, — он обратился к Мэри и Джо, которых на всём протяжении пути обучал обращению с оружием, — не забывайте, чему я вас учил!
Они залегли между камнями осыпи. Протянулось несколько томительных мгновений…
И вот на поляну со свистом и гиканьем вырвались всадники и понеслись к дому. Одним из первых скакал мистер Сильвестр. Мэри глубоко вдохнула в себя воздух, затаила дыхание, поплотнее прижала приклад к плечу и плавно спустила курок.
Второй день команда Ричарда Пендергаста ехала вдоль речки, отыскивая следы пребывания человека. Вся равнина была покрыта густой травой, но кусты росли только по берегам, где они могли вырасти и сами, а ни огорода, ни посадки деревьев им не попадалось.
Рассыпавшись длинной цепью, они внимательно осматривали оба берега речки, и кое-кто уже начал сомневаться в точности сведения Ричарда. Неожиданно молодой Аллисон подал сигнал. Его отрепетировали справа и слева, и в течение десяти — пятнадцати минут вся команда, числом около сорока человек, собралась около него.
— Только что вон на том бугре я видел ребёнка!
После непродолжительного совещания было решено ехать прямо на этот бугор.
— Конечно, лучше бы подъехать к ним скрытно, — сказал молодой Этвуд, присоединившийся к ним перед самым отъездом. Ему вместе с Сильвестром предстояло оправдаться перед Советом Старейшин, и они старались больше всех.
— Ты, кажется, боишься? — спросил Ричард.
— Не то, что боюсь, да как-то не хочется подставлять себя под пулю.
— Что? — удивился Рихард. — Ты думаешь, они будут стрелять? Да они на коленях поползут к нам, вымаливая пощаду!
— Не знаю… — промолчал Этвуд. — У того негра, что отобрал у меня ружьё, вид был очень и очень решительный.
— Всё равно, — воскликнул Артур, — нам не пристало бояться каких бы то ни было негров! Да уж если ты видел ребёнка, так и ребёнок видел тебя! Какая уж тут скрытность!
Вскоре они уже стояли на бугорке, где незадолго перед тем резвились дети.
— Смотрите, — закричал Артур. — Одежда!
И вся кавалькада ринулась вверх вдоль ручья. Вот они выскочили на поляну. Прямо перед ними, как на ладони, стоял в тени деревьев дом. Рядом дымилась небольшая печка, стояли лошади, и только людей не было видно. Не ожидая команды, с воплями и свистом рванулись они вперёд, к дому.
Неожиданно Сильвестр, вырвавшийся вперёд, вскрикнул и упал с коня, под Ричардом конь споткнулся и рухнул на землю, придавив ему ногу. Скакавшие рядом Аллисон и Этвуд кинулись ему помогать, Аллисон тут же схватился за правое плечо. И только теперь они услышали выстрелы.
Атака захлебнулась. Люди и кони бросились назад, за пределы досягаемости ружейного огня.
На поле остались три лошади и два человека — Сильвестр и один из Смайлсов, Молодой Аллисон и ещё кто-то были ранены.
Привыкшие к вечному слепому повиновению, никогда не встречавшие сопротивления, они были не очень храбры, эти молодые плантаторы. Поэтому предложение Ричарда повторить атаку не встретило поддержки. А кто-то вообще предложил «плюнуть, к чёрту, на этих негров» и отправиться восвояси.
С этим предложением Ричард никак согласиться не мог, потому что оно шло вразрез с его честолюбивыми планами, и его поддержал Этвуд.
— Погодите, — сказал молодой Аллисон, — им же некуда деваться! Пусть себе там сидят, в этих каменных норах, пока у них не кончатся припасы, а потом мы их возьмём голыми руками!
Это решение устроило всех. Однако нельзя было сидеть на поляне, не зная, там ли ещё беглецы или их уже и след простыл? Поэтому Ричард выделил несколько человек, которые, перебегая от куста к кусту, подобрались несколько ближе к укрытию беглецов и стали осыпать его градом пуль. Ответа не было, но когда один из Эллингтонов поднялся для очередной перебежки, пуля сразила его на месте.
Это привело нападающих в ярость, несколько человек вскочили на коней и ринулись через поляну к дому. Ещё двое остались лежать на земле, но остальные проскочили. Молодой Этвуд, слывший лучшим стрелком на всей Реке, забрался на крышу дома.
Теперь положение беглецов стало гораздо хуже: они попали под перекрёстный огонь. Старый Джо попытался переменить положение, чтобы взять под обстрел и дом, и тут же пуля Этвуда сразила его наповал.
Ободрённые тем, что от осыпи стреляют только двое, преследователи стали перебегать и под защитой кустов подбирались ближе к осыпи. По-видимому, судьба беглецов уже была решена.
— Джо, — сказала Мэри, — если меня ранят, и я не смогу сама, ты убьёшь меня, ладно? Лучше ты, чем они…
— Ты сделаешь то же для меня, Мэри, — просто ответил Джо.
Эти слова услышала Джейн. Она уже бесконечно устала от этой обстановки бегства, от всех этих переживаний и потрясений. Если бы она ещё могла стрелять или что-нибудь делать, то, наверное, чувство безнадёжности, которое испытала, услышав эти слова, не было бы таким острым. Теперь же она почувствовала такую безысходность, такую безмерную усталость от всех переживаний этих дней, в течение которых она была наиболее пассивным участником событий, что ей стало всё-всё безразлично.
Она почувствовала, что уже больше не может, не должна жить, что это ей просто не по силам. Схватив большой нож, которым незадолго перед этим обрабатывала овощи, взяла за руки обеих дочерей и увела их дальше вглубь осыпи. Как в бреду, она повторяла:
— Лучше я сама! Лучше я сама!
Обе девочки, почувствовавшие настроение матери, как бы заразились им. Они молча шли за ней.
— Сейчас мы придём к Боженьке, — уговаривала их и саму себя Джейн, — там не будет злых дядей, там за нами никто не будет гоняться! Иди ко мне, Энн, ты всегда была первая!
Девочка молча стала перед матерью. Джейн занесла руку.
— Ещё не время, — произнёс голос за её спиной, и чья-то сильная чёрная рука вырвала у неё нож.
7. При обнаружении на чужой планете местного разумнее населения не вступать в контакт до обсуждения на совете корабля возможных форм и характера общения.
Дюма буквально не находил себе места. Из радиорубки он мчался вниз, где у «задних ног» звездолёта находилась наскоро сделанная мастерская. Здесь вся бригада слесарей, во главе с Германом Шмидтом, собирала дополнительные вибролеты. Капитан ничем не мог помочь им. Оба члена осиротевшей бригады «кузнецов», и Шмидт, и Ежи, отлично знали своё дело. Добровольных помощников у них тоже было больше, чем достаточно.
Затем ноги сами несли его к электронщикам. Дюма ничего не спрашивал. Он молча останавливался за спиной Мванзы, погрузившего свою курчавую голову в раструб осциллографа, Мигель Гаучо и Ю Ван-Фуч сосредоточенно ковырялись тончайшими щупами в недрах разобранного спутника.
Ю устало выпрямился и сдвинул на лоб громадные очки-лупы. Глаза его покраснели и слезились. Он потрогал за плечо индейца:
— Отдохнём немного. Я уже ничего не вижу.
Мигель молча выпрямился. Мванза поднял голову:
— Половину плат проверили, каптайн, — все на «Пасионарии» знали, что, когда он волновался, то половину слов произносил на африкаане. — Ну, что там? Никто не отозвался?
Дюма покачал головой и проглотил вертевшийся на кончике языка вопрос. И так эти ребята проделали за четыре часа двухдневную работу. По-настоящему, следовало бы запретить им работать дальше. Никому не разрешалось больше двух часов работать с очками-лупами: человек мог потерять зрение. И в то же время спутник давал единственный шанс быстро отыскать оба вибролета — и Каури, и Андрея.
— И надо же: два вибролета сразу и в один день! И как я не хотел их выпускать сегодня! — ругал сам себя Дюма, шагая от электронщиков. — Подумаешь, пропустили бы пару дней. Ребята спокойно отремонтировали бы спутник! И подумать только — одна пустяковая плата, а сколько времени забрала! И, конечно же, по закону зловредности эту неисправность найдут в последний момент!
— Чиф! — прервал его мысленный монолог голос Леммы, выглядывавшего из кухни-столовой. — Что там слышно?
— Всё то же, Лемма!
— Зашёл бы, перекусил, Чиф. С утра же не ел.
— Ладно, потом… — Дюма резко остановился. — А электронщики ели?
— Нет. Ни электронщики, ни слесаря… Три четверти экипажа не обедали.
— Пожалуйста, возьми на поднос обеды и неси им, а потом — слесарям и радисткам…
— Я уже носил, Чиф. Отказываются.
— Скажи, что я приказал им поесть…
Из своего отсека выглянула Юсика. На её лице был написан немой вопрос. Обе её помощницы выглядывали из-за её плеча. Дюма молча покачал головой и пробежал в штурманскую. Все три навигатора были здесь. Разложив большую карту, они, наверное, в сотый раз набрасывали возможные маршруты обоих вибролетов. Программисты сидели неподалёку за маленьким столиком. Френк поднял голову и откинул назад свои иссиня-чёрные волосы:
— Кэп, мы составили программу для спутника. Сначала в трёх вариантах. Первый — наихудший, если никто не отзовётся до запуска, ни Каури, ни Андрей… Коридор — двадцать восемь градусов на запад и семь на восток. Почему так?
В паузу включилась Амалия:
— Каури летел на запад. Почти на запад. Его цель — предгорье. Так, километров тысяча — тысяча пятьсот… Пока не будем искать его дальше… Андрей летел на юг и потом на запад вдоль хребта. Он уже сообщил, что возвращается…
— Спутник пустим челночно, — снова включился Френк, — почти по меридиальной орбите, через пять градусов. Тогда через шесть витков он прочешет весь район… Потом возвращаем его в начало со сдвигом на один градус… И снова…
Дюма быстро прикинул: шесть витков — почти десять часов… А всего — порядка сорока. Как много!
— А корректировку будем делать при выходе на обратную сторону, — добавил Абульхасан. — Остальные варианты — почти такие же, только коридор уже и сдвиг меньше.
Он не сказал, что это за варианты. Но Дюма прекрасно понял недосказанное: если хотя бы один вибролет отзовётся, коридор поисков сразу сузится. Дюма снова ринулся в радиорубку. В дверях он наткнулся на Нью.
— Я же просил отдыхать! Вот-вот будет готов вибролет!
Дюма покачал головой:
— Не могу, шеф. Пробовал — не получается…
За его спиной распахнулись двери. Запыхавшаяся, раскрасневшаяся Ингрид закричала с порога:
— Каури отозвался!
— Где он? Что с ним?
— Ничего не знаю. Он только передал: «Иду с перегрузкой. Буду через час».
— Перегрузкой! Что за чёрт! И неужели нельзя было больше сказать?
— Это ясно, — вступился за товарища Нью. — Он боится, что ему не хватит энергии, и не хочет тратить её на передачу!
— Так, — сказал Дюма, всем своим существом ощущая, как сразу полегчала ноша. — Как только будет готов вибролет, пойдёшь по маршруту Андрея. Только до той точки, где была последняя связь. В конце — два круга, с радиусом пятьдесят и сто километров… На высоте… Огни не зажигать, ни бортовые, ни хвостовые… Только локатор… Если на этом отрезке его нет — домой! Будем ждать спутник. Ингрид, — он повернулся к девушке, — передай по бортовому радио, что Каури отозвался.
— Уже сделано, Франсуа.
— Эх, если бы ещё и Андрей отозвался…
Из всех человеческих состояний самое неприятное и тяжело переносимое — ожидание.
Кажется, что время остановилось и ожидаемый момент никогда не наступит. Даже все давно проверенные способы убиения времени в часы ожидания не помогают. Так было и с Дюма. Только что ему казалось, что время мчится куда-то чуть ли не вскачь, после каждого обхода «Пасионарии» он убеждался, что прошла ещё масса таких драгоценных часов, до конца намеченных работ ещё очень далеко. И вдруг всё остановилось. Минуты стали тянуться томительно медленно. Никакие обходы и разговоры не могли их заставить проходить быстрее. Этот час с небольшим, прошедший после первого сообщения Каури, растянулся для него, да и для всего экипажа, в вечность.
Второе сообщение оказалось не менее загадочным, чем первое: «Приготовьте госпитальный отсек. Пассажирам потребуется помощь. На связь со мной не выходите».
— Что за чёрт! — вскричал Дюма, прочитав эту радиограмму. — Откуда могли взяться пассажиры на необитаемой планете?
— А может он нашёл Андрея? — предположила Ингрид.
— Бросьте, мадам, — отрезал Дюма, — в чудеса и нуль-транспортировку я не верю. Он нам сообщил, что он не один. Это — прежде всего. И что тем, кого он везёт, может потребоваться помощь. Причём это явно разумные существа, иначе он не стал бы упоминать о госпитальном отсеке. И он боится, что радиограмму могут перехватить. Отсюда вывод — немедленно перейти только на приём. В эфир выходить только если отзовётся Андрей.
Ингрид побежала в рубку. Дюма обратился ко всем свободным членам экипажа, собравшимся около него:
— Вам всем здесь лучше не толпиться. Мы не знаем, что за пассажиров везёт Каури. На всякий случай прошу остаться снаружи только электронщиков. Всех остальных прошу удалиться и занять места по боевому расписанию.
Электронщиков Дюма сознательно оставил, чтобы дать им хоть какую-то передышку. И ещё он ничего не сказал Ингрид, выбежавшей из корабля. Заставить ожидать мужа во внутренних помещениях было бы слишком жестоко.
Но вот, наконец, и настал тот удивительный миг, который всегда венчает часы томительного ожидания. На широкий луг опустилась стрекоза вибролета. На глазах у космонавтов из распахнутой дверцы выпрыгнул огромный негр в изодранной одежде, которую только при ближайшем рассмотрении можно было назвать белой. Его курчавые волосы сплелись на голове в плотную шапку. В руках он держал ружьё, которое тут же привычным движением забросил за спину, и стал помогать спуститься по лесенке молодой негритянке с перевязанным плечом. Вслед за ней из вибролета выбралась молодая белая женщина, и наконец в дверях показался Каури со спящей девочкой на руках. Он передал её негру, а сам снова скрылся в кабине. Негр повернулся, подал спящего ребёнка на руки белой женщине и снова приготовился принять из рук Каури вторую девочку, которую тот как раз выносил из вибролета.
— Где они у него там помещаются? — пробормотал Ю за спиной Дюма. — Ведь в вибролете всего четыре места, да и те такие тесные.
Но Дюма не слушал его, он уже сорвался с места и побежал к вибролету. Следом кинулась Ингрид. Услышав их шаги, Джо, а это несомненно был он, обернулся и тут же вскинул ружьё: прямо к ним бежали два белых человека — мужчина и женщина. Позади виднелись и другие. Их одежда — голубые комбинезоны — не оставляла сомнения, что это — хозяева. И Джо, и Мэри тут же забыли, что их спаситель также носит голубой комбинезон.
Каури кошкой прыгнул из вибролета и успел толкнуть Джо в момент выстрела. Пуля ушла в небо.
— Аа, предатель! — закричал на него Джо и хотел ударить прикладом.
— Каури! — истошно закричала подбегающая Ингрид, и этот крик остановил руку Джо:
— Каури? Так ты — Каури?
Каури только утвердительно кивнул головой, не понимая, почему его имя вызвало такую реакцию. Но и спросить он ничего не успел: заплакала, зарыдала, упала не землю Джейн и забилась в конвульсиях: нервы не выдержали нового потрясения.
Ингрид бросилась к Каури, обнимая и целуя его. Она всё время старалась стать так, чтобы оказаться между ним и этим страшным полуодетым человеком с ружьём. Вслед за Дюма, прибежавшим вместе с Ингрид, громадными прыжками примчался Мванза, один вид которого успокоил и Мэри, и Джо, подоспели и другие космонавты. У всех на языке вертелись одни и те же вопросы, но Дюма не дал никому и рта раскрыть:
— Скорее несите эту женщину к Юсике! Всем остальным и тебе тоже, — это к Каури, — под душ, и к Лемме. Потом — курс успокаивающего гипноза и сон до завтра! — его взгляд остановился на перевязанном плече Мэри. — Ингрид! Нет, лучше ты, Ока, — он вспомнил реакцию Мэри, — эту девушку тоже к Юсике.
И все двинулись к «Пасионарии». Только девчушки спали непробудным сном на руках у несущих их людей.
Спутник запустили среди ночи, почти перед утром. Коридор сильно сузили: пять градусов на запад и десять — на восток от меридиана Пасионарии. С самого утра, только-только упали на траву первые лучи, Дюма разослал вибролеты по всему маршруту Андрея.
— Спутник — это хорошо, — говорил он, провожая пилотов, — но ведь его оборот — полтора часа! На весь коридор ему нужно двадцать пять с половиной часов — почти сутки. И то, если брать через градус. А если через полградуса — так и двое. А сутки-то уже прошли!
И ещё он предупредил всех, чтобы были максимально осторожны. Летели только на большой высоте и очень внимательно осматривали местность: планета оказалась населённой!
Издавна, ещё только запустили первые спутники, ещё только первый космонавт совершил свои витки вокруг Земли, человечество стало думать о встрече с другими разумными существами. Сперва проблемой контакта занимались только писатели-фантасты, потом включились отдельные учёные и целые научные коллективы… К моменту взлёта «Пасионарии» ИПК — Инструкция Первого Контакта — была полностью разработана и утверждена Советом Объединённого Человечества «для обязательного использования».
Злополучный седьмой параграф не давал покоя Дюма. Правда, к нему было ещё примечание мелким шрифтом, точного текста которого он не помнил. Но твёрдо знал, что в нём говорилось «об особой необходимости» или «чрезвычайных обстоятельствах». По-видимому, Каури считал, что это и были те самые «чрезвычайные» обстоятельства. И всё-таки этот параграф никак не выходил из головы.
Дюма понимал, что Каури сознательно не вышел на связь ни в один из контрольных сроков. Ему и в голову не могло прийти, что здравомыслящий человек может отказаться от средств связи. Именно поэтому Каури и радировал о своём возвращении, только отлетев от места событий на добрые полтысячи километров. Этим же объясняется и туманность текста сообщений.
Этот громадный негр с ружьём, свежая рана на плече негритянки, само поведение этих людей, — всё говорило о том, что они только что пережили какую-то схватку. Видимо, Каури извлёк их прямо из боя. Юсика говорила, что женщина ранена не более трёх часов назад.
В том, что эти люди имеют земное происхождение, Дюма нисколько не сомневался. Об этом свидетельствовало уже то, что они понимали английский язык. Историю о побеге с Земли, рассказанную Тойво Маттикайнен, знали все на «Пасионарии». И реакция негра на имя Каури подтверждала самые невероятные предположения.
И эти же предположения заставили Дюма опасаться неведомых осложнений. Ему вовсе не улыбалась перспектива оказаться со своим малочисленным экипажем перед необходимостью вести войну с неизвестным противником.
Все эти мысли не давали ему покоя. И когда Юсика сообщила, что все чужие наконец получили необходимую помощь и крепко спят в госпитальном отсеке, Дюма, мысленно извиняясь перед Каури, которому пришлось отдыхать всего несколько часов, попросил Ингрид разбудить его и прийти в капитанскую каюту.
Видимо, злополучный седьмой параграф беспокоил не только капитана, потому что первые же слова Каури, сказанные прямо на пороге каюты, были:
— Капитан, вам не о чем беспокоиться. Я сделал всё как надо. Те никогда не узнают, что они остались в живых!
— Кто — те? Какие люди? Почему в живых. Садитесь же, — это было сказано потому, что вслед за Каури в каюту вошли Ингрид и Тойво, а за ними протискивался кто-то ещё. — Каури, рассказывай всё по порядку. Пока наши гости ещё спят, я должен узнать всё-всё. И не торопись. Юсика говорит, что они проспят ещё не меньше двух-трёх часов.
Каури сел, подумал с минуту и начал свой рассказ. Он сидел, чуть прикрыв глаза, чтобы сосредоточиться, в то же время внимательно наблюдал за лицом Дюма: всё ли ему понятно.
Горы были сравнительно молоды. Долгая, кропотливая работа воды и ветра ещё не успела сгладить почти вертикальные откосы складок, и они так и шли параллельно главному хребту недалеко друг от друга. Одна скала привлекла внимание Каури: огромная львиная голова стояла прямо на краю складки.
Поскольку полёт был разведочный и, в основном, посвящался съёмке поверхности и, так снизать, визуальному осмотру, Каури не собирался останавливаться, но геологический молоток он всегда брал с собой. Когда вибролет подлетел ближе к скале, сходство с львиной головой исчезло. Каури посадил вибролет на плато и стал осматривать скалу.
Что-то прожужжало над ухом.
— Странно, — сам себе сказал Каури, — почти как на земле: пчёлы, только летают быстрее, — он стал оглядываться, отыскивая взглядом пчелу. Ещё одна прожужжала и упала в двух шагах от Каури.
— Надо привезти Ингрид одну, — сказал он и наклонился. Перед ним в мелкой траве лежала самая обычная пуля.
Первой, почти инстинктивной, реакцией явилось желание лечь на землю. Каури так и сделал. Потом стал осматриваться: кто это из своих вздумал так шутить? Эту мысль он тут же отбросил, никого из экипажа «Пасионарии» здесь не могло быть.
— Ха-ха, кошки-собаки! — проговорил он любимую поговорку Ежи Ковальского. — Однако!
Но лежать не имело смысла: пуля была на излёте, значит, стреляли не в него. Каури прополз несколько метров к краю складки, укрылся за большим камнем и выглянул вниз. Открывшаяся картина поразила его. Прямо под ним три человека лежали между камнями и отстреливались, чуть дальше под защитой скалы сидела молодая женщина. К ней жались две маленькие девочки. Прямо против них видны были и нападающие — несколько групп.
Вибролет стоял за скалой и не был виден ни нападающим, ни защищающимся. В несколько прыжков Каури оказался в кабине. Инструкция по контактам запрещала вмешательство, но та же инструкция обязывала любого космонавта записывать все разговоры и делать снимки, если присутствие при этом не обнаруживалось. Нагрузившись микрофонами, фотоусилителем, биноклем, Каури снова заполз на свой наблюдательный пункт.
Подключив микрофоны для записи, он принялся рассматривать в бинокль тех и других.
— Странно, у них тоже есть чёрные и белые! — подумал он.
Особое внимание его привлёк старый мужчина, лежащий между камнями. Если бы дело происходило на Земле, Каури мог бы поклясться, что рассматривает в бинокль собственного деда.
Именно в этот момент молодой Этвуд прорвался к дому, которого Каури видеть не мог.
— Посмотрим, — проговорил он сам себе, — как звучит их язык.
В полной уверенности, что услышит сейчас абсолютно непонятные слова, он подключил выход микрофона к унилингу.
— Проклятый ниггер! Проклятый ниггер! — донеслось из динамика.
Это кто-то из нападающих говорил вслух, посылая пулю за пулей. Затем он услышал вскрик старика и слова Мэри. Затем — бредовые слова Джейн. Моментально все инструкции выскочили из головы Каури. В два прыжка он оказался у вибролета, схватил реаспид, быстро надел лямки, застегнул пряжки и коршуном слетел вниз в тот момент, когда Джейн занесла нож. Это его рука вырвала у неё нож, это его голос произнёс слова:
— Ещё не время!
Однако долго говорить и рассусоливать не приходилось. Схватив на руки обеих девочек, Каури проговорил:
— Скажи тем, пусть готовятся! Ну-ка, малышка, — это к девочкам, — надави вот на эту кнопку и не отпускай, пока я не скажу.
Это был и риск, и нарушение инструкции. Если бы девочка отпустила кнопку во время полёта, реаспид бы выключился, и они все вместе упали бы. Но обе руки Каури были заняты. Они взлетели на складку. Каури посадил девочек на землю под большим камнем и, приказав не двигаться, ринулся вниз. Джейн ждала его, Мэри отползала по осыпи, Джо посылал пулю за пулей.
Самым трудным оказался последний рейс. Во-первых, Джо ни за что не соглашался расстаться с ружьём, во-вторых, подбодрённые отсутствием ответных выстрелов, нападающие резко усилили огонь и явно собирались броситься в атаку.
Взлетев на верх, Каури сказал:
— Теперь вы все в безопасности!
— Нет, — сказал Джо, — пока мы живы, белые хозяева не успокоятся и будут за нами гоняться, где бы мы не были!
— Надо взять старого Джо и похоронить, — сказала Мэри, — я не хочу, чтобы его тело досталось им.
Новая мысль мелькнула у Каури.
— Сейчас я сделаю так, что они будут уверены в вашей гибели, и заодно похороним Джо, — проговорил он, доставая из вибролета бластер. Он полоснул лучом по основанию скалы. Громадный камень дрогнул и медленно стал крениться. Крики ужаса донеслись снизу. Скала, постепенно увеличивая скорость и поворачиваясь вокруг оси, стала ещё сползать. И вот она рухнула, ещё в воздухе начав рассыпаться на части, и засыпала всю осыпь, с которой только что — так казалось нападающим — доносились выстрелы.
Громадный кусок упал на дом, чуть не придавив Этвуда, успевшего прыгнуть с крыши прямо на спину своей лошади. Другие же, меньшие камни понеслись по поляне, сметая всё на своём пути.
— Гнев божий! — вскричал Ричард. Он не был бы Пендергастом, если бы не сказал так! Люди упали на колени и, под предводительством Ричарда, вознесли богу горячую молитву. Всем хотелось поскорее уйти с этого страшного места. Подобрав раненых и убитых, они вскочили на лошадей и вскоре исчезли на равнине.
И только после того, как последний всадник скрылся за холмами, с плато взлетел вибролет.
Рассказ Каури многое объяснил, успокоил Дюма относительно седьмого параграфа, но всё ещё оставалась уйма вопросов, на которые Каури ответить не мог. Всё время, проведённое им с этими людьми на плато, они почти не разговаривали, опасаясь привлечь внимание нападающих, а во время полёта все неожиданные пассажиры Каури дремали, укачанные непривычным ощущением.
Как только Юсика сообщила, что они проснулись, Дюма послал в госпитальный отсек Мванзу, Кваме, Ндоло и Ока-о-Иру, которую, впрочем, чаще называли просто Окой или Ирой, как кому больше нравилось. Сам же Дюма засел в своей каюте, куда пригласил Тойво и Каури. Конечно же, туда пришла и Ингрид. Время от времени сюда же прибегал кто-нибудь из чёрных членов экипажа, чтобы сообщить тот или иной факт из жизни местного населения.
Около полудня картина в общих чертах прояснилась, и Дюма решил собрать небольшое совещание. Он не мог назвать его Советом корабля, так как многие не могли присутствовать: электронщики и программисты дежурили у экрана, все, кто мог водить вибролеты, улетели на поиски, в радиорубке остался дежурный радист на случай, если вдруг отзовётся Андрей. В кают-компании собралось не более двадцати человек. Из спасённых пришли только Джо и Мэри.
— А как эта женщина? — спросил Дюма.
— Неважно, — ответила Юсика, — очень плохая энцефалограмма. С большими отклонениями. Мы ввели транквилизаторы, так что сегодня кривая уже немного лучше.
— А где девочки?
— На лугу с Суреном. Он склеил из плёнки громадный мяч, и они пошли его опробовать.
— Итак, — начал Дюма, — давайте посмотрим, что нам известно. Первое, это факт, что на планете есть люди. Человеческое общество, стоящее на очень низкой ступени развития. Рабовладельческое общество. Но основано оно людьми Земли. Так что ИПК на данный случай не распространяется.
Каури успокоенно закивал головой.
— Как они сюда попали — неясно, — продолжал Дюма, — то объяснение, которое нам предложили, — он кивнул головой в сторону Джо и Мэри, — не выдерживает никакой критики. Они утверждают, что их предков перенёс на эту планету Господь Бог. Понятно, что им так внушали, чтобы ещё больше закабалить. Так сказать, не только физически, но и духовно. Я думаю, что рано или поздно, но мы выясним и эти обстоятельства. По-видимому, это общество просуществовало здесь не менее ста — ста пятидесяти лет, хотя Тойво и настаивает, что больше…
— Я основываюсь на материалах своего архива, — вмешался Тойво.
— Хорошо. Не будем пока вдаваться в историю вопроса. Не это сейчас главное. Давайте немного обобщим то, что нам известно о состоянии этого сообщества теперь. На планете имеется порядка пятидесяти плантаций. Наши гости насчитали сорок восемь, но они могли и упустить что-нибудь. Так что будем считать для круглого счёта — пятьдесят. На каждой живёт десять — двадцать человек белых и порядка пятисот чёрных… Итого, около тысячи хозяев и двадцать пять — тридцать тысяч рабов. Вопрос первый: должны ли мы вмешиваться?
— Как ты можешь так говорить, каптайн! — вскочил Мванза. — Это же самый настоящий апартхейд! Извините, апартеид. Чистокровный, средневековый апартеид! Это даже не апартеид, а его высшая стадия! Должны ли мы вмешиваться? — в его голосе послышались нотки горечи. — Не только должны — мы обязаны вмешаться! Это наш долг перед всем человечеством! Это же не «общество». Это — раковая опухоль на теле цивилизации! А опухоль надо удалить своевременно, пока она не разрослась ещё больше!
— Не торопись со своими выводами, Мванза, — отвечал Дюма, — я тоже думаю так же, как ты. С нашей стороны было бы предательством, если бы мы оставили всё так, как оно есть. Но и сил у нас маловато: тридцать шесть — против тысячи. Кроме того, надо сразу же решить, что делать с этими новоявленными рабовладельцами.
— Всех белых надо убить! — сказал Джо Куам.
— Ну вот! Тогда надо убить и меня, и Ингрид, и ещё несколько человек, — Дюма показал рукой на присутствующих.
— Нет, только хозяев!
— Нет, нет! На это мы не пойдём. Хирургическое вмешательство необходимо, но не таким варварским путём…
— Мы должны устроить им шумшир! — воскликнул Лемма.
— А что это такое?
— В истории моей родины, Эфиопии, этим словом обозначают отстранение от власти группы каких-либо людей и назначение новых. Это первоначально. А вообще — всякое изменение правительства.
— Нет, — сказал Дюма, — твой шумшир нам не подходит. Это очень хорошее слово, и оно, конечно, годится для интерлингвы, но здесь нужно совсем другое выражение… древнее-древнее… Ликвидировать как класс! Вот как это называется! И никого не убивать! Только уж в случае крайней необходимости… Да и то я сомневаюсь, что здесь найдётся хоть один человек, способный убить себе подобного…
Лёгкий гул одобрения пронёсся над столом. Джо и Мэри удивлённо оглядывались вокруг.
— Я вижу, вы не поняли, что я хочу сказать, — обратился к ним Дюма. — Я сказал, что не надо убивать всех хозяев. А надо сделать так, чтобы они уже были не хозяевами. Чтобы вообще не было хозяев. Никаких. Ни белых, ни чёрных… Поняли?
По лицам и Мэри, и Джо было видно, что не очень. Но основная мысль, что белых хозяев не будет, им явно понравилась.
— Ну, вот. Значит, первое, что нам предстоит сделать, — отобрать у них оружие. Но этого мало. На плантациях их оставлять тоже нельзя. Даже невооружённые, они опасны для своих бывших рабов. И не меньшей опасности подвергаются сами… Выходит, их мало отделить от рабов… Надо отдать им одну или две плантации, и пусть работают сами…
— Они передерутся… — засмеялся Мванза.
— Тут есть ещё одно, — вставила Юсика. — Из их рассказов, — кивок в сторону Джо и Мэри, — я поняла, что белые на грани вырождения. У них почти не рождаются девочки. Только мальчики. Отделив их, мы обрекаем их на очень быстрое вымирание.
— Или они начнут нападать на соседей и похищать женщин! — добавил Френк Хонани.
— Правильно, чёрт возьми! Об этом я и не подумал! Но главное же мы решили: надо ликвидировать класс плантаторов! Одним нам не справиться. Нужна помощь местного чёрного населения…
— Только объявить, что пришёл Каури, — вставил слово Джо Куам, — и все пойдут на хозяев!
— Вот такого стихийного выступления я и не хочу! — ответил Дюма. — Оно обязательно будет связано с большими потерями с обеих сторож. А я не хочу крови… Мы уже привыкли, что человеческая жизнь — самое драгоценное…
— Надо провести подготовку… — сказал Мванза.
— Тайно предупредить чёрных. Не всех, наиболее проверенных… — поддержал его Ндоло.
— Подобрать таких людей на всех плантациях…
— А в нужный момент…
— Всё правильно. — сказал Дюма. — Правда, такая подготовка требует много времени… Но и у нас оно есть: до вылета на Землю ещё около полугода. Но пока… Пока мы будем заниматься только разведкой. Скрытно. Чтобы никак не выдать, что мы здесь! Этим займутся наши гости, Мванза, Каури, Кваме, Ндоло… Хватит?
— Нет, — сказал Лемма, — включайте и меня, и Оку. Мы тоже не белые… — Правильно я сказал, Чиф?
— Правильно-то, правильно… Только я не хочу ничего предпринимать, пока не выяснится, что случилось с Андреем? Пока мы не найдём его, ничего делать не будем!
В кают-компанию неожиданно ворвались Сурен и обе девочки — у них лопнул мяч! Само собой окончилось совещание. Все отправились по своим делам. И одна мысль беспокоила большинство — где же Андрей?
Экипаж «Пасионарии» комплектовался из людей молодых. Только два или три человека родились до начала новой эры в истории человечества. Да и последние десятилетия перед провозглашением Эры Объединённого Человечества проходили сравнительно спокойно для населения Земли. Поэтому большинство членов экипажа имело весьма отдалённое представление об организации заговоров и революций. Правда, в библиотеке «Пасионарии» нашлось немало кристаллов с записями литературных произведений, повествующих о революционерах далёкого прошлого.
Каури, Дюма и многие другие с головой погрузились в изучение этих произведений. И всё чаще приходили к мысли, что затеянное ими освобождение чёрных рабов следует отнести на более позднее время — когда можно будет привезти с Земли больше людей.
В конце концов решили пока ограничиться разведкой.
— Много людей я вам не дам, — сказал Дюма. — Мы ещё не нашли Андрея. Да и про основную задачу, исследование природных условий, забывать не надо…
И вот, наконец, первая разведочная группа в пути. Они взяли самый большой вибролет. И всё-таки четверым в кабине было тесновато. Кто его знает, вдруг кому-то из плантаторов вздумается прогуляться по зелёным лесам… Увидит непонятную птицу, пойдут слухи, и… прости-прощай, фактор неожиданности!
Леса ещё не дошли до предгорий продольного хребта, ограничивающего с севера бассейн Большой Реки. Между лесом и горами протянулась широкая полоса степи. Травы буйно росли на этой, почти тридцатимильной, полосе. В этой траве свободно мог скрыться всадник вместе с лошадью, не то что пеший. Поэтому все: и Мвакза, и Ока-о-Ира, и Джо Куам, не считая самого Каури, — всё время вели круговое наблюдение. Однако степь была безлюдной.
Пролетев вдоль лесов около тысячи двухсот километров, Каури посадил вибролет.
— Как плохо без подробной карты!
— А что делать? — отозвался Мванза. — Пока не нашёлся Андрей, ни у кого из нас язык не повернётся просить у Дюма спутник.
— Чего ещё не хватало! И так обойдёмся! Лишь бы только нашёлся!
Они аккуратно замаскировали машину. Мванза и Ока остались в кабине. Мало ли что могло случиться? Без вибролета вся группа обречена на гибель. Каури взял бластер, положил в карман рацию. Джо Куам вскинул на плечо своё неизменное ружьё, и они вдвоём углубились в лес.
Оба были одеты в голубые комбинезоны космонавтов. Во-первых, белая одежда Джо основательно изорвалась, во-вторых, не было никакой необходимости одеваться в белую одежду невольников. Само присутствие их в запретной зоне, да ещё и с оружием в руках, делало эту предосторожность излишней. Ранцы реаспидов на спинах дополнили их снаряжение.
Они не торопясь шли через лес, изредка переговариваясь. Каури по компасу следил за направлением. Время от времени связывался с Мванзой. Наконец, Джо остановился:
— Здесь мы были с Мэри. Я помню эту прогалину.
— Далеко отсюда до твоего острова?
— Миль двадцать — тридцать. Мы были здесь на второй день.
— Многовато… — Каури задумался. — Даже если только двадцать миль, почти сорок километров… Пешком и до конца дня не пройти…
— Возвращаемся? — спросил Джо.
— Да нет… И возвращаться не стоит…
Каури ещё раз внимательно присмотрелся к лесу. Высокие деревья. Почти нет подлеска. Кроны сплелись в сплошную зелёную массу. Однако снизу просвечивается хорошо…
— Не хотелось мне этого, но придётся лететь на реаспидах… Над лесом нельзя, могут увидеть снизу, а мы и знать не будем… По низу, между деревьями — долго, скорость развить нельзя… И так плохо, и иначе — не хорошо…
— Пошли пешком?
— Далековато… И устанем сильно… Нет, полетим понизу.
Каури коротко сообщил Мванзе о принятом решении. Две фигуры на небольшой высоте — выше подлеска, ниже кроны — поплыли в воздухе. К счастью, в лесу никого не было. Как раз сейчас на плантациях начался сбор ранних овощей и трудно было ожидать, что кто-либо отправится в лес… Но… Лишняя предосторожность никогда не помешает.
Примерно через три часа, без всяких осложнений, они оказались на острове, прямо против кошар. Звезда склонялась к закату. Ещё часа два и пастухи поведут стада в загоны. В бинокль хорошо были видны животные, живописно разбросанные там и сям по широкой луговине. Видны были и пастухи.
— Добавилось три человека… — сказал Джо, — старики оба на месте. И тех троих я тоже знаю…
— Как они?
— Двое — как будто ничего парни… Третий — Том-большой. Тот, что хотел забрать Мэри… Чего это он здесь?
— Думаю, что будет лучше, если он нас не увидит…
— Я тоже так думаю…
Переговариваясь, они лежали в кустах. Реаспиды и оружие лежали рядом. Джо вдруг толкнул Каури:
— Смотри-ка, пьевр!
Каури с интересом рассматривал громадную рептилию:
— Ну и зверюга! Если бы я не знал его по твоим рассказам… Не хотел бы я, чтобы мне приснилась его морда!
— А мне часто снится…
Каури только покачал головой.
Между тем, на противоположном берегу Том-большой оставил стада и направился к кошаре. Вывел лошадей и стал запрягать. Судя по всему, поклажа была приготовлена заранее.
— Смотри-ка, — сказал Каури, — он собирается уезжать!
— Вот и хорошо. Уедет — можно будет поговорить со стариками.
— Попозже, Джо… Не будем же мы лезть через эту грязь? Да и знакомство с твоим другом меня не прельщает… В то же время не хочется, чтобы старики видели нас в воздухе…
Пришлось пролежать в кустах до сумерек. За это время Каури дважды связывался с Мванзой. И узнал новость:
— Нью высказал одно предположение, — передал Мванза. — Рано утром Амрита вылетит с ним на перевал. Он нашёл там что-то интересное. Но Ингрид толком не знает — что…
— Ох, — ответил Каури, — пятый день уже… Хоть бы нашли живого…
— До утра потерпим.
— Придётся.
Наконец, по мнению Каури, стемнело достаточно. Две фигуры неслышно промелькнули в темноте над серой поверхностью…
Среди папуасских племён на Земле, долгие годы находившихся в угнетённом состоянии, был широко распространён культ предков. По их мнению, умершие уходят «в страну предков, где много пищи и не надо работать на угнетателей». Рано или поздно должны прийти корабли из страны предков, привезти много пищи. И тогда «белые станут чёрными, а чёрные станут белыми». В такой наивной форме выражалась их мечта о свержении гнёта колонизаторов.
Примерно такие же верования сохранились среди рабов и на Терре. Только несколько видоизменились. Исчезло понятие кораблей, так как плантации были расположены далеко от моря, тогда как папуасы Новой Гвинеи на Земле твёрдо знали, что живут на острове. А приход предков из их страны навсегда был связан с именем Каури. В памяти похищенных детей остался «воин Каури, ушедший бороться с богом белых людей. Он победит этого бога и придёт за своими братьями».
Белые плантаторы и не стремились искоренить эти верования. Более того, они незаметно, исподволь подтверждали сам факт существования Каури. В «Евангелии для белых» мистер Джошуа Первый специально подчеркнул, что следует в воскресных проповедях очень аккуратно, время от времени, но не очень часто упоминать это имя. Причём, следовало говорить, что Каури ушёл бороться с богом, но никогда не говорить, что он погиб в этой борьбе.
Это и понятно. Во все времена власть имущих устраивало такое положение, когда эксплуатируемая масса ожидает освобождения не за счёт борьбы, а от прихода какого-либо таинственного освободителя. Пусть себе ждут. Кого угодно: предков, Каури, мессию, второго пришествия! Лишь бы только не вздумали бороться сами, лишь бы не протестовали против существующего порядка вещей!
Поэтому пастухи, сидевшие у костра, нисколько не удивились, когда из темноты вынырнули Джо и Каури. Они молча подвинулись и дали место у огня вновь пришедшим. По знаку старого Джо Токану молодые пастухи принесли сыра и хлеба, кувшин с молоком. Потом Джо Куам удовлетворил их молчаливое любопытство, умалчивая о «Пасионарии». Он сказал просто «друзья». Не стал он останавливаться и на подробностях схватки у домика в горах.
Пастухи переглянулись. Они, конечно, не поверили ни одному его слову. Конечно же, такие одежды чёрные носят только в стране предков! — Но раз Джо не хочет об эхом говорить… Пусть будет так, как он рассказывает. С предками спорить нельзя! А Джо, несмотря на свой возраст, стал «предком», раз он пришёл из их страны.
Потом пастухи стали рассказывать о собственных делах. Перемежая свои слова присказкой:
— Да ты и сам знаешь! — (предки знают всё), они всё-таки сумели охарактеризовать обстановку на плантации. Мэри Куам как была господской поварихой, так и осталась. (Да и где найдёшь лучшую?) Старый хозяин в воскресной проповеди рассказал, что Джо покарал Бог — засыпал камнями (это лишний раз подтверждало, что Джо — из страны предков. Тем более, что он не рассказал сам, как упали камни, а просто сказал, что камни упали после того, как они ушли с того места). На плантации готовятся к свадьбе — внучка Старого Хозяина выходит за мистера Ричарда. Мистер Дуайт стал Старым Хозяином на дальней плантации…
Вопрос Джо о Питере вызвал изумление у стариков. Впрочем, они тут же про себя решили, что у белых и чёрных, по-видимому, разные страны предков.
— Массу Питера кто-то застрелил, а его отец, старый хозяин масса Роберт, тоже сразу умер, — ответили они, — Мистер Джошуа говорил, что «его поразил гром небесный». Только чёрные знают, что Питера убил масса Ричард. Чёрные очень жалеют их, и массу Роберта, и массу Петера. Они были хорошие хозяева. А массу Ричарда чёрные не любят…
— Свадьба будет через три воскресенья…
— Мэри Куам говорила, что мисс Сью шьёт платье…
— А мисс Сью плачет по ночам, она не хочет выходить за Ричарда.
Слёзы мисс Сью нисколько не обеспокоили Джо и Каури. А вот то обстоятельство, что на свадьбу соберутся почти все плантаторы со всей Реки, их сильно заинтересовало. Правда, они ещё не знали, как лучше его использовать. У Каури, правда, возник план: в отсутствие основной массы плантаторов захватить их усадьбы. А потом захватывать в пути небольшие группки возвращающихся со свадьбы. План требовал детального обсуждения.
Каури подал знак Джо, и они стали прощаться. С пастухов взяли обет молчания. Оба прекрасно понимали, что старики не удержатся, но здесь им рассказывать было некому, а на усадьбе они старались появляться как можно реже.
Провожать их Каури запретил. Вскоре голубые комбинезоны растворились во тьме. Если бы пастухи видели, как они взмыли в воздух, они ещё больше уверились бы, что к ним приходили «люди из страны предков»!
Дюма никогда не отличался усидчивостью. Его живой, порывистый характер заставлял его вскакивать, бегать по кают-компании, жестикулировать…
— Сядь, остынь, — говорили ему. Он успокаивался, садился, чтобы через несколько минут снова вскочить.
Обсуждались варианты.
— План Каури мне нравится, — говорил Мванза. — Все уедут на свадьбу. На каждой плантации останется три — четыре, ну, пусть, пять человек плантаторов. Мы на вибролете прилетаем и забираем их…
— Как ты себе это представляешь?
— Очень просто. Прилетаем рано утром. Они только встали. Выходят во двор, а тут мы: «Ваше оружие. Пожалуйте в вибролет!» И всё. Можно послать два вибролета: один не поднимет пятерых. Увезём их за лес — сюда слишком далеко. Высадим. Поставим охрану, чтобы не разбегались.
— Детский лепет! — отвечал Дюма. — На уровне мальчишки десяти лет! Пусть даже и удастся на трёх-четырёх плантациях… Это двадцать человек. Сколько охраны надо? Вот оно! Да и где-нибудь обязательно сорвёшься… Где-нибудь обязательно будет сопротивление… Убьют кого-то из нас… А ведь нас-то всего — тридцать семь человек, считая Джо и Мэри!
— Нас поддержат рабы! И охрану можно из них выставить.
— Чтобы нас поддержали рабы, нужна очень большая подготовка. Да я уже говорил об этом! Нужна подпольная организация. Большая, многочисленная… А вдруг где-то сорвётся… Что мы сможем сделать против тысячи вооружённых людей? Представляешь? Против тысячи.
— Отобьёмся. У нас — бластеры.
— А ты сам сможешь стрелять в людей? Пусть даже это — плантаторы?
— Я могу. У меня в памяти рассказы деда и прадеда. О Соуэто, о резервациях…
— А ещё кто сможет?
— Джо и Мэри. У них ненависти хватит на десятерых!
— Вот мы и пришли к самому лёгкому варианту: прилететь на свадьбу. Полоснуть бластером прямо из вибролета… Положить двести-триста человек… И женщин, и детей… Да у меня сама мысль об убийстве вызывает тошноту!
— Это у тебя… А у них? Они-то не постеснялись бы убить на месте и тебя, и Ингрид, и Оку… Да всех нас! И спокойно так… Даже пятка не зачесалась бы…
— В том-то и разница между нами и ними… Мы не можем убить человека…
— А если так, — предложил молчавший до сих пор Лемма, — они же не в доме… Джо рассказывал… Они — перед домом. Тут и ударить по психике. Со всего размаха! Поставим на чердаке динамики большие… И — на полную мощность — колокола! Колокола и трубы! Вроде бы труба архангела! А тут выходим мы с бластерами… И как котят всех забираем…
— И сколько нас выйдет? Десять, двадцать? А их — восемьсот! Конечно, среди них есть и женщины, и дети… Но, наверняка, найдётся десяток мужчин, которые будут стрелять…
— А мы поставим стереокамеры и спроектируем ещё сотни три, с оружием…
— Фантастика! — фыркнул Дюма. — При свете солнца? Не пойдёт! Ещё в сумерках куда ни шло…
— Можно сделать усыпляющий газ, — подал голос Ндоло, — и усыпить всех. А тогда забрать оружие у них — раз плюнуть!
— Это уже что-то… Ну-ка, прикинь, сколько нужно газа? И как ты его получишь?
Ндоло забегал пальцами по клавишам.
— Нет, — с сожалением сказал он, — не получится. Надо около двух кубометров газа… А наша установка может дать только двести граммов в сутки…
— Жаль… Впрочем, это тоже не вариант. Вроде мы действуем их же методом… Из-за угла… Но всё-таки газ ты понемножку делай… Вдруг пригодится где-нибудь…
— А если… — начал ещё кто-то, но в этот момент в кают-компанию ворвалась Ингрид:
— Франсуа! — закричала она Дюма. — Амрита сообщает, что она что-то нашла и просит срочно прилететь!
— Андрей?
— Она не сказала. Сказала только — пусть срочно вылетает. И пусть возьмёт сверхполный запас энергии. Слышимость очень плохая… Они тебя ждут, и она назвала цифры координат.
— Мой вибролет на ходу, капитан! — сказал Каури.
— И мой! — добавил Ежи…
— Нет, Каури, — решил Дюма. — Ты много летал вчера. Я полечу вместе с Ежи. Отдыхай пока. Когда вернусь, снова будем думать, что делать!
Общество развитого коммунизма немыслимо без высокой личной морали каждого его члена, высочайшего уровня медицинского обслуживания и полной автоматизации производства… Автоматика уверенно войдёт в быт человека, во все области его деятельности.
Ярко пылающий диск звезды медленно опускался за далёкие горы. Длинные тени неторопливо ползли по песчаной равнине. Вот они коснулись блестящей стрекозы вибролета, странно завалившейся на бок, и постепенно покрыли её целиком. Вскоре последние лучи сверкнули между отдалёнными вершинами. Некоторое время небо над горами ещё светилось, потом яркие краски заката потухли, и воцарилась ночь.
Тяжёлый, накалённый за день воздух устало прилёг к пескам, постепенно отбирая у них накопленное за день тепло.
Прошло несколько часов. Стало заметно холоднее. И только теперь внутри вибролета впервые слабо пошевелился человек. Он лежал — в кресле пилота, неудобно откинув голову на спинку. Тонкая струйка крови, начинавшаяся где-то под, волосами, застыла на левой стороне лба. Левая рука странно повисла вдоль тела.
Андрею грезилось, что он спит в палатке на берегу озера. Опять, как когда-то на Земле, Герман во сне навалился на левый бок и придавил руку, а Ежи ни свет, ни заря побежал купаться и не закрыл за собой вход. И теперь утренний холод обжигает не прикрытые одеялом ноги. Андрей слегка пошевелил ногами. Это не помогло. Тогда он пошарил рукой, чтобы нащупать конец одеяла, и одновременно попытался высвободить левую руку… И в тот же момент острая боль рванулась из предплечья, отозвалась в боку и голове, заполняя всё его существо и заставляя забыть о холоде.
Глаза Андрея широко раскрылись. Почти прямо перед собой он увидел перекосившуюся приборную доску. Циферблаты светились.
И Андрей вспомнил всё.
Маршрут подходил к концу. Уже скоро ожидался перевал, где он совсем недавно перелетел хребет. Мотор мерно гудел, жёлто-серые пески пустыни неторопливо проплывали внизу. Мёртвые, безжизненные пески. Гладкая, ничем не нарушенная поверхность: ни следа зверя, ни колеи от колёс. На Земле пески пустынь всегда хранят какие-то следы, Здесь этого не было. Андрей ещё подумал, что летать в эту сторону больше не придётся. Хребет не пропускает влажный ветер с севера, и ничего интересного можно не ожидать.
Вот и перевал. И тут вдруг всё нарушилось.
Откуда-то донёсся глухой, резкий, как выстрел, звук, как будто лопнул гигантский мяч, и тотчас же на вибролет обрушился вихрь. Он подхватил лёгкую машину как былинку, швырнул вниз и в сторону. С большим трудом Андрею удалось выровнять машину. Поток внёс вибролет в ущелье. Скорость ветра была такова, что Андрей и не пытался противостоять ей. Он попробовал подняться вверх, чтобы выйти из потока над ущельем. Машина тяжело повиновалась ему. И тут он увидел, что на крылышках и корпусе начала нарастать тоненькая корочка льда.
В кабине было сравнительно тепло. Снаружи же бушевал ледяной ветер. Убедившись, что вверх подняться нельзя, Андрей направил машину вперёд, по ветру.
— Только бы не врезаться в какую-нибудь скалу!
Сколько продолжалась эта круговерть? Наверное, долго. Бот, наконец, окончилось ущелье. Поток нёс тяжёлую непослушную машину вдоль хребта. Справа снова потянулись безбрежные пески.
— Там ветер должен быть послабее, — решил Андрей и стал потихоньку забирать вправо. Скоро он почувствовал, что ветер стал слабеть. Ещё немного… И это уже не шквал. Просто сильный, но довольно ровный ветер. Но тут…
Слеза, далеко от Андрея, так что он и не обратил на неё внимания, перед потоком встала громадная, почти отвесная стена. Ветер разбился о её грудь и рванулся в сторону. Стрекозу подхватило, швырнуло несколько раз, закрутило, закружило в разные стороны… Андрей помнил, что сильно ударился головой, и всё исчезло…
Он снова посмотрел на приборы. Что это? У него включён автомат? Ни один вибролетчик его квалификации не сделал бы этого!
— Значит я, теряя сознание, переключился на автомат? Но программы-то я не вводил! Выходит, стрекоза летела по стандартной программе, выдерживая направление, принятое в момент включения!
Андрей взглянул на счётчик энергии и присвистнул: стрелка стояла на нуле.
— Хотел бы я знать, куда меня занесло… — пробурчал он.
Острая боль давно перешла в ноющее напоминание, но Андрей боялся пошевелиться ещё раз. Теперь, когда он понял, что же произошло, Андрей прислушался к ней. Ныло в левом боку, саднило в голове… Руки он не чувствовал. Он снова чуть-чуть шевельнулся. В боку и голове боль не изменилась, но стало дёргать руку. Он попробовал поправить её и… взвыл диким голосом.
— Плохи твои дела, Андрей-царевич, — проговорил он вслух. Так в детстве ему говорила мать, накладывая повязки на мальчишеские раны, — рука-то, скорее всего, сломана! Да и положение у вас, извините, не ахти какое! Искать вас тут не будут. Кто же предположит, что вибролет мчался сломя голову, куда фары глядят? Разве что попробовать радировать? Координат я, правда, не знаю, но попробую определить по приборам…
Очень осторожно, чтобы не побеспокоить левую руку, он поднял правую. Щёлкнул тумблер, но сигнала не было.
— Так, судя по всему, вы, дорогой Андрей Михайлович, врезались в рацию головой! Ах, как неосторожно…
Но тут чувство юмора ему изменило, и он даже застонал от злости и бессилия. Чувство неизбежности и безысходности овладело им. С большим трудом Андрей переборол это неприятное чувство.
— Ни черта! — сказал он, сжимая зубы. — К утру прорвёмся! Выйдет Бетти, — так они ласково называли звезду, — уйдёт проклятый холод… Да и аварийные таблетки у нас есть, так что от голода и жажды не умрём… Во всяком случае — не сразу… — и он проглотил таблетку. — Надо отдохнуть. — Сон пришёл мгновенно.
Лёгкий полусумрак рассвета осветил кабину и космонавта. Андрей приказал себе пошевелиться. Так, головой двигать можно. Ноги тоже сгибаются и разгибаются нормально. Вот только рука…
Но сидеть в кабине вибролета тоже не имело смысла. Скоро лучи Бетти снова накалят песок и металл. Лучше уж перебраться под вибролет. Хоть какая-то тень. А если ещё удастся натянуть брезент, то будет совсем хорошо.
Андрей сунул в карманы комбинезона аварийный запас — шоколад, сухари. Там было ещё сгущённое молоко, но банки не помещались в кармане. Немного подумав, Андрей тут же вскрыл одну. Кто его знает, хватит ли у него потом сил снова влезть в кабину?
Так. Теперь самое трудное — встать. Стараясь не потревожить руку, медленно поднялся с кресла. В шкафчике нашлись бинты. Осторожно прибинтовал руку к поясу комбинезона.
— В лубки бы тебя! — пробормотал он. — Теперь — наклониться и вытащить брезент. Так, и это сделано.
— Ну вот, Андрей-царевич, можно выходить в мир!
Морщась и постанывая от боли, преодолел лесенку.
— Так… Определимся с какой стороны цеплять брезент… Кругом-то один песок! — и остановился изумлённый: совсем неподалёку, километр — полтора, виднелось нагромождение скал. В утреннем свете их можно было принять и за завод, и за дворец, и за город. Кое-где виднелась зелень деревьев.
— Интересно… — протянул Андрей. — Вот уж не думал, что выветривание может устраивать такие штучки! Я такое видел только в пустыне Гоби! Дома…
Но раз там была зелень, значит, есть и тень, и вода! А в этом случае оставаться под вибролетом не имело смысла! Однако и идти было страшно, а вдруг не хватит сил! Бетти быстро сожжёт его своими лучами!
Но раздумывать было некогда. Воздух, с утра такой чистый и прохладный, стал каким-то тяжёлым, плотным и горячим. Небо постепенно затягивалось белесоватой дымкой, сквозь которую Бетти казалась маленькой и тусклой.
— Только этого не хватало! — пробормотал Андрей, подумав, что приближается песчаная буря. И он решился. Вскоре неровная цепочка следов потянулась по песку.
Всё своё внимание, все силы Андрей направил на ходьбу.
— Ещё десять шагов, вон до того барханчика. Ещё десять, уже сто… Двести… — шептал он запёкшимися губами, подбадривая сам себя. Он даже не разрешал себе взглянуть вперёд — далеко ли ещё до цели его путешествия. На третьей сотне шагов он сбился со счёта и начал сначала. Казалось, весь смысл жизни заключён в этом счёте. Поэтому он страшно удивился, когда в двадцати-тридцати шагах впереди увидел высокую гранитную стену.
— Дошёл! Дошёл! — пело в голове. Низко наклонив голову, Андрей прошёл эти последние шаги. Его руки коснулись и погладили горячий камень. Между крупными гранитными глыбами чётко выделялись горизонтальные и вертикальные швы, заполненные светлым веществом.
— Интересно… Очень интересно… Стена-то… И вправду стена? Вот тебе, бабушка, и Юрьев день! Где же вы, братья по разуму?
Но природа, как будто, не собиралась давать ему много времени на размышление. Дымка совсем затянула небо, так что Бетти светилась сквозь неё неясным пятном. Когда Андрей обернулся, то не увидел и вибролета.
— Как в тумане… Однако, если есть стена, — должна быть и дверь… Поищем… Только куда идти — направо, налево? Буриданов осёл! — обругал сам себя и повернул влево.
Он прошёл добрую сотню шагов. Двери всё не было… Ему всё казалось, что он ошибся: идти надо было вправо. Однако поворачивать уже не было смысла.
— Вы вовремя вспомнили про осла, Андрей Михайлович, — говорил он сам себе. — Теперь не до сожалений. Идти — и только вперёд! Всё невозможное может сделать только человек!
Наконец, впереди показалось какое-то углубление правильной формы.
— Ну вот, видите? Я же вам говорил! А вы? Осёл несчастный.
Однако это была не дверь, а ниша в стене. Правильная прямоугольная ниша, чуть выше его роста. Широкая — человек пройдёт свободно. Ни дать ни взять — дверной проём, вот только вместо двери камень сплошной.
— Хм… А камень-то сплошной, без швов… Может, это и есть дверь?
Андрей попытался его сдвинуть… Бесполезно.
— А это что? — с правой стороны ниши из стены выступал камешек величиной со спичечную коробку. — Пусть меня убьют, если это не звонок! Ну что ж, предупредим хозяев, что к ним идут гости! — и Андрей решительно нажал на камушек.
В стене что-то заскрипело, завизжало и большой камень сдвинулся с места, открывая широкий проход. Андрей вошёл и оглянулся. Рядом с проходом был такой же выступ.
— Всё правильно. Вежливые люди закрывают двери без напоминаний.
Дверь закрылась. Только теперь Андрей стал осматриваться. Прямо перед ним расстилалась обширная площадь, вымощенная таким же камнем, как и стена. Дальше сквозь дымку виднелись какие-то сооружения: башни, громадные шары, связанные между собой паутиной труб. Где-то что-то постукивало, поскрипывало, свистело… Но Андрею было не до этого. Теперь, когда ему казалось, что он уже в безопасности, напряжение сменилось усталостью. К тому же снова во всём теле заговорила боль.
В нескольких шагах, под стеной стоял дом. Самый настоящий, с окнами, с деревянной дверью! Сюда он и направил свои подгибающиеся ноги. И вот он стоит в небольшом помещении. Низенький стол, два стула… Ура! На стене есть раковина и кран! Совсем как на земле!
— Хотел бы я знать, что пьют братья по разуму… — пробормотал Андрей, а рука уже сама тянулась к крану. По внешнему виду жидкость напоминала воду. Андрей набрал на ладонь несколько капель… Запаха нет… Вкус… Вода! Наклоняться было тяжело, и он несколько раз набрал на ладонь воды и слизнул её языком.
— Ну вот, Андрей Михайлович, а вы говорили… Не так уж плохи ваши дела!
Он повернулся от раковины и увидел на стене… Диск. Самый обыкновенный диск с отверстиями для пальца, чтобы набирать цифровой код. И цифры были самые обычные, те, что на Земле зовутся арабскими.
— Вот так штука! Братья-то, оказывается, на самом деле братья? — нетвёрдыми шагами он подошёл к диску. — Так, нас просят набрать номер… Наберём-ка видеофон Ежи Ковальского… Так. Восемьдесят девять — выход на междугородную… Ноль сорок два — Польша, ноль один — Варшава.
— Хелло! — раздалось откуда-то сверху. — Айхойю?
— У меня авария, — сказал Андрей.
— Хутелл?
— Я с Земли…
— Айдонтандестандю. Хутелл?
И вдруг Андрею показалось, что с ним говорит по-английски Френк Хонани.
— I am Andrero Smith, — сказал он, переводя свою фамилию на английский.
— Andrero Smith? Kod-number?
— Я не знаю. У меня авария. Помогите… — зачастил Андрей по-английски. От внезапной слабости вдруг подогнулись ноги. В глазах поплыли разноцветные круги, голова закружилась, и он медленно осел на пол. Дикая боль снова хлестнула его, и он потерял сознание.
Андрею грезилась какая-то непонятная гидра с длинными мягкими тонкими щупальцами. Он откуда-то знал, что это — именно «Гидра», но никак не мог вспомнить, как её называют. В то же время где-то в глубине сознания засела мысль, что, как только он вспомнит её название, бред кончится. Андрей пытался напрячь память, чувствовал, что ответ где-то рядом, но и имя гидры, и того, кто её победил, всё ускользали от него. Каждый раз бред кончался тем, что одно из щупалец, вооружённое острым когтем, впивалось в тело, после чего начиналось забытьё.
Кроме гидры, в каждом бреду присутствовал какой-то непонятный бог — Сис-Тим, которому его, Андрея, должны были принести в жертву. Он не знал, когда это произойдёт, не знал, как это произойдёт, что это за бог, но ожидание этой неотвратимой экзекуции заполняло его мысли полностью. Одновременно с этим существовали где-то рядом мягкие ласковые руки, державшие на лбу что-то прохладное и приятное, и низкий грудной голос, утешавший его.
Как только появлялись эти руки и голос, бред отступал, Андрею казалось, что это состояние бреда и грёз продолжалось долго-долго, целую вечность.
Но вот, наконец, пришло утро, когда он проснулся в полном сознании. Первое, что он увидел, — потолок. Самый обыкновенный белый потолок, с лёгкими трещинами в штукатурке. Взгляд скользнул по его белой поверхности и перешёл на стену. Она тоже была белая. В стене окно, за которым видны ветви дерева.
Только после этого он перевёл взгляд на себя. Он лежал на спине, до подбородка укрытый белоснежной простынёй. Поверх простыни лежало что-то огромное и бесформенное. Но веса его он не чувствовал, потому что оно, это бесформенное, было подвешено. Тросики тянулись вверх. Где-то за его головой угадывалась какая-то конструкция, к которой они крепились. Андрей сперва удивился, а потом понял, что это его собственная рука.
— Однако, — подумалось, — рука-то в гипсе!
И сразу вспомнил и свою аварию, переход по раскалённому песку пустыни, завод…
— Где же это я?
Сразу за этой мыслью пришла другая:
— А ведь это не «Пасионария»! У нас потолки пластиковые, не оштукатуренные!
Он вспомнил диск на стене. В памяти никак не восстанавливался разговор с неизвестным. Но кое-что он вспомнил.
— Значит, меня подобрали эти люди! Но что это за бог — Сис-Тим? Почему ему должны приносить жертвы? Правда, эти люди говорят по-английски… Он почему-то знал, что они — не белые… В памяти всплыли рассказы Тойво Маттикайнена о похищенных папуасских детях. Может быть, это их потомки, уничтожившие своих белых похитителей, теперь собираются принести в жертву и его, Андрея? Во всяком случае, теперь до выяснения всех обстоятельств, не следует им рассказывать о «Пасионарии»…
У Андрея всё время было ощущение, что в комнате есть кто-то ещё. Он прислушался. Откуда-то из-за спины доносилось мерное посапывание. Андрей даже попытался повернуть голову. Чуть-чуть. Рассмотреть ничего не удалось, а повернуться всем телом он не решился.
Послышался мерный перестук каблучков. Шаги приближались. Андрей плотно прикрыл глаза. Скрипнула дверь. Тотчас же донёсся скрип и из-за спины. Тот человек, что посапывал там, проснулся.
— Как наш больной? — услышал Андрей громкий шёпот по-английски.
— Хорошо. Сегодня всю ночь спал спокойно, — так же шёпотом ответили за спиной. — Скоро, наверное, должен проснуться.
— Пусть поспит. Это ему только на пользу… А как же ты, Вайлит? Ты же не отходишь от него уже третьи сутки?
— Я тоже выспалась. Здесь, в кресле.
— Он ничего не говорил в бреду? Откуда он? Есть там ещё люди?
— Не говорил. Да я и не прислушивалась. И расспрашивать его не буду. Пусть окончательно придёт в себя.
— Вот замечательно! — подумал Андрей. — А я молчать буду, пока всё не выясню.
— Как анализы? — продолжал первый голос.
— Прекрасный генетический код!
— Тебе повезло, девочка. Но такой код налагает определённые обязанности. Тебе придётся последовать за своей подругой…
— Я из него выжму всё, что смогу!
Каблучки простучали по направлению к кровати. Андрей понял, что человек остановился прямо над ним. И тотчас же громкий голос произнёс:
— Да он же не спит! Посмотри, Вайлит, как подрагивают веки!
Андрей понял, что дальше притворяться нет смысла, и открыл глаза. Прямо над ним склонились две женщины в белых халатах. Обе черноволосые, очень похожие друг на друга, так что их можно было принять за близких родственниц… Та, что стояла ближе, была постарше: из уголков глаз разбегались мелкие морщинки, да и в волосах виднелись серебряные нити. Из-за её плеча выглядывало совсем молодое лицо. Но оно казалось бесконечно уставшим.
— Так это она просидела около меня трое суток! — понял Андрей.
— Проснулись? — спросила та, вторая. И Андрей сразу узнал голос, низкий, грудной. Это она утешала его во время бреда.
Андрей промолчал. Женщины подкатили к постели какое-то странное сооружение из блестящего металла, с бесчисленными проводами. На конце каждого висели разной формы приспособления. Уверенно разбирая концы, женщины быстро опутали Андрея. Один датчик плотно обхватил запястье, другой — руку чуть повыше локтя, третий оказался подмышкой. Ещё один поднесли ко рту. Остальные разместились в разных местах тела.
— Так вот она, лернейская гидра из моего бреда!
Андрей обрадовался тому, что имя гидры так легко пришло на ум. Значит, бреда больше не будет!
Так же быстро женщины освободили Андрея и укатили всё сооружение. Потом послышался звук, как будто прозвонил маленький колокольчик. Андрею не было видно, что происходит за его спиной. Но вот они снова подошли к нему. В руках старшей белел листочек бумаги.
— Прекрасно! — сказала старшая. — Состояние нормальное. Сейчас Вайлит вас умоет, накормит, и снова спать! Никаких вопросов и расспросов! Только сон! — и она вышла.
В следующий раз Андрей проснулся под вечер. Вайлит была на месте. Она немного посвежела. Исчезли синяки под глазами, на щеках появился румянец. Но было видно, что усталость ещё не прошла. Глядя на неё, Андрей почему-то забыл все свои страхи и сомнения.
— Как вы, должно быть, со мной устали! — проговорил он.
— Больной, вам вредно разговаривать! — с улыбкой ответила Вайлит. — А, кроме того, я даже рада, что вы появились. Я уже боялась, что окончательно дисквалифицируюсь, как врач.
— Как так?
— Вы — мой третий больной за пять лет. Правда, случай очень сложный. Пришлось привлекать врачей и из других посёлков.
— У вас что, люди не болеют?
— А зачем им болеть! Разве болезнь — нормальное состояние человека?
— А простуды? Грипп? Всякие там скарлатины и корь?
— Я о них только читала в учебнике… Да что это я разболталась! Вам же нельзя разговаривать!
Андрей попытался что-то ещё сказать, но она ладошкой прикрыла ему рот:
— Всё! Хватит! Сейчас я вас накормлю — и спать!
На следующее утро, после привычной уже процедуры обследования со спрутом и завтрака, в палате появились два мальчика, такие же черноволосые, смугловатые. Их можно было принять за родных братьев Вайлит. Они принесли какое-то сооружение.
— Сегодня я вам разрешаю читать, — сказала Вайлит, — Мальчики сделали для вас специальный прибор.
Мальчики провозились около часа, что-то прикручивая, подсоединяя… В результате их работы над грудью Андрея оказался белесоватый экранчик, величиной с книгу обычного формата. Около правой руки — пульт управления с тремя кнопками и диском.
— Сейчас я вызову текст, — сказала Вайлит, — и мы окончательно отрегулируем экран.
Она поколдовала с диском, и на экране появился простенький текст из учебника. Вайлит спросила Андрея, достаточно ли хорошо ему видны буквы. Андрей попросил чуть-чуть подвинуть экран ближе, чтобы не напрягать зрение, потом стал благодарить мальчиков. Они молча выслушали его благодарность и ушли.
— Вам пока нельзя читать что-либо серьёзное, — сказала Вайлит. — Я сейчас подберу для вас что-нибудь лёгкое и весёлое… А, может быть, вы предпочтёте детские фильмы?
— Не надо, пусть будет книга, — попросил Андрей, а сам подумал: детский фильм мне ничего не скажет об этих людях. А вот литература — дело другое…
На экране появилось заглавие: «Джером К. Джером. Как мы писали роман».
— Переворот страницы — крайняя левая кнопка. Выключение книги без стирания текста — средняя. Полное выключение — правая. Ну, читайте, а мне надо заняться кое-какими делами, — и она вышла.
Андрей лежал, глядя на текст.
— Так, — сказал он сам себе. — Попробуем сосредоточиться и упорядочить мысли. Ясно одно: эти люди — европейцы. Иначе откуда бы взялся Джером Джером? Ясно и другое — уровень техники очень высокий. Взять хотя бы эту гидру. Она сразу определила температуру, пульс, кровяное давление… Это то, что я понял. А ведь датчиков-то на нём штук двести, не меньше! И каждый что-то измеряет! Или то, что сказала Вайлит: третий больной за пять лет! Медицина поставлена здорово! Откуда же тогда бог? И жертвоприношение…
Скоро ему надоело лежать так, уставившись в экран. Да и ответа на его вопросы всё равно не было. И он погрузился в мягкий юмор Джером Джерома. Однако читать долго не смог. Всё-таки организм, видимо, сильно ослабел за время болезни. Андрей заснул, не выключив экран.
Разбудила его Вайлит. За окном сгущались сумерки.
— Я думаю, — сказала Вайлит, — что вы уже сможете сесть.
Помогла Андрею приподняться на кровати.
— Да и есть вы уже, наверное, сможете сами. А дня через два уже можно будет и вставать. Только рука ещё побудет в гипсе некоторое время.
После еды она снова собралась уйти, но Андрей попросил её остаться.
— Побудьте со мной немного, Вайлит. Знаете, как скучно лежать одному?
Вайлит охотно согласилась, даже придвинула кресло поближе к кровати, чтобы Андрей её видел. Однако разговор не клеился. Наконец, Вайлит решилась:
— Знаете, Эндрю, по вашему поведению я решила, что вас что-то беспокоит. Правда?
Андрей согласно кивнул головой.
— Признаться, и нас кое-что беспокоит. И сильно беспокоит. Но мы решили пока вас не трогать. И ни о чём не расспрашивать до сих пор. Да и сегодня я не собиралась вас спрашивать. Вы сами оставили меня здесь, а говорить нам не о чем. И вы прячетесь, и я. Так ведь?
Андрей снова кивнул головой, но промолчал.
— Я вас понимаю, — продолжала Вайлит. — Я и не буду вас спрашивать. Ни о чём! Я только включу сейчас одну передачу. Нашу. А вы посмотрите и скажете: друзья вы нам или враги. Хорошо? Только честно, ладно?
Андрей согласился.
— А мне лично очень бы хотелось, чтобы мы оказались друзьями, — проговорила Вайлит, включая экран и набирая на диске какие-то цифры.
Экран засветился. Появилась надпись. «3 марта 296 года. Третий день недели. Новости Терры».
Неожиданно на экране появилось лицо Вайлит:
— Эндрю Смит, — донеслось откуда-то из-за экрана, — человек неизвестный, чувствует себя гораздо лучше. Все параметры в норме. На днях ему будет разрешено встать. Сегодня мальчики из Вудстауна оборудовали для него экран.
Андрей увидел себя на экране. Своё лицо… Потом он же в постели. Вот он читает, шевеля губами… А экран уже показывал другого человека.
Широкоскулый смуглый мужчина с сединой в волосах сообщал слушателям, что он предлагает изменить привод хлопкоуборочного комбайна. По его мнению, с таким приводом будет работать лучше и ремонта должно быть меньше: привод более надёжен, чем принятая конструкция. Чертежи переданы в фонд. Их можно получить по коду, — и он назвал семизначное число.
Дальше девушка, чем-то похожая на Вайлит, сообщала, что ей удалось найти рецепт нового блюда. Андрей не понял, из чего. Медицина проверила его и рекомендует для употребления. Код номер…
Молодой поэт окончил свой новый сборник стихов. Одно стихотворение прочёл. Сборник находится в библиотеке. Код номер…
В Хантерсвилле осуществлена новая постановка Гамлета. Отрывки… Код номер…
В школе Детского посёлка старшие школьники сделали новый мультфильм для малышей. Фрагменты. Код номер…
В посёлке Железном окончили уборку нового урожая. Собрано столько-то…
На всеобщее рассмотрение внесены предложения по изменению программы обучения младших ребятишек. Код номер…
И вот объявили выступление старейшего. Он снова заговорил об Андрее:
— Дети мои! Свершилось долгожданное Великое Событие! На Терре появился человек, не имеющий личного кода! Анализ его крови говорит, что он пробыл под лучами Гелис всего четырнадцать дней. Это означает, что самое большее двадцать дней назад, а то и меньше, но не менее двух недель, на нашей прекрасной планете приземлился корабль с нашей праматери — Земли. Кончились века изоляции, наша прародина прислала своих посланцев! Через необъятные просторы космоса Большое Человечество протянуло нам руку помощи. Я знаю, что все вы радуетесь этому и я радуюсь вместе с вами! Но есть одно обстоятельство, омрачающее нашу радость. Мы не знаем, какие идеи проповедуют те люди, которые прилетели на нашу прекрасную Терру. Наши Первые, и сам папа Роб, всегда считали, что на Земле обязательно должен быть тот общественный строй, какой мы приняли и для себя. Но те люди, что прилетели к нам сейчас… Нам обязательно следует проверить, друзья ли они нам. Мы не можем кинуться им навстречу с распростёртыми объятиями, пока не узнаем, кто они. Ибо в противном случае нам придётся заниматься тем, что нашему народу совсем не свойственно — войной. К ней мы никогда не готовились ни морально, ни материально. Большинство из нас даже не знает, как пишется это слово.
Он ещё продолжал говорить что-то, но Андрей дальше не слушал. Он посмотрел на Вайлит. Она так тревожно-сосредоточенно глядела на него!
— Вайлит, — сказал Андрей, — Вайлит! Мы — друзья!
Вайлит бросилась к экрану, набрала на диске комбинацию цифр и закричала прямо в экран:
— Люди! Человек неизвестный, Эндрю Смит слушал всю нашу передачу! Он говорит, что мы друзья! Нам не надо ничего опасаться, не надо готовиться к убийствам и войне! — она сделала знак Андрею, и он проговорил в экран:
— Братья! Уже тридцать пять лет на Земле длится Эра Объединённого Человечества. Мы отказались от границ и государств. Всё, что есть на Земле, — достояние всего Человечества.
Он устало откинулся на подушки. Вайлит переключила экран на приём.
— Жаль, что мы не видели себя на экране, — сказала она. — Ты так хорошо говорил! Я ведь набрала код срочного вызова. И даже прервала речь старейшего. Надеюсь, он мне простит это.
В это время на экране появилась надпись: «Срочное сообщение».
— Ого! — сказала Вайлит. — Два срочных вызова в один вечер. Такого ещё не бывало!
А на экране появился юноша:
— Да простит меня старейший! На территории нефтеперегонного завода, где был найден Эндрю Смит, появились ещё неизвестные люди. Они выслушали последнее сообщение и подтверждают, что они — друзья! А сейчас я передаю слово их представителю.
На экране появился Дюма:
— Здравствуйте, дорогие братья! Я очень рад, что мы встретились. Я, в свою очередь, подтверждаю всё то, что сказал наш товарищ, Андрей, которого вы зовёте Эндрю Смит. Я передаю вам всем привет от всей Земли и от экипажа корабля, который зовётся «Пасионария»!
Вайлит впустила их в палату сразу же после завтрака. Андрей с радостью встретил всех троих: Дюма, Ежи Ковальского и Юсику Сикамоту. Пока Юсика и Вайлит вели свой, чисто профессиональный разговор, Дюма и Ежи подсели к Андрею.
— Ну, брат, — говорил Дюма, — задал ты нам хлопот! Мы облазили чуть ли не каждый метр хребта на запад от перевала, пока Амрита не обратила внимание на его особенности… На Земле тоже есть такие места. Хребет преградил дорогу северному ветру, и перед перевалом, в котловине, скопился плотный холодный воздух. А потом он как бы перелился через хребет… Я представляю, что ты пережил!
— Ой, ребята. Я такого в жизни не испытывал!
— И как ты сразу не скапотировал?
— Да уж как-то удержался. И сейчас не пойму, как! Да ладно, что вы всё обо мне и обо мне? Лучше расскажите, как там у вас?
— А что у нас может быть? На «Пасионарии» всё в порядке. Все живы-здоровы, привет тебе передают! — они договорились заранее, что не будут говорить Андрею об открытии Каури, о рабах и плантаторах. Помочь он ничем не сможет, будет только расстраиваться, а ему надо лечиться!
— Представляешь, после открытия Амриты, ринулись мы на восток от перевала. И как тебя угораздило, почти две тысячи километров отмахал!
— Так это не я! Это автомат, я был без сознания!
— О! И мы так решили. И вдруг видим — завод! Нефтеперегонной. И ни одного человека. Стали мы там лазить, а тут бежит парень, зовёт нас… А дальше ты всё сам знаешь… Как раз твоё выступление поймали… Только непонятно, как мы раньше радио не засекли?
— Это не радио, — сказал Андрей. — Я не знаю, что это, — он указал на свой экран, — тут всё сразу: радио, телевизор и видеофон…
— Мы уже знаем, — сказал Ежи, — сегодня утром мы с помощью этой штуки говорили с твоим врачом.
К постели подошли Вайлит и Юсика.
— Знаете, Андрей, — сказала Юсика, — когда я летела сюда, я думала забрать вас на «Пасионарию». Теперь же я вижу, что у вас здесь такие условия, каких я никогда не смогу создать у себя. И вообще, нашей медицине придётся многому поучиться. Так что оставайтесь здесь и выздоравливайте!
— Чтобы лечиться у такой милой девушки, я сам согласен поломать не только руки, но и ноги! — сказал Дюма, пододвигая стул Вайлит.
— Ну, вот, — сказал Ежи, — француз всегда остаётся французом! Только увидел красивую девушку, — лёгкий поклон в сторону Вайлит, — и уже комплементы!
— Как будто поляки не умеют говорить комплементы симпатичным девушкам!
И они оба наперебой принялись рассыпаться о комплементах!
Сначала Андрею было даже приятно, что его друзья отметили Вайлит. А потом ему сначала стало стыдно за них, а затем и просто противно. Где-то в груди стала накапливаться какая-то горечь. Может быть, от того, что он сам никогда не умел так говорить с девушками. Или по другой причине…
Ослабленный организм немедленно отозвался на это чувство. Сразу же пересохло во рту. Губы стали горячими и запеклись. В голове стало тяжело и неприятно. Он несколько раз облизал губы. Вайлит с тревогой наблюдала за ним, но не решалась прервать свидание с друзьями. Наконец, терпение её иссякло, и она, оборвав на полуслове очередной комплемент, выгнала Дюма и Ежи из палаты. Юсика ещё задержалась ненадолго, а потом тоже покинула их.
И Андрей был вознаграждён. Ласковые пальцы Вайлит мягко прошлись по его волосам, чем-то прохладным погладили лоб. Андрей здоровой рукой поймал её ласковую руку, подложил себе под щеку… И застыл.
Казалось, он заснул, так он замер. Вайлит хотела забрать свою руку, но он крепко её держал. И тогда она стала тихонько-тихонько перебирать пальцами свободной руки его волосы. Андрей глубоко вдохнул в себя воздух и сказал:
— Пожалуйста, не уходи, не отбирай свои руки… Я хотел бы, чтобы они всегда были так!
Вайлит наклонилась, коснулась губами его лба:
— Поспи, милый, немного. Я буду здесь. Всё время. А потом я помогу тебе встать.
Андрей и Вайлит, не торопясь, поднимались по тропинке от пристани. Гипс уже был снят, но рука ещё была подвешена на перевязи. Она требовала покоя.
— А почему мы плыли на кораблике, а не полетели вибролетом? — спросил Андрей.
— На этот остров не принято летать, — ответила Вайлит.
Тропинка, извиваясь между стволами могучих деревьев, вывела их на обширную поляну. Андрей увидел большой камень. Ещё издали было видно, что на нём есть изображение каких-то фигур. Но рассмотреть их с такого расстояния Андрей не мог. Они подошли ближе и остановились перед барельефом. Андрей с интересом его рассматривал. Он уже читал дневники Роберта Лоусона и теперь без труда узнал всех персонажей.
Вот сам Роберт Лоусон, папа Роб, с книгой в руках. Тоненькая черноволосая женщина рядом с ним — это, конечно, Мария, юноша-негр с открытым, улыбающимся лицом — Мартин, а белокурая девушка рядом с ним — Сабина. У ног взрослых примостился мальчишка, Джек.
— Это — Первые, — сказала Вайлит. — Всегда, когда юноша и девушка хотят пожениться, они приходят сюда.
— И, наверное, что-нибудь говорят? Какие-нибудь торжественные слова?
— Нет, у нас это не принято. Всё и так ясно. Раз мы пришли сюда, значит, мы хотим быть вместе.
И они пошли, взявшись за руки, вдоль барельефа за большим камнем оказался небольшой домик. На стене висела карта острова. На ней там и сям были нарисованы домики. Около каждого рисунка был вбит гвоздик. Кое-где на этих гвоздиках висели ключи. Вайлит выбрала домик, сняла с гвоздя ключ.
— Ну, вот, — сказала она, — месяц мы проживём в этом домике. Я теперь не только твой врач, но и жена. Так что ты обязан мне подчиняться. Будешь?
— Буду! — засмеялся Андрей. — Хотя у нас на Земле ещё иногда и говорят, что иголка — это муж, а жена только нитка. Куда иголка, туда и нитка.
— Вот через месяц и я стану твоей ниткой. Как ты захочешь — так и будет. А пока я ещё и врач. А тебе нужен полный покой. Так что за этот месяц ты не увидишь я не услышишь никого и ничего!
Только гораздо позже Андрей узнал, что именно в это время экипаж «Пасионарии» и добровольцы из «людей Терры» готовились к схватке с плантаторами.
Внутри общества Пендергастов… существовали настолько сильные противоречия, что оказалось достаточно одного толчка, чтобы выявить всю несостоятельность этой искусственно созданной общественной формации.
И на Земле, и на других планетах люди любят праздники. Они вносят разнообразие в монотонную, размеренную жизнь повседневного труда. Плантаторы Большой Реки не составляли исключения. Все эти любители экзотических, хорошо приготовленных блюд и ценители тонких вин с оживлением предвкушали предстоящие пиршества и развлечения.
Правда, старик Пендергаст немножко не вовремя затеял всё это дело — как раз начиналась уборка. Но хорошо налаженное хозяйство может недельку обойтись без всевидящею хозяйского глаза. Тем более, на всех плантациях есть племянники, дядюшки, младшие братья, заботам которых можно поручить на неделю всю плантацию. Пусть попробуют, нахлебники, каково приходится старшим в роде!
По всей Реке ходили слухи о готовящемся празднестве:
— Представляете, старик Пендергаст приказал откормить к свадьбе пятьсот гусей! Тысячу уток и курей!
— Представляете, у Пендергастов негры вытаптывают площадку для столов и танцев — двести сорок ярдов длиной и сорок шириной!
— А знаете, столы будут стоять в два ряда и ещё поперечный. И на них уйдёт четыреста брёвен. Мы вчера послали к ним наших плотников — десять человек!
— А у невесты будет платье всё из кружева! Старая мисс Оттилия загоняла своих девушек!
— Оркестр на свадьбе — пятьдесят человек! Старик просил прислать музыкантов со всех ближайших плантаций. Этвуды уже отправили своего слепого!
Дамы всей Реки срочно шили наряды. Как же, праздники продлятся неделю! Надо взять с собой хотя бы по два платья на день! Чернокожие мастерицы работали день и ночь. Не может же хозяйка взять то платье, которое одевала уже один раз! Исколотые пальцы девушек болели нестерпимо, руки не сгибались, но они вынуждены были сдерживать слёзы (ах, опять слеза упала на материал! Теперь тут будет пятнышко! Вот подожди, дошьёшь платья и получишь ты у меня плетей двадцать).
И только один белый человек на всей Реке не радовался празднику — сама невеста. Она старалась не показывать своих чувств. Днём это ей легко удавалось — целый день около неё крутились мать, бабушка, тётушка и сойм чёрных мастериц. Примерки, подгонки… По ночам, когда Сью наконец-то оставалась одна, она плакала. Она боялась Ричарда. В своё время она смирилась с необходимостью быть женой Питера. Сью хорошо помнила его, хотя он и очень редко появлялся в Пендергастхилле. Он был единственным из её взрослых кузенов, с которым она с удовольствием играла. Питер, благодаря мягкости и человечности характера, легко находил общий язык с детьми. Теперь же Сью ужасала перспектива жизни с человеком, убившим единственного близкого ей человека среди белых обитателей Реки. И мать, и бабушка уверяли её, что он не будет её обижать, побоится деда. Но сама мысль о физической близости с этим человеком приводила её в отчаяние.
И ещё… скрипка. Вот уже несколько дней она слышала её издали. Она узнала бы её из тысячи других! И это тоже причиняло ей боль. Это понимала и бабушка. Но ни миссис Элоиза, ни сам мистер Джошуа не могли отказаться от дружеской услуги Этвудов. Вся Река заинтересовалась бы, почему это Пендергасты отказались от такого скрипача! В лучшем случае, это вызвало бы только недоумение.
Сью пришлось отказать себе в присутствии на репетициях оркестра. Она боялась снова увидеть одухотворённое лицо Джо. Но он постоянно напоминал ей о своём присутствии! Время от времени в комнаты, где она проводила время со своими мастерицами, врывались звуки музыки, а по ночам издалека доносилась такая знакомая мелодия!
От постоянного недосыпания Сью похудела. Нос ещё больше заострился, глаза запали… Ни бабушка, ни, тем более, дедушка ничего не говорили ей. Но ей всё время казалось, что они молча её обвиняют. Она и сама ставила себе в вину смерть Питера и Роберта, гибель Сильвестра и других молодых людей в предгорьях… Иногда, ночью, она молилась:
— Господи! Сделай так, чтобы я проснулась, и оказалось, что ничего этого не было! Пусть я снова буду маленькой. Но господь был глух к её просьбам. И Сью приготовилась нести свой крест.
Но не только плантаторы готовились к этой свадьбе. На широком лугу у озера Кузнецов вырос палаточный город. Здесь тренировались добровольцы. Вновь испечённые командиры из числа космонавтов и терриан учились вместе со своими солдатами. Ежедневно транспортные вертолёты доставляли новые партии оружия и боеприпасов: вся промышленность Терры была перестроена на выпуск не свойственных ей предметов.
— Да неужели у вас никогда не было оружия? — спрашивал Дюма Эстеллу, молодую женщину, прибывшую вместе с добровольцами.
— У Первых оно было. Есть даже рисунок Сабины, изображающий её брата с ружьём в руках. Он так картинно держит его, поставив правую ногу на тушу какого-то зверя, но оно где-то затерялось в эти века. Мы же никогда не пользовались оружием. Травы оттеснили местные растения, вслед за ними ушли животные, так что нам никогда оружие и не требовалось… К счастью, в главной памяти нашлась программа.
Все познания о военной подготовке они черпали из старых книг и кинофильмов. Ни в библиотеке «Пасионарии», ни в хранилищах информации Системы не нашлось ни одного военного руководства. Терриане оказались прекрасными солдатами, выносливыми и исполнительными. И всё-таки Дюма очень боялся за исход схватки.
Как-то вечером все командиры собрались в кают-компании, чтобы подвести итоги занятий.
После того, как все вопросы были решены и установилась та непринуждённая атмосфера, которая всегда возникает среди людей, занятых совместным трудом и довольных его результатами, Дюма спросил Большого Билла:
— Как же всё-таки получилось, что вы прожгли бок о бок с этими плантаторами и до сих пор не знали о их существовании?
— У нас есть довольно подробные карты всей планеты. Ещё Первые с «Ласточки» произвели съёмку. Тогда никаких плантаторов и в помине не было.
— Правильно, — согласился Дюма. — Они появились лет на сто позже вас. Впрочем, я и сам понимаю в чём дело, — ведь от этих плантаций до ваших посёлков… Сколько? — спросил он склонившуюся над картой Ингрид.
Она назвала цифру.
— Ого! Это же примерно как от Парижа до Камчатки!
Большой Билл заговорил снова.
— Мы уже почти двести лет назад перестали интересоваться всем, что лежит за пределами наших посёлков. Пока были живы Первые, да и несколько поколений после них, ещё были разведочные полёты, искали места для новых посёлков, ископаемые… А потом почему-то нам всё это стало не нужно.
— Всё дело в условиях нашей жизни, — вмешалась в разговор Эстелла, — уж больно мы понадеялись на нашу Систему. Её создавали много лет. Начинали ещё Первые… Последующие поколения только дополняли… И, наверное, не заложили в память потребность в исследованиях. То ли забыли, то ли посчитали излишним. Полей у нас достаточно, чтобы прокормить всё население…
— С техникой тоже всё в порядке, — включился Большой Билл, — каждая машина продублирована. Так что такой необходимости не было. К тому же мы отвыкли делать что-либо, не предусмотренное Системой. Если кому-то не нравится его работа, он обращается к ней, и она тут же выдаёт сообщение, какие работы и где надо выполнять… А ты уж сам решаешь, что тебе больше по душе, но всё равно, в пределах указанного. Даже если ты собрался жениться, и то Система тебе укажет твою невесту или жениха. Вот мне же она подобрала её, — и он указал на Эстеллу.
— Как, — воскликнул Каури, — разве вы не сами выбираете себе пару?
— Нет, — немного грустно ответила Эстелла, — мы не можем себе такое позволить. И дело совсем не в том, что мы так уж всецело подчинили себя Системе. Система — прежде всего машина, она без души, чувства ей непонятны. Но не забывайте, что мы ведём свой род всего от пяти человек. Если бы мы не занимались направленной генетикой, не знаю, что было бы с нами… Да и так уже генетические коды всех наших людей стали настолько похожими, что каждый раз всё труднее и труднее найти такую пару, которой мы можем гарантировать здоровое потомство… Я ведь врач, как и почти все женщины Терры, и мне приходится самой заниматься вопросами генетики.
— Как вы сказали? — воскликнула Юсика. — Почти все женщины Терры — врачи?
— Не совсем так. Просто каждая из нас получает с детства какой-то минимум знаний медицины. Есть такие, что и дальше совершенствуются в этом. Только редко. При нашей Системе врачам почти нечего делать…
— Так, значит, вы боитесь биологического вырождения? — спросил неожиданно Дюма. Всё это время он молчал, сосредоточенно обдумывая услышанное. Эстелла минуту помолчала.
— Теперь уже не боимся, — просто ответила она, — эти ваши плантаторы для нас просто находка. Такое количество нового генетического материала!
— Они такие же ваши, как и наши, — возразил Дюма. — Знаете, что? Давайте пробежим ещё раз по нашему плану. Вдруг найдётся какое-нибудь слабое место?
— Какие здесь тёмные ночи, — прошептала Ока-о-Ира Мванзе.
— Нет луны, — ответил ей Каури, идущий несколько впереди с Джо и Мэри.
— Да знаю я, что у Терры нет спутника!
— Тише! Тише! — прошипел Джо. — Мы очень близко от посёлка рабов! Нас могут услышать!
Неслышно скользя между деревьями, они стороной обошли погружённые в сон хижины рабов и приблизились к Большому Дому. Здесь тоже царила полная тишина. Группа затаилась под последними деревьями сада. Несколько минут простояли неподвижно, присматриваясь и прислушиваясь. Нигде никого.
— А собак нет? — одними губами спросил Мванза.
— Их на ночь запирают, — так же неслышно ответила Мэри.
Мванза поправил реаспид, потрогал ремни. Всё в порядке.
— Ну, я пошёл!
Каури дружески похлопал его по плечу. Накрывшись чёрной накидкой, Мванза пополз к дому. Он полз очень медленно и осторожно. Стоило только на минуту отвести взгляд от него, и он терялся в темноте. С большим трудом глаза отыскивали его снова. Вот он, наконец, добрался до стены дома и выпрямился. Осмотрелся. И взмыл, стараясь держаться посредине, простенка, вверх, к чердачному окошку. Несколько минут его фигура провисела неподвижно около окна. Но что это? Почему он вдруг пустился вдоль фронтона и скрылся за углом дома?
Почти полчаса товарищи простояли под деревьями, теряясь в догадках. Наконец Мванза снова появился из-за противоположного угла здания и опустился на землю. Ещё несколько томительных минут, и он присоединился к остальным.
— Ничего не получается, — прошептал он, — окна заперты изнутри, а стекло какое-то специальное. Я не могу взломать без шума ни раму, ни стекло.
Они отступили вглубь сада.
— Хорошо, что мы не отложили проникновение на чердак на последний день! — проговорил Каури. — Имели бы мы вид!
— Да, — протянул Мванза, — день у нас в запасе есть. Но что из того? Кто нам откроет окно изнутри!
— Я, — сказала Мэри, — я завтра днём проберусь на чердак и открою окно!
— Нет, тебе нельзя! — запротестовал Каури. — Тебя могут узнать, и тогда всё пропало!
— Пошли к моей матери, — сказал Джо, — она завтра пошлёт сестрёнку. Та откроет окно.
— Не хотелось бы мне их впутывать, — прошептал Каури. — Но, кажется, у нас нет другого выхода…
Так же осторожно они прошли к хижине рабов. Посёлок спал. Уставшие за день люди стремились использовать короткое время сна, чтобы хоть немного отдохнуть.
Джо осторожно приоткрыл дверь хижины. Тишина. Только слышно дыхание спящих.
— Мама! — шёпотом позвал Джо. Никто не проснулся. Он постоял и прислушался… Нет, это не дыхание его матери! Старая Мэри Куам всегда всхрапывала во сне, дышала тяжело, с присвистом. Здесь же слышалось тихое посапывание гораздо более молодого человека, возможно, даже ребёнка.
Джо собирался выйти из хижины. Он растерялся. Надо было срочно посоветоваться с товарищами. Неожиданно чья-то рука схватила его за плечо. Быстрые пальцы пробежали по лицу и груди. Несколько оторопев, Джо на секунду включил фонарик, который сжимал в руке. Перед ним было совершенно незнакомое лицо сравнительно молодого негра! Пустые глазницы уставились на Джо.
— Тише, не разбуди мальчика! — прошептал слепой и потянул Джо за руку из хижины. Они вышли. Мванза и все остальные затаились за углом.
— Здесь нет твоей матери, — сказал слепой, — она теперь живёт в Большом Доме. На то время, что мы здесь. Нас тут слишком много. А в мужской дом я не пошёл. Людям трудно со мной…
В растерянности Джо порывался уйти. Но рука слепого крепко держала его. Вдруг из темноты вынырнул Мванза:
— Слушай, — прошептал он, обращаясь к слепому, — это ты играл сегодня на скрипке?
— Я.
— Слушай, — продолжал Мванза, — я не спрашиваю тебя, любишь ли ты своих хозяев. Твоя скрипка сама сказала мне об этом…
— Люблю ли я хозяев? — горько засмеялся слепой. — А может ли собака любить палку, которой её бьют? — и его пальцы пробежали по лицу Мванзы. — Странно, я не видел такого негра на плантациях!
— Я не с плантаций, — ответил Мванза. — Мы пришли издалека, чтобы освободить вас от хозяев!
— А он? — слепой указал на Джо. — Он же здешний?
— Это Джо Куам, — ответил Мванза, — он убежал от хозяев!
В неясном свете звёзд лицо слепого выразило целую гамму чувств.
— Пойдёмте в хижину, — неожиданно сказал он. — Нас могут подслушать. Я слышу ещё несколько человек здесь!
— Это с нами, — сказал Мванза, — девушки и Каури подошли.
Слепой познакомился с ними.
— Теперь я тебе верю. Эта девушка, — он указал на Ока-о-Иру, — тоже не такая, как наши — и чёрные, и белые.
Они вошли в хижину. Все говорили шёпотом.
— Нам надо попасть на чердак Большого Дома, — сказал Каури.
— Не сегодня. Но надо отпереть окошки, хотя бы одно… Не знаю, сможешь ли ты это сделать…
— Это сделаю я! — раздался мальчишеский голос из темноты.
— Кто здесь?
— Это Томми, — ответил слепой, — он учится у меня играть на скрипке. Он же — мои глаза. Он сделает. Он откроет все окошки.
— Не открыть, — поправил Каури, — отпереть. Чтобы снаружи они казались закрытыми, но легко открывались. Особенно одно — со стороны сада.
— А как вы попадёте на крышу? По верёвке? — спросил Томми. — Можно, я заберусь на крышу и спущу вам верёвку?
— Не надо, пострелёнок, — сказал Мванза — Как мы попадём на крышу, это уж наша забота.
— Но белые не все спят в доме, — вдруг сказал Томми. — Их много сейчас понаехало. И они живут в палатках, там, на лугу перед домом.
— Я знаю, малыш, — ответил Мванза — Я видел.
— А вы их будете убивать?
— А тебе их жалко?
— Не всех. Мне будет жалко мисс Сью. Она такая хорошая…
— Не бойся, малыш. Мы никого убивать не будем. Мы просто заберём их от вас. Всех хозяев, до одного. И увезём их далеко-далеко… А вы будете жить без них!
— Вот хорошо! — забывшись, во весь голос воскликнул Томми.
— Тише! Тише! — зашикали на него со всех сторон.
Однако уже пора было уходить. Поговорив ещё немного, гости распрощались с хозяевами и скрылись в тёмном саду. Приближался рассвет. Вызывать вибролет было рискованно.
— Пойдёмте, — прошептал Джо. — Я здесь знаю одно местечко. Никто не найдёт нас!
Весь длинный день они пролежали в густом малиннике. В саду было тихо. Основная масса рабов работала на плантациях. А у тех, что оставались на усадьбе, было и так много работы. По дороге за садом время от времени тарахтели повозки. Это продолжали съезжаться гости.
Наконец стали сгущаться сумерки.
— Ох! Как я устала, — сказала Ока-о-Ира. — Я уж думала, что этот день никогда не кончится! Все бока себе отлежала!
— Не ты одна, все отлежали, — сказал Каури.
Они вытащили из зарослей тяжёлые ящики и стали потихоньку пробираться к дому.
В конце сада снова залегли: скрипка ещё играла. Это слепой Джо давал им знать, что ещё рано. Наконец, она умолкла.
— Пора, — шепнул Мванза и легко двинулся вперёд. Вот и стена. Он легко взмыл к окошку. Под лёгким нажимом оно раскрылось, чуть скрипнув петлями. Мванза облегчённо вздохнул: молодец, малыш!
Он с трудом протолкнул своё мощное тело в узкое окно. Осторожно, прикрыв спиной проём, включил фонарик. Как будто никого… Снаружи уже царапалась Мэри. Мванза принял у неё тяжёлый ящик, осторожно положил его на пол. Наконец, все собрались на чердаке.
— Теперь тихо, — сказал Мванза. — Я знаю, что под нами большой зал. Но всё равно нас могут услышать… А вдруг там кто-нибудь ночует?
— Там никто не ночует, — послышался из тёмного угла голос Томми.
— И ты здесь, малыш? — удивился Мванза.
— Да. Я ещё днём забрался сюда… А выйти никак не мог: всё время люди ходили под люком. — Томми покривил душой. Выйти он мог не раз. Но разве мальчишка, даже и раб, мог пропустить такое приключение?
— Ты, наверное, голодный? — спросила Мэри. — иди сюда, я тебя накормлю.
Томми усиленно заработал челюстями.
— Тише ты, прошептал Мванза. — Весь дом разбудишь! Так. Теперь все ложимся спать. Работать будем днём, когда в доме и без нас будет шумно…
— Ох! Опять все бока отлежу, — сказала Ока-о-Ира.
— Было бы что отлёживать, — проворчал в темноте Мванза.
Ночь прошла спокойно. Как только первые лучи рассеяли темноту, дом стал просыпаться. Где-то захлопали двери, послышались тихие, осторожные шаги прислуги. Наконец стали просыпаться и хозяева. Мванза разбудил Томми:
— Ты, малыш, наверное, беги вниз, успокой Джо. А то он беспокоится о тебе…
— Нет, — сказал мальчик, — он не беспокоится. Он знает, что я здесь. Я лучше буду с вами.
Мванза был непреклонен:
— Тебя могут хватиться. Так что лучше иди… Только смотри, никому ни слова!
— И даже Джо?
— Ему скажи: «Все уже там». Он поймёт…
— Ладно. Только я потом приду к вам?
Мванза на минуту задумался. Что бы такое поручить мальчишке, чтобы он весь день был занят?
— Знаешь, что? Ты лучше проследи за старым хозяином. Этим ты нам сильно поможешь.
— Хорошо, — кивнул Томми. Он с полчаса посидел около люка, прислушиваясь к звукам, доносившимся снизу. А потом кошкой скользнул по лестнице.
Мванза и Ока-о-Ира раскрыли ящики, вынули из них динамики, провода. Каури молча возился с аккумулятором. Мэри и Джо осторожно лавировали среди хлама, наполнявшего чердак, протягивая провода по указанию Мванзы. Работы хватило всем.
Наконец всё было готово. Динамики висели прямо против слуховых окон на фасадной стороне здания. Теперь оставалось только открыть рамы и подать их вперёд. Магнитофон проверен. Каури разбирал свою амуницию. На чердаке было очень жарко. Мванза всё время вытирал пот, заливавший глаза, и шёпотом чертыхался. Однако открыть хоть бы одно окно они не решались. Но вот стало смеркаться, потянуло ночной прохладой. Все приготовления были окончены.
— Ребята, — сказала Ока-о-Ира. — А ведь мы ещё ничего не ели!
— Действительно, — протянул Мванза. — А знаете, я голоден, как питон после спячки!
Они достали свои запасы, поели. Дом внизу тоже постепенно затихал.
— Теперь давайте потише, — сказал Мванза. О настраивал рацию. Наконец отозвалась «Пасионария».
— У нас всё готово, — доложил Мванза. — Ну вот, — он потянулся, — можно снова приступать к отлеживанию боков!
— Ничего, — ответила Ока-о-Ира, — это ведь только до завтра! Слушай, Мванза, а ты заметил, из чего у них потолок?
— Вот уж не обращал внимания, — сказал Мзанза, очищая от пыли часть поверхности. И удивлённо присвистнул: — Пластик?
Каури тоже потрогал потолок и обратился к Джо:
— Ты не знаешь, как строили Большой Дом?
— Нет, старики говорили, да и хозяин в проповеди тоже, что Бог, когда переносил всех сюда, сразу же построил Дом. Хижины уже ставили сами чёрные. Дом был всегда.
— А его когда-нибудь ремонтировали?
Джо не понял этого слова.
— Ну… Как тебе сказать? Стены не красили? Пол не делали новый?
Вмешалась Мэри:
— Нет. В новых больших домах, на новых плантациях… Тех, что делали уже потом… Там делают вот это: и стены красят, и полы переделывают, крышу чинят… А старые Большие Дома всегда стоят… Их же делал Бог…
— Интересно, — протянул Мванза. — Но не везли же они дома с Земли? Значит, где-то должен быть завод пластика…
Томми воспринял приказ Мванзы буквально. Он неслышной тенью сопровождал Старого Хозяина во всех переходах Большого Дома. Он совсем не думал, что Мванза просто хотел отвлечь его от необходимости носить в себе Тайну.
Мистер Джошуа Пендергаст, привыкший к постоянному присутствию слуг, не замечал свою тень. Даже дважды дал Томми поручение. Он оглянулся вокруг, увидел ничем не занятого мальчишку, и послал его.
Единственным местом, куда Томми не мог за ним последовать, был кабинет Старого Хозяина. А между тем, именно в нём мистер Джошуа провёл большую часть дня. Притаившись в тёмном переходе почти против двери, Томми сумел несколько раз заглянуть в эту таинственную комнату. Увидел большие кресла, столики, а главное — большой стол, накрытый свисавшей чуть не до пола скатертью.
С этого момента одна мысль завладела им: пробраться в кабинет, спрятаться под стол и подслушать, о чём будут говорить в кабинете. Томми был уверен, что именно это имел в виду Мванза, поручая ему слежку за Старым Хозяином.
Он даже не пошёл ночевать домой, в хижину Мэри Куам, а прикорнул в уголке одного из переходов и скоротал всю ночь до утра. Как только в доме стали просыпаться, Томми занял свой пост в переходе против двери кабинета. Рано утром приехал Ричард. По обычаю, жениху не полагалось до свадьбы ночевать под одной крышей с невестой. Поэтому он переночевал у Этвудов, а на рассвете отправился в Пендергастхилл.
Старик только на минутку оставил кабинет, чтобы встретить жениха. Этой минуты для Томми было достаточно. Он ужом проскользнул в приоткрытую дверь и скрылся под столом. Почти сразу же послышались тяжёлые шаги мужчин. Скрипнули кресла… Неожиданно громадные ноги старого хозяина вдвинулись под стол, чуть не задев Томми. Он в ужасе прижался к ножке. Хозяин стал спрашивать Ричарда о том, как он провёл ночь, о дороге в Пендергастхилл… И Томми стал сожалеть о своей опрометчивости… Как вдруг…
— Должен вам сказать, Ричард, что у меня на вас есть определённые виды… Наш пращур, оставляя нам эту благословенную Землю, оставил нам и Великую Тайну!
— Может, потом? После свадьбы?
— Нет. Сейчас нас никто не беспокоит. И не перебивай, Ричард! Не будем терять время! Тайной должны владеть двое Пендергастов. Вторым был ваш отец, Роберт. Теперь я избрал тебя вторым хранителем Тайны.
— Благодарю за доверие, дядюшка…
— Ты помнишь детскую считалку?
— Какую считалку? — Ричард был явно изумлён вопросом.
— Нашу. Вот эту: от конюшни ехать прямо…?
— Конечно. — Эта?
— Эта. Ну, читай дальше.
Томми не видел, как Ричард пожал плечами. Он только услышал продолжение считалочки:
— Так?
— Так. Всё правильно.
— Какая же здесь тайна! Эту считалку знают все дети в нашей семье…
— Это не просто считалка… Это — описание пути. Как ты помнишь, от конюшни начинается дорога в поля и на пастбища. Только на пастбище надо сворачивать влево, а по считалке — прямо. Чёрные воды — грязевое болото. Три сестры — три сосны на нашем берегу. Говорят, их посадил сам Джошуа Первый. От них через грязь есть проход. Там под грязью каменный такой бугор. Так что грязи — всего по колено. Потом ехать всё на север через лес. И за лес, пока не упрёшься в откос громадного камня. Раньше на него влезали на коленях, но ещё мой дед пробил в нём ступени. А потом тропка идёт вверх и спускается в котловину. Там действительно стоит Большой дом. Не такой, как у нас на усадьбах, а высокий и блестящий. Подходишь к стене, куда приведёт тропка, и говоришь своё имя. Откроется дверь. И там кнопка есть красная, прямо на стене. Если её нажать, все наши плантации перестанут существовать, всё живое, и люди, и животные сразу же умрут…
— Вы не шутите, дядюшка?
— Как будто нет. Я не знаю, для чего наш пращур это придумал.
В дверь осторожно постучали. Горничная миссис Элоизы сообщила, что все уже выходят во двор. Жениху и мистеру Джошуа тоже пора выходить.
— Скажи миссис Элоизе, что мы сейчас же идём вслед за тобой!
Дверь захлопнулась.
— Теперь ты будешь ездить туда со мной, — продолжал мистер Джошуа. — Там же у нас склад оружия. Если я умру, не успев передать Тайну, ты обязан сообщить её моему внуку или сыну. Словом, следующему Джошуа. Ты понял?
— Конечно, дядюшка!
Снаружи донеслись звуки торжественного марша. Миссис Элоиза, думая, что мистер Джошуа и Ричард действительно идут за горничной, дала указание оркестру начинать.
— Ну, пошли, Ричард, — неожиданно голос Старого Хозяина дрогнул. Томми даже удивился. — Пожалуйста, не обижай мою…
В этот момент Томми услышал, как рывком открылась и закрылась дверь. Ему не было видно, что в комнату ворвался бледный как смерть толстый Теодор:
— Эти негры, что убежали… Они здесь, в доме! Меня они не видели, но я — их видел!
В этот момент снаружи ударил колокол!
— Запри дверь! — крикнул мистер Джошуа. Томми услышал, как щёлкнула щеколда. Быстрые шаги пробежали к окнам. Теодор от двери тоже кинулся туда же, по дороге зацепив стол.
— Смотрите, — сказал голос Ричарда, — люди с оружием! Они нас окружают со всех сторон!
Томми страшно пожалел, что сидит под столом и не может увидеть, что же происходит на поляне перед домом. И тут он с ужасом увидел, как скатерть около него постепенно сползает, сползает…
А колокол гудел над Большим Домом.
— Вот оно, пророчество! — воскликнул мистер Джошуа, — Ричард, пришло время его исполнить! Колокол ударил три раза! Скорее, мы уйдём другим ходом!
С этими словами он перебежал к зеркалу, стоящему в углу кабинета, повернул фигуру лошади на его раме. В стене открылся проход.
Всё это Томми видел, скатерть сползла окончательно. Он в ужасе прижался к ножке стола, обхватил её обеими руками и затаил дыхание. Мистер Джошуа рывком повернулся к Теодору:
— Сюда! Здесь…, — его глаза увидели застывшее от ужаса лицо Томми. — Это что ещё такое? Ричард, пристукни его!
Мванза проснулся очень рано, только-только прорвались в чердачное окно первые лучи света. Все ещё спали. Внизу тоже было тихо. Он повернулся на бок, огляделся. Взгляд его остановился на большой потрёпанной книге, валявшейся среди хлама. Чтобы как-то убить время, он стал её перелистывать. Это было «Евангелие», переписанное от руки какой-то из обитательниц Большого Дома. Мванза уже знал, что, по обычаю, невеста вручала жениху такую книгу. Потом она хранилась в семье до самой её смерти. Некоторые места его заинтересовали.
— Надо будет потом взять её на «Пасионарию», — подумал он. — Всем будет интересно, особенно Тойво.
Мысли его метнулись к «Пасионарии». Там давно уже день. Все встали. Ждут его сообщений. Сурен и Тойво, наверное, уже играют с девчушками на лугу.
Где-то внизу хлопнула дверь… Вторая… Дом сегодня тоже необычно рано проснулся. Стала просыпаться и «чердачная команда». Пока наскоро поели, шум внизу резко усилился. Мванза включил рацию и объявил начало операции.
Джо и Мэри заняли наблюдательные посты у окон. Каури возился со своим снаряжением. Мванза и Ока ещё раз проверили всю аппаратуру. Теперь и они заняли свой пост у слухового окна. Из него прекрасно просматривалась вся поляна перед Большим Домом. Правда, терраса вдоль дома, на которой должна была происходить сама торжественная церемония, видна не была: её закрывал скат крыши. На ней должны были находиться самые важные гости: «старые хозяева» со всех плантаций.
Площадь перед домом постепенно заполнялась народом. Заиграл оркестр. Мванзе он тоже не весь был виден, мешал проклятый скат. Белые всё подходили и подходили, заполняя всё пространство перед домом. Позади них, с трёх сторон, плотной стеной стояли чёрные.
Внизу, в доме, стало тихо.
— Мы пошли, — сказал Джо. Он и Мэри скрылись в люке. Каури распахнул окно на противоположной стороне дома и приготовился. Ожила рация:
— Ндоло. Исходные позиции занял.
— Я уже на месте, — это Кваме.
— Готовы к броску. — Лемма.
— Ждите сигнала. Ждите сигнала, — отвечал Мванза.
Но вот, наконец, оркестр заиграл марш. Джо-скрипач, знакомый со свадебной церемонией, предупредил Мванзу, что это означает начало торжества. К этому моменту в доме не должно быть ни одного белого человека.
— Лемма, вперёд! — скомандовал Мванза. — Всем остальным — трёхминутная готовность!
Стрелки часов медленно отсчитывали секунды.
Каури поднял руку. Это означало, что отряд Леммы появился перед домом со стороны Реки. Сейчас они подойдут под стены. Джо и Мэри должны приготовить им проход в Дом.
— Внимание! Включаю, — сказал Мванза, отсчитывая про себя до пяти и махнул рукой Ока-о-Ире.
Басовый звук колокола вдруг выплеснулся из трёх мощных динамиков. Казалось, он наполнил всё пространство и исходит прямо с неба. Шум на поляне сразу же стих. Все, и белые, и чёрные, стояли, запрокинув головы вверх. Мванза увидел, как сразу с трёх сторон показались цепи людей с оружием в руках. Голубые комбинезоны так и мелькали между стволов деревьев сада. От конюшен и скотного двора цепи бежали через открытое пространство…
Колокол ударил во второй и третий раз… К счастью, никто не смотрел в сторону цепей. А они уже приближались к толпе. В это время из динамиков вырвался плач. Мванза на минуту оглянулся: как там Каури, не задержался?! Но его уже не было.
Он снова стал смотреть на поляну. Теперь все смотрели куда-то вверх прямо над домом. Мванза не видел, что там, но твёрдо знал, что над домом парит Каури, задрапированный в голубые одежды, чтобы скрыть реаспид. Словно услышав его мысли, Каури пролетел вперёд так, что его стало видно и из чердачного окна. Вот он поднёс к губам трубу. И в тот же момент грянули трубы из динамиков.
Мванза поревел взгляд на цепи. Они уже достигли толпы и сейчас протискивались между рабами. Тут же туда и сюда переходили какие-то люди в белом. Мванза знал, что это подготовленные Джо-скрипачом рабы-агитаторы.
Каури застыл над толпой постепенно опускаясь. Труба ещё была прижата к его губам.
— Что он делает, — пробормотал Мванза, — сейчас же трубы кончатся!
Каури оторвал трубу от губ.
— Молодец! Вовремя! — прокомментировал Мванза. Ока-о-Ира, сжимая в руке выключатель на длинном шнуре, выглядывала из-за его спины. А с неба на смятенную толпу упал Голос:
— Я — Каури! Я пришёл освободить мой народ от белых, присосавшихся к телу моего народа, как ротанг к пальме! Вы, белые, оглянитесь вокруг себя. Вы окружены со всех сторон! Сопротивление бесполезно! Бросайте оружие! Я, Каури, сказал!
Толпа всколыхнулась. Только теперь белые обнаружили, что со всех сторон окружены молчаливой стеной вооружённых смуглолицых людей в голубых комбинезонах. Стон и плач пронеслись по толпе. Это заплакали испуганные женщины и дети. Мужчины молча складывали оружие. Ни у одного из них не нашлось мужества сопротивляться. Да это и закономерно. Мужество выковывается в борьбе. Они же никогда не встречали сопротивления со стороны бессловесных рабов. Мванза выдержал паузу и кивнул Ока-о-Ире. И снова на толпу упал Голос:
— Пусть успокоятся ваши женщины и дети! Пусть они не плачут! Ни один волос не упадёт с ваших голов! Вы будете жить далеко отсюда. Но рабов у вас уже никогда не будет!
Запись окончилась. Ока-о-Ира быстро защёлкала переключателями. В руках у Мванзы появился микрофон. Теперь, в случае необходимости, он и сам мог вмешаться в события на поляне. Между тем, из дверей Большого Дома тоже вышли вооружённые люди. Они оттеснили белых с террасы на поляну. Теперь Мванза видел всех.
И тут миссис Элоиза не выдержала:
— Это всё ты виновата! — накинулась ока на внучку. — Это ты полюбила чёрного! Да ещё этот Питер… Сказано же в книге пророчеств: «Когда белая девушка укажет на чёрного и скажет: «Вот мой муж!», колокол ударит в первый раз! Когда чёрная войдёт хозяйкой в Большой Дом, колокол ударит во второй раз!» Господь покарал Питера, но и тебя он тоже покарает!
Бледная, как смерть Сью слушала слова своей бабушки. Бескровные губы заметно шевелились, но она не произнесла ни слова. Толпа вокруг них потеснилась. Они стояли в кругу. Но по их лицам, по фигурам Мванза понял, что сейчас может произойти нечто страшное. Ока-о-Ира по радии вызывала Ингрид. Она с вибролетом укрывалась в плавнях на той стороне Реки. Мванза поднял микрофон:
— Остановись, безумная старуха! На всей Реке ещё не рождалось более чистое создание! — недаром он сегодня утром читал Большую Книгу. Теперь и он мог изъясняться этим высокопарным языком. — Это же голубка, агнец божий! Только за её праведное поведение я помиловал вас всех и даровал жизнь! Ибо страдания её — неизмеримы! Она одна призвана искупить все прегрешения ваши!
Серебряная стрекоза вибролета сверкнула крыльями над крышей Большого Дома и повисла прямо над Сью. Толпа в ужасе шарахнулась в стороны. Вибролет опустился. Из кабины вышла Ингрид. Она казалась воплощением доброты и женственности.
— Пойдём, девочка, — сказала она и повела Сью за руку в вибролет. — Больше тебя никто никогда не обидит!
Вибролет взмыл вверх. Из-за сада начали прибывать транспортные вертолёты. Мванза через микрофон начал вызывать семьи плантаторов на посадку. В один вертолёт садились сорок человек белых, десять человек охраны. Взлёт. Через два часа с небольшим на поляне перед домом не осталось ни одного белого человека.
Вертолёты полетели по всем остальным плантациям собирать оставшихся на хозяйстве белых. Первый этап операции был окончен.
— Ну, что ж, — сказал Дюма Большому Биллу. Всё это время они не выходили из радиорубки. — Пусть это было и слишком театрально, зато обошлось без выстрелов.
Будь у Ричарда под рукой какой-нибудь тяжёлый предмет, от Томми остались бы только воспоминания. К счастью, такого предмета не нашлось. Увидев, что его обнаружили, Томми кинулся к двери. Если бы перед тем Теодор не закрыл дверь на задвижку, он, возможно, и успел бы выскочить. Но задвижка ходила туго. Он только прикоснулся к ней, когда на голову обрушился сильный удар. За неимением ничего тяжёлого, Ричард воспользовался собственным кулаком.
Мальчик без звука опустился на пол перед дверью.
— По-моему, готов! — сказал Ричард.
— На всякий случай, — отозвался мистер Джошуа, — надо его ещё и связать.
По знаку мистера Джошуа, Теодор оторвал шнур, которым крепились шторы, а Ричард крепко связал им руки и ноги мальчишке. Рот заткнули шторой. Потом бесчувственное тело сунули под стол и положили на место скатерть.
Тем временем события на поляне проходили своим чередом. Все трое столпились у окон, выглядывая из-за штор. Когда мистер Джошуа убедился, что никакого сопротивления никто не оказал, и все белые безропотно сложили оружие, он тяжело вздохнул и повернулся к обоим племянникам:
— Всё. Первая часть Пророчества исполнилась! Больше нам здесь делать нечего! — и направился к отверстию в стене.
Подземный ход вывел их прямо к конюшне.
— Молодец наш пращур, — сказал мистер Джошуа. — И такую вещь предусмотрел!
Ни одного конюха, конечно же, в конюшне не было: все до единого столпились на поляне. Они сами оседлали лошадей. Скрытые строениями конюшни от Большого Дома и от поляны, вывели лошадей и пустили их во весь опор.
— Куда мы так мчимся? — спросил Теодор, когда они отъехали достаточно далеко и можно было немного сдержать лошадей, чтобы не загнать сразу.
Джошуа и Ричард переглянулись.
— Исполнять Пророчество! — ответил Джошуа.
Некоторое время скакали в молчании. Теодор так и этак осмысливал услышанное.
— Я не понял, какое пророчество?
— Не понял, не понял, — раздражённо ответил мистер Джошуа. — В «Книге Пророчеств» сказано ясно: «Когда колокол ударит в третий раз — всё живое обречено на смерть».
— Так ведь колокол ударил уже, — снова заговорил Теодор, — успеем ли мы убежать?
— Конечно, успеем, — засмеялся Джошуа, — без нас Пророчество не исполнится!
— Как?
— Очень просто. Чтобы оно исполнилось, надо нажать кнопку.
— Какую кнопку?
— Красную, балда!
— А мы? Мы тоже погибнем?
— Мы? Нет. Зачем нам гибнуть? Мы останемся.
— Только трое?
— Да.
Теодор неожиданно остановил своего коня. Увидев это, Джошуа и Ричард, проехавшие было вперёд, вернулись.
— Ты чего это?
— Я не хочу втроём. Одни на всей Земле… Что мы будем делать? Давайте лучше вернёмся!
— Теодор! Зачем тебе это?
— Я не хочу оставаться один. Тем более раз это от нас самих зависит… Может быть, лучше не надо?
— Что не надо?
— Пророчество исполнять…
— Как это не надо? — возвысил голос мистер Джошуа. — Как это не надо? Наш пращур завещал нам это… Да он в гробу перевернётся! Как можно не исполнить волю Бога? Все наши предки, все десять Джошуа Пендергастов никогда не простят нам такого!
Пока мистер Джошуа произносил эту тираду, Ричард молча вскинул ружьё.
— Ну, и езжайте сами, — воскликнул Теодор, — а я вернусь туда… Пусть я тоже погибну со всеми…
Через несколько минут всадники помчались дальше. Ричард вёл за повод лошадь Теодора. На дороге осталось распростёртое тело. Когда топот копыт затих, Теодор пошевелился и застонал.
Ещё не улетели последние вертолёты, ещё отдельные группы белых стояли там и сям на поляне под охраной смуглолицых людей в голубых комбинезонах, а в толпе вчерашних рабов началось брожение.
Каждый плантатор, отправляясь на свадьбу, прихватил с собой десяток, а то и два, рабов для обслуживания себя и своих домашних. Здесь же собрались все рабы Пендергастхилла, освобождённые ради праздника от работы. И вот, в течение какого-нибудь часа они все вдруг обрели свободу. Кто-то выкрикивал, что пора рассчитаться с конюхами. Другой предлагал немедленно сжечь Большой Дом, чтобы он и не напоминал о проклятых хозяевах. Третьи кричали, что надо немедленно съесть всё приготовленное к свадебному пиршеству и выпить всё вино. Были и такие, которые говорили, что теперь уж никто не будет работать, потому что прибыли предки и теперь наступит изобилие… Одна старая негритянка плакала, — «как без неё обойдётся масса Дик» (этому «массе» ещё не исполнилось и трёх лет).
К счастью, ни у одной группы не нашлось вожака. Около Большого Дома стояла охрана. Явства, приготовленные к свадьбе, тоже находились там. Конюхи, услышав, что с ними собираются рассчитываться, заблаговременно постарались сосредоточиться неподалёку от охраны.
Джо Куам и Мэри подошли к Джо-скрипачу:
— Надо что-то делать, Джо.
— Что я могу сделать? Нужен Каури… Где он?
— Наверное, переодевается… Я думаю, что он вот-вот появится…
— Вы Томми не видели?
— Наверное, где-нибудь здесь… Видишь, сколько их, мальчишек, шныряет в толпе?
— Без него не вижу…
Из Большого Дома вышел Каури. Его голубой комбинезон и гордая осанка свободного человека сразу выделили его среди толпы. Перед ним расступились. Сквозь толпу продирались Ндоло и Кваме. Подошёл Мванза. Подошли и несколько смуглолицых людей в голубых комбинезонах — командиры отрядов.
— А молодец Дюма, что не послал сюда белых членов экипажа, — сказал Мванза. — Пойди сейчас разберись, где кто…
— Мванза, надо что-то делать, — сказал Джо Куам. — Люди волнуются…
— Сейчас, — Мванза помахал Ока-о-Ире, так и стоявшей у слухового окна. Она спустила вниз микрофон на длинном шнуре.
— Каури, — сказал Мванза, подавая ему микрофон, — придётся тебе руководить этой толпой. Они тебя уже знают, тебе и бразды правления…
Каури кивнул и взял микрофон.
— Люди! — разнеслось по поляне. Толпа притихла. Все стали оглядываться, откуда же идёт голос? Многие смотрели наверх.
— Люди! Не ищите меня в небе, я стою на террасе Большого Дома. И говорю вот в эту трубочку. Она зовётся микрофон.
Толпа стала приближаться к террасе. Каури призывно махал свободной рукой. Наконец, движение в толпе затихло. Все смотрели на Каури.
— Люди племени каним-ха! — снова начал Каури. — Сегодня мы прогнали белых хозяев. И сегодня вы начинаете новую жизнь. Жизнь без хозяев, жизнь свободных людей!
Громкий шум пронёсся по толпе. Каури продолжил:
— Теперь вы будете жить так, как живут люди нашего племени на далёкой Земле. Я ведь тоже каним-ха. И меня зовут Каури! — громкие голоса радости, рукоплескания, выкрики были ответом на его слова. — Я и мои друзья, — Каури обвёл рукой стоящих около него, — прилетели с далёкой Земли, чтобы помочь вам освободиться. Это мы сделали. Больше на этой планете не будет хозяев — ни белых, ни чёрных. Вы будете жить сами, сами будете обрабатывать свои поля и сады, сами будете пасти свои стада. — В толпе послышались разочарованные выкрики. — Но и сами будете потреблять продукт своего труда, — по недоуменному выражению лица стоящих прямо перед террасой он понял, что эта его фраза оказалась непонятной. — Я говорю: всё, что вы соберёте со своих полей, вы будете сами и съедать. Раньше большую часть, самое вкусное мясо, самые вкусные плоды пожирали ваши хозяева. Теперь же всё это будете есть сами. Вы и ваши дети…
Он сделал небольшую паузу, чтобы толпа смогла осмыслить услышанное.
— На этой Земле, — Каури решил, что слово «планета» будет непонятно, — кроме вас, живут ещё вот эти люди, — жест в сторону смуглолицых в голубых комбинезонах. — У них много техники. То есть таких машин, которые делают за человека тяжёлую работу. Помогают человеку. Я знаю, ваши хозяева стремились обходиться без машин. Даже слово это вам незнакомо. Так?
Гул толпы подтвердил его слова.
— Они нам помогут. Очень скоро наши женщины не будут носить в сад воду вёдрами. Вода сама побежит в сад…
— Это грех! — послышалось откуда-то сзади. — Бог нам не простит!
— Так учили белые хозяева, — отвечал Каури. — Пусть вас это не беспокоит. Разговоры с Богом я беру на себя. Скоро и дети ваши будут учиться читать и писать…
— Нашим детям это ни к чему, — снова отозвался тот же голос, — это всё выдумки белых. То, что хорошо для белого, не может быть хорошо для чёрного!
— Давайте отложим все споры, что хорошо, а что плохо, на завтра! А сейчас давайте праздновать ваше освобождение. Пусть женщины накрывают столы.
Каури отложил микрофон и повернулся к товарищам.
— Однако трудно тебе придётся! — сказал Мванза…
— Чувствую, — отвечал Каури. — Придётся выдержать хорошую борьбу с предрассудками. Джо, — он обратился к Джо Куаму, — ты сможешь найти десятка два надёжных парней?
Джо утвердительно кивнул головой.
— Немедленно собери их. Предупреди, чтобы много не пили… Надо будет наблюдать за порядком. А то, кто знает, что они могут натворить.
Джо отошёл.
— Ваших людей тоже накормим, — обратился Каури к смуглолицым командирам.
— Наверное, лучше не надо, — отвечал один из них. — Мы не привыкли к такой пище. Наши желудки могут не выдержать…
— Так мы скажем женщинам, чтобы вам подали только то, что вы можете есть. Мэри, проведи их к матери Джо, пусть подберёт для них что-нибудь…
Джо-скрипач толкнул Каури:
— Скажи, пусть Томми прибежит.
Каури поднял микрофон:
— Томми, глаза Джо-скрипача. Немедленно подойди к нам.
Толпа, повалившая было к столам, услышав снова голос Каури, остановилась. Томми не появлялся.
— Кто видел Томми?
— Я видела, — к террасе пробиралась молодая девушка. — Я видела. Он нёс воду для бритья Старому Хозяину.
— Я же послал его следить за стариком Пендергастом! — ударил себя по лбу Мванза.
— А кто видел Старого Хозяина? Здесь? На поляне?
Никто не отозвался. Каури повторил свой вопрос.
— А Старый Хозяин, наверное, и не выходил, — вдруг сказала девушка с наколкой на голове. — Когда Старая Миссис послала меня сказать, что уже пора выходить, он был в кабинете с массой Ричардом. Он сказал: «Сейчас иду». А я только вышла, тут и колокол ударил!
Не дослушав её до конца, Мванза сорвался с места и ринулся в Большой Дом. Каури и Ндоло побежали за ним. Девушка с наколкой кинулась показывать им дорогу. Мванза, не знавший переходов Большого Дома, подбежал к двери кабинета, когда Каури и Ндоло беспомощно пытались открыть запертую изнутри дверь. Недолго думая, Мванза двинул её мощным своим плечом. Засов сломался — дверь открылась.
В кабинете никого не было. Открытый проём в стене явственно указывал, куда делись люди.
— Они увели его с собой! — закричал Каури. Мванза ринулся в подземный ход.
— Подожди, не торопись, — удержал его Ндоло. От его внимания не укрылась сорванная штора. — Сначала посмотрим здесь, в кабинете.
Он прошёл в дальний угол. Ни за креслами, ни в другом месте Томми не было. Мванза нетерпеливо рванул скатерть со стола. Ока-о-Ира, вбежавшая в комнату, вскрикнула. Мванза нагнулся. Но пролезть под стол ему было трудно. Тогда он поднял тяжёлый дубовый стол и откинул его в сторону. Он опустился на колени около мальчика, выдернул штору изо рта, стал рвать верёвки, стягивающие его руки и ноги.
Мальчик не проявлял признаков жизни. Ока кинулась на пол около него и приникла ухом к груди.
— Жив! — воскликнула она.
— Несите его из дома, — закричал Каури, выбегая из комнаты. — Я пригоню вибролет!
Вибролет Каури на всякий случай стоял в саду. Мванза как пушинку поднял Томми и вышел из комнаты. Вибролет подлетел почти сразу. Какая-то девочка подвела Джо-скрипача.
— Я — с ним, — сказал он.
— Очень хорошо, — ответил Каури, помогая ему сесть в кабину, — возьми его на колени. Ему будет покойнее.
Мванза поднял маленькое тело Томми и бережно уложил его на колени Джо. Даже удивительно было видеть, что эти громадные руки могут так нежно обращаться. Подоспел Кваме. Он бегал в сад за своей докторской сумкой. Каури вышел из кабины.
— Кваме, лети ты с ним. Поставишь вибролет на автомат, а сам окажешь ему помощь.
Кваме кивнул и влез в кабину. Вибролет улетел.
— Скорее в дом, посмотрим, куда ведёт ход!
В кабинете Ока-о-Ира сосредоточенно докладывала Дюма о случившемся.
— Вибролет вылетел, — сказал Каури, отбирая у неё микрофон. — Мы попробуем найти старика Пендергаста.
— Будьте осторожны, — ответил Дюма. Раненый зверь может огрызаться. На всякий случай высылаю вам ещё вибролет. Далеко он уйти не мог!
Ингрид привезла Сью на «Пасионарию». Дюма, которому она доложила по рации, решил, что ей нельзя оставаться среди бывших плантаторов. Во всяком случае — пока. А потом — будет видно.
В госпитальном отсеке Юсика и Флория заставили её выпить успокаивающее. Здесь же сидела Джейн с обеими девочками. За это время она окончательно оправилась от пережитых волнений. Она уже узнала, что Питера нет в живых…
Ингрид начала рассказывать. Услышав имя Сью, Джейн вдруг встала:
— Энн, Бесс, пойдёмте!
— Но, мама…
— Я сказала, пойдёмте! Что вам говорил дядя Сурен? Вы должны слушать свою мать!
Она почти вытолкнула их за дверь. Сама же вернулась и, прежде чем выйти, с ненавистью посмотрела на Сью. Сью заплакала:
— Что это она? Что я ей сделала? Я же совсем не знаю её.
— Успокойся, девочка, — Ингрид ласково обняла её худые плечики. — У неё убили мужа. Это — жена Питера…
Сью расплакалась ещё больше:
— Ах! Это я, я во всём виновата! Если… Дедушка не привёз бы меня… И Питер был бы жив…
Ласково поглаживая по спине, Ингрид говорила:
— Ну, не нужно так плакать. Ты ведь уже большая… — она чуть-чуть не сказала: «сегодня собиралась замуж выходить», но вовремя прикусила язык. — Успокойся. Не плачь. Пойдём ко мне. Отдохнёшь…
С этими словами она вывела её из отсека, привела к себе в каюту. Уложила на свою постель и сама села рядом, поглаживая тонкие льняные волосы. Сью, всхлипывая время от времени, спросила: — Ты не уйдёшь от меня? Не бросишь? Ещё никто не был со мной так ласков, как ты!
— Не бойся, девочка, я не отойду от тебя.
Лекарство начало действовать. Сью, продолжая всхлипывать, повернулась лицом к стене, обняла руку Ингрид и заснула.
Проспала она совсем немного, около двух часов. Но сон принёс облегчение. Она почувствовала себя свежей и бодрой.
Когда Сью открыла глаза, Ингрид сидела в кресле около кровати и читала книгу. Почувствовав её взгляд, она отложила книгу в сторону и улыбнулась. Сью с любопытством осматривалась. Взгляд её остановился на большой фотографии, висевшей на стене: Ингрид, смеясь, положила руку и голову на плечо Каури.
— Кто это?
— Это я и мой муж, Каури.
— Так он же чёрный?
— Ну и что?
— И тебе не запретили?
— А кто мне запретит, если я его люблю?
— Как кто? Мать, бабушка, отец…
— Я же выходила за него замуж, а не мать. У нас, на Земле, давно уже никто не смеет запрещать дочери любить того, кого она хочет!
Взгляд Сью упал на книгу.
— А это что у тебя?
— Книга.
— У тебя тоже есть Большая Книга? Я свою уже кончила переписывать.
— Это не такая книга. Не рукописная. Мы не переписываем книг. Это очень древняя история. Про белую женщину, которая полюбила чёрного мужчину. Хочешь посмотреть?
Сью взяла в руки книгу.
— «Тайна племени Ку», — прочитала она. — Какая странная книга… И буквы не такие… Странно, я думала, что есть только одна книга… «Евангелие»…
— Книг есть очень много. Миллиарды. Если собрать все книги, написанные людьми, не хватит всего нашего корабля, даже если забить каждый кусочек места!
— Так много? И что же… И о чём в них пишут?
— О людях, об их жизни… Обо всём. А что ты любишь?
— Музыку… Люблю слушать, люблю и сама играть на пианино.
— Хочешь послушать?
— Хочу… А где у тебя пианино?
— А мы без пианино, — засмеялась Ингрид, вставляя кристалл. Нежные звуки наполнили каюту.
— Что? Что это? — закричала Сью.
— Это Григ — «Песня Сольвейг». — Девушка такая. Сольвейг. Ока живёт в маленьком домике в лесу и ждёт, когда вернётся её любимый, Пер Гюнт. А он всё не идёт и не едет. Так она и прождала его всю жизнь…
— А потом он пришёл? И где он был?
— Он всё искал счастье. Далеко. За морями, за горами… А счастье было совсем рядом. Он и пришёл потом, уже старый, Слышишь, как она поёт: «Мой милый вернётся»?
— Слышу. Как интересно ты живёшь…
Неожиданно щёлкнул динамик. Голос Дюма разнёсся по всей каюте:
— Ингрид! Как там твоя подопечная?
Ингрид нажала кнопку связи:
— В порядке, капитан. Слушает музыку.
— Идите-ка вы обе ко мне. И срочно.
— Хорошо, Франсуа. Ну-ка, быстренько, одевайся, мы зачем-то понадобились капитану.
— А он добрый? Не страшный?
— Не бойся, он тебя не обидит. Да и я же пойду с тобой.
— А та женщина не придёт туда?
— Нет, не придёт, — успокаивала её Ингрид, помогая одеваться. — Ну, скорее, копуша. Капитан не стал бы нас беспокоить по пустякам!
Лошади неслись вскачь. Ни Ричард, ни Джошуа ни разу не оглянулись на оставшегося позади Теодора. Наконец, они доскакали до грязи. Никто из плантаторов не знал того перехода через грязь, которым пользовался Джо Куам. Поэтому они свернули вправо и проехали вдоль грязи добрый десяток миль.
На лугу паслись многочисленные стада. Пастухи издали с удивлением разглядывали Старого Хозяина и его племянника. Но хозяева не стали подъезжать к ним. Это пастухов только обрадовало. Рабы привыкли радоваться и тому, что хозяин проехал мимо и не обратил на них внимания.
Наконец, показались и три сосны.
— Гривка здесь узкая, — предупредил мистер Джошуа Ричарда. — Надо строго выдерживать направление вон на тот старый дуб. Видишь?
— Вижу.
— Ну, переводи обоих лошадей. По одной разумеется. А я чуть передохну. Всё-таки мне уже тяжеловато выдерживать такую скачку.
Ричард благополучно перевёл своих лошадей и остановился, сжимая в руке поводья. Мистер Джошуа тем временем отдышался и тоже стал переводить свою лошадь. Она вдруг заупрямилась, не хотела идти в грязь. Мистер Джошуа хлестнул её раз, два и заставил сойти на гривку. До середины болота она шла нормально. И вдруг снова заупрямилась. Стала тянуть назад, взбрыкивать. Мистер Джошуа стал снова хлестать её по голове. Лошадь рванула в сторону, ноги её соскочили с гривки, и она рухнула веем телом в жидкую массу. Мистер Джошуа не успел выпустить повод, он тоже не удержался, левая нога сорвалась. Он пошатнулся, упал руками в грязь. Лошадь дёрнула ещё раз. Мистер Джошуа уже не ощущал опоры ни под ногами, ни под руками. Он медленно погружался в трясину.
Ричард стал привязывать своих лошадей, чтобы бежать к нему на помощь, как вдруг ужас отразился на его лице. Мистеру Пендергасту не видно было, что же такое увидел Ричард за его спиной. Он только услышал чавкающие звуки, как будто несколько коров идут по болоту, одновременно вытаскивая ноги.
— Куда же ты, Ричард? — жалобно прокричал мистер Джошуа. Но тот уже вскочил в седло и рванулся прочь, оставив его на произвол судьбы в лице этого страшного, приближающегося сзади.
В страхе несчастный старик барахтался, стараясь нащупать ногами или руками край гривки. А чавкающие звуки уже раздавались за самой спиной. Мистер Джошуа и не пытался оглянуться. Он и так знал, кто к нему подходит. Когда-то, ещё совсем молодым, он один раз видел это существо. И на всю жизнь сохранил чувство ужаса и отвращения, охватившее его при виде этой страшной морды.
— Хоть бы сразу уже откусил голову, чтобы не мучиться!
Зловонное дыхание обожгло ему затылок. Мистер Джошуа закричал от страха. Он почувствовал, как мощные челюсти ухватили его одежду и потащили из грязи. Вот уже и руки полностью на свободе. И тут пьевр потащил его к берегу. Тело легло на грязь, левая рука снова погрузилась, зато правая нога почти полностью вышла на поверхность. Ещё немного, и он вдруг почувствовал, что его левое колено волочится по дну. В тот же момент коснулась дна и левая рука. И тут пьевр отпустил его.
Ещё не веря в спасение, ещё сомневаясь, мистер Джошуа медленно встал на ноги, а потом рывком, как только мог, ринулся на спасительный берег. Споткнулся, упал в грязь, вскочил, снова споткнулся и упал на прибрежную траву. Силы оставляли его. Всё тело бил озноб. Раскрытый рот с трудом захватывал воздух. Но он ещё сумел выползти повыше и перевернуться на спину.
Он лежал и ждал. Вот сейчас этот страшный зверь вылезет на сушу и начнёт его пожирать. Но его не было ни видно, ни слышно. И тогда человек поднял голову.
А пьевр умирал. Многие, многие годы он держался только на том, что ел очень нежную пищу и не напрягал свой изношенный организм. То усилие, которое ему пришлось совершить, спасая этого обезумевшего от страха человека, оказалось слишком большим. Он почувствовал приход смерти. Он ещё нашёл в себе силы выползти на середину трясины. Здесь он прожил свою очень долгую жизнь. Трясина была его родным домом. Она же будет и его могилой. Могучее когда-то сердце дало несколько толчков и остановилось. Пьевр странно завалился на бок и стал медленно погружаться в глубину.
Не в лучшем состоянии был и человек. Он ведь тоже был очень стар, тем более, такие переживания… Мистер Джошуа лежал на траве, хватая воздух ртом, как рыба. В глазах поплыли красные круги, в голову пополз туман… И он потерял сознание.
Подземный ход окончился. Здесь между станками метался громадного роста мулат. Увидев выходящих из прохода Каури, Мванзу и Ндоло, он бросился им навстречу:
— Нет трёх лошадей! Самых лучших!
— Значит, их было трое, — сказал Ндоло.
— Вторым был Ричард. А кто же третий? И куда они поскакали?
— На соседнюю плантацию?
— Тогда их уже перехватили.
Каури связался с «Пасионарией».
— Нет, — ответил Дюма, — на соседних плантациях они не появлялись. Там уже нет белых. Ни справа, ни слева… Там ребята из Вудстауна. Как раз из того посёлка, где лежал Андрей… Я у них уже уточнял… И на более дальних плантациях их не видели…
— Куда же они могли деться?
Прибежал Джо Куам:
— Их видели! Один мальчишка говорит, что трое поскакали по дороге на пастбища. Он не знает, кто… Но больше некому!
— Возможно. Прошло примерно четыре — пять часов. Далеко они уйти не могли. Сейчас прилетит вибролет и поищем…
Каури задумался.
— Знаете что, ребята? Пока вибролета нет, у нас есть немного свободного времени. Давайте пока пообедаем. У меня в животе совсем пусто, — он улыбнулся и похлопал себя по животу. — Да и надо попробовать, как готовит твоя мать, Джо. А то ты всё хвастался. А они от нас не убегут… Ничего особенного они втроём сделать не смогут… Ну, не садится же нам на лошадей, в самом-то деле? Всё равно вибролет летит раз в пять — шесть быстрее лошади!
Все с ним согласились. И они направились к поляне, где происходил пир. Неожиданно Мванза остановился:
— Нет, ребята, так не пойдёт! — он обернулся к Тому-большому, идущему за ним позади:
— Ты уже обедал?
— Да, масса.
— Какой я тебе «масса», — возмутился Мванза. — Я такой же чёрный, как и ты! Отвыкайте навсегда от этого! Вот что, сейчас возьми двух человек, садитесь на лошадей и скачите по дороге. Может встретите кого, кто их видел… Или следы какие найдёте… Хорошо бы вам рацию дать…
— А зачем это? — удивился Каури, — прилетит вибролет и мы сами полетим!
— Всё сами и сами! Когда-то и они должны что-то делать. А кроме того, и ты, и Джо должны быть здесь. Вам уже не надо думать о погонях. Вам нельзя отлучаться с плантации. Я и Ндоло — другое дело. И то, было бы неплохо, если бы и мы могли с вами остаться. А представляешь, что творится сейчас на других плантациях? Прилетели какие-то люди, забрали белых хозяев, а что делать — не сказали! По всей Реке сейчас разброд и шатание!
К ним подошёл Том-большой с двумя конюхами.
— Вот, мы поедем. Что мы должны делать?
— Поезжайте по дороге на пастбище. Возьми вот эту штуку, — он снял через голову рацию и протянул Тому. — Если что-то найдёте или узнаете, нажми вот здесь, а сюда — скажешь. Никаких действий самим не предпринимать!
Конюхи ушли, рассматривая по дороге непонятный предмет.
— А теперь пошли обедать!
Дюма шёл по коридору. Большой Билл хотел осмотреть корабль, и сейчас капитан вёл его в госпитальный отсек. Внезапно ожил динамик:
— Капитан Дюма! Получено срочное сообщение! — в голосе Джен Хиллард явственно звучала нотка сильного беспокойства.
— Капитан, — зачастила Джен, как только он появился на пороге радиорубки. — Кваме передал. Мальчик в вибролете пришёл в себя. Он ещё очень слаб. Кваме его сразу же усыпил. Но он успел сказать. Какое-то пророчество. Все должны погибнуть. И ещё считалка детская… Семейная. Кваме считает, что всё это очень серьёзно!
Дюма немедленно вызвал Ингрид и Сью. В это время включился Ю:
— Капитан! Спутник передаёт: в ста девяносто километрах к северу от плантации Пендергастов — скопление металла. Судя по теням — ракеты. Всё стоит в котловине. Очень сложная игра теней. Рассмотреть трудно. Я пустил спутник на стационарную орбиту. Через полчаса он снова будет над этим местом.
В дверях радиорубки появилась Ингрид. Из-за её спины выглядывала Сью.
— Вы знаете пророчества? — с места в карьер обратился к ней Дюма.
— Знаю. Это — «Книга Пророчеств» из «Евангелия».
— Можете прочесть на память?
— Могу и на память… Могу и по Большой Книге.
— А где книга!?
— У Ингрид в каюте. Я же держала её в руках, чтобы вручить будущему мужу. Так с ней вместе и попала сюда.
Сью ещё не договорила до конца, а Ингрид уже выбежала из рубки. По выражению лица Дюма она поняла, что это очень важно.
— А считалка?
— Какая считалка?
— Откуда я знаю, какая у вас в семье есть детская считалка!
— Наверное, вот эта: «От конюшни ехать прямо»… Эта?
— Ещё не знаю. Ну-ка, прочтите её всю.
Сью прочитала всю считалку.
— Мы, всегда кончали здесь. Но есть ещё две строчки, их всегда повторял дедушка:
— Но это же просто набор слов?!
— Нет, это не просто набор слов! — закричал Дюма, и в микрофон: — Ежи Ковальский! Немедленно вибролет к полёту! — он прикинул по карте направление от плантации до того места, где спутник обнаружил скопление металла. — Похоже, что эта считалка имеет смысл! Какая скорость у лошадей? — спросил он Сью.
Сью не поняла.
— Сколько лошадь может проехать за час?
— Миль десять, восемь…
— Так. Пусть десять. Здесь почти сто миль. Это десять часов. Будем брать минимум. Начали мы в тринадцать по времени «Пасионарии». Не могли же они выехать раньше? Конечно, нет! Сейчас — девятнадцать… Осталось четыре часа! Билл, ты летишь? — тот только кивнул головой. Он не очень любил разговоры.
Включился Ежи:
— Капитан, вибролет готов!
— Иду! Герман Шмидт, полетите с нами. Бросайте всё и берите бластер!
Когда Ингрид вбежала в радиорубку с книгой в руках, она застала там только растерянную Сью.
Сью не отходила от Ингрид. Встреча с Джейн в первый же момент пребывания корабле подействовала на неё так угнетающе, что она стала всего бояться. Да ещё…
Она шла с Ингрид по длинному коридору «Пасионарии». Только что Дюма и большой Билл бегом выбежали из рубки. Сью не поняла, что произошло. Она не уловила связи между пророчеством и считалкой, которые только что сама цитировала. И в то же время ей было ясно, что случалось что-то необычное. Видимо, Ингрид, хотя и не присутствовала в рубке, гораздо лучше разобралась в сложившейся ситуации. Её лицо сразу посуровев сна как-то вся поджалась.
Неожиданно из какой каюты донеслись странные звуки. Из широко распахнувшейся двери со счастливым смехом выбежали обе девушки и понеслись сломя голову по коридору. За ними громадными прыжками, издавая страшное рычание, вылетел Сурен: он изображал тигра. Заливаясь смехом, повизгивая, девочки налетели на Ингрид и Сью, уткнулись им в колени. Потом подняли свои залитые слезами смеющиеся лица и только теперь узнали Сью. Улыбка сбежала с их лиц. Энн, которую Сью придерживала обеими руками, вырвалась и молча побежала к выходу. Сестра кинулась за ней. За ними прошагал замолчавший Сурен, кинув быстрый взгляд на Сью.
Она почувствовала себя страшно несчастной и никому не нужной. Кинулась в спасительную каюту Ингрид и упала на кровать. Ингрид пыталась её утешить, но слова звучали несколько фальшиво, ибо мысли её были далеко отсюда. Она думала о Дюма, о страшили опасности, нависшей над всей этой, только что освобождённой, землёй. Сью сразу же уловила фальшь и ещё больше замкнулась в себе. Именно в этот момент динамик голосом Энн Тейлор сообщил, что прилетел Кваме.
— Мне надо идти, — сказала Ингрид.
Сью вскочила на ноги:
— Не бросай меня! Я не могу быть одна!
Ингрид тоже понимала, что в таком состоянии её нельзя оставить.
— Пойдёшь со мной, — сказала она. — Только умойся…
— Туда? Ни за что! Не пойду! — Сью решительно тряхнула головой. Её глаза глубоко запали. Все лицо казалось сразу повзрослевшим.
— Надо, девочка… Или идти со мной, или остаться здесь, одной. Ты уже не маленькая…
— Не хочу я оставаться одна…
— Но я же медсестра, — уговаривала её Ингрид, — мне нужно быть там… Может потребоваться моя помощь… Лучше пойдём со мной… Поможешь чем-нибудь…
Сью поняла, что Ингрид не может оставаться с ней. Перспектива же сидеть в каюте наедине со своими далеко не весёлыми мыслями тоже не устраивала её… Она решительно встала…
— Хорошо! Я иду с тобой!
Они ещё не дошли до госпитального отсека, как в коридоре показался Сурен. Его сильные руки бережно несли маленькое тельце Томми. Перевязанная голова мальчика доверчиво лежала на плече Сурена. Ингрид схватила Сью за руку и бегом кинулась вперёд. В отсеке мальчика бережно положили на раскрытую постель. Юсика, Флория и Ингрид захлопотали около него. Томми спал. Немного погодя, Кваме ввёл в отсек Джо. Он посадил слепого в кресло около Сью, а сам присоединился к женщинам.
— Ну, как? — спросил Кваме Юсику, прильнувшую к окулярам переносной рентгеновской установки.
— Как будто всё в порядке, — ответила Юсика, не поворачивая головы. — Трещины в черепе нет… Впрочем, посмотри сам, — и она уступила место Кваме.
— Ты права, — подтвердил тог. — Парень легко отделался. Могло быть гораздо хуже. Мне кажется, что сотрясение не очень сильное… Впрочем, это мы сможем узнать только завтра. Я ввёл ему успокаивающее, он проспит ещё часов десять — двенадцать…
— Ну что ж… Наберёмся терпения… — ответила Юсика. — Но какие звери эти люди! Кто его так?
— Ричард… Жених.
Кваме не видел Сью, вернее, не обратил на неё внимания. Она же сидела, затаив дыхание, боясь, что Джо почувствует её присутствие. Теперь же, услышав слова Кваме, не выдержала и разрыдалась. Все переживания этого дня, беспокойство, одиночество — всё это сейчас выплеснулось наружу. Слёзы неслись потоком. Она уткнула лицо в колени, плечи её содрогались… Юсика и Ингрид переглянулись и не двинулись с места. Они понимали, что это реакция на нервное напряжение, и что Сью надо выплакаться.
Совсем иначе прореагировал Джо. Он сразу понял, кто это плачет около него. До сих пор он старался вырвать даже память об этой девушке из своего сердца. Временами ему казалось, что он ненавидит её так же, как и всех «белых хозяев». Теперь же из глубины его существа поднялась и заполнила всё волна жалости к этой несчастной, всеми покинутой душе. Его рука неуверенно потянулась к ней, нащупала её плечо и легла на голову. Длинные тонкие пальцы стали поглаживать её льняные волосы… И тогда Сью сползла со своего кресла на пол и уткнулась головой в его грудь. Она почувствовала, что только здесь она в полной безопасности, что только этот человек — её опора и защита. Ингрид молча кивнула головой Юсике, и все вышли из отсека, оставив их вдвоём.
Ежи выжимал из мотора всё, на что тот был способен. Дюма не пытался торопить его. Хотя он и беспокоился, но понимал, что слова здесь бесполезны. Герман и Большой Билл невозмутимо молчали всю дорогу.
Когда они вылетали, Бетти (космонавты ещё не привыкли называть её — Гелис) сильно склонилась к западу. Ежи сумел выжать такую скорость, что Гелис постепенно стала подниматься над горизонтом. В отличие от Ричарда, не предполагавшего, что за ним следит неусыпный глаз спутника, преследователи уже на первом часу полёта знали точно, где находится их противник. По всем расчётам, они должны были успеть.
Так и случилось. Правда, Ежи не сумел вовремя сбросить скорость, и вибролет проскочил на запад. Теперь Ричард оказался в гораздо более выгодном положении: лучи били прямо — в глаза Дюма и его товарищам. К тому же, длинные тени от всевозможных уступов этой лестницы гигантов, по которой он карабкался, не позволили сразу найти его. Герман распахнул дверцу вибролета, упираясь головой в верх проёма, широко расставленные ноги и плечи прижались к боковым сторонам. Он казался огромным на фоне яркого света. Рука его уверенно манипулировала регулятором бластера.
— Боюсь, что даже и эта доза слишком велика, — бросил он через плечо, обращаясь к Дюма.
— Сейчас попробую распылить ружьё у него в руках, — продолжал он, тщательно наводя бластер.
Но эта минута промедления дорого ему обошлась. Ричард, добравшийся к этому времени до вершины пирамиды, внезапно выпрямился, повернулся к вибролету, вскинул ружьё и выстрелил. Всё громадное тело Германа дёрнулось, и он отступил вглубь вибролета, постепенно оседая на пол. Бластер выпал из его рук и полетел вниз.
Конструкторы оружия всегда предусматривают возможность его падения, внезапного удара и т. д. Здесь же сила удара превзошла все запасы прочности. Далеко внизу полыхнула яркая вспышка. Вся энергия, рассчитанная почти на тысячу импульсов, выплеснулась враз. Грохот прокатился по горам и долинам. На «Пасионарии» единственный на планете сейсмограф зафиксировал толчок. Каменная пирамида, на вершине которой Ричард передёргивал затвор, пришла в движение. Громадные глыбы, складывающие её, шевельнулись, сдвинулись, и вся она рассыпалась как карточный домик. И в этом грохоте рассыпающихся камней потонул крик человека.
Столб пыли взвился к небу. Вибролет тряхнуло раз, другой; бросило в сторону, забило, затрясло… Потревоженная масса воздуха всколыхнулась, далеко унеслась волна. Её путь чётко прослеживался в степи…
Но людям было не до наблюдений. Дюма и Большой Билл, кинувшиеся на помощь Герману, старались удержаться и защитить его и себя от ударов и толчков. Ежи всё своё внимание отдал машине. Самые тяжёлые штормы в Бискаях, где он проходил тренировку, казались детскими игрушками по сравнению с тем, что происходило сейчас.
Постепенно воздушная масса успокаивалась. Камни внизу уже не двигались, только нет-нет, где-нибудь вдруг начинала течь струйка песка или мелких камней. Вся груда стала меньше в высоту и значительно раздалась в стороны. Ежи повёл вибролет на посадку. Дюма и Большой Билл оказывали первую помощь Герману. Остановили кровотечение, наложили повязки…
— Ежи, — сказал Дюма, — мы останемся здесь, ты же немедленно вылетай на «Пасионарию». Пусть им займутся Юсика и Кваме.
— Капитан, — ответил Ежи, — может, и вы со мной! Теперь здесь уже делать нечего…
— Нет, Ежи. Их было трое, мы же видели только одного…
Включилось радио. «Пасионария» передала сообщение Каури: найден раненый Теодор. Ему оказали помощь и готовятся отправить на «Пасионарию».
— Видишь? — обратится Дюма к Ежи. — Где-то ещё есть старик. У Ричарда было две лошади. Старик мог отстать. Мы посторожим здесь. Вдвоём как-нибудь справимся. Передай на «Пасионарию», пусть Каури ищет старика. Пусть возьмут фонари и прочешут лес. В степи его уже обнаружил бы спутник. Только пусть будут поосторожнее. И так у нас есть раненые.
Вибролет улетел. Дюма и Большей Билл устроились па склоне горы так, чтобы обзор был получше, и приготовились к долгому ожиданию. Только глубокой ночью Каури сообщил, что старик найден. Живой, но в таком состоянии, что опасности не представляет.
Первые лучи Гелис выскользнули из-за горизонта и упали на крупные капельки росы, повисшие на листиках трав. Вся степь вокруг неподвижно стоявшего корабля засеребрилась, засверкала яркими красками, соревнуясь в блеске с металлической громадой «Пасионарии». Нигде не видно никакого движения. В тишине раннего утра казалось, что тяжёлый корабль тоже прилёг и отдыхает.
Внутри почти все спали. Только в радиорубке дежурный инженер связи потихоньку клевала носом, да в госпитальном отсеке бодрствовали врачи. По коридору прошелестели шажки. Это Энн и Бесс выскользнули из каюты, которую уступил Сурен их матери. Джейн ещё спала, и девочки не стали её будить. Они уже полностью освоились с кораблём. Неслышно прокрались по коридору и выскочили на траву. Дети играли капельками прохладной росы и купались в лучах восходящей Гелис. В этот момент подлетел вибролет. К нему выбежала Флория, кто-то из мужчин. Юсика осталась в отсеке: проснулся Томми, да и Герман требовал её присутствия.
Из вибролета выскочил Мванза, помог положить на носилки почти безжизненное тело мистера Джошуа. Носилки понесли к «Пасионарии». Только теперь девочки обратили внимание на то, что около корабля происходит что-то необычное. Взявшись за руки, они подошли поближе. На носилки укладывали Теодора. От слабости и потери крови лицо его, ещё недавно такое полное и пышущее здоровьем, резко заострилось и похудело. Теперь он стал похож на всех остальных Пендергастов. Девочки увидели его неподвижный профиль и в один голос воскликнули:
— Папа!
Но к носилкам их не подпустили и тогда они со всех ног бросились к матери:
— Мама! Мама! Просыпайся скорее, папу привезли!
Полусонная Джейн наскоро оделась и побежала в госпитальный отсек. Девочек на полпути перехватил Сурен, и она вбежала в отсек сама. В первый момент ей тоже показалось, что на кровати лежит Питер. Но очень скоро она поняла свою ошибку.
— Кто? Кто это? — спросила шёпотом у Ингрид.
— Теодор. В него стрелял Ричард.
Из лаборатории вышла Юсика.
— Ему, — указала на Теодора, — срочно требуется кровь. Но наша — консервированная, не годится. У них, долго проживших на Терре, в крови произошли необратимые изменения. Единственный человек на корабле, кровь которого может подойти, это ты, Джейн.
Она с надеждой посмотрела на напряжённое лицо Джейн.
— Джейн, милая, надо помочь человеку… Это совсем не больно…
На лице Джейн появились ужас и неприязнь.
— Я понимаю… — продолжала Юсика. — Тебе страшно и неприятно. Но… Человеку надо помогать. Это закон нашей жизни… Мы не умеем иначе… Раз он попал сюда живым, надо его спасать!
Джейн не отвечала. Для неё все Пендергасты, и Теодор в том числе, были ненавистными врагами. Это были убийцы её Питера, разрушители её кратковременного счастья. Она хотела сразу же и бесповоротно отказаться. Нет, она не может помочь этому человеку. Пусть себе умирает! Это же Пендергаст! Как вдруг в её сознании всплыли слова Ингрид: «В него стрелял Ричард». Это как-то объединило в её сознании Теодора и Питера. Один и тот же человек стрелял в них обоих! Тот же человек, который убил её мужа, стрелял и в этого слабого, нуждающегося в её помощи! Питера он, Ричард, у неё отобрал… Но этого она ему не отдаст!
— Хорошо! — Джейн решительно тряхнула своими пышными волосами. — Давай, Юсика.
Ночь полновластно вступила в свои права. Здесь, на возвышенности, стало прохладно. В наступающей темноте Дюма и Большой Билл собрали немного сухих веток и травы, насколько позволяла скудная растительность этого унылого места. Теперь, когда стало известно, что все трое беглецов найдены, они разрешили себе развести небольшой костерок и сидели около огня, обсуждая события такого бурного дня. Перед отлётом Ежи выбросил из вибролета небольшой пакет с аварийным запасом, и они устроили лёгкий ужин.
— Какое интересное кушанье, — сказал Большой Билл, отведав мясной тушёнки, — я никогда такого не ел.
— Это же мясная тушёнка, — удивился Дюма.
— А из чего она сделана?
— Из говядины, — и, увидев недоумение на лице Билла, уточнил, — из коровьего мяса.
Выражение лица Билла достаточно красноречиво сказало Дюма, что это ему ни о чём не говорит.
— Да я же совсем забыл, что у вас нет скота, — сказал Дюма. — Как же вы обходитесь без животной пищи? Ты знаешь, я всё время был так занят подготовкой сегодняшнего дня, что даже не очень-то и вникнул в вашу жизнь. Может быть, ты мне немного расскажешь, как вы живёте?
— Конечно, расскажу… Но хоть немного-то ты, наверное, знаешь? Ты же был в наших посёлках…
— Весьма поверхностно… Знаю, что вы с Земли. Знаю о Первых…
— Первые… Три мужчины и две женщины… От них пошли все наши люди…
— Сколько же вас всего?
— У меня нет под рукой Системы… Я бы сказал тебе точную цифру. Что-то около двухсот тысяч…
— От пяти человек?!
— Так прошло уже почти триста лет… — Он что-то подсчитал на песке. Триста восемьдесят четыре года Земли!
— Почти четыре века… — протянул Дюма.
— И люди у нас — не болеют. — Сказал Билл. Сейчас у нас много посёлков. И в каждом живёт несколько тысяч человек. Есть большие, Вудстаун, например, там живёт около тридцати тысяч, есть и маленькие совсем… Да это неважно… Везде люди живут одинаково…
— Как одинаково? Есть же, наверное, разница… На земле тоже есть и большие города-гиганты, есть и маленькие посёлки… Но город всё-таки отличается от деревни… Не в смысле бытовых удобств… Здесь разницы у нас давно уже нет… А хотя бы в том, чем люди занимаются… — В городах сосредоточены заводы и фабрики, учебные заведения… В деревне люди занимаются только сельским хозяйством…
— У нас много заводов и фабрик… Полностью или частично автоматизированные. Да ты же видел нефтеперегонный завод, где нашли вашего Эндрю? — Дюма кивнул головой. — Вот, там не работает постоянно никто, ни одного человека. Только в случае поломки Система выдаст сигнал — туда явится ремонтная бригада, исправит, что надо, прогонят тест профилактики и — до следующего раза. Так же и машины всякие… Кстати, вот свежий пример — оружие. Переналадили автоматическую линию, она и нашлёпала заданное количество… А в основном, мы все работаем в небольших поселковых мастерских…
— А зачем? Ведь если есть полностью автоматизированные заводы…
— Во-первых, завод должен работать на поток. И, потом, человек должен трудиться. Если всё отдать автоматике, а самому плевать в потолок, то недолго и обратно в обезьяну превратиться. Да и самому интересно повозиться, сделать что-то своими руками… И зачем я тебе всё это говорю? Неужели на Земле есть люди, не испытывающие потребности в труде? У нас ещё Первые установили: самое тяжёлое наказание — запрет на участие в совместном труде! Только не было у нас ещё такого случая! Да и как бы, с какими глазами появился бы в Доме Питания, если я сегодня абсолютно здоров и не работал? Со мной же никто за столик не сядет! Жена в дом не пустит! Дети будут отворачиваться. Не хочешь делать одну работу — найди другую. Дай запрос машине: «Хочу делать такую работу». Она скажет: «В таком-то посёлке нужен специалист твоего профиля». Хочешь поехать — сообщи. Люди этого посёлка построят тебе дом, если там нет свободного. Не хочешь расставаться со своим посёлком, машина тебе сообщит, какую работу в твоём посёлке никто не выполняет, берись и делай.
— Интересно…
— Обычно переезжают… Расстояние небольшое. Самое большое — несколько часов полёта, захочешь увидится с друзьями и близкими — прилетишь…
— А нет, так и письмо напишешь…
— Какое письмо?
— Обычное. Жив — здоров, и так далее…
— Это такой листок бумаги? Я читал где-то, что люди на Земле когда-то писали друг другу письма.
— Ну да… А что, у вас нет писем?
— А зачем они? Если мне нужно кому-то что-то сказать, я потерплю до вечера, наберу его личный код… Система мне его отыщет, где бы он ни был.
Время за разговором тянулось незаметно. Дюма ещё долго расспрашивал Большого Билла. Костерок давно затух. Усталость от нервного напряжения такого бурного дня давала себя знать. Они устроились в выемке скалы и заснули.
Наконец, на востоке появились первые признаки рассвета. Ещё немного, и сверкающий диск Гелис появился над горизонтом. Большой Билл пошевелился, и в тот же момент проснулся Дюма:
— Ну что? Пойдём? Или будем ждать, пока ещё прилетят люди?
— Пойдём, наверное… Утро прохладное… Да и зачем время терять?
Они, не торопясь, двинулись по тропке, пробитой в скале многими поколениями Пендергастов. Наконец перед ними открылась обширная котловина.
— О-ля-ля! — воскликнул изумлённый Дюма: вся котловина буквально была забита техникой. Оба остановились поражённые этим зрелищем. Пять громад межпланетных кораблей высились в строгом порядке по вершинам огромного пятиугольника, между ними виднелись металлические сигары более мелких ракет.
— А ведь это — боевые ракеты! — воскликнул Дюма. — Наверное, они и должны выполнить пророчество, — он связался с «Пасионарией». — Найдите, мне, пожалуйста, данные о ракетном оружии двадцать первого века прошлой эры. Поражающая способность, дальность действия и т. д.
Вдвоём они пересчитали ракеты, прикинули, что и как. Получалось, что даже при нейтронных боеголовках, ракет хватает только на половину плантаций.
— А в пророчестве-то сказано — все! Ну да ладно, разберёмся…
Они медленно и осторожно стали спускаться по скользкой от росы тропинке. Она уверенно привела их к ближайшему кораблю. Узкая лесенка вилась вдоль корпуса вверх к невидимому снизу люку. Они поднялись по ней. Лесенка окончилась площадкой. На металле корпуса чётко обозначались контуры двери. Дюма постоял несколько мгновений, потом набрал в себя воздух и громко произнёс:
— Пендергаст!
Внутри что-то скрипнуло. Приоткрылся глазок, посмотрел на них изучающе.
— Всё! — подумал Дюма. — Сейчас этот датчик не признает в нас Пендергастов и выстрелит. Наверное же, здесь вмонтирована какая-нибудь защита!
Дверь открылась, пропустила их обоих. Как только Большой Билл, шедший сзади, пересёк линию входа, впереди вспыхнул свет, а дверь захлопнулась. Дюма оглянулся. Губы Большого Билла шевельнулись, но он не произнёс ни слова: кто его знает, как прореагируют аппараты корабля на человеческие слова. Он протянул руку я показал жестом:
— Вперёд!
Вибролеты, вертолёты и прочая летающая техника прибывала беспрерывно. Покружившись некоторое время над котлоеиной и тщетно попытавшись связаться с Дюма и Большим Биллом, пилоты выбирали место для посадки и усаживали свои машины. Здесь были и Ежи Ковальский, и Тойво Маттикайнен, и Нью, большая группа терриан.
На смоченных росой ступеньках лесенки, ведущей к люку ракеты, явственно отпечатались следы ботинок Дюма и Большого Билла. Однако вход был закрыт. На вызовы рации они не отвечали. Оставалось только одно — набраться терпения и ждать.
Люди рассыпались по котловине, осматривая это кладбище техники. За долгие годы металл проржавел, покрылся потёками. Ни один из этих механизмов уже нельзя было использовать. И только ракеты, видимо, выполненные из каких-то особых сплавов, сохранили первоначальный металлический блеск.
Неожиданно из башни, стоящей в углу котловины, послышались какие-то звуки. Что-то внутри неё заскрежетало, застучало, заработали какие-то механизмы. Петом в наружной части открылся проём и из него стала выползать какая-то масса. Люди бросились ближе к ней. Уже стало видно, что из отверстия выползает часть стены здания с окном. В этот момент внутри башни что-то завизжало, стена прекратила движение, и всё смолкло.
Потом вдруг пришла в движение громадная машина, стоящая неподалёку от башни. Из передней её части высунулись мощные когтистые лапы и стали рыть землю, подгребая её куда-то под брюхо машины. Внутри что-то зашумело, из трубы ударили клубы дыма. Машина дёрнулась и поползла вперёд, оставляя за собой ровную стенку.
— Смотрите! — закричал кто-то из терриан. — Она же строит фундамент из обожжённого грунта. Такая и нам нужна будет!
Так же внезапно, как заработала, машина остановилась. Теперь настала очередь вертолёта в другом конце котловины. Его лопасти вдруг пришли в движение, он даже приподнялся над землёй, а затем рухнул, заваливаясь на бок. Ежи Ковальский, осматривавший вертолёт, стоявший рядом, чудом успел отскочить в сторону. Кусок вырвавшейся плоскости винта буквально в нескольких сантиметрах от его головы пропорол обшивку фюзеляжа.
И тогда Тойво закричал:
— Всем срочно покинуть котловину!
Люди кинулись к своим машинам. В этот момент люк ракеты широко открылся, и на площадке появились Дюма и Большой Билл. Они призывно махали руками:
— Давайте же сюда! Уже больше ничего включать не будем!
Один за другим люди взбежали по лесенке.
— Что вы здесь делали?
— Разбирались с машиной. С электронной. Надо было найти программу запуска боевых ракет.
— Нашли?
— Нашли и удалили из памяти. Теперь они уже никогда взлететь не смогут.
— А что в ракетах? — послышались голоса. — Ядерные боеголовки? Или нейтронные?
— Ни то, ни другое… Самое варварское оружие древности — дефолианты. Вся территория старых плантаций и часть новых была бы ими покрыта. В считанные минуты была бы уничтожена вся растительность. Да и людям и животным пришлось бы плохо.
— Мы нашли и ещё кое-что, — вмешался Большой Билл и помахал в воздухе пачкой листков бумаги. — Это духовное завещание первого Пендергаста, адресованное его потомкам. Будете слушать?
— Конечно!
— Обязательно!
— Читай сейчас же!
Большой Билл откашлялся и начал читать:
«Мой дорогой потомок! Здесь, в этом помещении, лежит оружие и всякий инструмент. Помни, его надо расходовать бережно, потому что больше взять его негде. Я постарался создать этот склад с таким расчётом, чтобы его хватило очень надолго. Знай, что, кроме вас двоих, никто не знает, как попасть в это место. Ни белые, ни, тем более, чёрные.
Всё, что ты читал в Большой Книге, — соответствует действительности. Мы жили совсем в другом месте. Оно тоже называется — Земля. А теперь она не существует. Вот эти большие круглые корабли принесли нас сюда. Наверное, уже никто не помнит, как это было. Да это и не нужно вам. Только вы, двое моих прямых потомков, должны знать дорогу сюда. Это сохранит за вашей семьёй власть над всеми плантациями. И над белыми, и над чёрными. Тщательно следите за соблюдением моих «Законов». Я долго над ними трудился. То, что вам может показаться лишним и ненужным, на самом деле оправдано всем прошлым опытом. Так что упаси вас Бог от изменения какого-либо, самого незначительного закона. Все последствия того изменения, которое вы захотите внести, могут сказаться через несколько мгновений. А главное, особо храните веру в Бога, принёсшего нас сюда, давшего нам эту благословенную Землю. Он — ваша опора и защита. Он — основа благосостояния для всех.
Да будет благословение Господне над вами, над чадами и домочадцами вашими, над вашими рабами, скотом и посевами!
Несколько минут все молчали.
— А вот ещё одна интересная вещь, — промолвил Дюма, поднимая над головой старую затрёпанную книгу. — Это Библия, вся черканая и перечерканая. Это из неё черпал старик Пендергаст обеими руками, когда создавал своё «Евангелие».
— А мы откроем здесь музей! — воскликнул Большой Билл. — Чтобы все—все узнали правду!
— Послушайте! — воскликнул Тойво. — Я представил себе всю эту картину. — Помогая себе жестами, он стал рассказывать:
— Необозримы, необъятны просторы Космоса. И где-то в этой чёрной пустоте затерялись пять кораблей. На борту, в специальных ячейках лежат в состоянии анабиоза чёрные папуасские ребятишки — будущая рабочая сила нового «Благословенного Юга». Здесь же лежит молодняк скота — будущая экономическая основа этого нового рабовладельческого общества. И так же в анабиозе лежат сами будущие хозяева — плантаторы, их жёны, их дети. Только два-три человека на каждом корабле не лежат в анабиозных камерах. Это представители старшего поколения. Им нельзя ложиться в камеры — большинство из них может не выйти из этого состояния.
Никто на Земле не знает, куда они улетели. Локаторы потеряли их, когда в Космос была выпущена мелкая фольга. Да их и немного оставалось на Земле, локаторов. Уничтожая оружие, демонтируя установки противоракетной защиты, люди заодно убрали и те локаторы, которые им были нужны. Потом эту ошибку исправили, но… Пендергасты уже улетели.
В тесной каюте (всё место занято «полезным грузом») сидит пожилой представительный мужчина с пронзительным взглядом. Ему лет шестьдесят — шестьдесят пять. Это мистер Джошуа Пендергаст. Он читает какие-то книги, выписывает что-то, разговаривает сам с собой. Потом начинает что-то писать.
Давайте послушаем, что он говорит сам себе:
— Никаких денег… Только натуральный товарообмен… И это — не основное…
Он снова листает книги. Потом решительно придвигает к себе толстую тетрадь:
— Начнём так: «В начале было слово…» Потом — Адам, Ева, Каин, только назовём его иначе — Каним… Дальше — Авраам, Иосиф Прекрасный, Моисей… Вы все мне не нужны. Значит долой вас!
Перед сном они все, все те, кто не лёг в анабиоз, собираются в этой тесной каюте, и мистер Джошуа читает им написанное за день.
Кое у кого из них возникает сомнение — а можно ли так свободно обращаться со Священной книгой? А, может быть, им просто жаль расставаться с образами, привычными с детства? Но мистер Джошуа их быстро успокаивает:
— Бросьте! И Библию, и Евангелие тоже писали люди. И они преследовали только одну цель: подчинить чернь власть имущим…
Так мистер Джошуа Пендергаст готовит идеологическую основу будущего общества. Он пишет «Евангелие от Джошуа».
Давно уже Томми покинул госпитальный отсек и носился по всему кораблю и вокруг него в сопровождении Энн и Бесс. В самых неожиданных местах можно было увидеть его любопытные глаза. Больше всего времени дети проводили около «дяди Тойво»: он знал столько сказок! Но и Сурена не забывали. С ним так весело игралось!
Теодор начал вставать. Джейн трижды давала ему свою кровь. И теперь она всюду сопровождала его. Вместе они гуляли около корабля. Ей всё казалось, что он, больной и беспомощный, не сможет обойтись без её опеки. Кроме того, у них нашлись общие интересы. Как всякий гурман, Теодор очень хорошо разбирался в кулинарии, а Джейн была прирождённой поварихой. Ей было скучно в корабле. Все эти добрые, отзывчивые люди могли интересно и подолгу говорить о предметах, для неё непонятных и скучных: о космосе, звёздах, литературе и музыке… Она чувствовала себя, что называется «не в своей тарелке». И вдруг нашёлся человек, с которым легко и просто можно было говорить о вещах, ей знакомых. Поэтому, как только Юсика стала его надолго выпускать, они, к великой радости Леммы, оккупировали корабельную кухню и с головой погрузились в этот понятный им мир.
И только мистер Джошуа всё ещё находился на попечении Юсики. С ним было гораздо хуже: старый, изношенный организм уже не хотел бороться, и только постоянная забота врачей поддерживала в нём жизнь. Старик молча принимал все процедуры, так же молча ел, что ему приносили. Всё остальное время или спал, или лежал, уставившись в пространство. Поэтому, когда он вдруг заговорил, Флория, дежурившая около него, очень удивилась. Тем более удивила его просьба:
— Мисс Флория, не можете ли вы рассказать мне о Земле?
— Конечно могу. Только вам же нельзя волноваться!
— Мисс Флория, не можете ли вы рассказать. Мне хочется узнать: от чего отказался наш предок?
Флория побежала консультироваться с Юсикой. Та подумала и разрешила:
— Думаю, немного можно… Только что он поймёт из твоих рассказов! Лучше уж позвать Сурена, пусть покажет…
Сурен принёс своё оборудование. Некоторое время старик смотрел. Он увидел счастливые лица детворы разного цвета кожи, плескающейся в водах ласкового моря. Увидел стремительные машины, несущиеся в воздухе и по земле, над водой и под водой, утопающие в зелени города… Потом дал знать, что всё, хватит…
Сурен ушёл. Мистер Джошуа снова заговорил:
— Мисс Флория, внучка моя у вас?
Флория не знала, что ему ответить: за всё это время Сью ни разу не появилась в госпитальном отсеке. Она боялась своего деда. Она даже с Теодором старалась не встречаться.
— Мисс Флория, — продолжал старик. — Я же знаю, что она у вас: я слышал её игру.
Действительно, Сью и Джо играли целыми днями, и музыка эта была слышна в госпитальном отсеке.
— Так вот, скажите ей, что я хочу её видеть. Я знаю, жить мне осталось совсем немного. Не спорьте, не надо меня уговаривать. Пусть она придёт ко мне…
Обеспокоенная, встревоженная Сью появилась через несколько минут. Весь её вид говорил, что она приготовилась к отпору. Старик слабо улыбнулся.
— Садись внучка… И не бойся меня…
Сью села.
— Ты вышла замуж?
Сью утвердительно кивнула.
— За своего скрипача?
Сью снова кивнула и резко вскинула голову. Старик снова улыбнулся:
— Не бойся… Я не стану тебя ругать… Видпо, в этом — твоё счастье… — мистер Джошуа говорил с большими паузами. — Только не оставайся здесь… Улетай с ними… Я видел Землю… Тебе там будет хорошо…
Удивлённая Сью во все глаза смотрела на деда.
— Наш предок, Сью… Джошуа Первый… Он обманул нас… Обокрал… Своих потомков… Земля — такая красивая, радостная… А он нас — сюда…
Впервые за всё время Сью раскрыла рот:
— Как, дедушка! Разве нас не Бог перенёс сюда?
— Мы все, старшие Пендергасты… И я, и мой отец, и наш дед… Все, кто бывал там… Мы все знали… Бог такого не может… Бог — выдумка, чтобы держать людей в повиновении… Бога не бойся… Бойся людей, прикрывающихся его именем…
Сью упала на колени около его кровати, сунулась ему головой под мышку, как когда-то, когда была совсем маленькой и — расплакалась.
— Не плачь, внучка… Пусть тебе будет счастье… — утешал её дед. — Поиграй мне… Ты так и не сыграла мне свой подарок ко дню рождения… Сыграй сейчас… Можешь со своим Джо… А лучше сама… Мне тяжело привыкнуть… И незачем…
Сью вылетела в коридор. Несмотря на слабые протесты Юсики, в течение нескольких минут в госпитальный отсек вкатили пианино. Сью положила свои пальцы на клавиши.
Мистер Джошуа лежал всё так же на спине, вперив взгляд в потолок. Первое время Сью ещё время от времени поглядывала на деда: понравится ли ему? Он лежал и улыбался. Значит, понравилось.
Постепенно мелодия захватила её. Это была совсем не та, полная горечи и гнева, мелодия, с которой началась её любовь. И не та детски беспомощная вещица, которую она готовила к дню рождения деда. Это была новая мелодия, родившаяся уже здесь на «Пасионарии». Это была песнь радости и счастья, гимн любви и человечности. Но вот прозвучали Последние аккорды. Сью повернулась к деду:
— Ну как, дедушка, нравится? Дедушка!
Мистер Джошуа Пендергаст Одиннадцатый не дышал. Он так и умер улыбаясь.
Так закончился на Терре двухсотлетний период истории, который потом историки всех миров единодушно назовут «Эра Пендергастов».
Андрею очень хотелось жить как можно ближе к «Пасионарии», и поэтому они поселились в Литл-Вилидж — маленьком посёлке в предгорьях Большого Хребта. В то время он действительно оправдывал своё назначение — в нём едва ли насчитывалось более двух тысяч жителей.
Несмотря на то, что они прожили в этом посёлке уже больше месяца, Джейн и Теодор всё ещё держались особняком. Может быть причиной этому послужило то, что ближайшие их соседи — молодая пара: космонавт с «Пасионарии» и врач-террианка, были сильно заняты друг другом и не искали общения. Может быть потому, что в посёлке появилась ещё одна пришлая семья — семья бывших плантаторов Этвудов, с которыми обоим вовсе не хотелось встречаться. Во всяком случае, всё свободное время оба старались проводить дома.
Небольшой четырёхкомнатный домик, собранный соседями к их приезду (такова уж была традиция, сложившаяся на Терре), вполне устраивал их по размерам. Маленький садик, окружавший его, давал достаточно простора для самодеятельности. Каждый вечер они возились на этих грядках с цветами или хлопотали около молоденьких кустиков и деревьев, которые со временем должны были полностью закрыть дом зелёной стеной.
Совсем иначе чувствовали себя обе девочки. Они уже успели познакомиться со всеми ближайшими соседями, были желанными гостями и в доме «тёти Вайлит», и в доме «дяди Большого Билла». Далеко ходить они боялись, да и в доме Большого Билла, полном детей, они нашли себе товарищей для игр и потому больше никуда не стремились.
Может быть причиной этого отчуждения послужило ещё и то, что на работе, в повседневном труде, ни Джейн, ни Теодор почти не сталкивались с остальными жителями Литл-Вилидж. Они твёрдо заняли поселковый Дом Питания. Уже во многих других посёлках повара готовили блюда по рецептам «дядюшки Теодора», а они сами и не подозревали о такой популярности их искусства.
Месяцы, проведённые на «Пасионарии», не прошли для них даром. Джейн уже не чувствовала себя преступницей, которая должна всего опасаться. Теодор тоже избавился от чувства вины перед всеми окружающими, которое он ощущал вначале. Но всё-таки осталось ещё какое-то внутреннее, подсознательное, не всегда передаваемое словами ощущение, которое испытывает человек, воспитанный в среде угнетённой, при переходе в общество людей, выросших свободными. Чувство какой-то неполноценности, ощущение, что ты — не такой, как все остальные.
Не менее тяжело оба ощущали разницу в культурном уровне. Особенно остро это чувствовалось на «Пасионарии». Здесь, в посёлке, это ощущение несколько притупилось. Именно этот посёлок им посоветовал Большой Билл — единственный человек из всех терриан, которого они хоть немного знали. Не менее важной причиной была учёба девочек. Они многое постигли на «Пасионарии». Но это всё были отрывочные знания, а Большой Билл, да и Тойво, и Сурен, которым Джейн всецело доверяла, всё время говорили, что «девочкам нужны систематические знания (что это такое, Джейн представляла себе очень смутно), а дать их может только школа».
И вот, наконец, этот важный день наступил. Всю ночь семья спала очень плохо. Девочки попеременно просыпались: они все боялись опоздать. То Теодору, го Джейн приходилось подниматься и успокаивать их. А под утро они вдруг так разоспались, что встали с большим трудом.
Казалось, суматоха заполнила весь дом.
— Мама, я уже не хочу больше есть! Пойдём скорее, а то опоздаем!
— Пока ты всё не съешь, ты никуда не пойдёшь!
— Мама, у меня платье помялось!
— Мама, а где мои туфельки!
— Ну что вы всё без конца: мама да мама? Теодор, найди ей туфельки. Что за растерёхи!
И в довершение всего Теодор сел на банты Бесс, приготовленные с вечера. Последовали слёзы, Джейн вышла из себя, Теодор с виноватым видом кинулся подглаживать ленты и, конечно же, припалил их утюгом. Джейн не выдержала:
— Вот что, больше моего терпения нет! Забирай Энн и идите в школу. А мы придём чуть позже. Сейчас я приготовлю новые банты, и мы выходим. И идите, ради бога, потому что вы все мне только мешаете!
Джейн достала новые ленты, стала гладить, завязывать бант. Бесс же всё время канючила:
— Мама, ну скорее, мы опоздаем…
В результате всего ей ещё и попало, а потом пришлось умываться и приводить себя в порядок…
Конечно же, они опоздали! На площадке перед школой не было никого — ни детей, ни взрослых. Только на крыльце сидела большая девочка, лет десяти, одетая в синее платье в белый горошек, и горько-горько плакала, уткнув лицо в колени. Громадные банты того же цвета, что и платье, свешивались вперёд, полностью закрывая руки, которыми она прикрывала своё заплаканное личико.
Джейн остановилась в недоумении. Бесс, которой в доме Большого Билла уже рассказывали про школу, вырвала у неё свою руку, подошла к девочке и сказала, пытаясь заглянуть ей снизу в лицо:
— Чего ты пьячешь? Я уже пьишья!
Когда она волновалась, она начинала сильно картавить…
Девочка подняла голову, вытерла слёзы платочком и сказала:
— Вот и хорошо! А как тебя зовут?
— Меня зовут — Бесс. Элизабет, то есть. Так говорил дядя Тойво, а он всё знает про имена! А маму мою зовут Джейн, а папа у меня сейчас — Теодор, а раньше был…
— Меня зовут Эйлин, — сказала девочка, прерывая её, и сделала лёгкий реверанс в сторону Джейн, — ну, пойдём, Бесс, мы и так сильно опоздали!
Взявшись за руки, они обе скрылись за высокой дверью. До Джейн донеслись ещё слова:
— На твоей двери нарисован кленовый…
Примерно в то же время Андрей и Вайлит вышли из дома. Взявшись за руки, как маленькие дети, они весело болтали о том, о сём, и как раз проходили мимо школы, когда Бесс скрылась в дверях. Джейн несколько растерянно смотрела на закрывшуюся дверь, на глазах у неё неизвестно откуда появилась влага. Несколько в стороне стоял Теодор.
— Что, проводили девочек? — спросила Вайлит.
— Да, — протянула Джейн. — Проводила… Не знаю, как им там будет… Я ведь сама никогда не училась…
Все жители посёлка прекрасно знали её жизненные перипетии. Только никогда не говорили ей об этом. Поэтому Вайлит поспешила её утешить:
— Не беспокойтесь, Джейн. В школе их никто не обидит! Да их обидишь, как же! Две такие разбойницы! А хорошие у них сестрички?
Видя недоумение на лице Джейн, объяснила:
— Это старшие дети, девочки, в основном, которые заботятся о малыше в школе, помогают ему, провожают домой после занятий. Они учатся воспитывать детей и сами учатся… Такая дружба чаще бывает даже крепче, чем у родных…
— Ах, вот что… — проговорила Джейн, — не знаю, Бесс повела в школу какая-то девочка… Эйлин её зовут… Они тут познакомились на крылечке…
— Вот это и будет её сестричка!
— А Энн тоже повела в школу девочка, — сказал подошедший тем временем Теодор. — Мы подошли, а они как раз стоят, старшие девочки. И мальчики тоже были… Энн стала и смотрит на них. Тут одна девочка помахала ей рукой, она и пошла к ней. Так вместе и ушли…
Продолжая разговаривать, — они прошли немного, затем Теодор и Джейн свернули к Дому Питания, а Вайлит и Андрей прошли дальше.
— Ты сегодня поздно освободишься? — спросила Вайлит.
— Скорее всего, поздно. Работы очень много. Вся Терра взялась сделать машины для народа Каури.
— Обедать-то хоть придёшь? Или опять, как вчера? Скучно же одной сидеть за столиком… Так бы я хоть к кому-нибудь подсела… А-то сижу и жду…
— Нет, сегодня я приду вовремя.
— Хорошо. Значит, я тебя жду, приходи.
Вайлит повернула на свою дорожку, обсаженную невысоким кустарником, дошла до поворота. Остановилась и помахала Андрею рукой. Этот ритуал они повторяли ежедневно. Андрей ответил ей и сосредоточенно зашагал в мастерскую, где уже должен был ожидать его Большой Билл.
Эйлин привела Бесс в крохотную каморку, на дверях которой был нарисован кленовый листочек…
— Садись вот сюда, — указала она на маленькое мягкое кресло. — Руки положи сюда, на стол. Правильно, так. Теперь возьми вот этот карандаш… Нет, не так. Карандаш надо держать тремя пальцами… Примерно так… Сейчас я уйду…
— Я не хочу оставаться сама! — перебила её Бесс. — Я пойду с тобой!
— Нет, со мной ходить не надо.
— Я не буду тут сама!
— Ты сама и не будешь. Как только за мной закроется дверь, вот тут, — она указала рукой на экран, занимавший всю стену перед столом, — появится тётя, добрая и красивая. Она и будет с тобой всё время. Расскажет разные интересные истории, покажет, как писать… Правда! А когда она скажет тебе идти поиграть, я буду ждать тебя за дверью…
— Ты не обманываешь?
— Нет, нет! Как же можно обманывать? Садись поудобнее. Выпрями спину. Так. Ну, я иду…
— А ты не можешь быть здесь?
— Нет, если я буду здесь, тётя не придёт. Она не любит, чтобы ей мешали… Смелее, не трусь!
Дверь захлопнулась. Тотчас же экран осветился, и на нём появилось лицо женщины. Она действительно выглядела доброй и красивой. Бесс как-то сразу успокоилась…
— Здравствуй, девочка, — произнесла она. — Меня зовут Эйби. А как тебя зовут?
— Бесс, мисса!
— Бессмисса?
— Нет, просто Бесс, мисса.
— Бесс или Бессмисса? — по экрану пошли полосы, лицо застыло, и голос странно изменился.
— Просто Бесс, Элизабет, — она немного поколебалась и добавила, — мисса.
— Тебя зовут Бесс, — заключила Эйби. — А что такое «мисса»?
— Это я вас так называю: «мисса». Мама сказала, чтобы я всех больших тётей так называла.
— Наверное, твоя мама тебе сказала правильно. Только меня так называть не надо. Меня надо звать только Эйби. Хорошо?
— Хорошо, мисса.
— Как?
— Хорошо.
— Вот теперь действительно хорошо. — Пауза. Лицо снова ожило. — А как зовут твою маму? — Эйби заговорила своим прежним голосом.
— Джейн, — Бесс с трудом проглотнула это привычное слово «мисса».
— Молодец, девочка. А как ты зовёшь свою маму?
— Мама. А как её ещё называть?
— Ты хорошая девочка, Бесс?
— Не знаю. По-моему, хорошая. Мама, пока я слушаюсь, тоже говорит, что хорошая. Все остальные дяди и тёти, говорят, что мы с сестрой — разбойницы… А однажды мы с сестрой побили Барри. Очень он уж был противный. И из этого вышли сплошные неприятности. Ещё там, на плантациях…
— Хорошо, Бесс. Будем надеяться, что ты хорошая девочка, и мы будем с тобой дружить. А теперь бери карандаш и пиши за мной. Видишь, я пишу? Прямо на столе пиши. Это слово читается «мама». Написала? А вот теперь посмотри, как написала ты.
На экране рядом с каллиграфической прописью Эйби появились каракули Бесс.
— Видишь, вот у этой буквы ты подогнула палочку не туда, а у этой хвостик пошёл куда-то вниз… Ну-ка, попробуй ещё раз.
Бесс, помогая себе кончиком язычка, высунутого изо рта, сосредоточенно написала ещё раз «мама». Предыдущая надпись уже куда-то исчезла.
— Вот, теперь уже лучше. Видишь?
— Да, Эйби.
— Давай-ка напишем ещё два раза.
Наконец, когда слово «мама» получилось почти безукоризненно, утомлённая Бесс положила карандаш на стол.
— Ты устала, Бесс! Отдохни немного. Теперь я покажу тебе смешную историю про трёх поросят. Это такие маленькие свинки. Они жили далеко-далеко отсюда. Их звали Пик, Пак и Пок…
На экране появились розовые диснеевские поросята, и Бесс забыла обо всём на свете.
— Ну, вот, — сказала Эйби, когда мытарства поросят благополучно закончились и посрамлённый волк навсегда убрался из леса, — окончился твой первый урок, Бесс. Иди, поиграй с другими детьми, а когда услышишь звонок, снова приходи сюда. Ты найдёшь свою дверь?
— Да, Эйби, на ней нарисован кленовый листочек.
— Правильно. Иди играй!
Работы действительно оказалось много — тридцать две перфокарты. Андрей и Большой Билл, который пришёл на несколько минут раньше, разобрали доставленный ночью груз — три ящика. Все посёлки отдали для «народа Каури» свои запасные машины, и теперь шло интенсивное пополнение склада запасными деталями.
— Смотрите, Эндрю, — сказал Большой Билл, — через несколько дней все детали уже будут на месте, и мы можем не бояться случайных поломок — все наши машины будут продублированы!
— Это значит, — ответил Андрей, — что и у нас скоро работы убавится?
— Естественно! Мы же тоже работаем на восполнение парка.
Наконец, детали были уложены на свои места, и они приступили к выполнению сегодняшнего задания: подобрали заготовки, распределили их по станкам, бросили в приёмник перфокарты, чтобы в ближайшее время прислали новые заготовки. В основном, работа оказалась несложной. Скупо переговариваясь, они отлаживали режим станков, включали автоматы.
Наконец, все станки-автоматы оказались включёнными, и они могли приступать к самому интересному: изготовлению сложных деталей, тому процессу, который приносил обоим максимальное удовлетворение.
— Знаете, Билл, — сказал Андрей, устанавливая будущий корпус на верхнем столике сложного сооружения, прозванного «джагернаутом», — в те дни, когда нам не приходится включать этого друга, — он ласково погладил корпус станка, — у меня какое-то настроение странное… Как будто я не сделал чего-то хорошего и нужного… Как будто зря прожил этот день!
— Я тоже знаю это ощущение, — коротко ответил Большой Билл. — Все эти станки, — он обвёл рукой всю мастерскую, — не требуют творчества. А этот…
Он никогда много не говорил. Андрей вбросил в зев джагернаута перфокарту. Тотчас же из источников света ударили лучи. Вся заготовка окрасилась синим цветом различной интенсивности.
— У меня — красный, — сказал Билл. Андрей стал двигать корпус в его сторону. Красный цвет показывал, что грань будущего корпуса вышла за пределы заготовки.
— Так, хорошо. Как у тебя?
— Всё о’кей!
Они ещё раз внимательно осмотрели заготовку со всех сторон. Красного больше не было. Теперь стали подводить руки джагернаута, вооружённые различным инструментом, к разным сторонам корпуса. Резцы на боковые стороны, сверло — к центральному отверстию. Фрезы к местам выемок. Билл колдовал с пультом, задавая программу каждой руке. Цвет заготовки реагировал на каждое его движение. Если он предлагал слишком большую стружку, деталь окрашивалась в розовый или даже красный, если слишком мало — интенсивность синего не уменьшалась, Андрей корректировал его действия. Наконец, все поверхности, предназначенные для обработки, приобрели приятный голубой цвет. Это означало, что после выполнения всех операций размеры детали будут точно соответствовать чертежу, заложенному в память.
— Всё. Включай, Эндрю!
Все многочисленные руки джагернаута пришли, в движение.
— Порядок, Билл.
У них появилось немного времени, чтобы сделать небольшой перерыв в работе.
— А знаешь, Билл, сегодня дети нашей соседки пошли в школу.
— Да, я одну видел. Попрыгала! Им же всё впервой. А хорошие девчушки, бойкие! Ну мои-то все постарше… Если не считать малышки, конечно. Мэдж уже сама — сестричка. А старший уже год в Детском посёлке, в спецшколе. Самая маленькая ещё не скоро пойдёт…
— Сколько это ей?
— Год. Вчера исполнился. Большая уже…
— Рано они у вас в школу идут… Четыре года… А сам в уме тут же сделал пересчёт: четыре, года Терры — это пять с небольшим лет Земли. — У нас, на Земле, такие маленькие в школу ещё не ходят…
— У вас на Земле, — пробурчал Большой Билл. — Пора отвыкать, Эндрю. Ты теперь уже на всю жизнь наш, террианин!
— Извини, Билл…
— Да что там… Что я, не понимаю?
Резкий звонок прервал разговор: один из станков окончил свою деталь. Вслед за тем о выполнении задания стали сообщать и другие. Оставив джагернаут, мерно двигающий своими многочисленными руками, они пошли вдоль станков, снимая готовые детали и устанавливая заготовки для следующих. Потом снова пришли к джагернауту. Несколько рук уже окончили свою часть работы, другие ещё двигались.
— Хороша машинка! — восхищённо произнёс Андрей. — Молодец тот, кто такую придумал!
Большой Билл вдруг засмущался.
— Ну, уж так и молодец… Ничего сложного в ней нет…
— А что, Билл, это твоя работа? — прореагировал на его смущение Андрей.
— Как тебе сказать? И моя, и не моя… Я предложил, ребята из других посёлков поддержали… Тот предложил одно, другой — другое… Я сделал чертёж, послал в память, сообщил о новостях… Ребята внесли изменения. Я посмотрел: это хорошо, то — не годится. Записал своё мнение в память, другие — тоже. Так и родилась эта машина… Особенно хорошо помог Хью из Коулсити… Толковый парень! Только я с ним так лично и не познакомился.
Тем временем джагернаут свою работу окончил. Прозвонили и остановились другие станки. Они выключили их.
— Ну, что? Пошли обедать?
— Пошли. После обеда сделаем ещё один корпус, всё покрасим и запакуем.
Первым делом Андрей взглянул на табло. Вайлит была уже здесь: номер его личного кода светился около номера 27. Тут же светился и номер личного кода Большого Билла.
— Смотри-ка, — ответил Билл, — наши жёны уже объединились.
Андрей набрал на диске свой личный код, на экране вспыхнуло меню. Ограничений в пище не было. Он сделал заказ и остановился, поджидая Билла. Тому повезло меньше: половина меню оказалась за чертой ограничений.
— Безобразие, — ворчал Билл, сосредоточенно набирая заказ.
— Чего это она тебя так? — кивнул на табло меню Андрей.
— Да перехватил вчера малость… По случаю дня рождения малышки… Вот она сегодня меня и… это… — он жестом показали, как будто его прихлопнули. — А с тобой разве не бывало?
Андрей засмеялся. С ним было и не такое! Когда во время медового месяца они жили в маленьком домике на острове Ласточки, он вздумал продемонстрировать Вайлит чудеса земной техники. Раненько утром проявил цветную киноплёнку, а реактивы вылил в унитаз, даже и не посмотрел, что часть жидкости попала в анализный стаканчик. Да он и не знал толком его назначения!
Он только успел помыть руки, как появился первый вертолёт скорой помощи. Всего их было четыре. С озабоченным видом врачи ворвались в их дом, а Вайлит со сна никак не могла понять, что же случилось? Когда, наконец, разобрались, в чём деле, Андрею было не до смеха. Красный, даже пунцовый, смотрел он на хохочущую братию в белых халатах, а Вайлит кусала губы, чтобы не рассмеяться вместе с ними!
— Да, — протянул Андрей, — со мной тоже было.
— Что? Тоже после этого? — Билл выразительно щёлкнул себя по горлу.
— Да нет, иначе… — не стал распространяться Андрей.
Обе женщины весело болтали за столиком. Увидев подходивших мужчин, Вайлит нажала кнопку исполнения заказа и стала доставать из шкафчика закуски и приборы. На некоторое время за столом воцарилось молчание.
— У меня сегодня был интереснейший случай, — сказала Эстелла, жена Большого Билла. — Девочки эти, нашей новой соседки, пошли в школу. И стали звать Эйби — «мисса». А та никак не могла понять, что это такое. Пришлось самой вмешиваться и срочно вводить коррективы. Получилось хорошо, девочка ничего не заметила.
— Эйби — программа для обучения. Самая первая, — объяснила Вайлит Андрею.
— Ну да, — подтвердила Эстелла. — Она учитывает все реакции ребёнка. И вдруг что-то новое. Давно уже такого не было. Собственно, за всё время работы у меня первый такой случай.
— Молодец! — похвалил жену Билл. — Ты отлично справилась.
— Да. Хорошо, что это случилось в первый день занятий, когда операторы особенно внимательны. А то могла бы и прозевать.
Постепенно обед подошёл к концу.
— Вы опять в мастерскую? — спросила Эстелла.
— Нам ещё часа на три-четыре работы.
— Ладно. А мы пока пойдём, поможем девочкам в поле. Откуда-то взялись жуки. Объедают листву начисто. Просто кружево какое-то получается. Раньше таких не было. И тетрагоны их не едят.
— Новая разновидность, наверное, — сказал Билл.
— Вам же привезут с Земли птиц, — возразил Андрей.
— Это будет лет через двадцать, не скоро, — сказал Большой Билл. — А пока приходится бороться так. Это Терра нам мстит, что мы так легкомысленно нарушили биологическое равновесие. Ну, пошли, девушки! Мы, когда кончим свою работу, тоже придём на поле.
Энн и Бесс, захлёбываясь и перебивая друг друга, рассказывали Джейн и Теодору свои впечатления от первого школьного дня:
— Эйлин — такая прелесть!
— Моя Ненси ничуть не хуже!
— А лучше всех Эйби. Она такая красивая!
— И добрая!
— А мне Эйби показывала про трёх поросят!
— И мне показывала. И ещё про утёнка по имени Уолтер.
— А ещё мы играли в «поросёночка»…
— А как это? — еле сумел вставить Теодор.
— А это когда все берутся за руки, а один в кругу… Все говорят:
— «Поросёночек сказал», — продолжила Бесс.
— Не перебивай, Бесси! А кто в кругу — говорит:
— «Кукурузки бы достать», — снова перебила Бесс.
— Мама, ну что она всё время перебивает?
— Ей же тоже хочется рассказать, Энни, — сказала Джейн, — А что ещё вы делали?
— А ещё мы играли в загадки. Каждый придумывал загадку, а все остальные отгадывали. А Энни такую загадку придумала, никто не мог отгадать, даже Эйлин. Она сказала…
— Бесси! Не надо! Я сама скажу. Один хвостик и никаких лапок. Что это?
Глядя на торжествующее лицо дочери, Джейн спросила:
— Змея, наверное?
Обе девочки довольно засмеялись:
— А вот и нет! А вот и нет! Это — листик.
— А в следующий раз мы рассказывали сказки. И мы рассказали про рукавичку. Помнишь, нам дядя Тойво рассказывал? Как девочка потеряла рукавичку, а в ней поселились звери?
— А Ненси сказала: «Давайте играть в рукавичку!» Все стали в круг, это была рукавичка. И я прибежала и спросила: «Домик, домик, кто есть в доме?» Я была Энни-маус. И вошла в круг.
— А я была Бесси-фрогги. Я тоже прибежала и спросила. А Энн ответила:
— Я — Энни-маус. А ты кто?
— А потом прибежал зайчик — мальчик и…
— И мальчик-лисичка…
— И девочка-белочка…
— А потом пришёл большой мальчик и заревел страшным голосом…
— И надавил на круг. И все попадали. И…
— Всем было страшно весело!
— Что же вы, всё время только играли? — спросил Теодор.
— Нет, Эйби показала мне, как писать слово «мама»…
— И мне тоже… И как на палочках считать показывала…
— И мне показывала…
— А почему плакала эта большая девочка, Эйлин? — спросила Джейн.
— Как же ей не плакать? — удивилась Бесс. — Все дети уже пришли, а её никто в сестрички не выбрал! Она думала, что её уже никто не возьмёт…
— А Ненси говорила, — вставила Энн, — что про поросят можно и дома смотреть… Папа, покажи нам.
К просьбам Энн присоединилась и Бесс. Теодор не знал, как это сделать, и ему пришлось бежать к соседям за консультацией. Через некоторое время он вернулся и стал набирать вызов библиотеки. Они посмотрели «про поросят», и «про утёнка по имени Уолтер», и ещё множество других историй. Взрослые смотрели всё это даже, наверное, с большим удовольствием чем дети. Только поздно ночью Джейн сумела уложить всё своё семейство. Да и то, девочки долго ещё смеялись и всхлипывали во сне.
Приход ночи они всегда встречали на веранде. Это уже стало их семейной традицией. Андрея всё время удивлял этот резкий переход от света дня к абсолютной черноте ночи. Только что, казалось светила Гелис, и вдруг — вокруг всё стало чёрным. Он знал, что и на Земле, в тропическом поясе, происходит тоже самое, а вот удивлялся каждый раз снова. И каждый вечер Андрей рассказывал Вайлит о длинных сумерках его родной Украины или белых ночах Ленинграда. И сегодня всё шло как обычно, как вдруг откуда-то из темноты раздался голос:
— Скажите, пожалуйста, не здесь ли живёт Эндрю-космонавт?
Андрей сбежал по ступенькам и просто влетел в объятия улыбающегося Каури. Некоторое время друзья простояли на тротуаре, хлопая друг друга по плечу, обнимались и издавали неопределённые возгласы. Наконец, вмешалась Вайлит:
— Андрей, — она всегда называла мужа его русским именем, зная, что это ему приятно, — ну, что ты держишь человека на улице? Заходите в дом.
— Вайлит, познакомься, это — Каури!
— Страшно рада! Я так много слышала о вас. И не только от него, — она указала на Андрея. — Наш сосед, Большой Билл, и его жена прожужжали нам все уши. И всё Каури, да Каури… Так что о ваших подвигах мы наслышаны…
— Какие там подвиги, — засмущался Каури. Вайлит поняла, что его даже покоробил её тон, и срочно скрылась на кухне. Друзья уселись на веранде.
— Рассказывай немедленно! — с ножом к горлу пристал Андрей. — Я уже сто лет не видел никого из своих. Как там «Пасионарии»? Как ребята? Ты сам? Ингрид?
— Подожди! — замахал руками Каури. — Не все сразу. У озера был вчера, залетал по дороге сюда. На «Пасионарии» пусто. Все в разъезде. Дюма организовал экспедицию на Южный Материк. Его интересует аборигенный животный мир. Он там он ещё не нарушен вмешательством людей. Мванза, Лемма, Ндоло — со мной, на плантациях. Ингрид тоже, Мванза и Ока — поженились, да ты, наверное, это знаешь?
— Знать — не знал, но не удивляюсь: они всё время были вместе.
— Конечно, чуть не с самого начала… Остальные, если не со мной, то болтаются где-нибудь в ваших посёлках. Здешние девчонки просто разрывают их на части…
— Я думаю! — засмеялся Андрей. — Такой генетический код!
— Вот-вот! Тойво женился на местной, и Сурен… Тоже где-то устроились, как и ты…
— А скоро Дюма думает отправляться на Землю? И кто с ним полетит?
— Пока неизвестно… Может полгода, может раньше… Из наших возвращаться будет мало кто. Герман, Френк, Юсика… Кажется, и всё… Здешних полетит несколько человек… Слепой Джо-скрипач с женой, мы его избрали нашим представителем в Совет Наций, от плантаций. — Он постеснялся назвать папуасов так, как они сами называли — «народ Каури». — И от вас тоже полетят двое, один — в Совет Объединённого Человечества, от всей планеты, другой — в Совет Наций, от терриан. Ну, и ещё несколько человек, желающих…
На веранде появилась Вайлит:
— Хватит тебе, Андрей. Не мучай человека. Вы же, наверное, есть хотите? У нас есть пословица: сколько языком не щёлкай, тетрагон всё равно жука ищет.
Каури засмеялся:
— Террианский аналог земной пословицы: соловья баснями не кормят!
— Точно! Так, вы пойдёте на кухню, или вам сюда принести?
— Сюда? — Андрей огляделся вокруг. — Можно и сюда… А лучше мы пойдём на кухню. Всё равно надо идти руки мыть… А Каури, наверное, захочет и душ принять с дороги. Так?
— Честно говоря, с удовольствием!
— Ну и хорошо. Пойдём, я покажу тебе, куда идти, а Вайлит даст свежее полотенце.
Ночь опустилась на Литл-Вилидж и принесла с собой прохладу. Наступило самое приятное время суток. Почти всё население посёлка выбралось из душных комнат на веранды, террасы и просто в садики, под деревья. Там и сям сквозь листву пробивались лучи света, и даже из тех домов, где все окна были тёмными, доносился тихий говор сумерничающих людей. Только детей почти не было слышно: младшее поколение повсеместно уже улеглось спать. Издалека доносились приглушённые звуки музыки: это в парке веселилась молодёжь.
Герберт Этвуд неторопливо шёл по асфальтированной дорожке. Он и сам не мог бы толком объяснить, что заставило его выйти из дома. То ли бесконечное брюзжание стариков, которые никак не могли привыкнуть к новой обстановке и всё возвращались к воспоминаниям о потерянных плантациях, то ли чувство неудовлетворённости — и одиночества, овладевшее им за последнее время. Оно, это чувство, вызывалось тем, что он никак не мог втянуться в жизнь этого маленького посёлка. Никто ничего ему не говорил, никто ни о чём не спрашивал, никто не заставлял что-либо делать. Он как бы существовал вне всех этих людей. Вдруг оказалось, что он ничего не знает о жизни. Люди вокруг что-то делали, куда-то спешили… Он же всё своё время делил между ничегонеделанием и посещениями Дома Питания. Несколько раз он пытался прийти в парк, но и там не мог избавиться от этого гнетущего чувства одиночества. Однажды попробовал выйти в поле, но не смог найти себе дела: вся эта техника, машины, которые выполняли сложные работы, только пугала его. Да ещё старики, вспоминая заветы первого Джошуа, только и говорили о том, что все эти люди впали в смертный грех.
И старики Этвуды, да и Говард — старший брат Герберта — только и говорили о прежней жизни. Тысячу раз перебирались воспоминания о празднествах на той или иной плантации, вспоминались перипетии того или иного события Большой Реки. Герберт же чувствовал, что возврата не будет. Что нельзя жить уже только старыми воспоминаниями. Всем своим существом он тянулся к этой новой жизни. И, в то же время, вся старая жизнь тянула его назад. Вот это чувство раздвоенности и выгоняло его из дома. Он уже не мог слушать бесконечные разговоры «о кружевах мисс Оттилии» или «о достоинствах повара Пендергастов». И в то же время у него не было точек соприкосновения с новыми для него людьми. На площадке, где веселилась молодёжь, поначалу встретили его хорошо. Но очень скоро он убедился, что ему просто не о чем говорить с этими симпатичными ребятами и девушками. Как только они узнавали, что он «ничего не делает», — интерес к нему сразу же пропадал.
Вот так, погружённый в свои мысли обо всём сразу и ни о чём конкретном, он вдруг на повороте тропинки, что называется «лоб в лоб», столкнулся с незнакомой девушкой. Она несла перед собой большую коробку, несколько ограничивавшую ей видимость.
Толчок получился довольно сильный, коробка выпала из рук девушки, и её содержимое рассыпалось по асфальту. В первый момент оба испытали чувство неловкости и удивления от неожиданности столкновения. Потом начались взаимные извинения. Каждый принимал вину на себя. И только теперь оба заметили, что Герберт всё время держит руку девушки: во время столкновения он инстинктивно подхватил её. Оба смутились ещё больше, и девушка немного раздражённым движением высвободила свою руку.
— Как же теперь собрать всё это? — она смотрела на рассыпанные по асфальту мелкие кристаллики.
Ни слова не говоря, Герберт наклонился, поставил коробку, лежавшую на боку, и стал по одному собирать кристаллики. Хотя место столкновения и находилось недалеко от одного из домиков, из окон которого лился свет, но освещено оно было очень слабо, и кристаллики приходилось собирать в основном на ощупь. Очень скоро ноги Герберта затекли, и он присел на корточки. Девушка, в такой же позиции, также шарила пальцами по асфальту. Несколько раз их руки встретились в темноте, раз или два они даже стукнулись лбами. Постепенно чувство обоюдной неловкости прошло. А когда работа подошла к концу, они уже оба весело смеялись собственной неловкости. Давно уже все кристаллики оказались в коробке, а они всё ещё шарили и шарили в темноте, и обоим не хотелось прерывать это занятие.
Наконец, девушка сказала:
— Кажется, больше нет.
В голосе её промелькнула едва уловимая нотка сожаления. Затем попыталась выпрямиться и покачнулась. Герберт снова подхватил её под руку, помог выпрямиться и поднялся сам.
— А что это у вас? — спросил он, поднимая коробку.
— Медный купорос, — ответила девушка. Герберту это ни о чём не говорило.
— Весь вечер просидела в лаборатории, — продолжала девушка. — И вот получила немного. Давайте мне коробку.
Коробку Герберт не отдал.
— Давайте, я немного понесу её. Мне всё равно делать нечего. А вы мне расскажите, для чего вам этот… — он никак не мог вспомнить название. — Ну, эти вот…
— Медный купорос? Хочу попробовать опылить им растения. Жуки напали. Пока ещё немного, но есть… Выгрызают в листках дырочки, а потом получается не лист, а сплошное кружево. Растение и засыхает… Главное же — тетрагоны их не едят. Мы прочитали всё, что есть в библиотеке по защите растений. Наверное, мы далеко не всё нашли… На Земле применяли очень много всякого… Но получить его трудно, технология сложная… Самое простое — медный купорос. Вот и хочу попробовать завтра опрыскать растения раствором…
Что такое медный купорос, Герберт не знал. Да и много из того, что говорила девушка, было для него тайной за семью замками. Но с жуками, о которых говорила девушка, сталкиваться ему уже приходилось.
— А вы не пробовали настой табака? — спросил он. — И ещё хорошо садить вперемешку с овощами петрушку и укроп. Их запах отгоняет жуков.
Пришло время удивляться девушке:
— А что такое табак? Про петрушку я тоже прочитала. Только это — на будущее…
— Табак? — удивился в свою очередь Герберт и вспомнил, что не видел в посёлке ни одного курящего человека. — Это такое растение. Его листы курили у нас на плантациях…
— А… Вы из этих… — Герберт услышал в голосе девушки разочарованье.
— Вы знаете, — поторопился он исправить впечатление от его слов. — У меня есть немного табака. Дома. Я сегодня приготовлю отвар. А завтра его можно будет развести водой и побрызгать на растения. Жуки сдыхают сразу же! — он немного покривил душой: далеко не все жуки «сдыхали сразу же», он это знал по собственному опыту. — И веничек сделаю из травы…
— Какой веничек?
— Как какой? Которым брызгают. В одну руку берётся ведро, в другую такой веничек… Окунаете его в ведро и брызгаете…
Девушка рассмеялась…
— Мы найдём что-нибудь более современное. Но всё равно, спасибо вам. Приходите завтра в поле и приносите свой отвар. Попробуем, что из этого получится. Вы меня узнаете?
— Конечно! — чуть не вскричал Герберт. — Я вас из тысячи узнаю!
— Ну, посмотрим завтра. На всякий случай — меня зовут Сабина. В честь одной из первых. Так что приходите, а вас буду ждать.
С этими словами она выхватила из его рук коробку и скрылась за живой изгородью. Герберт постоял немного и направился домой. Но теперь он шёл не расслабленно, как в начале вечера. Он шёл твёрдой походкой уверенного в себе человека.
— Пусть будет всё, что угодно, — думал он, — но я сегодня выгребу все сигары, что есть в доме! Пусть старик отвыкает от курения. Да и я — тоже!
— Где вы хранили всё это? — спросил Каури, указывая на уставленный закусками стол. Он окинул взглядом кухню. — У вас даже холодильника нет?
— Это не мы хранили, — ответила Вайлит. — Всё это я получила по продуктопроводу из поселкового Дома Питания.
— И там всегда всё это есть?
— Конечно. Многие предпочитают ужинать дома. Надо только запросить, что в наличии, и сделать заказ. Правда, только холодные закуски. И вино. А чай я вам и сама налью. А если хотите горячего — можно пройти в Дом Питания, это — рядом.
— Кто же уйдёт от такого стола? — воскликнул Каури.
Андрей налил всем золотистого вина. Некоторое время все сосредоточенно ели, перебрасываясь незначительными фразами.
Когда первый голод был утолён, снова начались взаимные вопросы и рассказы. Гостю пришлось говорить больше.
— Трудно мне приходится, ребята, — говорил он. — Сразу из рабства — к свободе, слишком сложный переход. Предрассудков у них в сознании — хоть пруд пруди. С молодёжью ещё так-сяк… А старики… Чуть что — и вспоминают запреты. Веками ведь им вколачивали в голову и Бога, и законы первого Джошуа… От техники шарахаются, всё стремятся вручную сделать.
Оно, конечно, и понятно. К машинам привыкнуть трудно… Сады уже поливаем. Привыкли. И землю пашем тракторами. А вот механическое доение — никак ввести не можем… Все говорят, что молоко «пахнет железом».
— Я думаю, вы справитесь, — сказала Вайлит. — И среди них найдутся люди, стремящиеся к новому. Особенно, среди молодых.
— Естественно. У нас уже есть свои трактористы и даже трактористки! Хорошие девчата! И грамоте мы их обучаем. Вот скоро подсоединимся к вашей памяти, так они и читать все поголовно начнут!
— Я даже завидую вам. Немного, — сказала Вайлит. — Такое благородное дело! — она поднялась из-за стола. — Вы меня простите, ребята. Мне завтра надо очень рано вставать. Андрей, я постелю Каури в большой комнате, покажешь ему, где что.
После ухода Вайлит друзья выпили ещё по бокалу.
— А я так и не спросил тебя, что привело тебя в наши края?
— Понимаешь… Демонтировали мы корабельные ЭВМ. В ракетах Пендергастов… Да и ваши посёлки кое-что подкинули, и наши ребята с «Пасионарии». И ставим их на плантациях. Пока замкнули на них полив, ещё кое-что по мелочам… А, ребята из ваших посёлков уговаривают нас подключиться к общей Системе. Технически это не сложно, а вот психологически? Понимаешь, на Земле я с такой Системой не сталкивался. Уровень автоматизации производства и там высокий… Да что я тебе рассказываю? Как будто ты сам не знаешь? Вот я и хочу у тебя спросить… Ты больше всех наших уже прожил здесь, и с Системой хорошо знаком… Вот и скажи мне как она, на свежий взгляд?
— Прежде всего, давай определимся: что такое Система? Система — это комплекс ЭВМ. Всех-всех. И производственных, и домашних, и учебных… В каждом доме есть своя машинка, и у нас тоже… Но они все сочлены в единое целое, поэтому и зовут его, комплекс, Системой. Она контролирует всё, вплоть до состояния здоровья каждого человека. Вот, например, мы сегодня с тобой чуть-чуть выпили, а она завтра меня за это накажет: часть блюд меню окажется за чертой запрета. Для меня, естественно… Зато у терриан не бывает нарушений в желудке. Никаких язв и гастритов. Тут человек ещё и не подозревает, что он простужен, а ему уже машины рекомендуют лечение… Библиотека — через Систему. Вызови в свою домашнюю память любую книгу — и читай на здоровье. Производство — тоже. Как тебе делали технику? Включили автоматические линии — и получай свои насосы. Кое-что дали прямо из посёлков, теперь восполняем… И наш трактор где-то у тебя работает. И снабжение… — он поглядел на часы. — Как раз сейчас Система сравнивает наличие запасов во всех посёлках. Потом даст команду складским автоматам приготовить на утро посылки во все посёлки. Куда что: куда рис, а куда и гречку. Куда детали к трактору, а куда заготовки для них. Утром всё это отправится. И обучение детей идёт через Систему, — он рассказал про девочек Джейн. Каури выслушал его с интересом. — И связь… Хочешь поговорить с Тойво? Пожалуйста, набери его личный год — и Система отыщет его в любом посёлке: она точно знает, — где находится каждый житель планеты…
— Ты прочёл мне целый панегирик!
— У Системы есть достоинства, есть и недостатки… Скажем, связь. Связь я могу осуществлять только в определённое время, чтобы не мешать программам. Только вечером и ночью, пока не начались занятия в школе. Представь, что Система обслуживает почти шестьдесят тысяч школьников, и каждого индивидуально! Правда, в каждой школе своя машина, но нет-нет, да и вызывают главную память, а то и оператору приходится вмешиваться…
— Слушай, а тебя не угнетает необходимость подчиняться этой Системе? Всё-таки, она же машина, не живая, бездушная?
— Знаешь, сначала мне было немного не по себе. А теперь — ничего, привык. Да и управляет-то мной не машина, а программа. А программу делали люди. Живые, настоящие. И душу они в своё дело вкладывали. Вот хоть та же школьная программа. Обучает только одного ребёнка. Способный парень, получается у него, программа идёт дальше, глубже. Рядом такой же мучится с таблицей умножения, а этот уже корни извлекает… А у другого язык пошёл лучше, так он в нём дальше ушёл. А в результате, смотришь, кончили школу ребята — один почти инженер, а другой — садовод. К чему у него больше способностей, тому он лучше и обучился. И гораздо меньше проблем с выбором профессии… Короче, человек себя разгрузил от рутинного труда. Всё, что не хочет делать человек, — делает автоматизированное производство. А человек получил свободу воли — делать то, что ему нравится. И возможности у него для этого — хоть отбавляй.
— Пожалуй меня уговорил… В этом что-то есть, какое-то рациональное зерно… И как им удалось её создать?
— Это очень долго рассказывать. В этой Системе — вся история терриан. Их ведь сперва было очень мало. Рук не хватало. Скажем, школьная программа родилась из небольшой программы. Её ещё Первые сделали. Все уходят в поля, а дома остаются ребятишки. А ведь маленькие все были. Как заплачут — включается экран, а на экране — мама. Сказку расскажет или ещё что. Мультик покажет… А в поле — включается сигнал: требуют кого-то из женщин срочно к детям. Кто ближе, та и пошла. А потом росли дети, стали усложнять программу. Мне Вайлит рассказывала, нынешняя школьная программа оформилась почти в том виде, как она есть сейчас, примерно к четвёртому поколению. Так же и другие программы. Они все вызывались жизненной необходимостью. Сама машина, даже весь комплекс Системы думать не может. Он выполняет только те программы, какие в него заложили люди.
— Больше всего меня привлекает школьная программа. Тут заложена возможность в короткий срок произвести переворот в мышлении бывших рабов.
— Точно. Они получат современные знания, а, значит, два — три поколения — и с остатками рабской психологии будет покончено. Слушай, а тебе завтра рано вставать?
— Мне завтра часов в девять надо быть в Хантерсвилле.
— Тогда я сейчас закажу тебе на восемь утра вибролет, Видишь, ещё одно преимущество Системы? А теперь пошли спать. Завтра снова обычный рабочий день.
Всё на свете имеет свой конец. Пришла пора расстаться и нам с этой симпатичной планетой — родной сестрой нашей замечательной Земли. А ведь мы только-только заглянули в этот неведомый для нас мир. Мы не побывали ни на одном террианском празднике, не видели заводов и полей Терры. Не побывали на Южном материке, где оставлен без вмешательства человека подлинный животный и растительный мир Терры. Прежде, чем отправиться на этот материк, и люди, и средства передвижения проходят длительную санитарную обработку, чтобы не занести туда семена земных растений или бактерий.
Сегодня «Пасионария» отправляется в далёкий путь — домой, на Землю. Сегодня Терра прощается со своими гостями. Впрочем, не только с гостями. Большая часть экипажа остаётся здесь, на Терре. Вместо них полетят на Землю представители терриан. Отправляется на Землю слепой Джо-скрипач. «Народ Каури», так назвали себя бывшие рабы Пендергастов, доверил ему выступить от их имени в Совете Наций. И ещё два депутата Терры вылетают на Землю. Один — чтобы представительствовать в Совете Объединённого Человечества, другой — в Совете Наций от терриан. Мы не встречались с ними. Поэтому их имена нам ничего не скажут.
На Терре любят праздники. И проводы «Пасионарии» превратились во всепланетный праздник. Около озера Кузнецов построен огромный стадион. Здесь будут проводиться всепланетные спортивные игры. В них участвуют представители обеих этнических групп и члены экипажа «Пасионарии». Здесь же выступают поэты и композиторы, певцы и артисты. Словом, настоящий фестиваль.
Ежедневно трибуны стадионов и театров, вмещающие около ста тысяч человек, заполнены до отказа. На этих трибунах мы видим Андрея и Вайлит, Каури и Ингрид, Мванзу и Ока-о-Иру. Все они остаются здесь, на Терре. И не только они. Ещё и Ндоло, и Лемма, и Нью. Все они решили помочь Каури. Им предстоит огромная работа — преодоление предрассудков в умах людей народа Каури. Предрассудков, воспитанных двухвековым рабством.
Уже сейчас в садах бывших плантаторов работают дождевальные установки, появились на полях тракторы и комбайны. Папуасские ребятишки учатся в школах, а молодёжь научилась пользоваться библиотекой. И всё-таки нет-нет, да и всплывёт где-нибудь слово «грех», нет-нет, да и упомянет кто-нибудь Бога или выразит страх перед его карами. Должно смениться не одно поколение, пока окончательно не забудутся жестокие законы «белых хозяев».
Сегодня — последний день фестиваля. Сегодня закрыты театры. Все собрались на стадионе. Вот уже прозвучали прощальные слова капитана корабля — Франсуа Дюма. И сейчас на импровизированной трибуне посреди поля стоят Джо-скрипач я его белокурая жена. Они исполняют своё последнее произведение — «Песни Большой Реки». Вот Джо поднял смычок, пальцы Сью легли на клавиши… Стадион замер.
Далеко не все жители Терры смогли попасть на стадион. Большая часть осталась дома. И сейчас они также замерли перед своими экранами, ожидая первых звуков мелодии.
В маленьком домике молодожёнов на острове Ласточки смотрят на экран Герберт Этвуд и его молодая жена — Сабина. Та встреча в темноте окончилась для них крепкой дружбой, перешедшей в любовь. И Герберт уже не испытывает чувства одиночества и раздвоенности — он нашёл своё место в этой жизни.
Со смешанным чувством сожаления и ненависти слушает свою внучку миссис Элоиза Пендергаст. Её и только её обвиняет она во всех «бедах», обрушившихся на плантаторов. И в то же время где-то в глубине души она гордится ею и завидует ей.
В большом школьном зале сидят перед экраном малыши. И Энн, и Бесс не могут не удержаться, чтобы не показать пальцем, что вот — это дядя Сурен, а вот та — тётя Флория. Здесь же сидит и Тойво Маттикайнен. Он остаётся на Терре, чтобы изучить всё наследство, доставшееся ей от матери-Земли, и обучить всё население интерлингве. Скоро, очень скоро появятся ещё корабли с Земли, надо подготовить население Терры к встрече.
Теодор и Джейн отвлеклись от своих кастрюль и сковородок. Они тоже следят за экраном. Ничего не случится, если один раз весь обед приготовят автоматы. Всё равно во всех Домах Питания на всей Терре автоматы готовят «салат дядюшки Тео» и «суп тётушки Джейн». Джейн плачет. Ей вспомнилось всё-всё. И Теодор старается её утешить.
А с экранов несутся мощные аккорды. Полную безысходной тоски и ненависти «Песню гнева» сменила торжественная мелодия «Гимна освобождения». Её светлые, ликующие звуки переходят в последнюю часть — «Песню труда». И каждый, кто её слышит, понимает, что только труд, радостный, свободный труд, направленный на благо всего общества, каждого его члена, труд не подневольный, не обогащающий одного за счёт другие, только этот труд приносит людям удовлетворение. Только он делает человека — Человеком!
Очень скоро яркая звёздочка «Пасионарии» скроется в беспредельных просторах космоса. Скоро, очень скоро «Песни Большой Реки» прозвучат во всех уголках обжитого человеком Космоса.