Около десяти часов вечера вернувшись домой, капитан Бахтиаров за ручкой двери своей комнаты увидел конверт без надписи. Торопливо вскрыв его, он прочел на листочке из записной книжки:

Трудно не растеряться, получив от любимой девушки, да еще через несколько часов после согласия стать женой, такое послание. Ошеломленный Бахтиаров, придя в себя, невольно повернул обратно. Пока он медленно спускался по лестнице с четвертого этажа, ему вспомнились события сегодняшнего дня…

Утром, идя на работу, он, как обычно, встретил Аню. Она шла к себе в поликлинику. Эти короткие свидания по утрам стали привычкой. И сегодня, проходя через Семеновский сквер, Бахтиаров предложил минуточку посидеть на скамейке. Аня, посмотрев на часы, согласилась. И вот, в который уже раз за время знакомства, он заговорил о неопределенности их отношений. К его удивлению, на этот раз Аня сама сказала, что им нужно пожениться. Не в силах сдержать чувств, он поцеловал ее. Аня оглянулась и ласково провела рукой по его щеке.

В управлении КГБ, где работал Бахтиаров, знали о его дружбе с молодым врачом Жаворонковой. Иногда товарищи подтрунивали над тем, что будущие супруги слишком долго изучают друг друга, но выбор Бахтиарова одобряли.

Придя в управление, он поделился радостью с лейтенантом Томовым, своим помощником. Тот искренне обрадовался удачному разрешению «проблемы», и через какой-нибудь час все товарищи по работе узнали о предстоящей женитьбе капитана. И вот…

«Возможно, она пошутила, а теперь сама мучается из-за нелепой выдумки?» — подумал Бахтиаров, выйдя из подъезда во двор дома.

Но вместо того чтобы немедленно пойти к Жаворонковой и все выяснить, он сел на свободную скамейку. Бахтиаров пытался внушить себе, что Аня не способна на злую и грубую шутку — он все же знает ее характер…

— Знаю характер! — наконец сердито сказал он. — На деле оказалось, что я и понятия не имею о человеке, с которым хотел связать жизнь…

Досада и стыд за слепую доверчивость жгли Бахтиарова. Как дальше? Что скажут товарищи? Теперь в его ушах в каком-то новом значении звучали напутственные слова о счастливом свадебном путешествии, сказанные на прощание полковником Ивичевым.

Подумав о своем начальнике, Бахтиаров пришел в еще большее уныние. Ему и раньше постоянно казалось, что Ивичев недоверчиво и несколько критически относится к нему. Поэтому их беседы всегда касались лишь деловых вопросов. Вот только сегодня, в конце рабочего дня, доложив Ивичеву о передаче дел на время своего отпуска лейтенанту Томову, поделился и личной радостью. Ивичев оживился, глаза его заблестели при воспоминании о молодости и своей женитьбе. Они так тепло поговорили, что, выходя из кабинета начальника, Бахтиаров понял, насколько он был несправедлив, принимая за скептика и «сухаря» человека с добрым и отзывчивым сердцем… Теперь новое представление о Ивичеве исчезло. Неприятно коробило неминуемое объяснение с полковником по поводу всего случившегося… Но что значит записка? Кто Жаворонкова?

Бахтиаров поднялся. Он окончательно решил сходить на квартиру к Жаворонковой. Гнала его туда слабая надежда на недоразумение, которое должно благополучно разрешиться.

Вадиму Николаевичу Бахтиарову двадцать девять лет. Он родился в Москве, в семье слесаря железнодорожных мастерских. Отец умер десять лет назад, а мать живет по-прежнему в Москве. Старшие братья Бахтиарова работали в различных уголках страны, а сам он после окончания юридического факультета пошел на работу в органы государственной безопасности и с любовью отдался увлекшему делу. Через некоторое время из Москвы его перевели в крупный областной центр, где он, живя одиноко, работает уже два года. Бахтиаров не мыслил оставаться бобылем, но не выпадала ему на долю встреча с той, которая должна стать будущей подругой жизни… Вот только Аня Жаворонкова…

В прихожей квартиры полковника Ивичева прозвонил звонок. Ивичев открыл дверь и удивленно отступил, увидя капитана Бахтиарова. Капитан, подтянутостью которого он всегда любовался и ставил в пример другим сотрудникам, предстал перед ним в новом виде: исчезла обычная спортивная стройность, широкие плечи опустились, даже как будто он сделался ниже ростом. Легкое серое пальто было расстегнуто, зеленый галстук лежал на лацкане светлого летнего пиджака. Другим казалось и красивое смуглое лицо капитана Бахтиарова. В серых глазах была явная растерянность, а всегда аккуратно зачесанные назад волнистые каштановые волосы растрепаны. Скрывая удивление, Ивичев, ничего не спрашивая, широким гостеприимным жестом пригласил нежданного гостя в квартиру.

Бахтиаров перешагнул порог и, на ходу сбросив пальто, повесил его на вешалку. На несколько секунд задержавшись у зеркала, он поправил волосы, галстук, а застегивая пиджак, заметил в зеркале пристально рассматривающего его Ивичева. Рослый полковник, по-домашнему одетый в сиреневую пижаму, показался ему очень высоким в небольшой и тесноватой прихожей.

Они вошли в комнату. Будто живая, шевелилась голубая прозрачная штора. На письменном столе мягко светилась лампа под оранжевым колпаком. Рядом с раскрытой книгой; в широкой пепельнице, лежала прямая трубка, из которой вился сизый дымок. Вкусно пахло табаком. Усадив Бахтиарова в кресло у стола, понизив голос, Ивичев предупредил:

— Семья дома.

Бахтиаров понимающе кивнул и подал Ивичеву злополучную записку. Полковник сел в другое кресло и стал читать.

Бахтиаров осмотрелся. У Ивичева он впервые. В комнате множество книг, они лежали повсюду, помимо двух высоких, до потолка, стеллажей. Книги в жизни Бахтиарова тоже играли немалую роль, он не мог равнодушно их видеть. Но теперь не до того…

Ему стоило больших усилий заставить себя прийти к Ивичеву именно теперь, не откладывая объяснения до утра. Глядя на задумавшегося над запиской Ивичева, Бахтиаров старался понять его мысли. Но на загорелом суровом лице полковника было обычное, ничего не говорящее выражение.

Наконец Ивичев поднял голову, спокойным движением положил записку на край письменного стола и взглянул на Бахтиарова большими черными глазами.

— Странная записка, — тихо, без всякой тревоги в голосе, глуховато сказал он. — Очень странная… Получив это послание, вы пытались увидеть ее?

— Разумеется.

— И что?

— Квартира заперта.

— Когда там были?

— Только что оттуда. Соседка сказала, что Жаворонкова молча ушла в два часа. У нее был саквояж и чемоданчик.

Ивичев сидел задумавшись, искоса посматривая на записку. Мысли его были такие же, как и у Бахтиарова: «Кто Жаворонкова? Что означает ее признание?»

— Не падайте духом, Вадим Николаевич, — наконец сказал он. — Во всем надо тщательно разобраться. Попробуем.

На Бахтиарова повеяло добрым участием. Он почувствовал себя лучше и с надеждой глянул на Ивичева.

— Правильно поступили, что сразу пришли ко мне, — продолжал Ивичев, раскуривая погасшую трубку. — Расскажите о ней. Как произошло ваше знакомство?

Бахтиаров собрался с мыслями.

— В марте прошлого года я увидел ее на концерте в филармонии, — начал он. — Разговорились… После концерта я напросился в провожатые. Согласилась неохотно. Провожая, узнал, что она недавно окончила здесь медицинский институт, работает терапевтом в центральной поликлинике. В последующие дни, по пути в управление, я иногда встречал ее на улице, когда она тоже шла на работу. Затем мы изредка бывали в кино, в театре, на катке… Познакомила она меня с женщиной, ставшей для нее второй матерью, — Ольгой Федосеевной Касимовой, ткачихой с фабрики имени Токаева. В сорок четвертом году она подобрала Аню в одной белорусской деревне. Ане в то время не было и четырнадцати лет, родных никого. Ольга Федосеевна привезла ее сюда, девочка стала учиться, окончила школу с золотой медалью, а затем медицинский институт.

Воспользовавшись паузой, Ивичев спросил:

— А сейчас где Ольга Федосеевна? Что она знает?

— Она неделю назад уехала в санаторий.

— Расскажите о характере, привычках, знакомых Жаворонковой.

Бахтиаров был в затруднении. Что он мог сказать о ней?

— Какой она вам представлялась до этой записки, — подсказал Ивичев.

Наступило недолгое молчание.

— Я всегда был убежден, что Жаворонкова врачом стала ради большой любви к людям. Реальный факт — ее большой авторитет! Такой авторитет, такое уважение, вы сами понимаете, редко достаются молодому, начинающему врачу! Она какая-то чистая, светлая, необъяснимая, — Бахтиаров, говорил, нисколько не смущаясь устремленных на него глаз Ивичева. Неожиданно он закончил: — Вы, товарищ полковник, должны понять меня правильно. Я, безусловно, увлечен ею, но говорю искренне…

Ивичев невольно улыбнулся. Бахтиарова не обидела эта улыбка.

— Жаворонкова — смелая, решительная, — продолжал он. — Друзей или близких знакомых у нее нет. В свободное от работы время много читает и медицинской и художественной литературы. Прекрасно говорит по-немецки, по-английски, может беседовать и с французом… Любит музыку, театр, кино, спорт…

— Она вам помогла так хорошо овладеть английским и немецким?

— Да, она не жалела для этого времени.

— Что вам казалось в ней странным?

Бахтиаров задумался. Бросил в пепельницу надломанную папиросу, которую безуспешно пытался закурить еще в начале разговора, вынул из пачки другую, закурил.

— Несколько раз я принимался с ней говорить о женитьбе. Она под разными предлогами отказывалась. Аргументы ее на этот счет почти всегда были наивны. Порой она сама над сказанным ею смеялась. Случалось — отказывалась видеться. Затем все проходило, и мы опять были вместе… Вот только сегодня утром, как вы уже знаете, она согласилась стать моей женой. Завтра у нее тоже начинается отпуск…

— На квартире она у вас была когда-нибудь?

— Ни разу. Не знаю, кто принес записку… Я не успел спросить соседей.

— Серьезные размолвки были?

— Недавно случилось. Ничего мне не сказав, она уехала на фестиваль молодежи в Москву.

— Вот как! — по лицу Ивичева пробежала тень, и он внимательно посмотрел на Бахтиарова.

— Я был очень обижен. Хотелось вместе поехать…

Ивичев встал и прошелся по комнате. Бахтиаров положил в пепельницу погасшую папиросу. В комнате стояла тягостная тишина, только с улицы доносился задорный и переливчатый девичий смех.

— Вашей работой она интересовалась когда-нибудь? — после продолжительного молчания спросил Ивичев, остановившись перед Бахтиаровым.

Бахтиаров вскочил с кресла. Прямые, густые брови его сошлись на переносице.

— Почему вы спрашиваете? Вы думаете…

— Спокойнее, капитан, — перебил Ивичев. — Жаворонкова сама написала, что она не та, за кого выдавала себя несколько лет…

Овладев собой, Бахтиаров сдержанно ответил:

— Никогда, товарищ полковник, с Жаворонковой не возникал разговор о служебных делах. Узнав от меня, где я работаю, она сказала, что занимаюсь нужным делом… Вот и все!

Ивичев снова закурил трубку. Пройдясь еще несколько раз по комнате, он остановился перед Бахтиаровым, дружески взял его за руку и, заглядывая в глаза, спросил:

— Вы понимаете, Вадим Николаевич, как сломался ваш отпуск? Но ничего! Договоримся так: пока вы никому не объявляйте о расстройствах женитьбы. Понятно? Вам необходимо немедленно повидаться с Касимовой. Далеко она уехала?

— Санаторий в соседней области.

— Нет ли Жаворонковой там? Если нет, то расскажите старушке о записке. А главное, пусть она вам со всеми мельчайшими подробностями расскажет, как нашла тогда девочку… Вам, я чувствую, все это известно только в общих чертах. Записку оставьте у меня. Нет ли у вас фотокарточки Жаворонковой?

— Дома есть. Впрочем, — Бахтиаров вынул из бумажника небольшой снимок. — Сделал сам, репортажно, как говорят…

— Это и хорошо, — ответил Ивичев, рассматривая фотокарточку. — Выхвачено из жизни мгновение…

Было уже за полночь, когда Бахтиаров ушел от Ивичева. Он медленно брел по пустынным улицам. Невеселые думы одолевали его. Всегда с гордостью сознавая себя членом вооруженного отряда партии, теперь он испытывал неведомые ранее мучения. «На меня рассчитывали, мне верили, а я оказался ротозеем…»

Долго не спал в ту ночь и полковник Ивичев. «Что все это значит?» — думал он, рассматривая записку и фотографию Жаворонковой. Ивичев досадовал на то, что мало, слишком мало знал о личной жизни капитана Бахтиарова. От других сотрудников он слышал, что у капитана есть невеста. Месяца три назад секретарь партбюро показал ему в газете портрет Жаворонковой и похвальную статью о ней. Он все собирался прочесть статью, но сразу не сделал, а потом забыл. Неприятно ощущался совершенный промах. Ясно было одно: как старший товарищ, он обязан был больше знать о своем сотруднике…

Ивичев снова взялся за снимок. Загадочная невеста Бахтиарова была сфотографирована им с улицы у какого-то окна, на фоне тюлевой занавески. Улыбающееся ее лицо с правильным овалом было открыто, искрящиеся смехом глаза смотрели вдаль. Луч освещал волнистые пряди белокурых волос, опущенных на правое плечо. Лицо на снимке казалось ясным, и в то же время в его выражении было что-то неопределенное, непонятное. «Кто же ты?» — в который уже раз подумал Ивичев и, вздохнув, положил карточку на стол. Но и набивая табаком трубку, все еще не мог оторвать глаз от фотографии. Закурив и сделав несколько шагов по комнате, он снова вернулся к столу. Жаворонкова не выходила из головы. Тогда он закрыл снимок газетой и, опустившись в кресло, взялся за книгу. Прошла минута, другая, и книга была отложена в сторону…

Ивану Васильевичу Ивичеву недавно исполнилось пятьдесят лет. В его внешнем облике преобладали суровые черты, которые по-своему были истолкованы капитаном Бахтиаровым. Просто ни тот, ни другой еще не успели по-настоящему присмотреться друг к другу. Ивичева сравнительно недавно перевели работать в этот город из Средней Азии. Только внешне Ивичев казался суровым и черствым. В действительности это был тонко чувствовавший и понимавший красоту человек, всесторонне образованный, любивший музыку, литературу, живопись. В молодости он мечтал стать художником, но жизнь пошла по другой колее. Еще совсем юным комсомол послал его в органы государственной безопасности. Он полюбил эту работу. Во время войны, в партизанском соединении, проявились его способности толкового и оперативного командира, беспощадного к врагам. И после войны, работая в пограничных районах страны, Ивичев всегда вдумчиво проникал в то, что ему приходилось делать, и твердо знал свое место в жизни. Это приучило его с заботливостью беспокойного, но справедливого отца относиться к молодым чекистам. Тревога за Бахтиарова взволновала Ивичева до крайности. Он снова взял в руки снимок и, всматриваясь в лицо Жаворонковой, думал: «Что же ты за человек?»

Санаторий «Отрада», в котором отдыхала Касимова, находился в пятидесяти километрах от областного города Н-ска. Добрался туда Бахтиаров на другой день вечером.

В конторе дежурной по санаторию не оказалось, и, поджидая ее, Бахтиаров расположился на широком диване.

Прошло минуты три. В комнату вбежала тоненькая белолицая девушка в сером халате. Выбившиеся из-под голубой косынки непослушные черные кудри топорщились в стороны. Встревоженным взглядом девушка скользнула вокруг, отыскивая кого-то.

Бахтиаров поднялся.

— Мне нужно увидеть одну отдыхающую.

— Кого? — рассеянно спросила девушка.

— Касимову Ольгу Федосеевну.

Девушка отшатнулась. Крупные черные глаза ее тревожно смотрели на Бахтиарова.

— Кас… симову… Кас… подождите… я сейчас, — наконец выговорила девушка и, круто повернувшись, бросилась в открытую дверь.

Через минуту в сопровождении все той же испуганной черноглазой девушки в контору вошла молодая женщина. Бахтиаров увидел привлекательное, несколько бледное лицо, полные губы, узкие карие глаза, на голове тяжелый узел темных волос. Белоснежный халат облегал ее стройную фигуру. Поправляя на голове белую докторскую шапочку, женщина издали смотрела на Бахтиарова.

— Вам кого, гражданин? — приблизившись к Бахтиарову, спросила она звучным приятным голосом.

— Ольгу Федосеевну Касимову, — повторил Бахтиаров.

Женщина нахмурилась и, глядя в сторону, сказала:

— Пройдемте со мной.

Они вышли в сад. Бахтиаров оглянулся. Черноглазая девушка осталась на крыльце и по-прежнему испуганно смотрела им вслед. Бахтиаров послушно шагал за женщиной. Наконец она остановилась, убирая руки в карманы халата, спросила:

— А вы кто будете Касимовой?

— Близкий знакомый… Здорова ли Ольга Федосеевна?

Женщина, словно больного, взяла Бахтиарова за руку и молча повела по дорожке, мимо белых скамеек. Только пройдя несколько шагов, она сказала:

— Я старшая сестра, Нина Ивановна Улусова.

— Очень приятно. Но что случилось?

Справа за деревьями послышались голоса, донесся чей-то смех. Когда все стихло, Нина Ивановна, отвернувшись, с заметным усилием проговорила:

— Она умерла…

— Умерла?!

— Да. Все случилось пять, может быть, семь часов назад в одной из дальних аллей нашего парка… Сядем, — перестав смотреть в сторону, мягко сказала она.

Они сели. Возникло напряженное молчание.

— Скоро ночь, — проведя рукой по волосам, рассеянно проговорил Бахтиаров, все еще не придя в себя от неприятной новости.

— Да, — тихо сказала Нина Ивановна. — Через час наступит полный покой…

Помолчав, добавила:

— Вам рассказать о ней?

— Пожалуйста, Нина Ивановна, — поспешно отозвался он.

Прежде чем заговорить, она посмотрела на свои узкие руки с тонкими пальцами и спрятала их в карманы халата. Рассказывала она подробно. Слушая ее, Бахтиаров ясно представил себе жизнь Касимовой в санатории. Он отметил про себя, что рассказчица обладает острой наблюдательностью, а это качество он всегда высоко ценил в человеке.

— Труп в аллее, как я уже говорила, обнаружила группа отдыхающих. По телефону вызвали из города милицию, эксперта. Умершую и ее вещи переправили в город. — Снова помолчав, Нина Ивановна вздохнула и сказала: — Утром она чувствовала себя прекрасно, была обрадована неожиданным приездом дочери…

— Приездом дочери! — воскликнул изумленный Бахтиаров. — Где она сейчас?

— Не знаю. Побыла недолго и уехала.

При всем уважении к Касимовой Бахтиаров уже не мог думать о ее смерти, а весь был во власти другой, более значимой для него новости — Жаворонкова побывала здесь!

— Расскажите о их встрече, — хмурясь, сказал Бахтиаров.

Видя ее замешательство, прибавил тихо:

— Поймите, мне это очень важно знать… Извините! Я не представился вам.

Он показал Нине Ивановне свое служебное удостоверение. Она внимательно посмотрела документ и спросила:

— Вы действительно близкий семьи Касимовой или это было сказано… просто так?

— Действительно. Я вам скажу больше: дочь Касимовой до недавнего времени была моей невестой, — признался Бахтиаров, чувствуя расположение к старшей сестре санатория.

— Вот как! Что же вас еще интересует?

— Простите, я сказал: их встреча. Конечно, если знаете…

— Очень немного, почти ничего, — быстро ответила Нина Ивановна. — Когда утром дочь приехала на городском такси, Касимова была поблизости от ворот. Я застала момент их встречи. Приезд дочери для Касимовой был приятной неожиданностью. Что-нибудь около часа они провели вместе, о чем-то разговаривая на скамейке у клумбы с желтыми георгинами. В палату дочь не ходила. Потом Касимова проводила машину до ворот санатория и долго стояла, помахивая вслед шарфом. После Касимова мне говорила: дочь приезжала в Н-ск по каким-то неотложным делам… Вот и все.

Бахтиаров зажег карманный фонарик и достал из бумажника фотокарточку Жаворонковой.

— Она?

Нина Ивановна склонилась над снимком и, не задумываясь, ответила:

— Да, это она…

Погасив фонарик и спрятав фотокарточку, Бахтиаров тихо сказал:

— Она приемная дочь Ольги Федосеевны. Но это не имеет значения. Они — как кровные родные!

— Я знаю, правда, без подробностей…

— Вы не обратили внимания на душевное состояние дочери?

— Она мне показалась спокойной…

Бахтиаров молчал. Нина Ивановна спросила:

— Как вы будете выбираться отсюда? Автобус придет только в одиннадцать утра…

Бахтиаров пожал плечами.

— Ночью у меня дежурство. Можете воспользоваться моей комнатой, — предложила она.

— А это удобно?

— Конечно.

Бахтиаров проснулся в шестом часу утра. Комната, в которой он лежал на диване под накрахмаленной, пахнувшей какими-то приятными духами простыней, была чистой и уютной. Через тюлевую занавеску проникали солнечные лучи, и белая стена в углу и белый абажур лампы на маленьком письменном столе казались розовыми и узорчатыми. У противоположной стены, закрытой большим ковром бордового цвета, стояла кровать, покрытая желтым покрывалом. В центре ковра, в овальной бронзовой раме, висел портрет улыбающегося мальчика трех или четырех лет, очень похожего на Нину Ивановну.

«Ее сын», — решил Бахтиаров.

Едва он успел умыться, накинуть на себя пиджак, как в дверь комнаты раздался осторожный стук.

Вошла Нина Ивановна.

— Вы рано поднялись. Как спалось? — спросила она.

— Чудесно!

Вчерашней бледности на лице Нины Ивановны уже не было. Легкий приятный загар, покрывавший ее лицо и шею, гармонировал с естественной яркостью губ. Только карие глаза смотрели с заметной тревогой.

— Как прошло ваше дежурство? — спросил Бахтиаров.

— Оно еще не кончилось, — ответила Нина Ивановна, — но в этом отношении все хорошо. Я по другому вопросу. Вскрылось такое, что я поспешила к вам, Вадим Николаевич.

— Что случилось?

Нина Ивановна, не ответив, вышла за дверь и тут же возвратилась со знакомой уже Бахтиарову черноволосой девушкой. Теперь девушка казалась испуганной еще больше.

— Это санитарка Катя Репина из того корпуса, в котором жила Касимова, — сказала Нина Ивановна, подталкивая вперед смущающуюся девушку. — Ночью она мне рассказала… Говори, Катя.

Катя подняла заплаканные глаза, внимательно, сквозь слезы посмотрела на Бахтиарова, вздохнула и тихим голосом проговорила:

— Самое досадное, что я поступила как круглая дурочка.

Катя помедлила еще немного и заговорила негромко:

— Вчера, в третьем часу дня, когда все отдыхающие были на прогулке, я обходила палаты. В восьмой палате застала постороннего мужчину. Он стоял на коленях возле койки Касимовой и рылся в чемодане. Я испугалась, но все же спросила, что ему нужно. Поднявшись, этот человек засмеялся и шагнул ко мне. Я хотела бежать вон, а ноги не слушались. Тут он оттеснил меня от двери и, сказав, что прислан министерством проверять условия жизни в санатории, сфотографировал похожим на зажигалку аппаратом. Объяснил, что моя фотокарточка будет показана министру. Когда я осталась одна в палате, то закрыла чемодан и задвинула его под койку. Только тут бросилась из палаты, чувствуя неладное. Мужчины нигде не было. Добежав до шестого корпуса, свернула к клубу и увидела его рядом с Касимовой. Они шли в парк через мостик над ручьем. Я сразу успокоилась и вернулась… А узнала о смерти Касимовой, места себе не находила…

— Может быть, мужчина был с какой-нибудь другой женщиной, а вы ее приняли за Касимову? — спросил Бахтиаров.

— Это была Касимова, — уверенно ответила Катя. — На ее плечи был накинут ярко-зеленый газовый шарф, а такого ни у одной женщины в санатории нет. Она говорила, что шарф этот привезла с фестиваля из Москвы ее дочь…

— Когда ее нашли мертвой, — вставила Нина Ивановна, — зеленый шарф был на ней.

Бахтиаров кивнул. Он знал об этом подарке Жаворонковой.

— А вы уверены, Катя, что с Касимовой к парку шел именно тот, которого вы застали в палате?

— Уверена, — коротко ответила Катя.

— Обрисуйте его внешность, как одет?

Катя некоторое время смотрела на окно, губы ее при этом шевелились, будто она произносила одной ей слышные слова. Потом, прямо взглянув на Бахтиарова, ответила:

— Высокого роста, широкоплечий, но сдавленный в груди. Голова маленькая. Вот как шишечка на кофейнике, — кивнула Катя на белую тумбочку с посудой, стоявшую возле окна.

Бахтиаров взглянул на никелированный кофейник и снова перевел взгляд на девушку. А она, довольная сравнением, слегка улыбнулась и продолжала:

— Верно говорю: похожа. Вот какое у него лицо, сказать не могу. Одет в серый костюм, на ногах белые туфли на толстой подошве, а на голове белая шляпа с узенькой черной ленточкой… Вот какой у него галстук… Да, галстука не было! Воротник голубой рубашки расстегнут, и на груди я заметила густые колечки волос.

Бахтиаров задумался. В глазах Кати показались слезы.

— Ну почему я его не задержала… Почему? — всхлипывая, проговорила она.

Бахтиаров ласково сказал:

— Вряд ли бы вам, Катя, удалось задержать… А вы не ошиблись, когда сказали, что он вас сфотографировал?

— Нет. Он же говорил про фотокарточку, которую покажет министру.

Бахтиаров переглянулся с Ниной Ивановной. Старшая сестра серьезно сказала:.

— Катя не фантазерка.

— Катя, а почему вчера следователю из милиции вы ничего не рассказали? — спросил Бахтиаров.

— Сама не знаю. Просто не знаю.

— Вот что, Катя, — проговорил Бахтиаров. — Вы можете идти, но никому здесь об этом случае не рассказывайте. Ясно? Другое дело, если вас вызовут в город, например, в милицию, но в санатории никому. Договорились?

— Я понимаю, — вздохнув, сказала Катя и торопливо выбежала из комнаты.

— Вот, Нина Ивановна, как все оборачивается…

— Вы видите в этом прямое отношение к смерти Касимовой?

— Несомненно.

— В чем же дело?

— Сам бы хотел знать. Посмотрим, что покажет вскрытие. Мне надо посмотреть то место, где она умерла. Вы проводите меня?..

В парке в этот ранний час было пусто. Вот и аллея. Высокие березы образовали длинный коридор, наполненный зеленоватым сиянием и щебетанием птиц. Нина Ивановна шла рядом с Бахтиаровым, заложив руки в карманы халата, и слегка поеживалась от утренней свежести.

— Здесь, — остановилась она, указывая на примятую траву между двух старых берез. — Она лежала на спине, ногами к дорожке.

Бахтиаров осмотрелся. Нина Ивановна, прислонившись к стволу березы, молча наблюдала за ним. К людям его профессии она всегда испытывала живейший интерес, но сталкиваться сними близко в жизни ей никогда еще не приходилось. Ее представление о контрразведчиках было составлено исключительно по книгам и кинофильмам. Часы, истекшие после смерти Касимовой, дали ей столько впечатлений, что она чувствовала себя участницей какой-то пока еще неясной, непонятной истории.

— Интересно выяснить, видел ли еще кто-нибудь из отдыхающих этого мужчину? — спросил Бахтиаров, закончив осмотр местности.

— Я могу поговорить…

— Нет, нет, пока ничего не надо…

Постояв еще немного в глубоком раздумье, Бахтиаров предложил возвратиться в санаторий. Обратно шли медленно и молча.

— Нина Ивановна, если вас не затруднит, то помогите мне разобраться еще в нескольких вопросах, — попросил Бахтиаров.

— С удовольствием, — ответила Нина Ивановна. — Какие у вас вопросы?

Не было еще и шести утра, когда в конторе красильной мастерской районного городка Кулинска зазвенел телефон.

Заведующий мастерской Гермоген Петрович Шкуреин, низкорослый черноволосый мужчина с клинообразным морщинистым лицом, в перепачканной красками серенькой курточке, выскочил из сушильного помещения и рывком схватил трубку телефона. Выплюнув на пол недожеванный леденец, он зычно и озлобленно заорал:

— Кого надо в такую рань?!

Но трубка телефона безмолвствовала. Он повторил вопрос, еще несколько секунд прислушивался, затаив дыхание. В его бледно-голубых, полинявших глазах появилось тревожное выражение. Морщины на низком лбу обозначились резче. Телефонные звонки, приносящие непонятное молчание, начались накануне, часов с семи вечера. Наконец, выдохнув воздух, Шкуреин крикнул в трубку:

— Ладно! Играйте, черти!

Бросив трубку на рычаг аппарата, Шкуреин достал из кармана курточки круглую жестяную коробку, открыл крышку и высыпал на ладонь несколько разноцветных леденцов. Раздавив леденцы на крепких зубах, Шкуреин зло взглянул на телефон и, пошевелив губами, направился в сушильное помещение.

В таинственных телефонных звонках Шкуреин чувствовал недоброе. Звонки принесли ему бессонную ночь. Вот почему и ранний утренний звонок застал его уже на ногах. Беспокойство Шкуреина, родившегося, как значилось в документах, в тысяча девятьсот седьмом году, имело причины. Родился он действительно пятьдесят лет назад, но только не Гермогеном Петровичем Шкуреиным, а Николаем Сергеевичем Иголушкиным. В Шкуреина он превратился значительно позже.

До войны Иголушкин работал в системе промкооперации в районном центре Хлопино. Несмотря на свою неказистую внешность, Иголушкин любил погулять, проявить удаль, поухаживать за женщинами. Это, и в какой-то степени работа, составляло его жизнь. Каких-либо твердых политических взглядов Иголушкин не имел, но смутные симпатии его все же были на стороне той размашистой и разгульной жизни, которую, как ему говорила старуха-тетка, до революции вел его отец — торговец мануфактурой Иголушкин. Когда фашисты заняли Хлопино и Иголушкин оказался, на оккупированной территории, он сначала вступил в подпольную организацию народных мстителей. Но немного погодя стал уклоняться от выполнения заданий, а потом просто изменил, приняв активное участие в ликвидации подпольной организации народных мстителей в Хлопино, проведенной гестапо. Впоследствии фашисты переправили его в свой тыл, в одну из школ разведки. В конце войны во французской оккупационной зоне Германии. Иголушкин был завербован еще раз. В пятьдесят втором году самолетом с документами на имя Гермогена Петровича Шкуреина он был переброшен в Советский Союз. В течение года Шкуреин выполнял задания, зарекомендовав себя способным агентом. Потом невидимая ниточка, связывавшая его с Западом, оборвалась. Решив, что это и неплохо, Шкуреин четыре года назад перекочевал с Дальнего Востока в среднюю полосу Союза, решив окончательно «затеряться».

В Кулинске он не захотел работать в большом коллективе, а удовлетворился должностью заведующего красильной мастерской. Шкуреин энергично взялся за дело, и красильня показала себя рентабельным предприятием. Здесь работали восемь рабочих, шофер и счетовод. Услугами красильни пользовались не только жители Кулинска, но и соседних районов. Иногда Шкуреин сам садился за руль машины, колесил по деревням и селам, приводя в кузове полуторатонки вороха заказов.

Жил Шкуреин одиноко, без приятелей, одевался неряшливо. Занимал он при мастерской небольшую комнату, которая была под стать своему хозяину — столь же неопрятна. С работающими в мастерской Шкуреин ладил и, казалось, вполне был удовлетворен таким образом жизни. Главное для него было — дожить до конца дней без расплаты за совершенные преступления.

В последнее время относительное спокойствие, обретенное Шкуреиным в Кулинске, было поколеблено. Ночами он подолгу не мог заснуть, беспокойно ворочался на своем ложе, а заснув, вскрикивал и стонал. У него постоянно было такое ощущение, будто он ходит по полу с расшатанными и противно скрипящими половицами. Началось с того, как он прочитал в газете о задержании в Москве скрывавшегося в течение пятнадцати лет палача людиновских комсомольцев Иванова. Страх закрался и не покидал. Хлопино было далеко от Кулинска, но ради безопасности Шкуреин перестал сам ездить по району для сбора заказов, перепоручив это подчиненным. Только по крайней необходимости он стал появляться на улицах Кулинска и даже ограничил личный прием заказов в самой мастерской, поставив на это дело одну из молодых работниц…

Послонявшись по душной сушильной камере, Шкуреин вышел в контору и сел за стол счетовода, покрытый желтым листом бумаги. Большая часть листа была разрисована какими-то рожицами. «Надо будет указать счетоводу на недопустимость таких развлечений в рабочее время», — подумал Шкуреин. Но сам машинально взял перо и стал к одной из рожиц подрисовывать туловище с ногами и руками.

Он так увлекся, что не слышал, как вошел мужчина высокого роста, в белой шляпе и светлом плаще, накинутом на плечи поверх серого костюма. Осторожно закрыв дверь, вошедший оглянулся, прислушался и выжидательно привалился к стене. В такой позе он постоял еще минуту, рассматривая багровый затылок Шкуреина, и затем громко кашлянул.

Шкуреин стремительно обернулся. От толчка наполненная до краев чернильница опрокинулась на пол.

— Вы… Вы… — разглядев незнакомца, пролепетал наконец Шкуреин едва слышным, чужим голосом, и перо выпало из его задрожавшей руки.

Гость шагнул к Шкуреину, продолжая смотреть на него.

— Вы, вы, — со свистом прошептал Шкуреин и попятился, растаптывая чернильную лужу.

Насмешливо посмотрев на фиолетовые следы, бросив на стол шляпу, мужчина властно сказал:

— Садитесь!

Шкуреин опустился на скамейку, широко расставив ноги, но никак не мог успокоить подпрыгивающие колени.

— Не дрожите! Смотреть противно.

Шкуреин поджал ноги. Ему еще был памятен гнев этого человека, вспыхивавший по малейшему поводу. Но сейчас гость был спокоен. Глянув на свои золотые часы-браслет, он только сказал:

— Итак, Сластена, мы встретились. Думали навечно спрятаться в этой дыре? Не вышло! Мы давно знали, куда вы перебрались…

Длинная рука с цепкими пальцами опустилась на плечо Шкуреина. Он побледнел еще больше. Из всех, под руководством которых Шкуреину приходилось быть, этот долговязый был самым неумолимым. Но как-то надо было выкручиваться, и Шкуреин пробормотал чуть слышно:

— Вы сами не пришли в назначенный срок. А оставаться там было уже опасно.

— Не придумывайте, — снимая с плеча Шкуреина руку, спокойно ответил гость. — Никто вас не гнал, положение было надежным и прочным.

— Что мне оставалось делать, если вы порвали концы, — упорно продолжал изворачиваться Шкуреин.

Гость снова глянул на часы и сказал:

— Не будем спорить. Я постарался составить о вас для шефа хорошее мнение. Цените это! Но, чтобы впредь вам не приходила в голову мысль валять дурака, я вас проучу особо. Сейчас заправляйте машину и через тридцать минут будьте на шоссе у Черного обрыва. Повезете меня и одну женщину.

Шкуреин понял: старое вернулось. Он попытался было отказаться, пролепетал:

— Сегодня не могу. Дела…

Гость удивленно посмотрел на Шкуреина, в глазах его блеснули злые огоньки.

— Не может быть иных дел, кроме наших. Иначе вам не поздоровится. Найдите предлог и освободитесь от работы здесь недели на две, а двадцать третьего, в десять вечера, будьте у билетных касс на вокзале в областном центре. Там вас встретит дама, с которой вы вчера вели разговор о заказе для детского дома. Помните?

Шкуреин вытаращил глаза. Вчера действительно в мастерской была женщина, назвавшаяся директором детского дома из соседнего района. Она договаривалась о покраске одежды воспитанников, интересовалась организацией работы мастерской и ее устройством. Как женщина, она произвела на Шкуреина сильное впечатление. Чтобы познакомиться с ней поближе, он решил лично поехать в детский дом за получением заказа.

— Она не директор детского дома? — с некоторым недоверием спросил Шкуреин.

Гость усмехнулся, прошелся по конторе и ответил:

— Не будьте наивным!

— Понимаю, — насильно улыбнулся Шкуреин. — Возможно, и проверочные телефонные звонки вы подавали?

— Вы догадливы, а поэтому заслуживаете лакомство, — с этими словами гость опустил руку в карман плаща и подал Шкуреину небольшой сверток в бумаге. — Недаром же вам дали в школе разведки кличку «Сластена».

Распрощавшись с Ниной Ивановной, Бахтиаров на автобусе уехал из санатория. Из Н-ска он по телефону доложил обо всем Ивичеву. Тот, выслушав соображения Бахтиарова, разрешил ему задержаться в Н-ске.

В заключении судебно-медицинской экспертизы о смерти Касимовой говорилось, что «смерть последовала от кровоизлияния в мозг». Осмотр вещей умершей тоже не дал каких-либо улик. Заслуживало внимания только одно обстоятельство: исчезла фотокарточка Жаворонковой, которая хранилась в чемодане. Очевидно, фотокарточку взял неизвестный, так как Жаворонкова в палату Касимовой не ходила да и сама Касимова от гостьи не отлучалась ни на минуту. Но для чего неизвестному потребовалась фотокарточка Жаворонковой?

Следующие три дня были для Бахтиарова полны кропотливой работы. Поиски Жаворонковой в Н-ске дали очень мало. Он только узнал, что в камеру хранения багажа при вокзале она сдавала на несколько часов свой чемодан и саквояж. Отыскался шофер такси, возивший Жаворонкову в санаторий. По словам шофера, после возвращения в город пассажирка вышла из машины у цирка. Вещей, кроме дамской сумочки, при ней не было. И это — все.

Более существенным были результаты поисков мужчины в сером костюме и белой шляпе. С помощью сотрудников автоинспекции установили, что шофер колхоза «Завет» Корцевского района в день смерти Касимовой, около шестнадцати часов, у деревни Горенки, что расположена в трех километрах от санатория, посадил в кузов своей машины мужчину в сером костюме, белых полуботинках и белой шляпе. Не доезжая одного километра до Н-ска, пассажир оставил машину, сказав, что живет в пригороде.

Через сотрудников железнодорожной милиции было выяснено, что в тот же вечер, около девятнадцати часов, мужчина высокого роста с внешностью, описанной колхозным шофером и санитаркой Катей, в кассе вокзала города Н-ска купил два билета на скорый поезд. Перед приходом поезда мужчина появился на вокзале в сопровождении модно одетой полной дамы с небольшим чемоданом в руке. Оба они сели в мягкий вагон.

Проводница спального вагона сообщила, что мужчина и женщина сошли с поезда на станции Соколики. Мужчина, уходя из вагона, сказал, что в связи с внезапной болезнью его жены поездку продолжать они не могут и несколько дней проведут в Кулинске у своих родственников.

В тот день, когда Бахтиаров собирался возвращаться домой, из санатория позвонила по телефону Нина Ивановна. Она попросила его обязательно приехать. Под вечер, закончив дела, Бахтиаров на такси отправился в санаторий.

Дорогой разговорился с шофером. Тот оказался родом из деревни, расположенной рядом с санаторием, многих служащих знал, в том числе и Нину Ивановну. Шофер рассказал, что в прошлом году летом муж Нины Ивановны, работавший техником в лесхозе, вместе с четырехлетним сыном в выходной день отправился покатиться на велосипеде. В двух километрах от санатория велосипед сбила автомашина. Оба погибли.

— Она твердая женщина. Не пала духом, — говорил шофер. — Авторитетом большим пользуется. Она в санатории партийный секретарь…

— Как вы осунулись, Вадим Николаевич! — невольна вырвалось у Нины Ивановны, когда Бахтиаров переступил порог ее комнаты.

— Здравствуйте, Нина Ивановна, — бодро сказал Бахтиаров. — Что случилось?

Нина Ивановна молча подала ему продолговатую металлическую коробку. На крышке ее была изображена белая птица с большой конфетой в длинном клюве. Под рисунком стояла подпись по-английски: «Аист».

— Не понимаю, — проговорил Бахтиаров, открывая крышку коробки, до краев наполненной конфетами в обертках с картинкой, изображенной на крышке. — Где вы нашли эту коробку?

— Я ее нашла в траве около тропинки, по которой шли Касимова и тот мужчина, — робко пояснила Нина Ивановна. — Сразу же после вашего отъезда я прошла там еще раз.

Нина Ивановна покраснела, смутившись.

— Извините, Вадим Николаевич, но я проверила… В нашем магазине таких конфет не продавалось. Да что в нашем. В санатории отдыхает директор центрального гастрономического магазина из области, и у него спрашивала… Таких не было в продаже. Подумала, возможно, кто-нибудь из отдыхающих привез конфеты с Московского фестиваля, но в санатории нет ни одного, побывавшего на фестивале. Иностранцы к нам не приезжали. Правда, в мае месяце проездом была группа туристов из Румынии, но коробку давно бы нашли… Мне кажется, ее потерял тот, который был в палате Касимовой…

Последние слова Нина Ивановна произнесла очень тихо: она стыдилась своего предположения. Взглянув на задумавшегося Бахтиарова, с горечью подумала: «Вот еще нашлась расследовательница! Такие горе-помощники могут только все портить. Зачем я сунулась не в свое дело?» Ей вдруг вспомнился случай из жизни, когда простая женщина помогла следователю. Это несколько подняло ее дух.

— Возможно, Нина Ивановна, вы и правы, — сказал Бахтиаров, подкидывая на руке коробку. — Пожалуй, это так и есть! Коробка совсем свеженькая, будто с магазинной полки…

Нина Ивановна с благодарностью посмотрела на Бахтиарова. Помолчав немного, она, волнуясь, спросила:

— Что показало вскрытие?

— Как говорят, умерла собственной смертью, — ответил Бахтиаров. — Но пока это еще ничего не значит…

— Как понимать?

— Ольга Федосеевна была в таком возрасте и состоянии здоровья, — мягко сказал Бахтиаров, — когда достаточно из ряда вон выходящего душевного потрясения, чтобы так называемая «собственная смерть» приблизилась…

— Вы считаете, что встреча с мужчиной в парке?..

— Да, — твердо проговорил Бахтиаров и продолжал: — А пока позвольте вам сказать: вы молодец! Относительно этой, — он подкинул еще раз коробку на ладони и затем опустил в карман пиджака, — вы аккуратно проверяли? Ни у кого не вызвали излишних подозрений и любопытства?

— Я не торопилась, Вадим Николаевич, — ответила Нина Ивановна, — и потом… потом я никому не показала найденную коробку, а только директору гастронома обертку с одной конфеты…

— Очень хорошо! Еще раз спасибо.

Смущенная похвалой, Нина Ивановна отвернулась. Бахтиаров тоже повернулся, и взгляд его встретился с портретом улыбающегося со стены мальчика. Ему сразу припомнился рассказ шофера. Проникнутый дружеским расположением к Нине Ивановне, Бахтиаров тихо сказал:

— Я вас совсем недавно знаю, но у меня такое ощущение, будто мы давно с вами рука об руку на трудной работе…

Нина Ивановна резко повернулась и взглянула на него своим прямым, ясным взглядом:

— Спасибо за доброе слово!

Прошли пятые сутки после бегства Жаворонковой. Поиски не дали результатов. В Кулинск приехал лейтенант Томов. Из бесед с сотрудниками железнодорожной милиции он пришел к выводу, что неизвестные мужчина и женщина, сошедшие с поезда семнадцатого числа, если не осели в Кулинске, то покинули город на автобусе или же на попутной машине. На вокзале их не видели больше.

Бахтиаров вернулся в свой город. Дома его ждало несколько писем. Вспыхнула надежда: нет ли от Жаворонковой, но напрасно. Бегло просмотрев письмо матери и два письма братьев, он переоделся и поспешил в управление. Мысли о случившемся не покидали ни на минуту. Ему показалось, что даже постовой сержант, которому он при входе в здание предъявил свое удостоверение, все знает и в его глазах читается упрек: «Что ж ты, дорогой товарищ, а еще капитан… Как нехорошо».

Поднимаясь по лестнице на третий этаж, Бахтиаров услышал сзади чьи-то торопливые шаги. Только почувствовав на плече тяжелую руку, он поднял голову и увидел поравнявшегося с ним майора Гаврилова. Майор был серьезен, в голубых глазах его светилось сочувствие. Этот взгляд так подействовал на Бахтиарова, что он понял: в управлении всем известно о его истории.

— Не вешайте голову, товарищ Бахтиаров, — мягко проговорил Гаврилов.

— А что, заметно? — спросил Бахтиаров, пожимая протянутую руку, и напряженно улыбнулся.

— Безусловно! По плечам заметно. Будто с тяжелым соляным кулем взбираетесь по лестнице, — ответил Гаврилов, отводя взгляд в сторону.

— Бывает! — с напускным спокойствием проговорил Бахтиаров и, кивнув, пошел к двери своего кабинета.

Томова на месте не было. Бахтиаров набрал номер телефона полковника Ивичева и доложил о своем возвращении. Ивичев предложил немедленно явиться к нему.

В большом и гулком кабинете начальника Бахтиаров почувствовал себя еще хуже. Он сдержанно поздоровался и, получив приглашение садиться, устало опустился на один из стульев, шеренгой вытянувшихся вдоль стены.

Было тихо. Только с улицы доносился обычный дневной шум. Полковник Ивичев, одетый в синий штатский костюм, сидел за большим письменным столом и с пристальным любопытством рассматривал коробок со спичками. С неменьшим интересом Бахтиаров стал изучать лицо начальника. Свежевыбритое, с блестящими, гладко причесанными волосами, плотно сжатыми губами, оно имело на себе печать некоторой официальной отчужденности и ничуть не напоминало Ивичева, каким его Бахтиаров видел последний раз в домашней обстановке. Белый воротничок рубашки и нежных сероватых тонов галстук с широкой полосой стального цвета еще больше подчеркивали строгость.

Затянувшееся молчание не предвещало ничего хорошего.

— Так вот, товарищ Бахтиаров, — Ивичев осторожно положил коробок на стол. — Пока вы были заняты, партийная организация и руководство управления сочли необходимым командировать члена партийного бюро товарища Гаврилова в Белоруссию. Словом, майор Гаврилов побывал там, где Касимова нашла девочку. Должен вам сказать, выяснились неприятные вещи… Я вам зачитаю докладную. Слушайте, — он придвинул к себе лежавшую сбоку стола папку с бумагами и открыл ее.

Бахтиаров насторожился.

— «При расследовании на месте, в деревне Глушахина Слобода, — начал Ивичев, — было выяснено, что в августе 1944 года (число никто не помнит) при взрыве в избе Григория Пантелеевича Жаворонкова погибла вся его семья. Полагают, что взорвались какие-то боеприпасы, оставленные гитлеровцами в подполье избы.

Григорий Пантелеевич Жаворонков в первый период войны партизанил, а затем, с конца 1943 года, после тяжелого ранения, находился с семьей в специальном семейном лагере при партизанском соединении и одним из первых после изгнания оккупантов вернулся в Глушахину Слободу. В этой деревне в то время проживала Касимова, приехавшая сюда из другой местности в поисках своего десятилетнего сына. Касимову узнали по фотокарточке жители деревни.

Когда произошел взрыв в избе Жаворонковых, жители Глушахиной Слободы, а их тогда вместе с Жаворонковыми было всего четыре семьи, попрятались, предполагая, что вернулись фашисты. Муж колхозницы Гулькевич, умерший вскоре после того случая, нашел недалеко от развалин избы Жаворонковых девочку лет двенадцати или тринадцати. Девочка была в бессознательном состоянии, одежда — в крови, лицо перепачкано сажей. Гулькевич сказал, что это дочь Жаворонковых — Нюра. Остальные жители боялись подойти к месту взрыва и поверили сказанному Гулькевичем. Касимова, оказавшаяся рядом с Гулькевичем, схватила девочку и унесла к себе, в одну из пустовавших изб. Она никого не подпускала к девочке, заявляя, что нашла ее вместо сына и никому не отдаст. С ней никто и не собирался спорить. Люди были довольны, что сирота попала в заботливые руки. На другой день к вечеру Касимова вместе с девочкой ушла из Глушахиной Слободы. Гулькевич, работавший до войны в сельском Совете, выдал Касимовой справку о том, что Анна Жаворонкова круглая сирота, родители ее погибли.

Через месяц в Глушахину Слободу вернулись оставшиеся в живых поселяне. Вернулась и Нюра Жаворонкова. Оказалось, что задолго до возвращения родителей в свою деревню она заболела, отстала от них и жила в Орше в семье одного железнодорожника.

В настоящее время Анна Григорьевна, теперь ее фамилия Силачева, работает бригадиром колхоза «Луч победы», живет в заново отстроенной Глушахиной Слободе, у нее двое детей. Силачева обеспокоена тем, что где-то живет человек, носящий ее имя, но со своей стороны никаких заявлений в советские органы не делала.

В июле месяце прошлого года в Глушахину Слободу приезжала писательница Елена Строева. Она знакомилась с жизнью возрожденной Глушахиной Слободы, намереваясь написать книгу очерков. Строева беседовала с колхозниками, но больше всего и подробнее с А. Г. Силачевой. Строева даже прожила три дня в доме Силачевой, интересовалась фактом гибели ее родителей.

В соответствии с вашими указаниями я не проводил каких-либо официальных действий по опознанию личности, но «случайно» показал А. Г. Силачевой фотокарточку врача А. Г. Жаворонковой. Молодая колхозница сразу спросила меня: откуда я знаю писательницу Строеву? Из дальнейшей беседы выяснилось, что у А. Г. Силачевой о писательнице Строевой осталось самое наилучшее впечатление». — Ивичев положил на стол докладную записку. — В официальных документах ваша невеста местом своего рождения называет Глушахину Слободу, а отцом — колхозника Григория Пантелеевича Жаворонкова. Что вы на это скажете?

Бахтиаров, подавленный услышанным, медленно поднялся:

— Дайте собраться с мыслями, товарищ полковник.

Ивичев встал, закурил папиросу и подошел к открытому окну. Покуривая, он несколько раз бегло взглянул на Бахтиарова. Ему было обидно, что этот всегда уверенный в себе человек стоял сейчас в позе провинившегося мальчишки. Ивичев понимал тяжелое состояние Бахтиарова, но тем не менее все же сказал:

— Надо было как следует, дорогой товарищ, поинтересоваться своей избранницей…

Слова были произнесены по-отечески заботливо, но Бахтиаров побледнел, шагнул к полковнику и запальчиво сказал:

— Жаворонкова приехала сюда ребенком, достаточно долго прожила здесь, ее знает общественность. Она…

Тут он внезапно умолк. Остановил его не столько изумленный взгляд Ивичева, сколько глубоко осознанная в этот момент двойственность Жаворонковой. «Писательница Строева!» — с сильным раздражением подумал он. Встал в памяти ее прошлогодний отъезд в отпуск. На его вопрос, куда она поедет, она ничего определенного не ответила.

— Обдумайте все это как следует, товарищ Бахтиаров, — глухо сказал Ивичев, возвращаясь к столу. — Коммунист-чекист обязан бдительно относиться к тому, что связано с его деятельностью. Коммунист-чекист не может отрывать личную жизнь от работы. Вот почему, товарищ Бахтиаров, если, паче чаяния, окажется Жаворонкова человеком из мира, враждебного нашей стране, не только вам, но и мне придется держать ответ перед партией за допущенную беспечность и слепоту. Не поймите меня ложно. Было бы политически неправильно только на основе каких-то подозрений видеть в Жаворонковой врага, а отсюда строить все, в том числе и отношение к вам…

Бахтиаров порывисто подошел к столу.

— Вы правы, товарищ полковник, — заговорил он твердым голосом. — Безусловно, я попал в сложное положение, но, на мой взгляд, во всей этой истории главное заключается в недоразумении. Надо отыскать Жаворонкову, и тогда все станет ясным!

— Это не так просто.

— Найдем! — уверенно воскликнул Бахтиаров и с заметным волнением, склоняясь над столом, продолжал: — Поймите, если бы Жаворонкова была врагом, она не сделала бы того шага, с которого все началось. Я имею в виду записку. Будучи преступницей, она стала бы заметать следы, а не открывать их…

— Согласен с вами. Это единственное светлое пятнышко. Больше всего мне не нравится ее появление прошлый год в Глушахиной Слободе. Писательница Строева… Зачем ей потребовалась такая маскировка?

Бахтиаров снова помрачнел.

— Вчера похоронили Касимову, — помолчав, грустно сказал Ивичев.

— Представляю, — мрачно проговорил Бахтиаров. — Никого близких! У нее все родные давно умерли…

— Ошибаетесь! Коллектив фабрики проводил ее в последний путь. Десятки венков… Она девушкой пришла на эту фабрику.

Как стоял Бахтиаров, опершись руками на стол полковника, так и застыл в этой позе, устремив взгляд на чернильный прибор. В эти мгновения он думал не о том, что было неразгаданного в смерти Касимовой, а о том, что нет уже в живых этой бодрой, энергичной женщины. Встречаясь с ней, он всегда находил что-то общее со своей матерью. И та и другая любили жизнь, считали величайшим счастьем принадлежность к партии. Еще совсем недавно Касимова говорила Жаворонковой: «Ты, Аннушка, только постарайся, чтобы я могла подольше крепенькой быть, работать…»

Бахтиаров встрепенулся и с почти юношеским испугом взглянул на Ивичева. Но тот был занят своим делом: наклонившись, что-то искал в ящике письменного стола. Бахтиаров сказал:

— Товарищ полковник, может быть, вы послушаете, что мне еще удалось выяснить…

— Да, да, — сразу оставив поиски, отозвался Ивичев и, взглянув на часы, сказал: — Докладывайте. Через тридцать минут пойдем к начальнику управления.

В центральной городской поликлинике работали несколько молоденьких медицинских сестер. Особой расторопностью и предупредительностью среди них выделялась комсомолка Таня Наливина — стройная девушка с ласковыми светло-карими глазами.

Работала Таня в девятом кабинете у врача Жаворонковой. Она внимательно присматривалась к работе молодого терапевта и незаметно для себя переняла у Жаворонковой манеру заботливо разговаривать с больными и умение в беседе вызвать больного на откровенность, дать дельный совет. Жаворонковой было хорошо работать с Таней, и когда девушку хотели перевести к другому врачу, она запротестовала и добилась того, что Таня осталась при ней. Вместе с тем, уважая и ценя Таню, Жаворонкова все же не была с ней откровенна. Таня мало знала о личной жизни Жаворонковой. Только несколько раз встретив ее с Вадимом Николаевичем, она сделала вывод, что Жаворонкова неравнодушна к этому человеку. После ухода Жаворонковой в отпуск прием больных в девятом кабинете вел врач Ихтиаров, пожилой, мрачного вида длинноволосый мужчина с приплюснутым носом. Прием больных он вел сухо, Таню старался не замечать, а когда ему что-нибудь требовалось, бурчал себе под нос. Таня тосковала, считала дни, с нетерпением ожидая возвращения Жаворонковой из отпуска.

В этот вечер, закончив прием, Ихтиаров забрал свой портфель и, что-то промычав, вышел из кабинета. Таня, облегченно вздохнув, стала собирать со стола карточки больных, приходивших на прием. Сложив карточки стопкой, она села на стул, на котором обычно сидит врач. Лицо девушки было озабочено. Покусывая сочные губы, она задумчиво смотрела в окно на неподвижные листья тополя во дворе поликлиники. Потом вынула из кармана халата голубой конверт, а из него сложенный вдвое листок почтовой бумаги. Она наизусть знала содержание письма, но тем не менее снова перечитала его:

Тане Наливиной девятнадцать лет. После окончания средней школы ей не удалось поступить в медицинский институт, но она твердо решила осуществить мечту — стать врачом, и вот уже второй год работает в поликлинике. Отец Тани погиб на фронте, и она жила с матерью. Весной Таня познакомилась с демобилизованным пограничником Иваном Дубенко. Ей понравился этот крепкий, с обветренным лицом серьезный парень. Но как-то, совсем недавно, провожая Таню домой после кино, Дубенко позволил себе ее обнять и поцеловать. Таня ударила его по лицу и горько расплакалась. «Я думала, вы не такой!» — услышал Дубенко. Она перестала с ним встречаться, не отвечала, когда он вызывал ее по телефону, переходила на другую сторону улицы, если встречались. Но ей все же было жаль Дубенко. И вот письмо от него…

Открылась дверь, и вошел Бахтиаров. Таня сразу подметила перемену в нем и удивленно воскликнула:

— Что с вами?

— Здравствуйте, Таня. Что вас поразило?

— Выглядите ужасно! Вы здоровы? — спросила Таня, пряча письмо в карман халата. Не вставая с места, придвинула стул. — Садитесь.

— Не знаю, что вам и ответить, — сказал Бахтиаров, присаживаясь к столу. — Больным себя не считаю, просто устал…

Замолчали. Таня поняла, что Бахтиаров хочет о чем-то ее спросить, и терпеливо ждала, поправляя рукой выбившиеся из-под шапочки тонкие светлые волосы.

— Случайно, от Анны Григорьевны вы не получаете писем? — спросил Бахтиаров.

— Мне казалось, — мягко сказала Таня, — что Анна Григорьевна должна была поехать куда-то вместе с вами…

— Мне думается, с вами можно говорить откровенно.

— Во мне еще никогда никто не ошибался! — покраснев, ответила Таня и, откинувшись на стуле, скрестила на груди руки.

«Эту манеру она переняла от нее», — подумал Бахтиаров.

— Что вам обо мне говорила Анна Григорьевна? Кто я, где работаю?

— Вы инженер какого-то исследовательского института, засекреченного, — просто ответила Таня.

Бахтиаров невольно улыбнулся и подумал: «Действительно исследовательский институт…» Но через мгновение его лицо снова стало строгим и озабоченным.

— Так она вам сказала?

— Да. Разве это неправда? — спросила Таня.

— Я работаю в органах госбезопасности, — помолчав, ответил Бахтиаров, не спуская глаз с лица девушки.

Таня не удивилась. Она только спросила:

— Она знает?

— Да.

— Если она мне сказала иное, значит, так нужно, — заключила Таня и, посмотрев в окно, с увлечением сказала: — Ваша работа нужная. Очень! Я там с удовольствием бы поработала. Правда, мне нравится и здесь, но если бы, допустим, потребовалось, то я… — Таня покраснела под пристальным взглядом Бахтиарова и спросила:

— Почему вы так на меня смотрите? Я кажусь вам смешной?

— Нисколько! — возразил Бахтиаров. — Мне понравилось сказанное вами.

Похвала еще больше смутила ее. Она наклонила голову.

— Что же с Анной Григорьевной? — с беспокойством спросила вдруг.

— Она исчезла…

— Как! — вскочила Таня со стула.

— Не знаю. В общем, ее нет.

Немного помолчав, Таня сказала:

— Теперь мне понятно, почему ее не было на похоронах Ольги Федосеевны. Она ведь у нас в поликлинике лечилась. Я ее знала. Я многих спрашивала, но никто ничего толком не знал. Наши девочки болтали, будто Анну Григорьевну из отпуска вытребовали в какую-то важную командировку куда-то в Азию, словом, далеко…

— Никто ничего не знает… Ищут.

Таня сжала пальцами виски.

— Сколько несчастий на одну семью! Вадим Николаевич, что же это такое?

— Не знаю, Таня. Очевидно, стечение обстоятельств.

— Ну и как же теперь? — в вопросе Тани звучала неподдельная тревога.

— Понятия не имею.

— Могу я вам чем-нибудь помочь, Вадим Николаевич? — спросила Таня. — Говорите прямо. На меня можно положиться.

Она вышла из-за стола. Бахтиаров молчал. Таня встревожилась:

— Вы мне не доверяете?

— Что вы, Таня! Если бы это было так, я бы к вам не пришел. О том, что Анна Григорьевна пропала, никто не должен знать, а я вам доверил. Теперь судите сами.

— Спасибо, — тихо произнесла Таня.

— Знакомых ее знаете?

— Кроме вас, мне думается, у нее никого нет.

— Не называла ли она друзей из других городов? — спросил Бахтиаров.

— Никогда. Она ни с кем не переписывается.

— Почему вы так говорите?

— Недели полторы назад она получила письмо от одной нашей больной с курорта. Письмо пришло прямо на поликлинику, на имя Анны Григорьевны. Прочитав письмо, она сказала, что это первое письмо, полученное ею за всю жизнь. Я очень удивилась, но она мне объяснила. Вы, надеюсь, знаете, как сложилась ее жизнь?

Бахтиаров кивнул головой и, немного помолчав, спросил:

— Какое у нее было настроение в последний день работы? Это было в четверг на прошлой неделе…

Таня не задумываясь ответила:

— Пришла она утром в прекрасном настроении. Какая-то особенная была. И так она хороша, а в то утро… такой я ее еще не видела. На прием было записано только трое, вызовов на дом совсем не было. Но, отпустив больных, она стала меркнуть: будто в ней что-то погасло. Сидела на своем месте и не отрываясь смотрела в окно. Я стала говорить, что мне без нее будет трудно, надо привыкать к другому врачу, но она ничего не ответила. Потом она куда-то уходила из кабинета. Затем меня вызвали на полчаса в процедурный кабинет подменить сестру. Когда я вернулась, ее уже не было здесь, ушла совсем. Мне даже проститься с ней не пришлось. Вот и все.

— Вы, Таня, кажется, тоже ездили на фестиваль в Москву?

— Да. Облздравотдел дал автобус. Но в Москве мы почти сразу все растерялись. Хотя Анна Григорьевна остановилась вместе со мной у моего дяди, недалеко от метро «Серпуховская»…

— Не встречалась ли она с кем на фестивале?

— Вот этого я сказать не могу. Мы очень недолго были вместе. Из Москвы она уехала отдельно, поездом. Раньше нашего приехала домой…

— У меня к вам, Таня, будет просьба, — тихо начал Бахтиаров после некоторого раздумья. — Если вам что-нибудь станет известно о ней, вы обязательно скажите мне. Пусть, на первый взгляд, это будет пустяк, все равно. Я вам дам номера своих телефонов для вызова меня в любое время суток… Вас не затруднит?

— Ой, что вы! Я с радостью, лишь бы толк был!

Бахтиаров взял на столе рецептурный бланк и написал три телефонных номера.

Таня спрятала бумажку в карман халата.

— Но помните, о нашем разговоре — никому, — предупредил Бахтиаров.

Лицо Тани вспыхнуло, глаза потемнели. Она прошептала:

— Можете не предостерегать…

— Извините, Таня. Я не хотел вас обидеть.

— Ну хорошо, — улыбнулась Таня и с прежней приветливостью посмотрела на Бахтиарова.

— Прощайте пока, — все еще испытывая неловкость, проговорил Бахтиаров и направился к двери.

— Одну минуточку! — позвала Таня.

Бахтиаров вернулся от двери, Таня, понизив голос, сказала:

— В последний день работы Анны Григорьевны, после того как она уже ушла, явился сюда какой-то мужчина и спрашивал ее. Я ответила, что Анна Григорьевна уехала в отпуск, а куда, мне неизвестно. Тогда мужчина спросил, не в тот ли санаторий она отправилась, где отдыхает ее мать. Это удивило меня, но я опять сказала, что мне ничего неизвестно. Так он и ушел. Ни до этого, ни после мужчину я в поликлинике не видела…

— Вы запомнили его?

— Конечно!

— Расскажите, какой он?

Таня задумалась и наклонила голову. На лбу у нее между бровей появилась маленькая складочка, сделавшая ее юное лицо серьезным. Лучи солнца золотили ее светлые волосы.

— Трудно?

— Нет, отчего же! — она посмотрела на Бахтиарова. — Просто хочу точнее припомнить, чтобы вы сразу его себе представили. Широкий в плечах, высокий, в легком черном костюме, но шея у него жилистая, как бы ссохшаяся, удивительно маленькая для его роста голова. Лицо у него неприятное, похожее на маску. Особенно отталкивает выражение глаз. Какими-то угольно-черными они мне показались. Шляпу серую со шнурком он держал в согнутой руке…

Бахтиаров стоял перед Таней. Его словно обдало нестерпимым жаром. «Маленькая голова» — это так похоже на рассказанное Катей в санатории. Бахтиаров еще долго беседовал с Таней и пришел к твердому убеждению, что в санатории и в поликлинике был один и тот же человек. Это уже многое значило.

— Если он придет еще раз? — нарушила его размышления Таня.

— Что? Сюда? Вряд ли! Но если это случится, то вам, Таня, обязательно необходимо хотя бы что-нибудь узнать о нем. Но все надо сделать очень осторожно, очень! Например…

…Через несколько минут Бахтиаров распрощался с Таней.

На третий день после смерти Касимовой в санаторий «Отрада» прибыла Ольга Викентьевна Гулянская, изрядно поблекшая дама. Предъявляя путевку, она назвалась бывшей певицей, потерявшей голос, и попросила дать ей возможность пожить в третьем корпусе, о котором так восторженно отзывалась ее приятельница, отдыхавшая в «Отраде» весной. Свободное место в третьем корпусе было, и желание Гулянской исполнили.

Санитарка третьего корпуса Катя Репина за весь год своей работы в санатории никогда не встречала со стороны отдыхающих такого внимания, какое ей оказала новая больная из пятой палаты. Началось с того, что в первый же день эта женщина, разбирая свои вещи, заставила Катю принять подарок: красивый крепдешиновый шарфик и коробку духов «Пиковая дама». Но не только это. При всяком удобном случае Ольга Викентьевна старалась вступить с Катей в разговоры, словоохотливо рассказывала о своей жизни и болезни, помешавшей ей стать популярной певицей. Катя, выросшая сиротой и не избалованная ласковым отношением, оценила внимание и старалась помочь чем только могла этой женщине, постоянно жалующейся на недомогание.

На четвертый день, после завтрака, Гулянская, закутанная в пуховый платок, одиноко сидела в шезлонге на веранде. При взгляде на нее можно было подумать, что она спит.

«Так искать тепла да еще на солнцепеке…» — жалостливо подумала Катя. Девушка хотела неслышно уйти, но Гулянская окликнула ее.

— Я слушаю вас, Ольга Викентьевна.

— Посиди со мной, девочка. Мне очень грустно одной.

Кате было некогда, но она все же покорно опустилась на маленькую скамеечку у ног Гулянской.

Прошло минуты две. Гулянская сидела с закрытыми глазами. Катя не выдержала и с дружелюбной заботливостью спросила:

— Вам позвать врача?

— Ради бога, не надо, — расслабленным голосом ответила Гулянская. — Я знаю свою болезнь. Врачи мне не помогут, милая девочка. Грустно, очень грустно сознавать, что дни сочтены. Но ничего не поделаешь… Такова моя участь!

— Вам, Ольга Викентьевна, надо было поехать в специальный санаторий, а не к нам… Полечить горло…

Гулянская безнадежно махнула рукой и открыла глаза. Были они у нее светло-голубые, с синеватыми крапинками. Искусственно утолщенные ресницы делали ее взгляд глубоким.

— Поговорим, Катенька, о другом. Надоели бесконечные разговоры о болезни… Тебе нравится здесь работать?

Что и говорить: Кате не по душе ее работа. Хочется выучиться на медицинскую сестру. В этом и призналась девушка Гулянской.

— Конечно, как-то приходится приспосабливаться к жизни, — вздохнув, заговорила Гулянская. — Но ты не унывай, девочка. Ты еще молода, у тебя все впереди. Только где бы ты ни работала, будь осторожна с людьми, подвести могут…

— А как угадаешь, Ольга Викентьевна, собираются тебя подвести или нет? — чистосердечно спросила Катя.

— Узнать трудно, девочка, — ответила Гулянская, пристально смотря на Катю. — Как отдыхающие к тебе относятся?

— Не все так добры, как вы, но ничего плохого сказать не могу.

— А не случалось ли тебе напрасной обиды переживать? Пропадет вещь у больного, а поклеп на санитарку…

— Ну что вы! — покраснела Катя и наклонила голову. — У нас таких случаев не бывало. Народ приличный приезжает…

— Посторонний забредет в палату, украдет что-нибудь, а подозревать станут обслуживающий персонал. Разве так не может быть? Кругом лес, жутко здесь, — продолжала Гулянская.

Катя сидела, перебирая пальцами полу халата. Подняв глаза, она увидела устремленный на нее острый взгляд Гулянской. В этом взгляде не было ничего болезненного. Катю смутила такая резкая перемена. Она проговорила:

— Не знаю такого примера. Возможно, в других санаториях и было, а у нас не случалось.

— Может так быть! — снова закрыв глаза и откинув голову, утвердительно протянула Гулянская.

Катя бросила на нее удивленный взгляд. Хотя Гулянская и опустила веки, но наблюдала за ней. Катя отвернулась.

Тут она задумалась. Почему эта женщина оказывает ей столько внимания? Случалось, иногда какая-нибудь отъезжающая после лечения что-нибудь оставит на память, а тут…

И девушку, все еще находившуюся под впечатлением смерти Касимовой, разговора с работником КГБ, вдруг охватил страх. Но, поборов минутную слабость, Катя притронулась к руке Гулянской и сказала таинственным шепотом:

— Извините, Ольга Викентьевна, вспомнила! Был у меня один случай, только о нем никто не знает, совсем никто… Я вам первой расскажу. Вы меня только не выдадите? Хорошо?

Гулянская всем корпусом подалась к девушке, широко открыв глаза. Такой энергичный порыв больной еще больше уверил Катю в ее предположении. Но Гулянская уже сразу сникла, съежилась и вяло спросила:

— Что-то интересное?

Катя внутренне вся напряглась: слишком непривычна роль, которую она на себя в эти минуты приняла.

— Было интересно? — повторила Гулянская, пристально глядя на девушку.

— А вот слушайте, — вздохнула Катя. — Неделю назад, днем, я вошла в восьмую палату и застала дядьку… Он рылся в чемодане одной отдыхающей. Обомлела я, но спросила, что ему надо. Он что-то сказал, но я с перепугу ничего не разобрала. Потом он чиркнул мне в лицо какой-то зажигалкой и ушел. Что он утащил из чемодана — не знаю. Да так никто ничего и не узнал, Я никому не сказала, что в палате был вор, а хозяйка чемодана в тот час умерла на прогулке в парке… Так и остался этот случай на моей несчастной совести… Может быть, и надо было сказать про вора…

— Конечно! Ты же, Катя, советский человек…

— Может быть, не поздно и теперь? — вытаращила Катя глаза.

— Теперь? — внимательно посмотрев на Катю, переспросила Гулянская и, помолчав, добавила: — Кому теперь это нужно. Время упущено. Только дурой назовут да еще выговор дадут…

— Я тоже так думаю. Только вы, пожалуйста, никому не говорите. Хорошо?

— На меня можешь надеяться, — ответила Гулянская.

— Страшно мне тогда было, — повела Катя плечами.

— Неужели никто, девочка, кроме тебя, этого вора так и не видел? — вкрадчиво спросила Гулянская.

— А кому же видеть-то, Ольга Викентьевна? Час был такой, что в палатах ни души. Я вот только и подвернулась.

— Да, — помотав головой, начала Гулянская. — Много у нас говорят о бдительности, учат народ, а сколько еще ротозейства кругом. А кому-то это и на руку…

— Так вы про меня не скажете? — спросила Катя.

— Не бойся! Зачем мне это нужно?

Гулянская закрыла глаза. Посидев немного с непроницаемым лицом, посмотрела на Катю, поморщилась и сказала:

— Ужасная слабость. Отведи меня, девочка, в палату. Твой рассказ даже напугал меня. Теперь я буду бояться уходить из палаты…

Проводив Гулянскую, Катя бросилась искать Нину Ивановну. Нашла она ее в комнате партийного бюро. Улусова внимательно выслушала Катю и задумалась.

— Вот поверьте, Нина Ивановна, мне кажется, что эта крашеная тетка выясняла тут у нас, что про вора думают! Конечно, если посмотреть на это иначе, то просто нервы у меня не в порядке, — внезапно переменив тон, тихо закончила Катя.

Нина Ивановна, не на шутку взволнованная рассказом Кати, подняла протестующе руку и сказала:

— Подожди… Получается, что тот человек фотографировал для того, чтобы по карточке его сообщнице тебя нашла.

— Какая вы умная! — облегченно воскликнула Катя, почувствовав поддержку в этих словах.

— Причем здесь я? Вот ты настоящая умница — разгадала!

— И ничего у нее не болит! — уже совсем смело заявила Катя. — Просто она притворяется.

Нина Ивановна и Катя решили понаблюдать за Гулянской. Но на другое утро, заглянув в пятую палату, Катя застала Гулянскую над раскрытым чемоданом.

— Что это вы? — спросила Катя, почувствовав недоброе.

— Хорошие вы, Катюшенька, люди, но я все же решила уехать. Всегда, как только почувствую себя сносно, посылаю к чертям всякое лечение. Такой у меня характер!

— А как же путевка? Еще столько дней… Неужели не жалко денег?

— Пустое! Разве в деньгах счастье, девочка!

Катя постояла немного, наблюдая за сборами Гулянской, и молча вышла из палаты. Через три минуты она вернулась и положила на кровать перед Гулянской ее подарок — духи и шарфик.

— Мне неудобно принимать это от вас.

— Что ты, Катя! — Гулянская подозрительно посмотрела на девушку. — Ты боишься, начальство узнает? Напрасно! На меня можешь положиться.

— Мне не надо вашего, — настойчиво проговорила Катя.

— Ты меня обижаешь, — все еще испытующе глядя на Катю, сказала Гулянская. — Я так хорошо к тебе относилась. Ты же не настолько обеспечена, чтобы приобретать такие вещи…

— Не беспокойтесь. С меня хватит, — ответила Катя. — Вот если бы вы до срока путевки дожили, тогда другое дело…

— Глупенькая! Я тебя поняла: ты считаешь, что не заслужила. Так поверь, я не могу дольше оставаться, не могу! Со мной может быть хуже. Ты же сама говорила, что мне надо в специальный санаторий… Бери, пожалуйста! То, что ты для меня сделала за эти дни, заслуживает несравненно большей награды. Бери!

Катя отстранила руку Гулянской и, ничего больше не сказав, вышла из палаты. Гулянская швырнула духи и шарфик в открытый чемодан и сквозь зубы проговорила:

— Непролазная серая дура!

Рабочий день в центральной городской поликлинике заканчивался, когда вошел запоздалый посетитель. В регистратуре он прочитал расписание работы врачей. Потом мужчина поднялся на второй этаж, около девятого кабинета остановился, снял соломенную шляпу, поправил густые черные волосы и осторожно постучал согнутым пальцем в белую дверь.

Таня Наливина появилась на пороге и окинула быстрым взглядом посетителя.

— Можно? — спросил он, стараясь через плечо девушки заглянуть в кабинет.

— Прием окончен. Доктора нет, — ответила Таня, рассматривая на лацкане пиджака мужчины большую коллекцию красивых значков.

— Вам нравятся эти сувениры? — спросил мужчина, подметив взгляд Тани. — Красивые штучки. Московский ГУМ за дни фестиваля их продал более чем на семь миллионов рублей. Солидно! До каких же у вас принимает врач?

— До семи, — ответила Таня. — Вы опоздали на прием. Доктор принял всех, кто был записан.

— Да видите ли, — замялся мужчина и, оглянувшись, продолжал: — Мне, собственно, не на прием, а просто повидать доктора Анну Григорьевну Жаворонкову.

Таня едва не сказала, что Жаворонковой вообще нет, но вовремя одумалась. Опустив светло-карие глаза, проговорила:

— К сожалению, вы опоздали.

— Какая досада! — воскликнул мужчина, и лицо его сделалось недовольным.

— Вас, может быть, устроит другой врач? — спросила Таня, пытливо всматриваясь в лицо мужчины.

— Мне нужна Жаворонкова, — пробурчал тот в ответ и еще больше нахмурился.

— Тогда вот что, — певуче сказала Таня. — Приходите завтра часа в три… Я предупрежу ее.

— Вы очень любезны, — сразу повеселел мужчина и учтиво поклонился. — Я вам буду очень благодарен.

— Не за что.

Мужчина еще раз поклонился и, надев шляпу, пошел к выходу.

Таня стояла на площадке второго этажа и смотрела ему вслед. Она опасалась, как бы он не зашел в регистратуру справляться о Жаворонковой, но мужчина, спустившись по лестнице, направился прямо к выходу на улицу. Таня облегченно вздохнула.

Через десять минут, покинув поликлинику, она из будки телефона-автомата уже разговаривала с Бахтиаровым. Бахтиаров поблагодарил ее, похвалил за сообразительность и пообещал завтра около трех быть в поликлинике.

Последние дни мать Тани была нездорова и девушке самой приходилось, возвращаясь с работы, заходить в магазины за продуктами. И на этот раз, закупив все необходимое, при выходе из гастронома Таня столкнулась с мужчиной, полчаса назад приходившим в поликлинику. Он узнал Таню и заулыбался. Она строго посмотрела на него и, когда он вошел в магазин, с досадой подумала, что поступила неправильно: надо было приветливее обойтись с ним и, возможно, ей сегодня же бы удалось кое-что узнать.

Тут у нее, как-то неожиданно для самой, возникло решение последить за мужчиной. Она перешла на другую сторону улицы и, войдя в маленький магазинчик, торгующий граммофонными пластинками, встала у окна, наблюдая за дверью гастронома.

Не прошло и пяти минут, как интересовавший Таню мужчина вышел из магазина, постоял у входа и пошел направо. Таня покинула свой пост. Впервые в жизни она была в положении преследователя. Она шла по другой стороне улицы, стараясь не выпустить из поля зрения широкую спину в коричневом пиджаке. Мужчина шел неторопливо, шляпу нес в руке и посматривал не только на витрины магазинов, но и на стены домов, часто задирал голову. «Приезжий», — решила Таня.

У кинотеатра мужчина остановился в раздумье, а затем вошел в вестибюль. Отступать было уже поздно, и Таня тоже вслед за ним подошла к кассе, купила билет. В зрительном зале она заметила ряд, на который сел мужчина.

Начался сеанс. Таня безучастно смотрела на экран, беспокойно думая о том, что же она предпримет дальше. И тут ее осенила удачная мысль. Она вышла из зрительного зала и поспешила на улицу. Отыскав телефон-автомат, Таня позвонила Бахтиарову.

Через пятнадцать минут он уже был около кинотеатра. Таня подробно рассказала все. Бахтиаров взял ее сумку с покупками, и они стали медленно прогуливаться по слабо освещенной аллее сада рядом с кинотеатром. Минуты тянулись медленно. Порой Тане казалось, что поднятая ею паника совершенно напрасна. То она начинала думать о том, что, пока ходила звонить по телефону, мужчина покинул зрительный зал и ушел.

Но вот кончился сеанс. Таня, волнуясь, всматривалась в пеструю людскую ленту, стекающую вниз по широкой, ярко освещенной лестнице. Когда она наконец увидела мужчину, то в радостном порыве крепко сжала руку Бахтиарова.

В западной части неба зацепился за, невидимую опору и повис диск луны. Трава и низкий кустарник в росе казались матовыми. Стояла тишина. Расплывчатое белое пятно поплыло из-за деревьев. Бахтиаров почувствовал запах дыма. Когда, пройдя поляну, он обернулся, то увидел, что следы его ясной цепочкой отпечатались на траве. Ноги были мокрые. Пройдя еще немного, он остановился на краю болота. Камыши, туман, застрявший в них, вода, отражение луны — все словно застыло. Тишина была такая необычная, что Бахтиарову казалось, будто он лишился слуха.

Вскоре он вышел к костру. К его радости, тот, которого он так упорно и долго преследовал, сидел на куче еловых веток и тихо вел беседу с каким-то молодым парнем.

— Не прогоните? — нарочито бодро спросил Бахтиаров.

Люди у костра молча рассматривали его. Особенно пристальным был взгляд молодого парня.

— Откуда вас только несет сегодня, — наконец грубоватым тоном промолвил он. — Нельзя костер развести, сразу ночных бабочек нагоняет…

Мужчина в соломенной шляпе виновато улыбнулся и, освобождая место рядом с собой, голосом мягким и даже несколько застенчивым сказал:

— Садитесь! Охотник добрый никому не отказывает..

Усевшись на ветки, Бахтиаров стал исподволь присматриваться к соседу. Тот тоже слегка скашивал на него свои блестящие глаза. Тогда Бахтиаров, сладко зевнув, стал смотреть на чуть шевелящуюся листву березы, шатром накрывшую костер.

Все трое молчали. Бахтиаров старался определить, среди кого он оказался. Сидевший рядом был уже более или менее знаком. И в городе и в вагоне пригородного поезда он к нему достаточно присмотрелся, пристроившись в темном углу. Видел и на станции, когда тот, выйдя из вагона, сначала смешался с толпой местных жителей, а потом, миновав крайний дом поселка, пошел напрямик к лесу. А парень? В нем ничего особенного — обыкновенный городской охотник. По виду — строгий.

Парень тем временем неторопливо поднялся на ноги и шагнул в сторону. Был он высок ростом, крепок телом. На нем охотничьи сапоги, куртка, переделанная из серого прорезиненного плаща, кепка. За спиной в чехле висело ружье.

Сосед по-приятельски подмигнул Бахтиарову:

— Хозяин. И в лесу как дома. Какое превосходное место для костра выбрал…

— Опыт, — сухо ответил Бахтиаров, провожая глазами фигуру парня. — А вы охотник?

Мужчина снял шляпу, пригладил рукой густые волосы и отрицательно покачал головой.

— Я гостить приехал в деревню Струнино. Вечером пошел побродить по лесу да и заплутался. Со мной всегда так бывает, как только в лес приду. Блуждал с семи часов вечера, пока вот не набрел на охотника. Кажется, не так уж далеко от города, а какие здесь глухие леса. Просто удивительно!

Бахтиаров, слушая явную ложь, внутренне ликовал. Он весело сказал:

— Такое бывает. Я вот тоже заблудился, впервые попав в эти края.

— В глухих и вообще лесных местах необходимы добрые и смелые люди, — внезапно оживившись, заговорил мужчина. — Я, например, очень доволен, что встретил этого молодого человека.

Он глазами показал на возвращающегося к костру парня.

Присев рядом с Бахтиаровым, парень насмешливо сказал:

— Все балясничаете… Светать уже начинает. Только у костра темно кажется. Час пройдет, и стрелять можно. Скоро к болотам подаваться буду…

Когда мужчина низко нагнулся к костру, чтобы от уголька прикурить папиросу, парень сунул Бахтиарову в руку клочок бумаги. Бахтиаров даже не взглянул в лицо парня. Повременив немного, он поднялся на ноги и огляделся вокруг.

Действительно, стало значительно светлей. Луна, казалось, растаяла в просторах неба — оно поблекло, посерело. Отчетливее белел туман, вдали над стеной леса причудливо громоздились тучи. Пахло утренней свежестью, сыростью, хвоей и еще чем-то непонятным, но приятным, возбуждающим бодрость. Потягиваясь и притворно зевая, как бы разминая затекшие ноги, Бахтиаров зашагал по мокрой траве, все дальше и дальше отходя от охотничьего бивака. Перед тем как войти в чащу, он оглянулся, но той кудрявой березы, под которой он только что сидел, не было видно. Передвинувшийся туман закрыл ее.

Бахтиаров осветил фонариком записку и прочитал:

Бахтиаров спрятал записку в карман брюк и поспешил к костру. Мужчина уже прощался с Дубенко и, завидя Бахтиарова, шагнул к нему с протянутой рукой:

— Прощайте. Хозяин леса и болот рассказал, как пройти к деревне Струнино. Теперь я не заплутаюсь в этих дебрях…

Бахтиаров, держа в своей руке сильную руку незнакомца, медлил с ответом, чувствуя на себе вопросительный взгляд Дубенко. Тряхнув руку, он сказал:

— Зачем «прощайте»? Бодрее звучит: до свиданья!

— Вы правы, — улыбнувшись, ответил мужчина. — Позвольте узнать, с кем имел честь… Меня зовут Иван Федорович Голиков. Я работаю агрономом в Климовском районе Брянской области…

— Петров Федор Иванович, прораб, — отрекомендовался Бахтиаров. — Тоже приезжий…

— Очень приятно.

Мужчина попрощался и быстро пошел в лес.

— В незнакомых местах обращайте больше внимания на приметы местности! — насмешливо крикнул Бахтиаров.

Дубенко недоумевающе смотрел на Бахтиарова.

На другой день мужчина, называвшийся в лесу агрономом Голиковым, снова пришел в поликлинику. Таня, проинструктированная Бахтиаровым, без малейшей тени смущения извинилась и сказала, что Жаворонкова в отпуске и будет не раньше как через три недели. Мужчина хмуро выслушал девушку и поспешно ушел.

Ночью в том же лесу агронома Голикова задержали, когда он работал на портативном радиопередатчике. Он не сопротивлялся, указал место, где было спрятано остальное снаряжение и оружие. Вел он себя вежливо, а узнав Бахтиарова, приподнял шляпу и, усмехнувшись, сказал:

— Привет товарищу Петрову, если он только Петров.

Бахтиаров ничего не ответил, откладывая разговор до более подходящей обстановки.

И вот эта обстановка: кабинет полковника Ивичева. Утро. В кабинете Ивичев, Бахтиаров, стенографистка и задержанный «агроном», настоящее имя которого было Яков Рафаилович Свиридов.

— Я родился в Минске в 1923 году, в семье музыканта Рафаила Мстиславовича Свиридова. Мать, Сусанна Федоровна, выступала с песенками легкого жанра. Перед войной жили мы в Москве. Родители, занятые собой, почти не уделяли внимания мне.

Жил я в Советском Союзе до середины 1943 года. Я не был таким, как миллионы советских юношей. Я прошел мимо пионерии, комсомола. Живы ли мои родители — я не знаю. Но если бы мне довелось встретиться с ними, я бы им прямо сказал: вы во многом виноваты за мое отщепенство. Виноват в этом и я сам.

В плен я попал раненым в июле сорок третьего года на берегу Северного Донца.

Свиридов, помолчав немного, продолжал:

— Вначале я думал о побеге из плена. Но буду откровенным: я не мечтал об этом так страстно, как другие. Мне порой была просто непонятна их тоска, стремление вернуться к своим, их мечта о далеких домах и семьях. Меня в то время больше занимал вопрос о побеге именно в те уголки земли, где нет войны. Я говорю откровенно, именно так думал я тогда. А время шло, и все дальше и дальше на запад угоняли нас. Летом сорок четвертого, во время транспортировки для работ на угольных шахтах, мне удалось убежать из эшелона военнопленных. Это произошло недалеко от города Монтанье, во Франции. До осени я блуждал, пытаясь пробраться в Швейцарию. Можно было тогда присоединиться к французским партизанам, но я вбил себе в голову Швейцарию. Из моего наивного стремления ровным счетом ничего не вышло. В городе Вьенн я заболел какой-то странной болезнью. На протяжении, семи недель, через очень короткие интервалы, я терял память. Я не помню, кто меня подобрал больного, ничего не знаю о людях, занимавшихся моим лечением. Даже об обстановке, в которой я лечился, осталось какое-то смутное представление. Но зато все дальнейшее помню прекрасно.

Шесть месяцев я провел во Вьенне, в доме русской эмигрантки мадам Ольги Барнуэль. После эмиграции из России она вышла замуж за француза, какого-то адвоката, который умер в 1941 году. Это была мрачная пожилая женщина с длинным носом и сухой фигурой. За все время, что я прожил под ее кровом, слышал от нее не больше ста слов. Она объяснялась больше жестами. В ее доме были четыре просторные комнаты, кухня, гараж и маленькая чистенькая комнатка на втором этаже, где я и помещался. Иногда появлялся в доме тоже выходец из царской России, некто Бубасов Владислав Евгеньевич. Кем он был до революции в России — не знаю. Но в доме Барнуэль он был полновластным хозяином. Мадам Ольга, и без того очень подвижная и быстрая, с приходом Бубасова метеором носилась по дому.

Появившись в доме, Бубасов, запирался в комнате, именуемой кабинетом. Все дни, пока он находился там, в дом приходило много посетителей, судя по всему, тоже русских. Что происходило в кабинете — узнать было невозможно. Мне всего два раза удалось побывать в этой комнате. Она была скромно обставлена. На стенах две карты: Российской империи и Советского Союза. В простенке, над письменным столом висели портреты последних русских царицы и царя…

Свиридов замолчал. Глаза его потухли, словно их заволокло туманом воспоминаний. Новая вспышка в глазах — и опять льется его речь:

— Что совершалось в кабинете — не знаю. Эта комната имела двойную, плотную дверь. Кроме того, мадам Ольга Барнуэль постоянно сновала взад и вперед, как бы охраняя вход…

Чтобы не быть иждивенцем, я стал выполнять по дому всякого рода тяжелую работу. Но ее было немного. В свободное время разбирал и собирал автомобильный мотор. Машину свою мадам Ольга предусмотрительно разобрала еще в начале войны, опасаясь конфискации. Я корпел над мотором, теша себя надеждой когда-нибудь стать шофером такси. Остальное время я занимался усиленным изучением французского языка, которым немного овладел еще в лагере. Трудно сказать, как бы сложилась моя жизнь на угольных шахтах, но по тем временам у мадам Ольги Барнуэль был сущий рай… Только впоследствии мне стало совершенно ясно, что в этом доме было шпионское гнездо…

Свиридов умолк. Налил в стакан из графина воды, извинился и особой размашистой манерой вылил воду в рот. Выдохнув воздух, продолжал:

— Но однажды все изменилось. Как-то утром, находясь в своей комнатушке, я увидел из окна въехавший во двор закрытый автомобиль. Вскоре меня позвала мадам Ольга. Я спустился вниз. Мадам Ольга указала на дверь кабинета. Когда я вошел, Бубасов внимательно осмотрел меня с ног до головы и сказал, что мое дальнейшее пребывание во Вьенне невозможно. Увидев на моем лице удивление, он сказал, что перемена места послужит расцвету моей жизни. Каков будет этот расцвет, он не сказал. Я тогда еще не был окончательно набитым дураком и отлично понимал, что меня готовят для какой-то определенной цели.

Бубасов приказал взять новую одежду, приготовленную для меня. На переодевание и сборы мне давалось всего двадцать минут. Я не привык в этом доме к расспросам, молча поклонился и вышел. Надо сказать: мне было жаль молоденькой Мари, работавшей в кафе на нашей улице. Эта француженка пришлась мне тогда по сердцу.

Когда я облачился в прекрасный серый костюм, сунул ноги в модные штиблеты, надел шляпу, мне нестерпимо захотелось показаться Мари… Ведь мне тогда было всего только двадцать два года!

Проезжая в автомобиле по улице, я через щелочку в занавеске окна увидел Мари. Она стояла у входа в свое заведение и о чем-то оживленно болтала с подружкой. Бубасов помешал мне открыть дверцу автомобиля и крикнуть Мари. Как он пояснил, меня никто не должен был видеть уезжающим в этом автомобиле.

Через несколько дней после того я очутился в Западной Германии, в диверсионной школе. Да, именно сюда привез меня господин Бубасов… Деваться некуда… Да и безразлично было тогда.

О системе обучения я могу рассказать подробно: кто со мной обучался, кто преподавал, какие предметы проходили. Все это детали. Главное: обучение проводили русские белогвардейцы, во главе школы стоял Бубасов, известный ученикам под кличкой «Доктор Моцарт». Я не знаю, на чьи средства осуществлялась эта затея, но, должен сказать, дело было поставлено солидно, с большим размахом. По окончании школы мне дали кличку «Гофр»…

Свиридов попросил разрешения закурить. Закурив, предупредил, что привык курить молча. И вот он курит с закрытыми глазами, слегка запрокинув голову, торопливо поднося ко рту руку с папиросой. Последняя затяжка…

— Подготовка в школе преследовала цель сделать каждого из нас неуязвимым в СССР. О жизни в Советском Союзе за последние годы я знаю хорошо. Часами с карандашом в руке я штудировал советские газеты, брошюры, книги. Кроме газет, использовались и другие источники информации. По вопросам из жизни советского искусства, литературы, научных достижений, о которых открыто пишется в ваших газетах, я могу свободно разговаривать с любым из вас. Одним словом, хочу сказать: серьезное внимание уделяется там вашей жизни. Делается это единственно с целью больнее ударить…

Полковник Ивичев задал вопрос:

— В чем заключались ваши задачи в нашем городе?

— Разрешите мне, гражданин полковник, повременить с ответом, — попросил Свиридов. — Сначала я хочу еще немного сказать о себе… Когда я прочитал в советских газетах о пресс-конференции советских и иностранных журналистов о подрывной деятельности, как у вас здесь говорят, а также выступления заброшенных в вашу страну агентов, у меня родилась мысль поступить точно так же, как они. Да, именно так! И пусть вам это не кажется странным. Очевидно, подспудные мысли о возвращении на Родину зрели во мне и раньше. Откровенно говоря, я по горло был сыт прелестями чужого рая. Но эти мысли твердо созрели только при столкновении с конкретным фактом. Годы, проведенные на Западе, испарили ложный романтизм юных лет. Как бы ни была вкусна лакейская жизнь у ласковых хозяев, но лучше работать в родном доме… Я все взвесил и решил при возможности поступить именно так: прийти с повинной. Говоря вам об этом, я и не надеюсь, что вы мне вот так на слово и поверите. Это было бы странно…

Полковник Ивичев снова перебил его:

— Вы говорите о вашем желании прийти к нам с повинной, а вместо того, очутившись здесь, стали устанавливать радиосвязь. Как вас понимать?

— Параллельно со мной, для выполнения того же задания, должен быть направлен другой агент, более ценный с точки зрения «Доктора Моцарта». Эту деталь мне посчастливилось узнать. Возможно, он уже здесь и следит за мной. Вот почему я сразу не пошел с повинной. Я рассчитал так: сделать это успею, а лучше помочь вам схватить его…

— О чем вы радировали перед задержанием?

— Содержание моей радиограммы было такое: «Прибыл благополучно. Дама в отъезде. Буду ждать ее возвращения».

— О какой даме идет речь?

— О докторе Анне Григорьевне Жаворонковой…

В отделе полковника Ивичева эта рабочая неделя началась необычно. Все сотрудники знали о задержанном радисте. Но никому, кроме начальника управления генерала Чугаева, полковника Ивичева, капитана Бахтиарова и стенографистки, неизвестны были результаты допроса. Ивичев все утро не выходил из кабинета начальника управления. Дважды вызывали туда Бахтиарова, и возвращался он к себе в кабинет бледный, подавленный, замкнутый. Все это создавало атмосферу нервозности и ожидания.

После второго вызова начальником управления Бахтиаров сидел на диване и, мучительно думая, курил одну папиросу за другой. Он вспоминал встречи с Жаворонковой.

Который уже раз выходил и опять возвращался в кабинет лейтенант Томов. Отвлекая Бахтиарова от горьких размышлений, он один раз начал было рассказывать о вчерашнем футбольном состязании.

— Перестань, прошу тебя! — коротко бросил Бахтиаров, отворачиваясь от Томова.

Томов встал из-за стола. Был он невелик ростом, светел лицом, быстр и подвижен. Подойдя к дивану, он сел рядом с Бахтиаровым.

— Напрасно, Вадим Николаевич, расстраиваешься.

— Прекрати! — раздраженно крикнул Бахтиаров. — Что ты знаешь!

Томов поднялся и, обиженно моргнув темными глазами, вышел из кабинета. Бахтиарову стало стыдно, мелькнула мысль вернуть лейтенанта, рассказать ему о показаниях Свиридова. Но к чему? Рано или поздно о случившемся узнают все сотрудники…

Через некоторое время Бахтиарова пригласили в кабинет Ивичева. Было созвано экстренное совещание оперативного состава. Когда Бахтиаров вошел в кабинет начальника, все уже были в сборе. Под взглядом присутствующих, с опущенной головой, он прошел на свободное место у окна.

Ивичев, нахмурив брови, передвигал по столу тяжелое пресс-папье. Потом он вздохнул, заложил руки за спину и, прохаживаясь возле стола, коротко объяснил обстановку. Когда стало ясно, что задержанный по инициативе капитана Бахтиарова агент «Гофр» из Западной Германии явился в город для связи с врачом Жаворонковой, взгляды всех находившихся в кабинете невольно сосредоточились на Бахтиарове.

Бахтиарова будто магнитом подняло со стула. Еще больше побледнев, он сказал:

— Прошу вас, товарищ полковник, освободить меня от работы, связанной с этим делом…

Ивичев, одернув форменный китель, поскрипывая сапогами, вышел на середину кабинета. Немного помолчав, он сказал:

— Я вас понимаю… Очень понимаю. Самое правильное, товарищ Бахтиаров, уйти вам в отпуск. Забудьте, что он у вас неудачно начался…

Бахтиаров не ожидал такого поворота. Втайне он надеялся на отказ. Но сказанное полковником сразило его. «Это — конец! Мне не доверяют…»

— Должен согласиться с вами, — видя его замешательство, продолжал Ивичев, возвращаясь за стол, — идти в отпуск при создавшихся обстоятельствах спокойно — немыслимо. Но учтите, что и тут вам будет трудно… Мы вам верим, я лично верю, но… уезжайте пока из города…

— Верно! — вырвалось у кого-то из сидящих в кабинете.

Это слово, брошенное в напряженной тишине по-товарищески просто, моментально, будто снежный ком, обросло одобрительными возгласами других. Бахтиаров почувствовал-поддержку коллектива. Глядя на Ивичева, он тихо сказал:

— Да. Это будет самое верное. Но поймите, товарищ полковник, товарищи…

— Не волнуйтесь, — перебил его Ивичев. — Мы вам верим.

Ивичев, опершись на стол руками, обвел взглядом лица сотрудников. Многие одобрительно закивали головами.

Возбуждение Бахтиарова несколько поулеглось, щеки его порозовели.

— Как вы думаете, товарищ Бахтиаров, если мы поручим это дело майору Гаврилову? — спросил Ивичев.

Бахтиаров отыскал, глазами крупную фигуру Гаврилова, увидел его приветливый взгляд и убеждённо проговорил:

— Выбор правильный, товарищ полковник!

— Так и решим, — с видимым облегчением произнес Ивичев. — А теперь, товарищи, в связи с тем, что по показаниям «Гофра» в город должен пожаловать второй гость, я ознакомлю вас с планом оперативных мероприятий, который мы согласовали с областным комитетом партии…

— Мне можно идти, товарищ полковник? — сдерживая вновь вспыхнувшее волнение, спросил Бахтиаров.

— Если хотите, оставайтесь.

Бахтиаров вздохнул, но твердо проговорил:

— Я пойду готовить дела к передаче.

— Смотрите сами.

Бахтиаров повернулся и, сопровождаемый взглядами, вышел из кабинета. Но, очутившись в длинном и пустынном коридоре, он понял, что с этой минуты оторван от коллектива и любимого дела. Стало тоскливо: Было совершенно ясно: куда бы он ни уехал, мысли его неудержимо будут рваться сюда, к товарищам, занятым розысками врага.

Майору Ивану Герасимовичу Гаврилову тридцать пять лет. Он высок ростом и моложав. Его нельзя назвать красивым, но пышные светлые волосы и голубые глаза придавали правильным чертам его лица удивительную приятность. Зрелый возраст и опыт удерживали его от скороспелых выводов в служебных делах, избавляли от необдуманных решений. Выбирая тот или иной оперативный ход, Гаврилов отдавался глубоким раздумьям, стараясь всесторонне представить себе, к чему это приведет. Серьезный в деловых вопросах, он умел быть хорошим товарищем и несмотря на то, что минуло всего полгода, как его перевели сюда из Ленинграда, успел завоевать симпатии коллектива. Когда проходили довыборы партийного бюро управления, волей коммунистов он был единогласно избран членом партийного бюро.

Совершеннолетие Гаврилова совпало с началом войны. Кроме того, оно ознаменовалось печальным событием — гибелью его родителей, ставших жертвой зверского налета фашистских бомбардировщиков на один из смоленских колхозов. На второй год войны Гаврилов попал на службу в контрразведку, где прослужил все последующие годы. Эта служба для Гаврилова была большой школой. Участвуя в ответственных операциях по ликвидации фашистской агентуры, он трижды был ранен. После войны, продолжая службу, Гаврилов учился. Завершил сначала среднее образование, а затем получил высшее. Но и после того Гаврилов не успокоился, а продолжал систематически пополнять свои знания, понимая, что работа в органах госбезопасности в современных условиях требует от чекиста максимума знаний.

Как и капитан Бахтиаров, Гаврилов был холостяком.

Неприятная история с Бахтиаровым, взволновавшая весь коллектив чекистов, заставила глубоко задуматься и Гаврилова. Размышляя, он исключал какое-либо нечестное отношение Бахтиарова к своему партийному и чекистскому долгу.

Возвращаясь с совещания от начальника отдела, он был несколько смущен возложенной на него задачей. Он не торопился войти к Бахтиарову, ломая голову над тем, как бы ему не обидеть капитана. Но, открыв дверь кабинета, Гаврилов облегченно вздохнул: капитан был спокоен и даже приветливо улыбался.

— Входите, входите, товарищ майор! — сказал он. — Я все подготовил.

Гаврилов с легким сердцем переступил порог.

Они занимались делами больше часа. Документы были убраны в сейф. Бахтиаров вручил Гаврилову ключ и, взяв его под руку, подвел к дивану:

— Не знаю, о каких мероприятиях говорилось на совещании, но мой план развертывания расследования вы видели. Попрошу, покажите его полковнику. Возможно, что-нибудь и окажется в нем полезным…

— Непременно! На мой взгляд, Вадим Николаевич, вы в свой план вложили много ценного…

Они сели.

— А вы куда поедете? — поинтересовался Гаврилов.

— Началась охотничья страда. Возьму ружье и подамся в лесную сторонку. Впрочем, трудно пока сказать…

— Была бы семья, все проще решалось…

— Семья, — усмехнулся Бахтиаров. — Если бы у меня была семья, то не было бы и ситуации такой. А почему вы тоже один?

Гаврилов улыбнулся виновато-детской, быстро исчезнувшей улыбкой. Затем ответил:

— Совсем незаметно пробежали годы. Теперь вроде и не найдешь человека. А надо было бы. Откровенно вам скажу, Вадим Николаевич, иногда, при виде старого человека, у меня появляются мысли об одинокой старости…

— Ну, ну! Вам еще рановато о таких вещах думать! — воскликнул Бахтиаров и похлопал майора по плечу.

— Задумываться над этим — да, несомненно, рановато. Но в будущее смотреть надо. Это — истина!

— Вот как печально кончилась моя любовь, — вздохнув, проговорил Бахтиаров. Лицо его опять сделалось напряженным.

— Это еще не конец, Вадим Николаевич, — просто сказал Гаврилов. — Все может разрешиться в лучшую сторону…

— Вы правы.

Они закурили и несколько минут сидели молча, как хорошие друзья перед разлукой.

— У меня тоже была история, — начал Гаврилов.

— Расскажите, — думая о своем, попросил Бахтиаров.

Наступила пауза. Гаврилов встал, положил окурок в пепельницу и, задумавшись, постоял у стола. Видимо, он не знал, с чего начать.

— Если трудно, то не надо, — сказал Бахтиаров, видя, что Гаврилов потирает лоб пальцем. — Потом как-нибудь…

— Нет, отчего же, — садясь на диван, проговорил Гаврилов и, сложив на коленях свои большие руки, устремив взгляд на окно, начал:

— Незадолго до окончания войны, с третьим ранением, самым тяжелым, я лежал в госпитале в Горьком. И вот, прикованный болезнью к койке, полюбил девушку… медсестру. Но не только я, многие из находившихся в палате думали о ней. Все мы просто называли ее «Голубушка». Была она со всеми нами одинаково обходительна, нежна и добра. Я каждое утро собирался сказать ей о своих чувствах, но смелости не хватало. Думал: на что ей такое слышать от полуживого человека. Однажды утром я твердо решил: как только «Голубушка» наклонится над моей койкой и спросит, как я себя чувствую, скажу ей о самом главном. Было это в конце зимы. За окнами палаты, как сейчас помню, сияло яркое солнце, на замерзших стеклах играли радуги. Я ждал. Но вот открылась дверь, и в палату вошла-другая сестра. Она ласково поздоровалась с нами, назвала себя и сказала, что «Голубушку» перевели в другой город… Будто и не было яркого солнечного утра. Я уткнулся в подушку и весь день пролежал так. Не только один я переживал. Целый день в палате висела тишина. Долго мы не могли забыть «Голубушку». Чтобы не обидеть новую сестру, при ней мы не говорили о «Голубушке». И вот помню я эту «Голубушку» до сих пор… Словно светлую мечту. Сколько лет прошло, а она как живая стоит перед глазами… Смешно, правда…

— Смешного ничего не вижу. И вы не пытались ее найти? — участливо спросил Бахтиаров.

Взволнованный воспоминаниями, Гаврилов наклонил голову, лицо его раскраснелось. Он закурил новую папиросу, сделал несколько затяжек и ответил:

— Пытался, но бесполезно. Иногда строю предположения: жива она или ее уже нет среди нас…

Гаврилов замолчал.

Бахтиаров посмотрел на часы и поднялся.

— Пожелаю вам, Иван Герасимович, успеха. Мне пора.

Гаврилов встал. Вдруг он почувствовал, что, увлекшись своим, не сказал Бахтиарову главного: товарищеского теплого слова. В нем поднялось щемящее беспокойство за Бахтиарова, который оставался сейчас с самим собой.

— Послушайте, Вадим Николаевич! — тревожно вырвалось у него, когда Бахтиаров уже взялся за ручку двери.

Бахтиаров обернулся. Лицо его выражало спокойствие, и Гаврилов сразу как бы потерял замах, тоже улыбнулся, сказал просто и задушевно: — Ну и будь здоров тогда…

Уехал Бахтиаров из города в тот же день.

Прошла неделя. Наступил сентябрь. Кое-где с деревьев уже слетали желтые листья, но погода все еще была по-летнему теплая.

Бахтиаров, одетый в коричневую кожаную куртку, синие брюки и высокие сапоги, с ружьем и рюкзаком за спиной, бродил по лесам, в нескольких километрах от санатория «Отрада». Он оброс бородой, похудел и казался еще смуглее. Почему он приехал сюда? Неужели его привлекли красоты местной природы, очаровавшие во время недавней поездки в «Отраду»? Нет! Цель найти Жаворонкову владела им. Только ради этого он появился тут: как-никак, а путь ее бегства вначале пролегал по этим местам.

Каждое утро Бахтиаров собирался заглянуть в санаторий к Нине Ивановне. Но проходило утро, день, наступал вечер, а намерение оставалось неосуществленным. Не будет ли теперь его разговор с Ниной Ивановной вмешательством в оперативные мероприятия? Как на это посмотрят в управлении?

В одиночестве и лесной тишине Бахтиарову невозможно было отвлечься от мучительных размышлений, и сердце его не находило покоя. Иногда появлялась трезвая мысль: вернуться домой, узнать, как обстоят дела, а затем уехать в Москву, к матери. Там он лучше сумеет отвлечься. Но вопреки всему продолжал скитаться по лесам, так и не сделавши одного выстрела.

В этот, седьмой день блужданий Бахтиаров лежал на холме в тени кустов, заросли которых как бы сбегали с откоса и окунались в воду широкой реки. Мягкая серая фетровая шляпа Бахтиарова лежала на траве рядом с ружьем и рюкзаком. Бахтиаров глянул вверх. Небо ему показалось полем со стогами белой ваты, между которыми текут ручьи небывало синего цвета. Он перевернулся со спины на бок. В сотне метров от него, вправо, у берега, одиноко стояла небольшая старая баржа, служившая пристанью для плоскодонного самоходного судна, находившегося у противоположного берега и казавшегося издали не больше лодки. Дорога от пристани, сверкая песочными плешинами, скрывалась в лесу. Было тихо и жарко. В памяти Бахтиарова, словно паруса по реке, медленно поплыли картины юношеских и студенческих лет. Бывали и тогда огорчения, но что они значат в сравнении с случившимся? Только бы найти Жаворонкову! Он исправил бы свою оплошность… Оплошность? Не слишком ли мягко? Не щадит ли он себя, приравнивая случившееся к оплошности? С работой чекиста ему придется распрощаться… Эта мысль в последние дни появлялась не раз.

«Надо было покорно склонить голову, всеми силами погасить в себе неприятные ощущения и остаться работать, — подумал он. — Зачем мне этот дурацкий отпуск, это робинзоновское одиночество?»

Через минуту он поднялся и, подхватив свои вещи, быстро пошел к реке, высматривая подходящее для купания место. Когда пристань, паром и суетящиеся на них люди остались далеко позади, он увидел настоящий песчаный пляж.

Расположившись под старой ивой, Бахтиаров достал из рюкзака дорожное зеркало и бритвенный прибор. Воткнув охотничий нож в ствол дерева, он повесил зеркало, а затем принес в стаканчике воды. Впервые ему приходилось бриться в таких условиях. Операция совершалась медленно. Видя в зеркале свои глаза, Бахтиаров как бы разговаривал с самим собой.

А этот мысленный разговор был не из приятных. Почему он с таким каменным упорством хочет из каких-то непрочных доводов слепить версию о том, что Жаворонкова только жертва? Не в его натуре было предаваться мечтам вопреки здравому смыслу, но теперь он становится каким-то беспочвенным фантастом! Неужели красота и обаяние политической авантюристки сделали, его слепым… Если принять за чистую монету показания Свиридова в отношении Жаворонковой, то… Нет, лучше не думать об этом! Что скажут братья, а главное — мать? Перед ним сразу возник образ матери. Суровым и осуждающим будет ее взгляд, жестокими ее слова. Мать! После смерти отца она делал все для того, чтобы сыновья ее были стойкими коммунистами. Даже старшие братья всегда ценили ее мудрые советы. Она не представляет себе, чтобы который-то из ее сыновей поступил в жизни не так, как требуется от коммуниста. Что теперь скажет она? Что скажут братья?

Бахтиаров брился медленно. Но по мере того как его лицо под звенящей о щетину бритвой принимало обычный вид, тяжелые мысли стали сдавать свои позиции..

«Зачем я здесь? — подумал он, складывая бритву. — Надо вернуться. Возможно, я потребуюсь, а в управлении никто не знает, где меня найти…»

Вошел в санаторий Бахтиаров не со стороны главного въезда, а около служебных построек. Заметив у входа в кухню двух женщин, он подошел к ним и попросил позвать Улусову.

Одна из женщин, маленькая, толстая, с рыжими волосами, выбившимися из-под небрежно повязанной розовой косынки, ответила, что Улусова уехала в город. Другая, высокая и худая, в чистом белом халате, заявила, что она недавно видела старшую сестру в конторе.

— Так вы пройдите сами. Контора недалеко. Мимо вот этого корпуса, и затем повернете направо, — сказала она, окидывая его пристальным взглядом.

— Мне неудобно показываться в таком виде… Очень прошу.

Толстая взяла высокую женщину под руку, и они пошли, пообещав сказать Улусовой.

Бахтиаров сел на деревянный ящик. Из окон кухни доносились оживленные женские голоса, смех и звон посуды. Прошло несколько минут.

В проходе между зданием кухни и погребом показалась Нина Ивановна. Она шла очень быстро, и на белом фоне развевающегося за ее спиной халата отчетливо обрисовывалась стройная фигура в легком голубом платье. Бахтиаров встал, опустив на землю свои вещи, и пошел навстречу.

Лицо Нины Ивановны раскраснелось от быстрой ходьбы, карие глаза блестели.

— Вадим Николаевич! Здравствуйте, — волнуясь, проговорила она. — Получили мое письмо?

— Какое? — пожимая ее руку, спросил он.

— Двадцать седьмого числа я послала вам с капитаном Колесовым. Он отправлялся в командировку в ваш город…

— Очевидно, получил товарищ, заменяющий меня. О чем было письмо?

Нина Ивановна коротко рассказала о Гулянской и догадках Кати Репиной. Увидев по глазам Бахтиарова, что новость заслуживает внимания, Нина Ивановна пояснила:

— В письме я также указала, где Гулянская прописана в вашем городе, где получила паспорт и какой организацией выдана путевка в наш санаторий. Я несколько дней поджидала, думая, что вот-вот вы появитесь, но потом вижу: медлить дальше нельзя, и решилась… Но все равно очень хорошо, что вы здесь!

— Почему?

Нина Ивановна несколько мгновений помедлила, а затем тихо сказала:

— Дочь Касимовой сегодня утром была здесь…

У Бахтиарова перехватило дыхание, и он машинально расстегнул воротник рубашки.

— Ужас, что с ней было, когда она узнала о смерти матери, — продолжала Нина Ивановна.

— Где она? — побледнев, прошептал Бахтиаров.

— Ушла.

— Куда?

— Успокойтесь, — тихо сказала Нина Ивановна и, взяв его под руку, с обычным своим ласковым умением подвела к ящику, на котором до этого он поджидал ее. Они сели.

Из окон кухни высунулось несколько женских физиономий. Не обращая внимания на любопытных, Нина Ивановна вполголоса рассказала Бахтиарову все подробно.

Из этого рассказа Бахтиаров понял, что Жаворонкова приезжала повидать Касимову, у которой, по ее расчетам, заканчивалась путевка. Выглядела Жаворонкова очень плохо. Услышав о смерти Ольги Федосеевны, она потеряла сознание. Прошло много времени, прежде чем она пришла в себя.

Бахтиаров спросил:

— Вы ей сказали, что в день смерти Касимовой я был здесь?

— Да. После того как она пришла в чувство. Это была моя ошибка. Мне думается, не скажи я этого, она так не поспешила бы отсюда. Я пыталась ее удержать…

— Откуда она появилась? Куда пошла?

— Я ее спрашивала, но она ничего не ответила. Но подождите, Вадим Николаевич, — сказала Нина Ивановна, видя, что Бахтиаров недоволен. — Когда она лежала в нашей амбулатории, то одна санитарка, только что возвратившаяся после отпуска, сказала, что видела ее в доме доктора Полякова, около деревни Лунино. Это километров двадцать пять отсюда…

— Кто такой Поляков?

— Его многие знают. Сейчас он не работает. Пенсионер. Во время оккупации натерпелся от фашистов. Я с ним не знакома, но видела его в прошлом году, случайно. Интересный старик…

— Когда она ушла отсюда?

Нина Ивановна взглянула на свои часы, наморщила лоб и ответила:

— Точно не заметила время, но что-нибудь около двенадцати дня.

Бахтиаров посмотрел на часы. Было без десяти пять. Он соображал, что ему предпринять: идти в город, чтобы оттуда позвонить в управление, или отправиться в деревню Лунино.

Его размышления прервала Нина Ивановна:

— Должна вам сказать, что дочь Касимовой на этот раз вызвала во мне жалость. Каждая жилка в ней говорила о том, что с ней стряслась страшная беда…

— Вещи при ней были? В чем одета?

— Никаких вещей. Одета в простенькое серое платье из штапельной ткани, на голове широкополая соломенная шляпа, на ногах коричневые туфли на низком каблуке.

Бахтиаров устало опустил голову на руки.

— Вам следовало бы отдохнуть, Вадим Николаевич, — заботливо проговорила Нина Ивановна.

— Что? Отдохнуть!..

Он встряхнул головой и поднялся с ящика.

— Вид у вас измученный, — продолжала она, с сожалением смотря на его усталое и расстроенное лицо.

— Можно у вас оставить? — спросил Бахтиаров, поднимая с травы рюкзак.

Нина Ивановна встала и молча взяла в руки рюкзак.

— Спасибо! Еще одна просьба: если сюда прибудет кто-нибудь из наших, скажите, что я пошел к доктору Полякову, и объясните, зачем.

— А вы найдете дорогу?

— Найду.

Закинув за плечо ружье, Бахтиаров попрощался с Ниной Ивановной.

Солнце уже опустилось к горизонту, когда Бахтиаров, миновав Лунино, заметил на пригорке, в полукилометре от себя, коричневую крышу среди темной зелени деревьев. Никаких других построек поблизости не было. «Очевидно, это и есть дом доктора Полякова», — решил он.

Безлюдие, тишина, угасающие краски заката, легкая беловатая дымка, начавшая слегка куриться в низине у леса, да и вдобавок усталость — все это создавало у Бахтиарова несколько подавленное настроение, несмотря на то, что теперь он шел к более или менее определившейся цели.

Бахтиаров скользнул взглядом по расстилавшемуся перед ним бурому картофельному полю, стараясь увидеть тропинку, и не сразу приметил маячившую в отдалении одетую в белое фигуру. Фигура приближалась, направляясь к деревне. Приглядевшись, Бахтиаров различил женщину. В правой руке она несла корзину и размахивала ею в такт шагам. Прошло еще несколько мгновений, и он увидел ее загорелое лицо. Подойдя совсем близко, женщина из-под надвинутого на брови белого платка окинула его настороженным взглядом проницательных глаз и, несколько раз обернувшись, скрылась в деревенской улице.

Перекинув на левое плечо надоевшее ружье, Бахтиаров отыскал тропинку, которой шла женщина, и пошел среди поблекшей картофельной ботвы, держа направление на группу деревьев.

Приблизившись, он увидел старые липы и кусты, буйно разросшиеся в этом неогороженном саду среди поля. В ряд стояло несколько рябин, отяжеленных оранжево-красными кистями ягод. В глубине сада стоял дом — одноэтажное строение со ставнями на узких окнах. С первого взгляда было ясно: дому много, очень много лет. Когда-то голубая окраска тесовых стен растрескалась, покоробилась и была похожа на взъерошенную рыбью чешую. Но дом все же не производил впечатления запустения. Стекла окон блестели чистотой, в гамаке, висевшем между стеной и стволом липы, белела раскрытая книга.

Бахтиаров подошел к крыльцу, перешагнул через две ступеньки и взялся за скобку двери. Дверь была заперта изнутри. Он осторожно постучался и прислушался. Никто не отзывался. Тогда он постучал более настойчиво.

Вскоре послышались неторопливые шаги, щелкнул запор, дверь отворилась. В образовавшейся щели показалось заспанное, сильно загорелое, узкое лицо с большим лбом и слегка поредевшей, но все еще кудрявой шапкой седых волос. Очки в золоченой оправе сидели на широком носу под пышными бровями, усиливая блеск темно-зеленых, глубоко запавших глаз.

— Доктор Поляков? — спросил Бахтиаров.

Дверь распахнулась шире, хозяин сумрачно осмотрел Бахтиарова с ног до головы и хрипловатым голосом ответил:

— Я Поляков, Максим Петрович. Что вам угодно?

— Необходимо поговорить с вами.

— Несчастный случай на охоте? — спросил Поляков, взглянув на ствол ружья за плечом Бахтиарова.

— Нет, доктор! — воскликнул Бахтиаров.

— Тише, — вполголоса проговорил Поляков и выскользнул на крыльцо. Осторожно закрыв дверь дома, он стоял перед Бахтиаровым, коренастый, в помятом костюме из сурового полотна. Застегивая воротник синей рубашки, сказал: — Что случилось? Мне кажется, я вас впервые вижу.

— Я нездешний, — ответил Бахтиаров. — Мне необходимо с вами поговорить по важному делу…

— Пойдемте, — сказал Поляков. Сойдя с крыльца, он сел на скамейку, стоявшую вблизи дома. — Садитесь. Рассказывайте.

Бахтиаров снял с плеча ружье и, прислонив его к дереву, сел рядом с хозяином.

— Видите ли, доктор, я ищу одного человека…

— Причем здесь я! — неожиданно раздраженно сказал Поляков. — Ищите, если вам это доставляет удовольствие.

После такого нелюбезного приема Бахтиарову ничего иного не оставалось, как только показать свое служебное удостоверение. Поляков повертел в руках книжечку, усмехнулся и, возвращая, спросил тем же тоном:

— Что же вам от меня угодно, Вадим Николаевич?

Бахтиаров с сожалением подумал о том, что напрасно удовлетворился только отзывом Нины Ивановны об этом старом докторе. Надо было поинтересоваться им у колхозников в Лунино. Но теперь уже поздно сетовать, и, смотря прямо в зеленые глаза доктора, он сказал:

— У вас в доме находится врач Жаворонкова. Она мне нужна!

— Вы с ума сошли, молодой человек! — выпалил Поляков, шевельнув пушистыми бровями. — Какой она преступник!

— Кто вам сказал о преступнике, доктор! — возмутился в свою очередь Бахтиаров. — Мне безотлагательно нужно ее видеть по одному важному делу. Я ее хороший знакомый.

Старик сразу присмирел, развел руками и более мирно проговорил:

— Откровенно скажу, что напоминание о вашем учреждении у меня вызывает тяжеловатые воспоминания…

— Почему? — нахмурившись, спросил Бахтиаров.

— Длинная история… Так вам надо Анну Григорьевну? Она сейчас спит. Сегодня с ней было очень плохо, и если возможно, повременить, то на несколько часиков наберитесь терпения…

«Что значит несколько часов, — подумал Бахтиаров. — Теперь она найдена, а это главное…»

— Я вижу, вы устали. Отдохните! Хотите освежиться?

— Да, умыться было бы неплохо! — сказал Бахтиаров.

— Идемте, идемте! — поднявшись на ноги, звал Поляков, сменивший гнев на милость.

Бахтиаров подхватил ружье и отправился за доктором. По другую сторону дома, на высоких столбах, покоилась небольшая железная цистерна. От нее спускался резиновый шланг с сетчатым раструбом.

— Мой душ! — объявил Поляков. — Раздевайтесь, а я схожу за полотенцем.

— Откуда вы воду берете? — не увидев подводящих труб, спросил Бахтиаров.

— Колхозники привозят на машине. Они взяли на себя эту заботу, спасибо им! Знают, что душ мне необходим, как воздух. До заморозков им пользуюсь, а с апреля опять начинаю купание…

Бахтиаров с интересом посмотрел на Полякова. Ему значительно больше шестидесяти, а он все еще бодр и по-молодому подвижен.

Поляков ушел в дом за полотенцем, а Бахтиаров, раздевшись, подумал: доктор предупредит Жаворонкову, и она скроется. Но стоило только ему подставить уставшее тело под холодную струю воды, подозрения его улетучились.

Поляков быстро вернулся, держа на вытянутых руках чистое полотенце с широкой зеленой каймой.

— Хорошо? — упросил он, рассматривая отфыркивающегося Бахтиарова.

— Превосходно! Большое спасибо. Всю одурь как рукой сняло.

Растерев полотенцем тело, Бахтиаров стал одеваться. Поляков внимательно наблюдал за ним и затем одобрительно сказал:

— А вы хороший экземпляр с точки зрения физического развития. На вас можно заглядеться. Да, спорт великое дело!

Поинтересовавшись, каким спортом занимается Бахтиаров, Поляков подвел его к гамаку, в котором уже лежало одеяло и подушка.

— Располагайтесь.

Бахтиаров стал отказываться, но Поляков протестующе замахал руками. Пришлось подчиниться и полулежа расположиться в гамаке. Поляков сел на низенькую скамеечку, стоявшую вблизи.

Прошло несколько минут. Поляков о чем-то сосредоточенно размышлял, попыхивая трубочкой. Бахтиаров слегка покачивался в гамаке, упираясь ногами в землю. Он смотрел на темную листву над головой и думал о Жаворонковой, довольный тем, что она находится рядом. Запашистый дым из трубки доктора напомнил ему тот вечер, когда с запиской он пришел домой к полковнику Ивичеву. Сосчитал, сколько дней уже длится беспокойство, ворвавшееся в его жизнь, и снова потекли тревожные думы. Чтобы как-то отделаться от них, он проговорил:

— Расскажите, Максим Петрович, о себе.

Поляков снова набил табаком свою вместительную трубку, закурил и, повздыхав, начал:

— Родился я в Москве. Там и учился. Но, можно сказать, всю жизнь прожил в Голятине. Мне шестьдесят восьмой, а двадцати восьми приехал в Голятино. Когда наш городок попал под оккупацию, из-за болезни мне пришлось остаться на месте. Немцы сразу узнали обо мне и пытались привлечь к работе по специальности. Некоторое время меня спасала болезнь, но наступило выздоровление, а вместе с ним и самый тяжелый период моей жизни. Отказаться было невозможно. Безусловно, я как советский человек делал кое-что… Но об этом мне не хочется сейчас вспоминать… В Голятине была подпольная комсомольская организация. Потом… потом их всех переловили, а троих… Шуру Притыкина, Зину Скворцову и моего Женю казнили…

Бахтиаров выбрался из гамака и сел на скамеечку рядом с замолчавшим Поляковым. А тот, помолчав, продолжал:

— До пятьдесят второго года я работал. Потом дали мне пенсию, а для жительства вот эту хоромину. Хотя я и на пенсии, но практику не бросаю, по мере сил помогаю людям…

— Вас здесь многие, очевидно, знают, Максим Петрович?

— Да. Так километров на семьдесят в окружности водятся знакомые, — просто ответил Поляков и, показав рукой на дом, продолжал: — Во время оккупации в этом доме был фашистский штаб.

— Это для меня новость! — вырвалось у Бахтиарова.

— Вы же из другой области. Когда-то тут на огромной площади было поместье богача-помещика Сайчевского, — продолжал Поляков. — При поместье имелся чудесный сад. После революции в бывших барских апартаментах помещалась сельскохозяйственная школа, клуб. Все это разрушили и сожгли немцы. Я сам не видел, но говорили, что сын Сайчевского в форме офицера СС и уже под немецкой фамилией приезжал сюда. Он нещадно расправлялся с местными крестьянами… Вот липы и дом — все, что осталось от поместья. В доме до первой империалистической войны жил управляющий Сайчевского, какой-то немец…

— А здесь неплохо, Максим Петрович, например, провести отпуск, — сказал Бахтиаров.

— Здесь тишина, жизнь отшельническая. Приезжих не бывает. Правда, несколько дней назад тут крутились двое: мужчина и женщина. Я сначала их принял за дачников и еще удивился, что нашлись люди, отважившиеся жить в такой глубинке, но, как потом выяснилось, это были фотографы-натуралисты, доценты биолого-почвенного факультета Московского университета… Так они мне отрекомендовались. Посидели они у дома на скамейке, знакомясь со мной, хотели дом осмотреть, но сбежали, услышав в доме разговор моей гостьи с женщиной из деревни. Мне показалось, что мужчина был крайне удивлен, узнав, что, кроме меня, в доме еще кто-то есть. Я сказал ему, что гостья у меня остановилась пожить ненадолго.

— Я так понимаю, речь идет об Анне Григорьевне? — спросил Бахтиаров, чувствуя, что дольше не в состоянии молчать об этом. — Она ваша гостья?

— Да. В прошлом году был межобластной съезд врачей. Не забыли меня, старика, пригласили. Вот там я и познакомился с Анной Григорьевной. Привлекла она меня серьезностью и обширными знаниями дела. Я рассказал ей о своем житье-бытье и пригласил как-нибудь летом, во время отпуска, приехать погостить. Кстати, она хотела познакомиться и с некоторыми моими наблюдениями и опытом в лечении сердечно-сосудистых заболеваний. Она записала мой адрес и вот несколько дней назад неожиданно появилась. Самочувствие ее было исключительно неважнецкое, но я счел неудобным интересоваться причинами, Мало ли что у молодого человека может быть. Нам, старикам, совать нос в это не всегда удобно. Сегодня, рано утром, она ушла, сказав, что должна повидать родственницу, отдыхающую в «Отраде», есть тут такой санаторий… Вернулась, надо вам сказать, в отвратительнейшем состоянии… Очень плохо было с сердечком… Я принял все возможные меры… Словом, она сейчас спит. Пусть поспит — это хорошо.

Бахтиаров вспомнил о поездке Жаворонковой на съезд врачей. По возвращении она делилась с ним впечатлениями, но о знакомстве с Поляковым не рассказывала.

Поляков стал набивать трубку. Бахтиаров сказал:

— Вам отдыхать нужно, Максим Петрович, а я вас задерживаю.

— Я вообще мало сплю, — ответил Поляков, — а сегодня почти весь вечер спал, боясь, что ночью потребуюсь. Больная есть в деревне… Пойдемте, я устрою вас.

Бахтиаров помотал головой. Ему было не до сна. Помолчав немного, он сказал:

— Как вы здесь живете? Все-таки нет удобств…

— Удобств, — усмехнулся Поляков. — Вы задали точно такой же вопрос, как и московские доценты…

Это напоминание навело Бахтиарова на мысль о потерявшихся в Кулинске следах мужчины в сером. Тот тоже был с женщиной.

— Какого числа у вас были доценты? — спросил он.

Подходившие к его дому люди сразу произвели на Полякова неприятное впечатление. Вопрос Бахтиарова заставил вспомнить это, и, помолчав некоторое время, он ответил:

— Были они на второй день после приезда Анны Григорьевны. Она приехала семнадцатого, а они, следовательно, были восемнадцатого… Рано утром…

— Расскажите, как они выглядели?

Подумав, Поляков ответил:

— Мужчине лет пятьдесят, высокий, чувствуется, физически сильный. Лицо суровое, глаза темные, весьма неприятно, когда они на вас смотрят. Одет он был в костюм из зеленоватой ткани, шляпа под цвет костюма. Весь обвешан футлярами, как турист… Вот спутницу его я затрудняюсь описать… Наштукатуренная, полная, в спортивных штанах, ей годков сорок с гаком. Вы их видели где-нибудь?

Бахтиаров едва заметно мотнул головой:

— Долго вы разговаривали с этими доцентами?

— Минут двадцать.

— Чем они интересовались?

— Главным образом домом. Давно ли он ремонтировался…

— Странно.

— Причем это было спрошено не в лоб, как говорят. Они, например, заговорили о том, не боюсь ли я жить в таком старом доме, он может развалиться… Вот тут и был вставлен вопрос о ремонте. Не знаю, как бы дальше развернулся разговор с ними, но, как уже вам говорил, они поспешно ушли, услышав, что в доме есть еще люди…

Видя, что Бахтиаров задумался. Поляков замолчал, нетерпеливо посматривая на него. Закурив трубку, он сказал:

— Я вижу, эти люди вас чем-то заинтересовали?

— У каждого человека есть какая-то отличительная черта, либо в разговоре, либо во внешности, — серьезно сказал Бахтиаров. — Что вы подметили в этих людях?

Теперь задумался Поляков. Тишина ночи плотно лежала кругом. В саду прокричала какая-то птица, и опять все стихло.

— Вы заставили меня пошевелить мозгами, — наконец сказал Поляков. — Действительно, это была какая-то странная пара. Главное, как только почуяли в доме людей, моментально ретировались… Особые приметы?.. У мужчины — маленькая голова…

Бахтиаров схватил Полякова за рукав:

— Маленькая голова!

— Для его роста непропорционально мала, — продолжал Поляков. — Эту особенность даже не привыкший наблюдать заметит.

Бахтиаров в радостном порыве поднялся на ноги и беспокойно оглянулся.

Поляков удивленно посмотрел на него:

— Что с вами, батенька мой?

Но Бахтиаров пропустил мимо ушей вопрос Полякова. Он возбужденно думал: «Они это, они!»

Глядя на Бахтиарова, Поляков понял, что рассказанное им явилось для чекиста каким-то недостающим звеном. Пока он раскуривал потухшую трубку, Бахтиаров уже несколько успокоился и, усаживаясь рядом, спросил:

— А откуда они взялись?

Поляков пожал плечами и молча помотал головой.

— Не на парашютах же они спустились перед вашим домом? — продолжал Бахтиаров.

— Вот этого я не знаю… Просто мне ни к чему было, — признался Поляков.

Бахтиаров задумался.

— Скажите, Максим Петрович, вы, конечно, слышали о районном городке Кулинске?

— Безусловно.

— За сколько часов можно добраться от Кулинска до вас?

Помолчав, Поляков ответил:

— В сухое время года дорога вполне приличная, и на автомашине часика за три докатить можно…

Бахтиаров с чувством признательности смотрел на попыхивающего трубкой Полякова. «Не все против меня, — думал он. — Славный старик мне очень помог. Но что мерзавцам нужно было в его доме?»

В глубоком молчании прошло минуты три.

— Вот вы спрашивали, почему я здесь живу, — заговорил Поляков. — Идемте, я вам кое-что покажу, тогда вы поймете. У вас есть фонарь?

Освещая путь фонарем, Бахтиаров шел за Поляковым. Наконец они остановились перед узорчатой железной оградой, выкрашенной серебристой краской. За оградой на гранитном постаменте, среди ковра из цветов, стоял двухметровый обелиск из черного мрамора. На нем было высечено:

Внизу более мелким шрифтом:

Для Бахтиарова это было так неожиданно, что он застыл, неподвижно смотря на памятник.

— На этом месте после пыток их расстреляли, — тихо проговорил Поляков. — Вот почему я тут живу, Вадим Николаевич. Прошлым летом поставили этот памятник колхозники.

Бахтиаров с глубоким чувством пожал руку старого доктора. Возвращались к дому медленно и молча.

— Идите спать, Вадим Николаевич, — сказал Поляков, когда они пришли к крыльцу дома. — Хотите в гамаке или в доме на моей стариковской постели.

— Максим Петрович, — начал взволнованно Бахтиаров. — Вы сказали, что учреждение, в котором я работаю, у вас вызывает какие-то неприятные воспоминания. Скажите, в чем дело?

— Видите ли, тут какое дело получилось, — ответил Поляков и, взяв Бахтиарова под руку, подвел к скамейке. Они сели. — В сорок пятом году кто-то написал донос, что в период оккупации Голятина я помогал фашистам. Меня вызывали на допросы. Занимался со мной молодой оперативный сотрудник… Между прочим, когда он был ребенком, мне неоднократно приходилось его лечить. И вот этот молодой человек, слепо веривший грязному доносу, с пристрастием допрашивал меня, желая записать в протоколе признание… Хорошо, что вмешался здравомыслящий человек из числа ваших же работников, и все кончилось хорошо. Да и как могло быть иначе?

Что Бахтиаров мог сказать? Какие-нибудь банальные слова утешения? Он угрюмо молчал. Поляков, чувствуя, что Бахтиарову неприятно, сказал:

— Ничего, Вадим Николаевич, ничего. Дело прошлое!

Из темноты вынырнул запыхавшийся мальчик лет двенадцати и схватил Полякова за руку:

— Дедушка Максим! Маме опять плохо…

— Я этого опасался, — ответил Поляков, потрепав мальчика по голове. — Беги, Федя, беги, дружок, обратно. Скажи ей, я сейчас приду.

Мальчик метнулся и сразу пропал среди деревьев.

— В Лунине одна женщина прихворнула, — поднимаясь, пояснил Поляков. — Я схожу в деревню, и вы тут располагайтесь. Только Анну Григорьевну не тревожьте, пока сама не проснется…

Поляков осторожно открыл дверь дома и вошел туда.

Не прошло и минуты, как он выбежал обратно, испуганно крикнув:

— Она ушла!

Бахтиаров вскочил и подбежал к Полякову. В руке у доктора дрожал листок бумаги. Бахтиаров засветил карманный фонарь. Он прочитал:

— Когда я проснулся, то был уверен, что она спит, и не стал заглядывать в ее комнату, — виновато проговорил Поляков.

Возмущение, поднявшееся было в первый момент у Бахтиарова, уже прошло. Старик был удручен и расстроен до крайности.

— Ничего, Максим Петрович, ничего! — глухо сказал Бахтиаров.

В тишине раздался шум подъезжавшего автомобиля. Листва деревьев осветилась. Из-за кустов показались фары легковой машины, осветившие застывших от неожиданности Полякова и Бахтиарова.

Машина остановилась перед домом. Открылась дверца, и на землю ступил майор Гаврилов с непокрытой головой, в сером штатском костюме. С протянутыми руками он бросился к Бахтиарову:

— Вадим Николаевич!

— Чему вы радуетесь, Иван Герасимович? — все еще не придя в себя от испытанного потрясения, спросил Бахтиаров, видя необыкновенно возбужденного майора.

Гаврилов схватил Бахтиарова за руки и, не обращая внимания на Полякова, с удивлением взиравшего на него, оживленно сказал:

— Да как же! Встретились лицом к лицу!

— Не понимаю, — с раздражением вымолвил Бахтиаров.

— Мне, мне, Вадим Николаевич, радоваться надо! Мне! Помните, я вам рассказывал о «Голубушке»? Так нашел я ее! Это — Нина Ивановна Улусова! Получили от нее письмо на ваше имя, распечатали. Вечером я приехал в санаторий. Позвали мне Нину Ивановну. Смотрю на нее минуту, другую. Думаю: уж не свихнулся ли я? А потом во всю мочь крикнул: «Голубушка!»… Встреча лицом к лицу!

— Вот тут что! — поняв, наконец, проговорил удивленный Бахтиаров. — Ловко у вас вышло. Поздравляю.

— Словно в кинофильме! — воскликнул Гаврилов и, понизив голос, спросил: — А вы встретились? Нина Ивановна мне говорила…

Бахтиаров посмотрел на притихшего и сгорбившегося в стороне Полякова и тихо сказал:

— Она ушла отсюда… Не застал.

Поезд, которым Жаворонкова возвращалась домой, еще только подходил к городу, а Бахтиаров, прилетевший на самолете, уже давно сидел в кабинете полковника Ивичева, доложив о знакомстве с доктором Поляковым и выслушав последние новости. Теперь они ожидали сообщений с вокзала.

Быстрым перемещением из Н-ска Бахтиаров был обязан Гаврилову. Рано утром примчавшись на машине из Лунина в Н-ск, они первым делом бросились на вокзал. В зале ожидания издали посмотрев на охваченную дремотой, сильно похудевшую Жаворонкову, Бахтиаров почувствовал к ней сострадание. Гаврилов увел Бахтиарова с вокзала и отправил его домой самолетом. Сам он, пользуясь тем, что Жаворонкова его не знала, решил поехать вместе с ней в одном вагоне.

Предположение чекистов о том, что, возможно, Жаворонкову будет кто-то встречать, не оправдалось. Выйдя из вагона, она, не задерживаясь, прошла на привокзальную площадь и села в первое попавшееся такси. Гаврилов сел в машину к поджидавшему его лейтенанту Томову. Их машина следовала за такси, увозившим Жаворонкову. Куда? Гаврилов и Томов понимающе улыбнулись, когда интересовавшая их «победа» остановилась у здания КГБ. Жаворонкова, расплатившись с шофером, вошла в подъезд.

Когда из бюро пропусков позвонили о приходе Жаворонковой, Ивичев сначала изумился. Потом он сказал:

— Вот что, Вадим Николаевич. Я считаю, будет лучше, если вы сами поговорите с ней.

— Я?! — вскрикнул удивленный Бахтиаров.

— Именно вы! — уверенно произнес Ивичев, поднимаясь из-за стола. — Разговаривайте с ней у меня. Я уйду.

Оставшись один в кабинете, Бахтиаров все еще не мог прийти в себя от сильного волнения. Он не представлял себе, о чем будет говорить с Жаворонковой. Даже вздрогнул, когда раздался осторожный стук в дверь.

— Войдите! — сказал он, не узнав собственного голоса.

Дверь распахнулась. Держась правой рукой за косяк, Жаворонкова остановилась у порога. На ее побледневшем лице было страдальческое выражение, серые глаза полны горя. Рассеянно посмотрев по сторонам, она низко наклонила голову, и золотистые волосы на ее голове рассыпались. На ней было серое коверкотовое пальто, в левой руке она держала светло-коричневый саквояж. В следующий момент Бахтиаров услышал стон, вырвавшийся из ее груди. Он хотел позвать ее, но спазмы сжали его горло. Тут она встряхнула головой, откинула со лба волосы и сделала два шага вперед. Бахтиаров двинулся ей навстречу.

— Вадим Николаевич! — вырвалось у нее, и она пошатнулась.

Он подхватил ее. Она прижалась к его груди и громко разрыдалась. Он оторопел, не находя слов. Смотрел на ее склоненную голову, на вздрагивающие плечи, впервые увидел маленькую коричневую родинку на шее. В эти мгновения она по-прежнему была для него близким, дорогим человеком. Она подняла залитое слезами лицо, и глаза их встретились. Он едва слышно спросил:

— Зачем вы так сделали?

Она с мольбой смотрела на него. В ее взгляде была такая преданность, что он невольно подумал: «Она невиновна… Все сплошное недоразумение…» Когда первое волнение прошло, он несколько отстранился от нее и отчетливо сказал:

— Нам необходимо переговорить…

Он и сам почувствовал, что в сказанном им было что-то официальное, противоположное тому, что он испытывал минуту назад.

— Да, да! Обязательно необходимо, — заторопилась она.

Бахтиаров подвел ее к креслу.

— Я все расскажу, Вадим Николаевич! — вдруг просто сказала она, посмотрев на него. — Абсолютно все. Во-первых, простите меня за записку. Слишком поздно я поняла, что она для вас может иметь не только личное значение.

— В записке неправда? — с волнением спросил он.

— Настоящая правда, — выдержав его напряженный взгляд, медленно ответила она.

Надежда, вспыхнувшая было у Бахтиарова, погасла.

— Выслушайте, прошу вас, — наконец услышал он ее умоляющий голос.

Бахтиаров кивнул головой и застыл в кресле. Она несколько секунд пристально рассматривала его, как бы знакомясь с переменами, происшедшими в нем за эти мучительные дни. Потом тяжело вздохнула, села прямо и слегка дрожавшим голосом сказала:

— Я не Жаворонкова. Мое имя — Элеонора Бубасова. Родилась в Париже. Мать — француженка. Я ее не помню. Отец — Бубасов Владислав Евгеньевич, бывший русский… Больше я не в силах молчать…

Наступил вечер. Жаворонкова давно ушла домой, а Бахтиаров все еще сидел в кабинете полковника Ивичева, непрерывно курил и следил за выражением лица начальника, неторопливо вчитывающегося в страницы исповеди-дневника Жаворонковой.

Ивичев читал:

Год 1949, месяц июнь.

Несколько раз бралась за перо, но, подержав в руке, откладывала и прятала тетрадь. Но я твердо решила: ей быть хранительницей моей тайны.

Смешная девчонка! Разве недостаточно того, что тайна постоянно гложет тебя? Словно инородное тело, она поместилась рядом с сердцем и теснит его. Мучительно, когда сердцу постоянно что-то мешает!

Известно, что, когда огорченный человек поделится своими думами, ему становится легче. Но у меня нет такого верного друга, я могу поговорить только в этой тетради. Возможно, если пущу мысли в свободный бег по этим страницам, обрету облегчение? Хорошо бы!

Почему раньше не прибегала к такому способу? Некуда было прятать тетрадь. Только и недоставало, чтобы ее нашла и прочитала мама. Теперь мне помог случай — тетрадь я могу хранить в надежном месте.

В словаре русского языка «особняк» означает: «благоустроенный городской дом для одной семьи, принадлежащий богатому собственнику». Помню, наш школьный завхоз часто говорил, что в молодости он работал комендантом в «особняке». Выражение завхоза мне было непонятно. Как-то раз я попросила его объяснить. Оказалось: «особняком» он ласкательно называет учреждение, которое в Советском Союзе в первые годы Советской власти занималось поимкой шпионов и контрреволюционеров. Есть еще драма «Особняк в переулке» братьев Тур. Спектакля я не видела, но пьесу читала. «Особняком в переулке» называется иностранное посольство, и все действие драмы разворачивается главным образом в этом старом доме с колоннами водном из переулков Москву.

Учительница по литературе в школе мне часто говорила, что особенностью моих сочинений является нагромождение деталей, отклонение в сторону от основной темы. «Но, — заявляла учительница, — это нисколько не портит твою работу». Может быть! Сейчас я пишу не школьное сочинение и отметка «пять» мне не нужна.

На первой странице я упомянула о «случае» и «особняке». Случай вот какой: дом, в котором мы живем, когда-то был «особняком» богатого человека. Здание это одноэтажное, с толстыми каменными стенами, на высоком фундаменте. Стоит оно несколько отступая от тротуара, и от улицы его отделяет узорная чугунная ограда с львиными мордами. Вообще на нашей тихой Пушкинской улице несколько таких чем-нибудь примечательных домов. До революции улица называлась Дворянской, жила на ней местная знать. Безусловно, мы занимаем не весь особняк — он давно поделен на несколько квартир. Моей маме — Ольге Федосеевне Касимовой — досталась как раз та часть, в которой у владельца был кабинет и спальня. При перепланировке площади сделали две комнаты для мамы, комнату для нашей одинокой соседки Евдокии Харитоновны, просторную прихожую и хорошую кухню, под которой имеется вместительный погреб, похожий на темницу из средневекового романа.

У меня откуда-то взялась страсть выяснять историю старинных городских зданий. Но не только в таком объеме, как, например, это пишут в путеводителях, а дополнительно самой что-то узнавать. В нашем городе, хотя и пострадавшем во время последней войны, несколько таких интересных старинных зданий. Почти о каждом из них я знаю чуточку больше, чем говорится в недавно вышедшем в свет путеводителе. Но не в этом дело. Получается так: люди уходят из жизни, а дома остаются и как бы из прошлого смотрят на современность. Дома подновляют, наводят «косметику», а черты лица дома, как и человека, остаются без изменений.

Совсем недавно, в один из майских дней, в погребе под нашей кухней, где мы храним картофель и другие продукты, я обнаружила небольшое, полуметровое углубление в полу, прикрытое шестью кирпичами и железной крышкой на петлях. В этом углублении ничего, кроме пыли, не было, но я обрадовалась: вот надежное место для хранения моей тетради.

Пришлось все же изрядно похитрить перед мамой и нашей соседкой, чтобы выяснить, известно ли им что-нибудь об особенности нашего погреба. Убедившись, что ни та, ни другая ничего не знают, я решилась на откровенный разговор в тетради.

Смешно подумать, как я была довольна находкой! Интересно, для какой цели было сделано это хранилище?

Как только мама ушла на фабрику, я наказала соседке: если придут девочки, сказать им, что меня нет дома и не приду до позднего вечера. Мама тоже не придет долго: будет на партийном собрании.

Вообще трудно начинать о страшном, очень трудно…

…Школа позади. Но если закрыть глаза и прислушаться к тишине, то слышится мелодия выпускного школьного бала. Целое событие! Сколько поздравлений мне пришлось выслушать! Только одна я получила золотую медаль. Золотая медаль к аттестату зрелости — это что-то значит! Может быть, некоторые девушки мне завидуют? Что ж, это закономерно. Каждому хочется как-то вырваться вперед.

Совсем потерять голову от радости я, конечно, не могу. Я не такая, как остальные выпускницы нашей школы. И не золотая медаль разделяет нас. Нет! У них всех чистая, ясная жизнь. Пусть даже без медали, но она свежа, как утренняя заря.

Я веселилась на выпускном вечере, а черная тайна, словно невидимая тень, витала рядом со мной. Я и тайна — одно целое! Вот и сейчас, в эти минуты, когда в квартире тишина и привычные вещи окружают меня, мне тяжело и неприятно.

Начну с дня рождения. Мой день — 15 сентября. Через три с половиной месяца мне исполнится девятнадцать, а через два с половиной — пять лет с того дня, как я стала Анной Жаворонковой. Стала! Да, я до того дня 1944 года была Элеонорой Бубасовой, дочерью одного из «столпов» русской эмиграции, владетельного Бубасова, чье имя (если верить сохранившимся в библиотеке отца различным печатным изданиям) в высшем петербургском свете у многих было на устах. Теперь я дочь колхозника из болотистой белорусской деревни Глушахина Слобода…

До восьми лет моим воспитанием занимались младшая сестра отца, бывшая русская богачка Тупчинская, англичанка мисс Уэйт и немка Анна Крамер. До тринадцати лет, иногда с отцом, а большей частью с моими воспитательницами, я успела пожить во Франции, в Англии и в Германии. Париж, Лион, Марсель, Лондон, Бирмингем, Берлин, Гамбург и Мюнхен — вот города, запечатлевшиеся в моей памяти. Ничего не поделаешь: впечатления детских лет — самые несмываемые в человеческой памяти.

Мне говорили, что мой отец был женат три раза. Я — от третьего его брака. Как звали мою мать-француженку, как она выглядела, я не знаю. Но мне передавали: она была изумительная красавица. Говорили, что у меня есть еще два брата. Старший — от русской женщины, а другой — от немки. Я никогда их не видела. Не знала их имен. Так было поставлено дело в семье моего отца.

Когда мне исполнилось десять лет, отец стал носить форму немецкого офицера. Жили мы тогда постоянно в Мюнхене. Отдали меня в пансион Эльзы Копф. В пансионе этой сухой, как вобла, фрау обучалось пятнадцать мальчиков и девочек. Учителя — русские. Обучение — по советским учебникам. Когда началась война, то иногда на занятиях присутствовали военные. Особенно помню пожилого жилистого генерала с седым ежиком волос на голове. Он неожиданно и часто нас экзаменовал. Генерал был родным братом Эльзы Копф.

Занятия специально русскими вопросами и по советским учебникам и книгам нам объясняли тем, что скоро Россия освободится от власти коммунистов, и мы вместе со своими родителями должны поехать туда жить…

Двенадцати лет я перестала посещать пансион Эльзы Копф. Все дальнейшие занятия со мной проводили в доме отца двое русских: Николай Федорович и Василий Романович. С ними я изучала конституцию, разучивала русские песни, читали они мне детские книги советских писателей, рассказывали по советским книгам о лидерах Коммунистической партии. Много я знала о советских школьниках-пионерах, их жизни, о комсомоле. Память у меня была блестящая, и тщательная подготовка давала то, что я знала не меньше любого самого развитого советского школьника.

Мне иногда хотелось играть, как каждому ребенку, но это было категорически запрещено, и постоянно внушалось, что я предназначена для «великой» миссии. Тогда я полностью не понимала значение слова «миссия», но узнала, что это поважнее забав, которые все равно когда-то должны кончиться. Но забаву для себя я все же находила во время занятий спортом. Это тоже входило в программу. Я могла великолепно ходить на лыжах, освоила фигурное катание на коньках.

Пока занималась с Николаем Федоровичем и Василием Романовичем, отца видела редко. Потом он откуда-то приехал и стал проверять, насколько хорошо я знаю советскую жизнь. Он был доволен моими достижениями и говорил мне, что моими успехами интересуется сам фюрер Адольф Гитлер. Может быть, это была и неправда, но меня это тогда подхлестнуло, и я старалась быть на высоте.

И все же я воспитывалась как особое тепличное растение, изолированное от внешнего мира. Получилось так, что я почти ничего не знала о жизни в самой Германии, кроме одной бредовой мысли: Германия — владычица мира. Иногда отец любил похвастаться мною и демонстрировал меня своим избранным друзьям, приходившим в неописуемый восторг от моих по-детски отчетливых знаний СССР. Все вкладываемое в меня я затвердила как отлично выученное стихотворение и могла без затруднений часами говорить о своих предметах. Тут, несомненно, большую роль сыграла моя блестящая память. Но если бы меня в то время выпускали свободно гулять по улицам Мюнхена, я бы заплуталась и без посторонней помощи не могла бы вернуться в дом отца. Дальше обнесенного оградой огромного парка меня никуда не пускали, можно сказать, держали взаперти.

И вот наступил такой момент, когда отец открыл для меня смысл моей «великой миссии». Он сказал, что меня отправят в Советский Союз. Там я должна буду выдавать себя за советскую девочку, потерявшую родителей и родных. Через некоторое время в Москве меня встретит женщина, которая будет руководить мною, а я обязана буду ей во всем подчиняться.

Хотя мне в то время не было полных четырнадцати лет, но услышанное меня ничуть не испугало. Я уже давно свыклась с тем, что живу в особенном мире. Мои одногодки, которых я иногда наблюдала на улице Мюнхена через зеркальные стекла окон нашего дома, были для меня далеки во всех отношениях. Я только спросила отца, что ожидает тех четырнадцать мальчиков и девочек, которые обучались вместе со мной в пансионе фрау Копф. Отец коротко сказал, что у каждого человека есть свое предназначение.

Тогда же он мне показал альбом с портретами знаменитых женщин-разведчиц, рассказывал о их жизни, стараясь увлечь мое воображение. Я запомнила некоторые имена. Это — известная разведчица Бисмарка Тереза Лахман, немка Лиза Блюме, француженки Бланш Потэн и Марта Рише, англичанка Елизавета Вертгейм и многие другие. Я помню, расхваливая этих женщин, он ни словом не обмолвился о печальном конце, который постиг почти каждую из них.

За месяц до дня моего рождения я с отцом покинула Мюнхен. Я не испытывала грусти, но на сердце у меня было не особенно спокойно. Затем две недели одна, только под охраной немецких солдат, я прожила на каком-то заброшенном хуторе в Литве. Потом появился отец и велел собираться. Мы недолго летели на самолете, еще несколько часов тащились в повозке, запряженной парой лошадей, по какому-то дремучему лесу. Наконец в лесу, в маленькой грязной избушке, я с отцом пробыла еще три дня. Вот там он меня уже не оставлял одну, и все время проверял, хорошо ли я усвоила полагавшееся мне запомнить.

В нем уже просто говорили перенапряженные нервы, так как я отлично знала свое новое имя, знала, что мой отец — колхозник Григорий Пантелеевич Жаворонков, из белорусской деревни Глушахина Слобода, мать из той же деревни, зовут ее Домна Петровна, сестренку Оля, а братишку Петр. Все они погибли при взрыве, находясь в избе, а я во время взрыва была на огороде и поэтому осталась в живых. Все это: и различные мелкие детали, вроде того, кто соседки Жаворонковых справа и слева, сколько в Глушахиной Слободе было до войны изб, где я училась — должна была твердо, без запинки знать.

Как из лесной избушки я переместилась в Глушахину Слободу, мне неизвестно. Помню: отец дал мне что-то выпить, приятное на вкус, но густое и тягучее. Мне сразу же нестерпимо захотелось спать. Когда я пришла в себя, то первое, что увидела, — это лицо совершенно незнакомой мне женщины. Она гладила меня по голове и плакала надо мной. Сначала я ее приняла за ту женщину, о которой говорил отец, но быстро сообразила, что ласкает меня русская женщина.

Она рассказала мне свою историю ткачихи. Год назад у нее погиб на фронте муж и пропал десятилетний сын, которого незадолго до войны увезла погостить к себе в Минск ее сестра. Все годы войны она разыскивала своего мальчика. Как только Белоруссия стала освобождаться от фашистов, отпросилась с фабрики, чтобы самой поискать сына. Она исходила много, много километров и все же узнала, что ее сестра вместе с племянником была в лагере, а потом их след потерялся. Несомненно, они погибли. Встретившись со мной, она в какой-то степени восполнила потерю…

Мне трудно писать об Ольге Федосеевне. Для этого нужны только самые хорошие, самые светлые мысли. До встречи с ней я не знала материнской ласки. О моих воспитательницах я не хочу вспоминать: не могло того быть, чтобы они не знали, для чего дрессируют меня!

По инструкциям отца, я должна была из Глушахиной Слободы пробраться в Москву. Там, на Казанском вокзале, меня увидит назначенная им женщина. Встреча с ней должна была произойти 15 или 30 сентября. В случае неудачи — в те же числа октября или, наконец, ноября 1944 года. Устраиваться до встречи с доверенной отца предоставлялось мне самой, рассчитывая на доброту и отзывчивость советских людей и государства к детям-сиротам. Ольга Федосеевна увезла меня из Глушахиной Слободы. Дорогой я все же хотела от нее убежать, но, высчитав по карте, когда мы ночевали в одной полуразрушенной школе, что город, в который мы направляемся, не так далеко от Москвы, решила отложить бегство. Чем-то привлекла меня эта добрая женщина, и рядом с ней я не чувствовала себя такой одинокой среди мрачных опустошений, сделанных войной.

Все сложилось так, что стараниями моей новой мамы я сделалась советской школьницей. Сроки встречи с доверенным лицом отца я пропустила.

Кончилась война. Временами я просто забывала о своем прошлом. Но все же оно было. И какое прошлое! Иногда меня охватывал страх. Случалось, что ночами я втихомолку плакала от горькой обиды за свою так нелепо начавшуюся жизнь. Отец и все, что там в меня вкладывалось, не то что не было мною забыто, но не уходило от меня. Несколько раз я была готова признаться Ольге Федосеевне. Но я понимала, что принесу ей такой откровенностью глубокую рану. Дело в том, что она уже совсем по-настоящему меня считала своей дочерью, а все знакомые видели в Ольге Федосеевне прозорливую, принципиальную женщину. Что бы наделало мое признание?..

Бывали дни, случалось, и недели, когда я жила спокойно. Я их называла счастливыми периодами. Но все это было непрочно, как домик, сложенный ребенком из кубиков.

Современная жизнь такова, что перед каждым человеком остро стоит вопрос: с кем ты?

С кем я?

Мне никто не задавал такого вопроса. Очевидно, потому, что с моей стороны не было ничего, вызывающего его. Да и чем могла вызвать недоумение девочка-школьница, круглая отличница, воспитанница такого всеми уважаемого человека, как Ольга Федосеевна Касимова? Она — партийный человек, лучшая ткачиха, орденоноска. Меня влекло общим течением жизни, я делала все, что в едином порыве делали находившиеся справа и слева.

Но, наверное, не было в Советском Союзе ни одной девочки — школьницы седьмого класса, которая бы после принятия ее в комсомол проплакала всю ночь напролет. Я плакала из-за того, что хорошие, простые ребята и девчата, у которых позади и впереди светлая и ясная жизнь, приняли в свою среду такую, как я…

Мне думается, что ничего бы плохого со мной не произошло, если бы я призналась, призналась во всем! Но почему я этого не сделала, почему? Тогда бы горе Ольги Федосеевны от такого открытия не было бы настолько велико, как, допустим, теперь, после такого длительного молчания… Или я просто трусиха? Или во мне в то время еще не растаял тот звереныш, которым меня сделали в Мюнхене! Не знаю! Говорят, что чужая душа потемки. Это не совсем правильно. Я вижу, что и своя душа может быть такими потемками, из которых не скоро, выберешься!

Вступив в комсомол, я почувствовала, что туже затянула петлю на своей шее. Петлю борьбы с самой собой! У меня, если чистосердечно разобраться, совсем немного силенок. Их даже недостаточно для борьбы с самой собой.

С кем я? А с кем мне быть? Неужели с темя, кто в угоду своим звериным законам меня ребенком выбросил на эту израненную войной землю? Какими бы пышными фразами о «великой миссии» ни обставлять лишение меня детских радостей да и самого детства, факт это бесчеловечный и гнусный. Это все равно, что украсить могилу цветами и выдавать ее за цветочную клумбу, около которой приятно отдохнуть и сладостно помечтать о счастливой жизни.

Вчера пришла мама с фабрики и спросила меня, почему я не радуюсь такому знаменательному событию, как окончание средней школы с золотой медалью. Я сослалась на свой характер. Она грустно посмотрела на меня и сказала:

— Я вижу, Аннушка, ты никогда не забудешь своих родных. Я вот тоже не могу забыть своего Володю. Что бы я делала, если бы не встретила тебя?..

Я ее обняла, и мы обе заплакали. Она — о сыне, а я — о чужих и в то же время близких мне людях из Глушахиной Слободы. Совсем недавно я поняла, что их преднамеренно убили только для того, чтобы я могла перешагнуть порог советской страны. Мама может не стыдиться своего горя, она всегда найдет поддержку и сочувствие у других. Ну, а я? Я лишена этого! Вот почему у меня изболелась вся душа. Она всегда болит. И если есть возраст у совести человека, то моя совесть — дряхлая старушка!

Мама и девочки говорят, что я очень красивая. Об этом говорит зеркало, говорят мальчики. Но к чему мне эта красота? Разве она может составить для кого-нибудь радость? Нет! На эту тему лучше не думать.

Мне иногда приходит в голову мысль: вдруг найдут меня люди отца. Как мне тогда поступить? Какая глупость! Что, я не знаю, как?

Мое представление о коммунистах было такое: это люди коварные, злые, их надо всемерно опасаться. Но судьбе угодно было сыграть со мной такую шутку, что я попала сразу в объятия человека-коммуниста. Наверное, еще отец не отъехал далеко от Глушахиной Слободы, трясся еще в повозке по лесной дороге, а меня уже ласкали заботливые руки «врага»… Внушенные мне представления стали рушиться с первых моих шагов по этой земле. За истекшие годы я убедилась в том, что коммунисты возглавляют все хорошее, нужное и полезное для народа.

Кто мог предусмотреть, что именно Советская Россия даст мне возможность узнать черную правду о фашистской Германии? Я пришла к убеждению, что Германия тех дней — это сплошной черный каземат гестапо. На меня здесь буквально обрушился поток сведений и фактов о чудовищных злодеяниях фашистов на Советской земле. Теперь уже никакая сила в мире не заставит меня думать иначе.

Я заново родилась именно в этой стране. Но это рождение нового человека неполноценное. Я — немая. Я не могу признаться, сказать о себе, кто я на самом деле. Я ужасно одинока! Во всем мире нет еще такого одинокого человека. Внешне я окружена добрыми друзьями и товарищами, но внутренне… О, как мучительно все это сознавать. Я — маленький островок среди безбрежного людского океана. Как трудно держаться этому одинокому островку!

В январские дни этого года я с мамой побывала в Москве. Впервые в жизни. Я видела и другие столицы мира. Но не в сравнениях сейчас дело. Я рвалась в Москву. Мне хотелось побывать на Красной площади, у Ленина. Это имя известно во всем мире, как ни одно другое. И вот мне хотелось взглянуть на то место, где покоится человек, вызвавший у народа такое преклонение.

Мы попали как раз в те дни, когда отмечалось четверть века со дня его кончины. Я стояла в длинной, почти безмолвной очереди к Мавзолею. Я чувствовала себя чужой в этой людской ленте, чужой, хотя рядом со мной стояла Ольга Федосеевна. Пожалуй, как никогда до этого, я почувствовала разницу между собой и людьми, идущими на поклон к своему вождю. И так продолжалось с первой минуты, как только мы встали в очередь. Это длилось долго, очень долго, но стоило мне только опуститься под своды Мавзолея и впервые увидеть Ленина, как гнетущее чувство пропало. Вышла я на площадь как бы просветленная, пробивающаяся к чему-то очистительному. Мама спросила меня о впечатлении, но я ничего не могла ей ответить, я только прижалась к ней. Ее добрая рука потрепала меня по щеке, и в этом прикосновении было невыразимо больше, чем в каких-либо словах.

Может быть, мне порвать все, что я написала на этих страницах?

Вот лежит на столе мой аттестат зрелости. Но только мне одной видно черную тень на этой красиво оформленной бумаге.

Если бы не оказалось около меня доброй мамы Ольги Федосеевны, не было бы этого аттестата. Как сложилась бы тогда моя жизнь? На это трудно ответить. Я никогда еще так много за один присест не писала. Я очень утомилась.

Что принесет мне завтрашний день?

Год 1951, 25 июня.

Два года не притрагивалась к своей тетради. Тогда у меня было наивное стремление через дневник облегчить мучения. Но дневника не получилось. Не помню записанное на предыдущих страницах, но перечитывать не могу — лишняя надсада. За эти два года в огромном мире пронеслось много событий, кое-какие изменения произошли и с такой маленькой песчинкой, как я.

Окончен второй курс медицинского института. Мама с нетерпением ожидает, когда я стану врачом. Но я не знаю: буду ли им? Живу, ожидая разоблачения. Какое отвратительное слово! А разве есть симптомы к моему разоблачению? Видимых нет, внешне все обстоит благополучно. Я — примерная студентка, живу вместе со всеми интересной, активной жизнью, но внутренне переживаю сплошной кошмар.

Незабываемые школьные годы! Тогда мне тоже было несладко, но все же проще и легче. Теперь я взрослый человек, девушка. Жизнь ежедневно, ежечасно пытается разрушить мой тайный мирок и разрушает, как только ей заблагорассудится, а я строю его заново. В этом я похожа на муравья…

Бегут дни, месяцы. Растет, как злокачественная опухоль, моя тайна, и наступает такое время, когда уже никакое хирургическое вмешательство не поможет, — я погибну. Что меня удерживает от саморазоблачения? Очевидно, любовь к жизни, боязнь потерять то, что меня окружает, что стало дорогим и близким. Но какой же выход? Кто бы научил меня? Маме я не могу сказать, а другого такого человека нет.

26 июня. Вчера допоздна засиделась с мамой. Она рассказывала о своей первой любви. Собственно говоря, первая у нее была и последней. Ее муж принадлежал к плеяде коммунистов с дореволюционным стажем. До этого она никогда о нем не рассказывала. Мама спросила, долго ли я буду отвергать ухаживания молодых людей. Говоря так, она имела в виду одного: Колю Метельникова, студента с моего курса. Вот уже больше года он влюблен в меня. Он замечательный парень, но совершенно напрасно прибег к помощи Ольги Федосеевны. Даже она в этом вопросе на меня не может повлиять. Я-то знаю, что не имею права вносить неприятность в жизнь еще какого-то человека. Ну, а если полюблю сама? Как тогда?

Не знаю. Любовный вопрос — для меня запретная зона! Ольга Федосеевна даже несколько обиделась и с досадой сказала, что я «мечу в старые девы». Возможно, что так и получится.

1 июля. Опять неприятный день. Состоялся крупный разговор с Метельниковым. Я ему сказала, что питаю к нему полнейшее равнодушие! Хотя это и так, но надо было сказать несколько мягче.

Надо попробовать ходить замарашкой. Пишу явную глупость! Мне кто-то из студентов еще зимой сказал, что если меня одеть в рванье, то и тогда я не уступлю самой элегантной красавице. Это, конечно, преувеличение.

В каникулы буду еще больше читать. Но всех книг не перечитаешь, а от себя не убежишь никогда!

31 июля. Предприняла небольшую поездку по стране. Дорогой познакомилась с художницей из Горького. Очень талантливая и эрудированная молодая женщина. Как она счастлива — ничто не омрачает ее жизнь свободного человека! Она меня пригласила поехать в творческий дом отдыха художников. Это в десяти километрах от станции Леонтьево Октябрьской железной дороги. Здесь классический русский пейзаж. Как передают знатоки, в этих местах бывал знаменитый русский художник Репин. Левитан тоже писал здесь свои восхитительные полотна. Мне все нравилось в этом чудесном месте, но вскоре пришлось уехать: один молодой ленинградский художник, как и другие, приехавший в творческий дом отдыха для повышения своей квалификации, вздумал усиленно ухаживать за мной и забросил свои кисти и краски. Сначала это меня забавляло, но я быстро поняла никчемность всего этого и распрощалась со всеми.

На обратном пути домой была в Москве. Несколько раз, испытывая себя, подходила к зданию, где работают люди, занимающиеся государственной безопасностью. Один раз даже вошла в бюро пропусков, но поспешила уйти…

15 августа. Ольга Федосеевна соскучилась. Поток нежной заботы сразу обрушился на меня, как только я перешагнула порог квартиры. Бедная Ольга Федосеевна! Если бы она только знала, кого пригрела своей добротой…

В поезде я проделывала такую штуку: старалась, чтобы украли мой чемодан. В нем, на самом дне, лежала тетрадь. Я думала: вора задержат, с дневником ознакомятся следственные органы и наступит развязка. Но вор не встретился на моем пути. Два раза я оставляла чемодан без видимого присмотра по соседству с явно подозрительными людьми, но никто не польстился на него.

Тетрадь вновь можно до поры до времени водворить на место в каменную темницу.

31 декабря. Прочитала все ранее написанное. Стало как-то не по себе: незрелая девчонка поддалась внезапному порыву и начала затею с записями. Теперь все это вызывает у меня чувство недоумения, раздражения и внутренней пустоты и протеста. Не в том дело, что написано, а в том, что этим я как бы анатомирую себя, а зачем? И в то же время не могу решиться уничтожить написанное.

Через два часа в шумной студенческой компании я буду встречать Новый год. Сегодня все взрослые, словно дети, в ожидании какого-то большого и обязательно приятного сюрприза. А какой сюрприз ждет меня? Никакого! Потому что радость не может подобраться к моему сердцу. Все подходы для радости завалены обломками прошлого. Мое бедное, сиротливое сердце! Я даже представляю, как будет протекать это новогоднее торжество, знаю, какая улыбка поселится на моем лице. Улыбка — это только вывеска…

Я внимательно присматриваюсь к молодежи, окружающей меня в институте, на улице, всюду. Мне думается: не каждый из них глубоко понимает смысл того, в каком мире он живет. Если только это поймет и оценит каждый человек советского общества, оно — непобедимая сила. В их мире есть еще не мало трудностей, прямых недостатков, но все это не делает погоды. Важно, что здесь человек не угнетает человека. Вот — главнейшее. Слов нет: годы, прожитые в СССР, оказали на меня воздействие. От той Элеоноры Бубасовой, которой я была до августа 1944 года, ничего не осталось. Она растворилась. Может она возродиться? Вряд ли! Мне кажется, что совершенно не случайно я не испытываю ни малейшего интереса к жизни в капиталистическом мире. Дело в том, что я росла там так, что очень плохо знала жизнь.

Глубокое презрение и смех во мне вызывают те немногие молодые люди и девушки, которые внешностью и поведением стараются походить на западные образцы, но они не похожи на западную молодежь. Это какие-то уродливые гибриды. При взгляде на такие экземпляры я всегда вспоминаю о хилых ростках на мощном дереве. Они отваливаются. Обязательно один или одна из этой породы будут и на нашей новогодней студенческой вечеринке. Но все же лучше, чтобы такого экземпляра не было, чтобы не портить настроения.

Вот как я нелогично мыслю. Писала о себе и вдруг перескочила на абстрактных уродцев!..

15 февраля 1952 года. Во время каникул была с мамой в Ленинграде. Какой чудесный город! В театре смотрели спектакль «Дорогой бессмертия» о Юлиусе Фучике. Вне сомнений: спектакль имеет большое эмоциональное воздействие на зрителей. Я ушла из театра еще больше покоренная идеями, которые несет по миру страна Советов.

Зачем я пишу так? Об этом надо не говорить, этим надо жить.

18 апреля. Дневник не получается. Это и лучше. Если не прибегаю к записям, значит, на сердце спокойно, значит, забыла о прошлом.

Скоро закончу третий курс. Жизнь идет полным ходом. Мое отношение к претендентам на «дружбу» дало свои плоды. И наши студенты и другие молодые люди мое равнодушие к ним расценили по-своему, часто мне приходится слышать колкости. Не получается у меня и дружбы с девушками. Милые вы мои! Если бы вы знали истинные причины, не смотрели бы на меня так косо. А вообще зря я на них сетую. Они — замечательные. Разве нельзя дружить спокойно, без поцелуев? Мальчики этого не понимают. А мне кажется, возможна такая дружба. Хорошо, что в эту зиму я много внимания уделила спорту. Лыжи, коньки — как все это чудесно, и, главное, хорошо проветриваются мозги.

Ничего не записываю о своих непосредственных учебных делах. Учеба мне дается удивительно легко. Не имея друзей, я имею уйму времени и расходую его на чтение. Что же мне остается?

Маме исполнилось пятьдесят. Это — много! Но она много и хорошего сделала за свою жизнь! Плохое одно: приютила меня. Сегодня она вдруг высказала сожаление, что в свое время не возбудила ходатайства об удочерении меня. Что я могла ей на это ответить? Лучше умереть, чем сказать ей правду! Надо было сразу. Как я по-ребячьи затянула на своей и на ее шее эту моральную петлю!..

Не буду лгать перед собой. За последнее время я все больше и больше задумываюсь над тем, как все же мне подготовить маму к горькой правде.

Я в неоплатном долгу перед матерью, родившей меня, хотя не знаю, как светились ее глаза. Я склонна думать, что она характером даже и чуточку не была похожа на Бубасова. Я в неоплатном долгу перед ней. Но я неизмеримо больше должна матери, воспитавшей меня. Понятие МАМА для меня имеет удвоенное значение. Разве я могу принести маме огорчение, а между тем страшное огорчение висит постоянной угрозой. Мама очень любит жизнь. Ей хочется прожить как можно дольше, а вчерашний юбилей несколько опечалил ее. Почему люди в пятьдесят лет, вольно или невольно, задумываются о конце? Нет, она не жалуется. Она говорит о своих планах на будущее, но за этими ее словами я чувствую невысказанную мысль о возможной скорой смерти…

Что все-таки будет, если завтра я пойду и расскажу о себе? В первую очередь признание убьет маму. Убьет своей неожиданностью. Я к этому все же подготовлена. Но имею ли я право ускорить гибель мамы? Нет у меня такого права. Что же тогда мне делать? А почему, собственно говоря, я втолковала себе, что на маму должно повлиять мое признание? Не унижаю ли тем самым ее? Она — волевой человек, здраво смотрит на жизнь… Просто голова идет кругом!

Год 1955, 20 июня.

Перерыв больше трех лет. Слежались страницы моей тетради. По памяти можно было бы, более или менее подробно, записать пережитое за это время. Но зачем? Все же несколько манерно писать мемуары в двадцать пять лет.

Итак, мне скоро 25. Теперь я врач. Получила официальное назначение на работу в городскую поликлинику. Это меня огорчило. Я без ропота уехала бы работать в Сибирь, на Север, в Казахстан. Мы с мамой готовились к этому. Правда, ей нелегко после десяти с лишним лет совместной жизни перенести разлуку, но она не из тех, которые личные интересы делают корнем своей жизни.

Когда я училась в институте, отдельные девушки завидовали мне, говорили, что я счастливая. Мне просто смешна на таких. В последнее время я совсем перестала думать о том, что живу неправдой. Меня все реже и реже стали терзать приступы мучительных дум. Не знаю только, надолго ли такое благодушное настроение?

Пока я кончала институт, мама не говорила о замужестве с таким упорством, как в последние дни. Она не может равнодушно слушать, когда речь заходит о моих бывших однокурсницах, уже повыходивших замуж. Неужели это так обязательно? Во всем я согласна с мамой, а вот в этом не могу разделять ее точку зрения.

Мама очень любит Максима Горького. В нашей домашней библиотеке есть его книги. Мама перечитала все, написанное этим писателем. Она мне призналась недавно, что ее жизненным кредо являются слова Горького из письма к жене и сыну. Вот это полюбившееся ей изречение:

Мне кажется, что мама очень строго придерживается такого взгляда на жизнь.

Я не хочу слышать о замужестве. Для меня это означает обман еще одного человека. Хватит, что я несчастной сделала Ольгу Федосеевну, мою милую маму!

О чем бы я ни писала, неизменно мои мысли касаются мамы. Объясняю одним: слишком велика моя вина перед ней. Она — красивый человек в самом глубоком смысле. Люди с Запада, специальностью которых является чернение жизни в Советском Союзе и советских людей, смутились бы, столкнувшись с Ольгой Федосеевной. Она — ткачиха, работница. Но она очень начитанный человек, по-настоящему понимает и разграничивает красивое и некрасивое. Недавно к маме в бригаду пришла работать девушка из деревни. Чтобы выглядеть вполне городской, эта девушка стала крикливо одеваться, украсила грудь брошью, изображающей двух целующихся амуров. На стену у своей кровати в общежитии она повесила лист бумаги, на котором намалевана девица с грудью объемом не меньше бочки, а стоящий перед ней на коленях кавалер похож на какое-то фантастическое существо. Примеру этой девушки последовало несколько других. Комната в общежитии превратилась в ужасный балаган. Мама все это обнаружила в выходной день, заглянув в жилище девушек. Она стала им разъяснять, что такими украшениями только портить вкус людям. Девушка, зачинщица этой моды, принялась яростно спорить. Возник большой разговор, в который включилась комсомольская организация фабрики. Был проведен рейд по борьбе с явлениями, дающими неправильное представление о вкусах рабочей молодежи. Теперь в общежитии девушек фабрики даже самый ядовитый злопыхатель не найдет для себя пищи.

Такова моя мама.

Позади — институт. Это — пройденный этап. Но нет конца моей постоянной настороженности. Она сказалась и на складе моего характера. Люди мне, несомненно, помогли бы, если бы я обратилась к ним. Теперь я этого не могу сделать. Слишком застарела болезнь. Живут же люди в постоянном соседстве с болезнью? Живут! Буду и я жить еще некоторое время. Пока постараюсь хорошо работать, а потом… потом я кончу признанием…

23 июля. Первый рабочий день! Врач-терапевт. Прием веду в девятом кабинете. Ощущение двоякое: рядом с радостью — сомнения. Кто мне поверит, что я без задней мысли стала врачом. Когда меня, например, разоблачат, то каждый больной, лечившийся у меня, если узнает об этом, подумает, что я специально занималась ухудшением его здоровья. Даже и в том случае, если он поправился.

Когда у меня зародилась мысль о врачебной деятельности? Ученицей восьмого класса я спросила маму, кем она хотела бы видеть меня в будущем? «Врачом, — ответила она. — Хранителем самого ценного для человека — здоровья». Сказанное ею совпало с моими мыслями, и тогда я перестала колебаться.

Может быть, записать впечатления о моих первых больных? Незачем! Просто я сама больна, больна ложью, лежащей в основе моей жизни. А всякое болезненное состояние прежде всего отражается на психике человека… Но люди, которые завтра, послезавтра и в последующие дни придут ко мне в поликлинику, могут быть спокойны: я к ним отнесусь так, как положено, буду стараться принести им облегчение.

18 сентября. Я очень люблю читать газету «Комсомольская правда». Но сегодняшний номер потряс меня своим содержанием. Собственно не номер, а страница «Отцовское слово, отцовский наказ». Страницу газеты, рассказывающую о том, как великие люди прошлого, герои своего времени, были благородными, любящими отцами, я перечитала несколько раз. Боже мой! Какое откровение для меня! В высказываниях борцов за подлинное человеческое счастье я еще глубже увидела черный, мрачный мир моего отца. Он тоже послал меня на «подвиг» во имя упрочения на земле человеческого горя, бедствий и страданий миллионов простых людей. Тут у меня возникло сомнение: отец ли мне Бубасов? Мог ли отец так поступить со своей дочерью?

Я не могу удержаться, чтобы не переписать в тетрадь несколько слов из письма Феликса Дзержинского к жене и сестре. Он писал о сыне и племяннике. Вот эти строки:

В этом письме Феликса Дзержинского заключается огромная сила. Свет этого письма, написанного много лет назад, — немеркнущий свет.

Я счастлива, что мне удалось стать советским человеком. Да, если забыть, что счастье это украденное. Я им пользуюсь как контрабандист, как вор…

18 октября. Сколько интересных людей ежедневно проходит перед моими глазами. Хорошие советские люди. У меня такое чувство, что каждому из обращающихся ко мне я должна помочь, возвратить его в число здоровых, а значит, и счастливых людей. Приятно было слышать от мамы отзывы обо мне. Мои пациенты довольны своим врачом. Это уже хорошо в самом большом смысле. Хочется этого хорошего сделать еще больше. Последние дни я почти не вспоминала о своей ране, и было хорошо. Но вот сегодня опять все всколыхнулось, все поднялось. Доктор Орлов, наш секретарь партийной организации, заговорил со мной о том, что не увидишь, как пройдет год моей работы в поликлинике, а там можно будет и заявление о вступлении в кандидаты партии подавать. Что я ему могла на это ответить? Пробормотала что-то невнятное. Да, как ни крутись, а все же придется мне в глаза людям заглянуть…

23 октября. Сегодня воскресенье. Выходной день. Вечером пойдем с мамой в театр. Она — страшная театралка. В театр ходит как на праздник. Я с утра читала. Почему-то меня сейчас увлекают книги о шпионах. Читать интересно, но остается ощущение одинаковости всех этих историй. Иногда я пробую ставить себя на место шпиона какой-нибудь книжной истории и пытаю коварными вопросами: «А как бы вот ты в этой ситуации поступила? Это вот надо было бы сделать так-то, а не так…»

6 ноября. Завтра праздник. У меня на сердце празднично вдвойне. Удалось все же поставить на ноги нашу соседку Евдокию Харитоновну. Молодец старушка! Она сказала, что, имея по соседству такого врача, проживет еще тридцать лет. Живите, Евдокия Харитоновна, вы славно потрудились на своем веку. Но вот буду ли жить я, — это вопрос.

Нет! Долой такое настроение. Человек обязан сам себе настраивать самочувствие. Итак, завтра праздник! Мама хотела, чтобы я на демонстрацию шла с ткацкой фабрикой. Я теперь медик. Пойду со своими.

Год 1956, 15 марта, четверг.

Думается, что этот день будет для меня знаменательным. Только что вернулась из филармонии. Была на концерте. Мама уже спит в своей комнате — ей завтра работать с утра. Она дождалась моего возвращения. Я ни о чем с ней не поделилась. Ничего особенного и не произошло: самое обыкновенное новое знакомство. Самое обыкновенное! Как будто у меня их так много и я завзятая искательница легких приключений! Как иногда человек может сам на себя наговаривать…

Почему я начала новую запись с рассуждения о какой-то «знаменательности»? Просто нужно сказать: с первого взгляда очень понравился тот, с кем я познакомилась на концерте. Зовут его Вадим Николаевич Бахтиаров. Во время концерта немного поговорили. Он разбирается в музыке. Вышли на улицу вместе. Он попросил разрешения проводить. Дорогой я была не в меру разговорчива: мой спутник узнал кое-что обо мне, а я о нем не успела спросить. И вот сейчас я прихожу к выводу: Бахтиаров — образованный, порядочный человек. Только, по-моему, излишне красив для мужчины. Может быть, он артист? Не похож. Прощаясь, он сказал: «Завтра в девять вечера буду ждать у вашего дома. Если вы найдете возможным, то мы немного побродим по улицам. Мне очень хочется продолжить с вами беседу». Я согласилась.

Не допустила ли я оплошность? Когда я вошла в квартиру, мама сказала: «Напрасно я не пошла с тобой. Очевидно, был превосходный концерт. У тебя до сих пор блестят глаза». Я только улыбнулась…

16 марта. В девять он был у нашего дома.

— Куда же мы пойдем? — спросила я.

— Так прямо и пойдем.

И мы пошли. Прошли Пушкинскую, Дорожную, вышли на набережную, полюбовались на украшенное гирляндами огней Заречье, посмотрели на маленькие фигурки людей, пробирающихся по льду на ту сторону реки. Наш разговор не прерывался, он скользил, касаясь и театра, и живописи, и литературы, и спорта, и кино. С Бахтиаровым было легко разговаривать — он многое знает. Легко и просто. Когда вернулись к дому, я спросила, где и кем он работает. Я чуть не вскрикнула, услышав ответ. Хорошо, что было темно и он не видел выражения моего лица. Очевидно, мое лицо было ужасно. Я что-то пробормотала о необходимости выполняемой им работы, а сама подумала: «Вы, капитан Бахтиаров, вчера не случайно заговорили со мной. Надо думать, что я уже долго находилась под вашим наблюдением, но теперь вы решили повести атаку… Вот когда оно началось…»

Я сразу почувствовала холод и поежилась. Он оказал, что долгой прогулкой по морозу довел меня до озноба, и стал прощаться.

— Надеюсь, Аня, это не последняя наша встреча? — спросил он.

— Вам видней, — ответила я, думая, что теперь не вольна распоряжаться собой.

Бахтиаров сказал, что он с удовольствием встретился бы со мной завтра вечером, но будет переезжать на другую квартиру. Я подумала: «Знаю, о какой квартире вы говорите. Будете обдумывать план дальнейшего наступления на меня…».

Он спросил служебный номер моего телефона и попросил разрешения позвонить. Что мне оставалось делать: звоните, сказала я.

Во всяком случае создается ситуация, которой я никогда не ожидала.

Настроение — отвратительное!

19 марта. Сегодня — понедельник. Я его не видела ни в субботу, ни вчера. Утром, когда я шла на работу, он нагнал меня. Он сказал, что теперь будет видеть меня почти каждое утро, отправляясь тоже к девяти на работу в свое управление. Я представляю, где находится управление КГБ. Он, может быть, переехал на другую квартиру специально для того, чтобы лучше изучать мои повадки? Какие у меня, однако, странные представления о методах работы советской контрразведки!

Главное, не надо предаваться паническому страху!

Утром он пригласил меня в кино на восемь вечера. Были в кино.

Он любезен и мил. А что, если совершенно напрасно я его подозревала?

Надо смотреть, вдумываться и проверять.

20 апреля. Прошел еще месяц. Бахтиаров уже ходит к нам домой. На маму он произвел отличное впечатление. Третьего дня она прямо сказала: «Вот, Аннушка, замечательный для тебя муж».

Ведет он себя очень скромно. В конце марта мы несколько раз успели побывать с ним на катке. Он — прекрасный конькобежец. На катке он меня познакомил со своим помощником лейтенантом Томовым. Этот лейтенант несколько обижен ростом, но умный парень и, как видно, хороший товарищ.

Себе самой я могу сказать: Вадим Николаевич мне очень нравится. Очень. Но он не для меня!

Я еще не знаю, кто я для него. Или враг, за которым он охотится, или друг. Я часто перебираю в уме все, что он говорит во время наших встреч. Все пытаюсь отыскать скрытое в его действиях, но ничего не нахожу.

Что же мне делать?

1 мая. Сегодня после демонстрации он зашел к нам. Посидели все вместе за праздничным столом. Потом ему куда-то было нужно по своим делам. Завтра к нему приезжает из Москвы его мать. Он настаивал, но я категорически отказалась знакомиться с ней. Мой отказ его огорчил. Я огорчена больше: мне хотелось бы узнать, какова его мать. Удержало меня от этого опасение: вдруг это вовсе и не его мать, а просто женщина, которая обязана опознать меня. Может быть, эта пожилая женщина — жительница Глушахиной Слободы? Где гарантия, что отцу в 1944 году все хорошо удалось сделать в Глушахиной Слободе? Если ничего не случится со мной и я доживу на свободе до отпуска, то в отпуск под каким-нибудь предлогом съезжу в Глушахину Слободу и сама узнаю, что стало с семьей Жаворонковых и что вообще в народе говорят об этом. Как мне раньше не пришла в голову такая блестящая идея?

Получается, что я опасаюсь за свое положение, желаю его сохранить… А как же быть с признанием, о котором сама не так давно думала?

Бахтиаров попросил помочь усовершенствовать его знания немецкого и английского языка. Я не могла отказать. Занимались конец апреля и продолжим после праздника.

Мама серьезно думает, что Вадим Николаевич будет моим мужем. Ну, а как я думаю сама? Я совсем запуталась! Я и боюсь его и …люблю. Да, люблю! Себе это я могу сказать. Только себе.

Сейчас я сижу дома одна. Вечер. Мама ушла в гости к своим девушкам с фабрики. На улице царит праздничное оживление, а мне и хорошо и немного грустно. Когда же придет конец моим мучениям?

5 июня. Теперь я убедилась, как была неправа, заподозрив Вадима Николаевича в преднамеренном знакомстве со мной. Я глубоко виновата перед ним…

В поликлинике разговаривают относительно отпусков. Вадим Николаевич уже трижды интересовался моими планами на отпуск. Что я могла ему конкретно сказать? Я с удовольствием провела бы время с ним, если бы была полноценным человеком.

Я все же прихожу к убеждению, что нужно порвать с ним. Затягивать наши отношения немыслимо.

4 июля. Поезд несет меня к столице Белоруссии — Минску. Вадим Николаевич был огорчен моим отъездом в «неопределенное пространство». Не могла же я ему сказать, что еду в Глушахину Слободу. Думаю, после этой поездки окончательно решу, что делать. Нет больше сил жить в постоянном обмане. Главное — обманывать приходится замечательных людей. Я еще не придумала «легенду», с которой явлюсь в Глушахину Слободу. Пока в голове пусто.

8 июля, воскресенье. Глушахина Слобода. Смотрю, но не дивлюсь. Видела кое-что и повнушительнее в своем перерождении. Название — старое, а лицо деревни — новое. Нет в помине и той избы, где мы жили с мамой два дня в августе 1944 года.

На какие только ухищрения не приходится идти в моем исключительном положении: я назвалась журналисткой Еленой Строевой, собирающейся написать серию очерков о возрожденной Белоруссии.

Милые люди, они приветливо открыли мне двери в свои дома и путь к своему сердцу. Документов никто не спросил. Да это и понятно: Глушахина Слобода все же не военный объект. Председатель колхоза «Луч победы» — обаятельная пожилая женщина с приятным загорелым лицом и крупными черными глазами, носящая внушительную фамилию — Грозовая. Она провела меня в свой по-городскому обставленный дом и с гордостью стала рассказывать о возрожденной из руин Глушахиной Слободе, о богатой жизни колхозников.

Я несколько раз пыталась дать понять Грозовой, что мне, как журналисту, нужны исключительные по своей остроте факты не только из текущих дней, но и относящиеся к периоду войны, изгнания оккупантов. Грозовая, будто не слыша меня, продолжала свое повествование.

Во время нашей беседы в дом вошла молодая рослая женщина с красивым загорелым лицом, светловолосая, с печальными серыми глазами. Вошедшая кивнула в мою сторону и села на стул у раскрытой настежь двери.

Грозовая продолжала свой рассказ, но внезапно, словно спохватившись, замолчала, глянула на молодую женщину и, переведя взгляд на меня, сказала:

— Вот вы, милая, просите рассказать о самом интересном. Анюта, — повернулась она к молодой женщине, — это писательница. Приехала, чтобы описать нашу жизнь. Расскажи ей, пожалуйста, о ваших…

Сказанное Грозовой, видимо, было не совсем по вкусу женщине. Она нахмурилась, что-то пробормотала и подошла к председательнице. Тут она вполголоса стала рассказывать что-то о работе своей бригады. Я раскрыла блокнот, дожидаясь, когда они кончат. Грозовая дала женщине какие-то указания и встала. Женщина в нерешительности посмотрела на меня. Грозовая ласково потрепала ее по плечу, приговаривая при этом:

— Ничего, Анюта. Надо же помочь товарищу.

Поблагодарив Грозовую, я вышла из дома вместе с Анютой. Первые шаги мы сделали молча. Сзади просигналил мотоцикл. Когда я обернулась, то увидела за рулем машины Грозовую. Широко улыбаясь, она пронеслась мимо.

— Везде она поспевает, — сказала с доброй улыбкой моя спутница.

И вот тут я услышала такое, отчего мои ноги подкосились и я схватилась за Анюту. Оказалось, что я иду рядом с той самой Анной Жаворонковой, под именем и с жизненной историей которой я живу на советской земле…

И хотя эти строки я сейчас пишу, все еще находясь под впечатлением услышанного, у меня не находится слов запечатлеть все то, что я пережила. Это было ужасное состояние. Моя собеседница заметила мое волнение и объяснила усталостью. Она предложила мне отдохнуть в ее доме.

Когда я несколько поуспокоилась, подлинная Анна Жаворонкова подробно рассказала мне свою историю. В день гибели ее родителей, братишки и сестренки она была далеко от Глушахиной Слободы — в Орше. Я стала уточнять отдельные моменты после того, как Анна мне все рассказала. Тут я пришла к глубокому убеждению, что отец, подбрасывая меня в эту деревню, действовал через своих агентов и при этом был допущен просчет. Было также очевидным, что просчет вскоре был обнаружен и делалась попытка его исправить. Об этом доказывает рассказанное Анной. Оказывается, через несколько дней после возвращения Анны в Глушахину Слободу там появилась какая-то с виду очень благообразная и добрая старушка. С продуктами питания тогда было очень плохо, а старушка, развязав свою котомку, стала наделять ребятишек из своих скромных запасов. Узнав о несчастье с Анной, старуха приласкала ее, долго не отходила, расспрашивая, как получилось, что она отстала от родителей. Старуха интересовалась, куда уехала женщина с девочкой, которую приняли за Анну Жаворонкову. Потом, оставшись с Аней вдвоем, старуха сказала, что знает в лесу тайник с немецкими мясными консервами. Жалеючи сиротку, может только ее одну провести туда. Аня поверила, никому ничего не сказав, ушла со старухой. Километрах в пяти от деревни, в лесу, старуха оставила ее «на минуточку». Моментально появился незнакомый бородатый мужчина с бельмом на правом глазу. Он предложил Ане следовать за ним. На вопрос о старухе мужчина не ответил. Аню обуял страх. Она поняла, что происходит что-то недоброе, и попыталась убежать. Мужчина пригрозил пистолетом. Углубляясь в лес, Аня увидела советских солдат и закричала. Мужчина, спрятавшись за дерево, открыл стрельбу. Но стрелял он не в солдат, а по убегавшей девочке. Солдаты тоже взялись за оружие, и мужчина был убит. Перепуганную Аню солдаты проводили до деревни.

В деревне ее рассказу не поверили, сочли, что девочка с горя немного «тронулась». И по сей день Анна ничего толком не знает. Для нее по-прежнему остается неясной цель старухи, сманившей ее в лес.

Но мне все понятно. Я узнала «работу» отца по исправлению допущенного промаха.

12 июля. Снова в поезде. Сейчас он везет меня к Москве. Теперь я могу, как говорят деловые люди, подвести некоторые итоги своей поездки к порогу, через который я перешагнула в Советский Союз.

В доме Анны Жаворонковой я прожила три дня. Впрочем, она теперь не Жаворонкова Она носит фамилию мужа. У нее два мальчика — славные белокурые крепыши четырех и двух лет.

Возникает вопрос: почему отец… Пожалуй, мне надо перестать называть его отцом. Да, так будет справедливо. Какой он мне отец! Итак, почему Бубасов для совершения своей гнусности остановил свой выбор именно на семье колхозника Жаворонкова?

Я долго думала над этим и пришла к выводу, что это было вызвано тем, что Анна Жаворонкова была со мной одного года рождения. Взглянув на случайно сохранившуюся у Анны фотокарточку, сделанную еще до войны каким-то бродячим фотографом, я увидела во внешности Ани Жаворонковой что-то общее со мной, когда я была десяти лет.

Интересно, кто из жителей Глушахиной Слободы или соседней деревни помогал Бубасову готовить эту гнусность? Старушка и мужчина с бельмом на глазу, несомненно, были его агентами. Интересно и другое: предпринимал ли Бубасов еще что-нибудь для уточнения результатов моей переброски?

Моя авантюрная поездка в Глушахину Слободу как-то более наглядно доказала мою преступность. Выдавая себя за журналистку Строеву, я углубила свою вину.

Что бы я стала делать, если бы с меня спросили документы?

Анна Григорьевна — милая женщина, трудолюбивая и честная. Хороший и скромный человек ее муж. Мне грустно было с ними прощаться.

— Давно у вас такое печальное выражение в глазах? — спросила я ее.

— С войны, — уклончиво ответила она.

«Может быть, не с войны, а с того момента, когда осиротела», — подумала я. Пожалуй, это так и есть! Тем хуже для меня. Я узнала, что в последующие после войны годы никто не появлялся в Глушахинской Слободе для уточнения данных о семействе Жаворонковых. В деревне это было бы известно. Сама Анна Григорьевна, вспоминая о том, что где-то в стране живет женщина, носящая ее имя, испытывая беспокойство, ничего не делала для того, чтобы навести справки об Анне Григорьевне Жаворонковой.

— Почему? — спросила я ее. Она ответила, что более всего склонна думать: девочка вскоре погибла, так как она была слабенькая и хилая. Так ей передавали люди, видевшие, как женщина уводила девочку из Глушахиной Слободы.

16 июля. Вот я и опять дома. Как странно это звучит — «дом». Как будто это мой дом. Нет у меня дома! Вечером приходил Вадим Николаевич. Он рад моему возвращению. Я тоже рада его видеть. Но как и дом этот не мой, так и радость не моя. Все это украденное у других!

Что мне дала поездка в Глушахину Слободу? Я еще больше стала презирать себя!

Скорей бы работать!

25 июля. Я опять в поезде. Вот путешественник! Еду в Н-ск на межобластной съезд врачей. Я бы могла отказаться от такой поездки, но дома мне трудно находиться. Чувствую, что-то произойдет: или я признаюсь, или брошусь на шею Вадиму. Я его очень люблю. Очень. Это поняла мама. В мое отсутствие Вадим ежедневно приходил справляться, нет ли от меня писем. Но я не писала, за исключением одной открыточки из Москвы.

Как я была глубоко неправа, увидев в знакомстве Вадима со мной специальную цель! Возникла новая опасность. Стоит только какому-нибудь официальному учреждению послать запрос в Глушахину Слободу относительно Анны Григорьевны Жаворонковой, и все выльется наружу, все станет открытым.

Тону все глубже!

29 июля. Возвращаюсь домой. Чему-то радуюсь. Глупенькая! Очень непрочна твоя радость.

Между прочим, познакомилась с несколькими интересными людьми из врачебного мира. Превосходное впечатление на меня произвел доктор Максим Петрович Поляков. Как-то непроизвольно завязалась с ним задушевная беседа. Он заставил записать адрес его лесной «дачи» и при случае навестить. Молодому врачу есть прямой смысл внимательно прислушаться к советам этого специалиста с большим опытом работы. Как советская страна богата хорошими, талантливыми людьми!

15 сентября. Давно не открывала тетрадь. Вот теперь мне ее не уничтожить. Слишком много горя выплакано в нее, слишком много…

Дни, прошедшие с последней записи, были наполнены новым, особенно по работе. В газете опубликовали обо мне статью. Хорошая статья, но внутренне стало еще горше. Не каждый может со спокойной совестью принимать неположенное. Новое — по работе, старое — в самой себе. Все по-прежнему безысходная мука, то же метание между противоречивыми решениями. Как маятник наших стенных часов: он мечется между двумя стенками корпуса и ни о которую не ударяется. Но сегодня не об этом я хотела сказать, оставшись наедине с тетрадью.

Сегодня день моего рождения. 26 лет. Только что ушли гости, и состарившаяся девочка осталась одна. Сегодня, придя с работы, я долго сидела перед зеркалом, рассматривая свое лицо. Появились новые морщинки у глаз. Но это не способно привести меня в уныние. Причем здесь морщинки! Сегодня Вадим и я сказали друг другу самое заветное слово: л ю б л ю. Боже мой! Зачем я не привязала на цепь свой язык?

Медленно, но верно иду ко дну!

Дорогой мой Вадим! Неужели ты думал, что на твое признание я отвечу равнодушием.

14 декабря. Промчалось еще три месяца. Разве они были так бедны событиями, что ничего не нашлось для тетради? Наоборот, но я сознательно избегала откровенности.

Сказав Вадиму о любви, я совершила непростительную ошибку. Он широко и красочно мечтает о нашей будущей семье. Мама с увлечением помогает ему в этом. Я отмалчиваюсь или выдумываю какие-нибудь препятствующие обстоятельства. Оба они недоумевают. Возможно, даже думают: нормальная ли я?

Хорошо, что в жизни случаются такие вещи, которые отвлекают человека от копания в личном. Меня тоже глубоко возмутил контрреволюционный мятеж в Венгрии.

Но эти кровавые события всколыхнули во мне и другое. Я вспомнила, что о Венгрии мне часто говорил Бубасов. Он как-то был связан с этой страной еще до войны. Показывая мне портрет Хорти, отзывался об этом властителе Венгрии с таким же восторгом, как и о Гитлере. Это было давно. Но вспомнила я не только Бубасова.

Был еще один русский по происхождению, но числящийся венгром — Иштван Барло. Среди лиц, связанных с Бубасовым, Барло был наиболее часто маячившей фигурой в его доме. Он был злым и острым на язык. Высокого роста, каждый раз одетый по-иному, он был очень внимателен ко мне, всегда что-нибудь дарил, говоря при этом: «Для моей маленькой Эллен». Подарки им делались с расчетом поразить мое детское воображение. На дне коробки с конфетами я часто обнаруживала красочные открытки очень легкомысленного содержания. Стоило у куклы отвинтить голову, как из туловища выскакивала маленькая голенькая фигурка человека, издающая жалобный писк. Вообще выдумка его была неистощима и разнообразна.

В доме Бубасова Барло никто не любил, даже слуги. Но я не боялась его. Оставаясь со мной наедине, он сажал меня к себе на колени и гладил по голове так же, как и отец, говоря о моем «особом» назначении, о блеске, ожидающем меня в будущем. В его словах было много непонятного, особенно, когда он мне говорил о России. Но я слушала его со вниманием. При этом он становился еще злее, на его лице появлялось много угрюмых морщин. Он был старше меня лет на двадцать. Бубасову не нравилась привязанность Барло ко мне, и, заставая нас вдвоем, он говорил: «Ты мне ее не развращай, Иштван».

И вот когда в моем воображении возникали картины недавних расправ в Будапеште, образ бандита-убийцы мне рисовался в виде Барло.

Возможно, Бубасова и Барло уже нет в живых?

Я очень часто терзаю себя болезненными переживаниями. Это сулит плохой конец. Для такого вывода не обязательно быть врачом, а я все же врач.

Общение с людьми, работа — вот что питает меня соками жизни. Есть еще и другая сторона вопроса: получается, что я, скрывая о себе, думаю только о своем благополучии и тем самым краду для себя еще один день жизни. Значит, я не думаю о других людях? Значит, мое поведение безнравственно? А ты думала, его можно рассматривать как-то иначе? Напрасно! Ты вот только посмотри на себя со стороны. Идет по улицам города красивая молодая особа, идет гордо, чувствуется, что человек с уважением относится к себе. Это — ты. Многие знают, что эта особа — врач, многим она помогала. При встрече с ней получившие облегчение или избавление от болезни спешат поклониться и подарить благодарственную улыбку. Ты принимаешь эти знаки внимания и уважения как должное и в ответ тоже приветливо улыбаешься…

Это кошмар! Какой-то ужас! Конечно, было бы наивно представлять, что все люди кристально чистые. Жизнь доказывает, что это далеко не так. Это можно понять, читая газетный фельетон о людях с двойной душой. Как всегда неприятно пахнут такие фельетоны! Когда же про тебя, Элеонора Бубасова, будет написан разоблачающий фельетон?

15 марта 1957 года. Сегодня годовщина знакомства с Вадимом. Вчера он мне сказал об этом. Напрасное напоминание. В моей памяти все свежо. Даже если бы не вела записей. Впрочем, записи ни при чем. С тех пор как число близких, обманываемых мною, увеличилось на сто процентов, трудность делать записи увеличилась в тысячу раз.

Мои отношения с Вадимом после обоюдного признания приняли странную форму. Порой это становится невыносимым. После того как в последний раз (не знаю, который по счету) я отказалась с ним разговаривать о замужестве, мне казалось, он откажется от меня. Но он не уходит, не покидает меня. И вот мне недавно пришло в голову то, что было и вначале: его привязанность только ширма — он просто кропотливо изучает меня. И тут же я сама над собой рассмеялась: неужели я такая важная персона, что сотрудник контрразведки ходит вокруг меня с упорством научного исследователя? Очень много я воображаю о собственном значении.

Сейчас вскользь просмотрела записи: с появлением в моей жизни Вадима мама меньше стала упоминаться. Вадим заслонил ее. Нет, этого нельзя сказать. Я их обоих люблю безумно. Мне кажется, разорвется мое сердце, когда все совершится и перед ними я предстану в истинном свете.

Нет! Дольше и дольше оттянуть этот страшный момент. Пусть лес становится все больше дремучим, пробираться вперед все трудней, но только вперед, только вперед!

Мама, кажется, уже смирилась с моим упорным нежеланием выходить замуж. Человек ко всему привыкает.

— В девять придет Вадим Николаевич, — сказала она мне, как только я пришла с работы.

— Я знаю.

— Вам надо прекратить знакомство.

— Дело за ним.

— Он тебя любит.

— А я?

— Ты… Ты — тоже.

— Так в чем же дело?

— Вот это ты, Анна, и должна сказать.

— Кому?

— Ему и мне. Если бы он не понимал, что ты его любишь, давно бы ушел.

— Еще бы ему не понимать, когда я об этом говорю почти при каждой встрече.

— Ты не «того»? — спросила мама и сделала выразительный жест, проведя пальцем по лбу. — Я начинаю думать…

— Мне кажется, ты сказала сущую правду! — перебила я и, засмеявшись, принялась целовать ее.

Отстранив меня, мама строго сказала:

— Пора, Анна, кончать канитель.

Ей просто рассуждать. А как быть мне? Голова идет кру́гом.

Потом пришел Вадим. Мама ушла к соседке. Мы с ним долго молчали. Затем стали перебирать сущие пустяки, но о главном — ни слова. Так прошел вечер. Когда мама вернулась, Вадима уже не было. Мама ничего меня не спросила. У нее очень много терпения.

5 июля. Приближается годовщина моей поездки в Глушахину Слободу. Там, очевидно, за это время несколько раз раскрывали газету в надежде прочитать очерк за подписью Елены Строевой. Так мне кажется. Правда, я предупредила Анну Григорьевну и Грозовую, что я только начинающий журналист, возможно, будет брак в моей работе и редакция не сочтет возможным поместить мой материал. Все равно нехорошо!

7 июля. Приходил Вадим. Предлагает съездить в Москву на открывающийся в скором времени фестиваль молодежи и студентов. У нас в поликлинике тоже идут разговоры о массовом выезде на открытие фестиваля.

Вадиму я ничего определенного не сказала.

Москва, 29 июля, 4 утра. Понимание мира и дружбы между народами из отвлеченного понятия в Москве стало для меня реально ощутимым. Многоязыкая речь, безбрежный океан красок — все это как-то разом широко раздвинуло мое понятие о дружбе народов. Да, стоило ради этого перенести многочасовое путешествие в переполненном автобусе.

Когда утром в субботу мне оказали, что есть возможность побывать на открытии фестиваля и провести в Москве еще один полный день, я мигом собралась. Вадиму звонить не стала, чтобы не терзать душу. Положив в сумку деньги и свою неизменную спутницу-тетрадь, я оставила маме коротенькую записочку, прося извинить меня за внезапность.

И вот прошло воскресенье. Я в Москве. Еще не ложилась спать, но не чувствую утомления. Сижу у окна на шестом этаже одного московского дома на Большой Полянке. Окно, как почти и все окна московских домов, украшено флагами и фестивальными значками. Над великим городом зарождается новый день. Приветливые хозяева квартиры, утомленные вчерашними событиями, забылись глубоким сном в соседней комнате. Здесь на диване прикорнула моя верная помощница по поликлинике медсестра Таня. Благодаря ей я имею это пристанище. У меня в Москве негде, как говорят старухи, приклонить голову.

Увиденное вчера в Москве никогда не забыть. Побывать нам с Таней на стадионе не удалось, но и без того кружится голова от множества неожиданных впечатлений. Вечером мы гуляли по красочно иллюминированной Москве среди песен, музыки, веселого смеха. Гостеприимство Москвы распространилось и на меня. В те минуты я забыла о своей главной боли. Потом я потеряла Таню и любовалась сказочным зрелищем на Москве-реке с юношей из Мексики. Сколько было мимолетных ярких знакомств! Разговаривали и по-английски и по-французски. Танюша вернулась на час позже меня. Она только успела вздохнуть, свалилась на диван и заснула как мертвая.

31 июля. Я дома. Кто бы мог подумать, что мне из Москвы придется бежать. Да, это было самое настоящее бегство. 29 днем на Красной площади, в толпе, я увидела мужчину, одетого в темно-бордовый костюм, покроем похожий на фестивальные костюмы венгерских спортсменов. На голове у него была соломенная шапочка албанца. Лицо его мне показалось знакомым, а увидев нацеленный на меня фотоаппарат, я мгновенно вспомнила: Иштван Барло. Изменившийся, постаревший, но все тот же Иштван Барло. Мое оцепенение дало ему возможность навести на меня камеру еще и еще раз. Я успела заметить, что его лицо было напряженным и сосредоточенным, как у прицелившегося охотника. Все веселое оживление и легкость, которые я испытывала перед этим, разом исчезли. Радость померкла. На меня словно пахнуло духом мрачной вражды. Я повернулась и устремилась с площади. С каким-то грубым упорством я пробивалась среди толпы, толкала и не извинялась, стремясь скрыться. Я боялась оглянуться. Куда шла, сама не знала. На улице Горького я все же обернулась. Барло шел по пятам. И сколько бы затем я ни оборачивалась, всякий раз видела его. У Большого театра меня остановила, схватив за руку, наш врач Галистова. Она стала объяснять, где нужно собираться для отправки в обратный рейс. Я едва отделалась от нее. Сделав несколько шагов, обернулась и увидела Барло, разговаривающего с Галистовой. Тут я бросилась со всех ног, не стала дожидаться вечера и с первым же поездом уехала домой.

Сегодня в поликлинике Галистова мне сказала, что в Москве я понравилась одному иностранцу. Эта болтушка сказала Барло мое имя, и где я живу, и кем работаю. Теперь все погибло!

Впечатления от фестиваля омрачились. Стало ясно, что на фестивале находятся люди, не только преданные идеям мира и дружбы, но и далекие от них. Таких немного, но они есть. Одного из них я видела собственными глазами.

Маму обрадовал мой подарок — зеленый газовый шарфик. Только его я и успела купить, Вадим обижен моей поездкой на фестиваль. Высказал несколько упреков и ушел не простившись. Мне больно и жалко и его и себя. Но что я могла ему сказать? Огорчений прибавляется с каждым днем.

Сейчас пришла такая идея: все рассказать Вадиму, но попросить, чтобы он ничего не говорил маме. Может быть, он и его начальство найдут возможным использовать мое положение в государственных целях… Я думаю, что за преследованием меня в Москве последует преследование и здесь… Меня не оставят в покое. Болтушка Галистова! Как я ее ненавижу. Если бы не она, Барло не узнал бы обо мне.

9 августа. Совсем не могу читать газет о фестивале. В них масса снимков, и я боюсь увидеть на каком-нибудь из них физиономию Барло. Сегодня ночью я долго не спала и пыталась уверить себя в том, что это был вовсе не Барло, а просто похожий на него. Нет, я не могла ошибиться!

С Вадимом наступило примирение. Я попросила его извинить меня за эту поездку. Он очень милый и добрый человек. Я совсем не стою его!

Я сейчас одна. Мама позавчера уехала в санаторий «Отрада». Отдых ей крайне необходим: за последнее время ее здоровье значительно ухудшилось. Распрощались мы с ней тепло. Она пожелала взять с собой мою фотокарточку и подарок — зеленый газовый шарфик.

С 16 мой отпуск. Куда ехать и что делать — не-знаю.

15 августа, 23 часа. Много поразительно неожиданного происходит в жизни человека. Вот, например, сегодня. Утром встретила Вадима. Он опять заговорил о нашей свадьбе. Я согласилась. Какой радостью загорелись его глаза! Завтра у него тоже начинается отпуск. Договорились: с утра пойдем в загс, потом пошлем телеграмму маме в санаторий и его маме в Москву.

Но прошло после встречи с Вадимом каких-нибудь два часа, и все радужное померкло в моем представлении. Я поняла: не имею права калечить жизнь Вадиму и довольно блужданий в потемках!

Сегодня рано кончила работу. Пришла домой, собрала вещи и написала Вадиму записку. Сама отнесла записку ему на квартиру. У его двери появилась мысль: продолжать обманывать. Но соблазну не поддалась. Все! Села в самолет и вот сейчас сижу на вокзале в городе Н-ске. Ночь кое-как проведу, а утром поеду в санаторий «Отрада». Все расскажу маме. Надо оборвать затянувшуюся грустную историю.

16 августа. Для мамы неожиданным и радостным оказался мой приезд. Ее добрые глаза, все же чем-то опечаленные, засветились. Проведя с ней первые десять минут, я убедилась что она находится в таком состоянии, что было бы злодейством сейчас открывать перед ней тяжелейшую тайну.

Побыв с мамой и опять ей ничего не рассказав, я вернулась в город. Встал вопрос: куда мне спрятаться даже от самой себя? И тут я вспомнила о докторе Полякове. Он живет недалеко от санатория. Побуду у него, а затем, когда мама наберется сил, приду к ней и тогда все, все расскажу. Все обязательно!

…Полковник Ивичев закрыл тетрадь и, не поднимая глаз, набил трубку табаком. Он молча курил. Бахтиаров терпеливо ждал.

— Давайте, Вадим Николаевич, подсаживайтесь к столу, — наконец сказал полковник.

Сопеловский переулок — окраина города. Здесь небольшие, деревенского типа дома с тенистыми садиками, а дальше картофельное поле и на горизонте железнодорожная насыпь. Троллейбус доходит только до угла Сопеловского переулка и поворачивает обратно.

В этот тихий сентябрьский вечер, как и в предыдущие, к крайнему домику переулка подошел маляр с кистью. Из-под козырька низко надвинутой на глаза кепки он посмотрел по сторонам и толкнул калитку.

Хозяин дома — Иван Дубенко — почтительно поздоровался с маляром, помог ему раздеться. Когда комбинезон был сброшен, то перед Дубенко оказался лейтенант Томов, одетый в аккуратный серый костюм. Он прошел в комнату, перед стенным зеркалом вытер мокрым полотенцем лицо и причесался. Оглядев себя, Томов взглянул на часы и сел на диван.

— Ну, как наши дела? — спросил он весело.

— Государственные в полном порядке, Николай Михайлович, личные без изменений, — пробормотал со вздохом Дубенко и добавил: — Мрачны, словно лицо нарушителя границы!

— Не отчаивайся, Ваня. Мне кажется, она простит.

— Вы не разговаривали с ней? — спросил Дубенко, опустив глаза.

— Пока воздерживаюсь. В таких вопросах посредник может, мне кажется, только повредить.

Дубенко, помолчав, ответил:

— Ваше слово многое бы значило…

— Тогда ждать, — еще раз взглянув на часы, проговорил Томов. — А пока за дело!

Он дружески похлопал Дубенко по плечу, поднялся.

Дубенко тоже встал и, выйдя в прихожую, тщательно замаскировал пестрой портьерой дверь мезонина, закрывшуюся за Томовым. Возвратившись в комнату, он сел у раскрытого окна, заставленного плошками с цветами, и стал смотреть на улицу.

Лицо его, худощавое, волевое, с черными прищуренными глазами, стало задумчивым и несколько печальным. В эту минуту его не интересовало, чем занимается лейтенант Томов в мезонине… Познакомившись и быстро найдя с Томовым общий язык, Дубенко в одно из посещений лейтенанта чистосердечно рассказал о своем оборвавшемся знакомстве с Таней. Оказалось, Томов знал Таню Наливину и обещал замолвить словечко. Прошло уже несколько дней с этого разговора, но лейтенант своего обещания все еще не выполнил…

Дубенко, занятый думами, не сразу заметил остановившегося у калитки приземистого мужчину в сером костюме и в черных очках. Придерживая рукой светлую шляпу, мужчина внимательно смотрел на мезонин дома.

Все думы о Тане мигом испарились из головы Дубенко, как только он заметил остановившегося у дома неизвестного. Проворно сдернув со стола скатерть, он поспешил на крыльцо и с прилежностью чистоплотной хозяйки стал трясти ее.

Заметив его, мужчина вдруг повернулся и быстро пошел от дома.

Взволнованный Дубенко вернулся в дом и сел снова к окну в ожидании Томова.

В это время лейтенант Томов и Свиридов закончили очередной радиосеанс. В эфир было послано сообщение, что дом, в котором поселился Свиридов, — надежное убежище. Свиридова поблагодарили и потребовали быстрейшего установления контакта с Жаворонковой.

Томов раскрыл портсигар:

— Покурим, Яков Рафаилович, после трудов праведных.

Свиридов молча взял папиросу, закурил и сел на стул около радиопередатчика.

— Не хмурьтесь, Яков Рафаилович, — оказал Томов. — Вам оказано большое доверие, предоставлена свобода передвижения по городу. Вы только представьте себе, какую полезную работу мы с вами затеяли, водя за нос мерзавцев из Мюнхена…

— Я все еще не верю, — ответил Свиридов. — Вся беда в том и заключается, что я не могу спокойно ни бодрствовать, ни спать. Придет конец этой игре, и со мной разделаются здесь по первое число!

— Не надо быть таким мнительным, — спокойно проговорил Томов. — С вами говорили наши товарищи… Неужели вы думаете, что сказанное было пустой болтовней?

— Извините, Николай Михайлович. Извините, — примирительно сказал Свиридов. — Я довольно долго жил в среде, где сильный властвует…

— Мне, Яков Рафаилович, поручили передать вам, — после некоторого молчания заговорил Томов, — что ваши родители умерли. Отец в сорок седьмом году, мать два года спустя. Это печальная весть…

— Не говорите так, Николай Михайлович! — с жаром поспешно воскликнул Свиридов. — Они для меня…

— Нет! Родители — все же родители, дорогой мой! Откуда вы знаете, может, быть, они тысячи раз вас вспоминали, слез сколько пролили!

Свиридов смутился и отвернулся. За последние дни он успел многое передумать о родителях. В тоске за изломанную жизнь он чуть ли не главными виновниками считал своих родителей. Были бы они другими людьми, по-иному бы все сложилось. Укор, который он почувствовал в словах Томова, как-то отрезвляюще подействовал на него. У него невольно вырвалось:

— Теперь я один во всем мире!

— Не один, Яков Рафаилович, а с друзьями. Если вы этих друзей не…

— Вот, вот! — резко вскинув голову, выпалил Свиридов. — Если я этих людей не подведу, вы хотите сказать!

— Вы же умный человек, — спокойно разъяснил Томов. — Должны понимать, что настоящие друзья не подводят. Словом, все будет зависеть от вас, исключительно от вас самого.

— Да, я понимаю, — сказал Свиридов решительно. — Мне хочется, чтобы над этим спектаклем скорей опустился занавес. В последней передаче вот по этому умному, но опостылевшему мне кларнету, — он ткнул пальцем в передатчик, — посмеяться над ними, а то у меня так и чешется кончик языка, зудят руки послать мюнхенских разбойников ко всем чертям!..

Когда Томов ушел, Свиридов лег на кровать и задумался.

Бубасов испытывал противоречивые чувства. С одной стороны, он был доволен, что после стольких лет безуспешных поисков наконец-то отыскалась Элеонора, с другой — его бесила медлительность Георгия, отправившегося в СССР с заданием. Как будет обстоять дело с Элеонорой, столько лет прожившей в стране коммунистов, скоро будет совершенно ясно. «Гофр» успешно работает в этом направлении. Дело Георгия решить после этого вопрос: быть или не быть живым «Гофру».

Георгий! Только в этом своем сыне Бубасов видел достойнейшего помощника и преемника. Георгий совсем не то, что помешавшийся на вине и на женщинах Олег. В том, что Георгия родила русская женщина, Бубасов, как человек несколько суеверный, видел знаменательный факт. От Георгия у него почти не было тайн. Никому другому, кроме Георгия, Бубасов не доверял сокровенных планов.

Но только почему он медлит?

Бубасов сделал несколько шагов по кабинету. Он любил этот кабинет в своем мюнхенском особняке. Здесь обдумывались планы операций, принесших ему славу опытного, плодовитого на выдумки и удачливого разведчика.

Взгляд его скользнул по стальным сейфам, поставленным вдоль одной из стен. Они снабжены хитроумнейшими запорами. Мало того, что ни один из этих сейфов не вскрыть не посвященному в тайну сплетения рычагов, пружин, клиньев и защелок, хранящиеся в них документы старательно зашифрованы способам, изобретенным Бубасовым три десятилетия назад и не постигнутым еще ни одним кудесником шифровального дела.

Бубасов подошел к большой карте Советского Союза, усеянной мелкими металлическими желтокрылыми бабочками. На правом крылышке каждой из них — знак, нанесенный черной краской. В одних местах карты бабочек было больше, в других меньше. В кружок, обозначающий город, где жила Элеонора, воткнуты на стальных стерженьках четыре бабочки. Бубасов рассеянно посмотрел на эту точку карты, отступил на шаг и, бормоча что-то под нос, подошел к столу, заваленному книгами, картами, рукописями. Здесь он бесцельно подержал в руках какую-то книгу и, швырнув ее на груду бумаг, сел в просторное кресло с высокой спинкой.

Время тянулось медленно. На левой стороне письменного стола, стояли часы. Они были сделаны по специальному заказу еще два десятилетия назад. Белый циферблат с жирными приземистыми цифрами и черными широкими стрелками, украшенными рубинами, был вделан в обломок скалы, на вершине которой, распластав крылья, стоял двуглавый орел. Если внимательно присмотреться, то на фоне скалы можно было различить опрокинутый трон, скипетр, державу, профили членов царской фамилии. С особой тщательностью была вырезана длинная обнаженная рука с протянутой к орлу царской короной. Не требовалось особой силы воображения, чтобы понять смысл идеи, заложенной в эту композицию.

Стук в дверь заставил Бубасова невольно поморщиться и отвести взгляд от часов. Не поворачивая головы, он узнал шаги младшего сына.

— Что тебе?

За высокой спинкой кресла стоял узкоплечий, с утиным носом, гладко прилизанный Олег Бубасов. Запавшая верхняя губа и далеко выступающий подбородок придавали его лицу что-то стариковское. Бесцветные глаза смотрели виновато на тугой и розовый затылок отца. Он по-немецки спросил:

— Я вам потребуюсь?

Бубасов издал какой-то звук, похожий на шипение. Олег вспомнил, что отец не терпит, когда кто-нибудь стоит у него за спиной. Одернув модный длинный пиджак песочного цвета, он обогнул стол и вырос перед стариком, стараясь держаться прямо и стройно. Несмотря на свои тридцать пять лет, Олег всегда робел под взглядом отца. Его постоянно приводило в трепет ледяное выражение голубых глаз с белыми ресницами.

— Тебе хорошо отсиживаться здесь, — наконец проговорил Бубасов.

Олег как-то суетливо тряхнул плечами и скороговоркой ответил:

— Я просил послать меня туда…. Не по моей вине…

Брови на лице старшего Бубасова поползли вверх.

Недовольство Олегом объяснялось просто. У Бубасова была твердая теория: пригодность и талантливость разведчика определяются только тогда, когда ему удалось побывать в Советском Союзе и возвратиться оттуда невредимым и с определенным успехом. Олег за всю свою жизнь однажды побывал в СССР с группой туристов, задания не выполнил и привез несколько фотографий, не имеющих ценности. Простить этого сыну Бубасов не мог.

Побывав в СССР, Олег тоже сделал вывод, что разведывательная деятельность не его стихия, но заявить об этом открыто не посмел. Он любил приятные стороны жизни и решил терпеливо сносить сыплющиеся на него невзгоды, твердо зная, что нет ничего вечного, а особенно в той жизни, которую ведут отец и брат Георгий. Но, чтобы хотя в какой-то степени быть полезным отцу, Олег в совершенстве изучил радиодело, тайное фотографирование, умел пилотировать самолет.

Вот и сейчас он сидел у рации, ожидая вестей из СССР.

— Ничего не слышно? — наконец хмуро спросил отец.

Олег покачал головой. Раздраженный Бубасов махнул рукой, отпуская сына…

Потомок великосветской знати, Бубасов родился в Петербурге в 1890 году. Воспитание он получил вне России. Англия, Франция и Германия — вот три страны, которые ему всегда были ближе и дороже России. Но будучи русским, он пользовался своим положением и еще до начала первой мировой войны охотился за тем, что считалось в России государственной и военной тайной, а полученные данные переправлял германской разведке.

Бубасов был предусмотрительным, и значительную часть своих капиталов держал в заграничных банках. Кроме того, он имел недвижимость, оценивающуюся в огромных суммах, и в Германии, и во Франции, и в Англии. Бегство после революции из России не было для него, как для других подобных ему, бедствием. Он оказался в неизмеримо более выгодном положении, чем другие представители эмигрантского мира. Сначала Бубасов принял некоторое участие в волнении эмигрантского болота, не жалея на это личных средств, но вскоре усмотрел никчемность этой мышиной возни и изменил тактику. Впоследствии он с удовлетворением убеждался в правильности принятого им в свое время решения, видя, как лидеры русского беженства — Деникин, Врангель, Чернов и другие — жалко сходят с маленькой арены безнадежной открытой борьбы с большевиками.

Но вместе с тем Бубасов не мог примириться с создавшимся положением. Будучи монархистом по своим убеждениям, он после долгой кропотливой работы подобрал несколько, казавшихся ему достойными, эмигрантов, и в 1925 году создал белоэмигрантскую организацию «Взлетевший орел», нелегально существовавшую на территории Франции и Германии. Целью «Взлетевшего орла» была тайная война против Советского Союза. Возглавляя организацию, Бубасов одновременно активно работал в германской разведке. Он действовал так, что хозяева были им довольны, а он был доволен хозяевами, средства которых без их ведома шли на работу, проводимую «Взлетевшим орлом». Так тянулось годами. Меняя хозяев в силу меняющихся исторических условий, Бубасов ни на минуту не забывал о своей организации и упорно двигался к осуществлению своей цели.

Между тем жизнь неумолимо шла вперед. Бубасов старел. Из небольшого ядра, создававшего организацию «Взлетевший орел», в живых остался только он один и теперь безраздельно владел тайной агентурой сети, созданной на территории СССР в период 1925—1940 годов. Война, начатая Гитлером против Советского Союза, сломала планы Бубасова, собравшегося наконец пустить в ход агентурную сеть. Не удалось это сделать и в 1942 году. Только в 1943 ему представилась реальная возможность действовать. Он тогда все согласовал со своим ближайшим другом и помощником князем Сайчевским, носившим в то время имя Курта Шторбе и являвшимся офицером войск СС. Но как раз в это время, по распоряжению ставки Гитлера, Бубасову срочно пришлось выехать во Францию на три месяца. Когда он возвратился, то узнал, что Курт Шторбе отправился в Россию и увез с собой зашифрованные по системе Бубасова списки агентуры «Взлетевшего орла», имевшиеся в единственном экземпляре. Бубасов пришел в неописуемый ужас и слег в постель. Ключом к прочтению шифра Шторбе владел, но Бубасов не допускал мысли о том, что без его личного участия начнется готовившаяся годами работа. Связаться в то время с Шторбе, не навлекая на себя подозрений, было невозможно, и Бубасову осталось только положиться на «милость божию» и ждать вестей от своего нетерпеливого сподвижника.

Но Шторбе в СССР не повезло. На оккупированной территории он серьезно заболел. Перед смертью Шторбе попросил мюнхенца Крейца отыскать Бубасова и передать ему несколько слов, надеясь, что смысл их будет понят. Прошло много лет, прежде чем Крейцу удалось возвратиться в Германию. Отыскав Бубасова, он с немецкой точностью, слово в слово, передал ему услышанное от умиравшего Шторбе.

С тех пор мысль вернуть утраченное настолько сильно овладела Бубасовым, что он все подчинил ее осуществлению. С помощью Георгия была установлена та точка на территории Советского Союза, где следовало искать спрятанные Шторбе списки агентуры. Бубасов знал, что, помимо агентурной сети, созданной в СССР его организацией, в те годы существовали и другие сети, сплетенные разведками Германии, Франции, Англии, США, Японии. Но будучи сам одним из важных звеньев разведки, он ни во что не ставил работу своих коллег, считая агентуру «Взлетевшего орла» самой мощной. Он понимал: время и война проделали бреши в его сети, но надеялся, что ему удастся ее подлатать и заставить действовать.

Георгий Бубасов знал о существовании сети «Взлетевшего орла», о путях и методах, какими она создавалась. Но, доверяя сыну, Бубасов не решался открыть ему тайну шифра. Он поставил перед Георгием задачу достать документы, а остальное считал своим делом. Полностью положиться на Георгия Бубасова удерживала весьма серьезная, на его взгляд, причина: в Георгии нет того задора и остроты, которыми, благодарение богу, он обладает сам. Может быть, в этом сказались веяния времени? Да и когда, в какие времена дети походили на своих отцов? Это — извечная проблема! Но Бубасов и не мог строго судить Георгия. Как бы ни было, а сколько рискованных вылазок в эту опасную страну, какой он считал СССР, совершил Георгий… Бог миловал, все сходило благополучно…

Но почему же медлит Георгий?

На улице смеркалось. Полковник Ивичев в белом халате расхаживал по кабинету центральной городской поликлиники. На этот раз он решил встретиться с Жаворонковой здесь, поручив организацию встречи лейтенанту Томову.

Все шло так, как было задумано. Днем состоялось первое свидание Свиридова с Жаворонковой. Подробный отчет об этом, написанный Свиридовым, лежал уже в сейфе в управлении.

В коридоре послышались шаги. Осторожно открылась дверь, и вошла Жаворонкова, одетая в светлый коричневый костюм.

— Здравствуйте, Анна Григорьевна! Извините за вторжение в ваше святилище, — приветливо сказал Ивичев. — Это я просил вас после вызовов зайти сюда.

— Здравствуйте, — сдержанно ответила Жаворонкова, все еще не решаясь подойти.

— Прошу вас, — указал Ивичев на ее место за столом.

Жаворонкова чувствовала себя крайне смущенной. Она робко, как-то боком подошла к столу и положила на него маленькую, тоже коричневую сумочку.

— Садитесь, садитесь, — подбодрил Ивичев и, опустив на окно штору, включил настольную лампу.

— Какие новости?

Она вскинула на него красивые грустные глаза, казавшиеся при электрическом свете темнее, чем днем, положила на стол руки:

— Случилось то, что вы и предполагали… Явился ко мне посланец…

Ивичев сел к столу, напротив нее.

— Вот видите, Анна Григорьевна! Выходит, мы не ошиблись, когда сказали, что ваша встреча в Москве с Барло послужит толчком для установления с вами контакта. Но мы не думали, что это наступит так скоро. Вы Барло видели в Москве двадцать девятого июля, сегодня у нас пятое сентября. Они спешат… Между прочим, хочу вам оказать, что в числе участников фестиваля и гостей венгра с именем Иштван Барло не было… Но это и не удивительно! Так кто этот посланец?

Ивичев говорил спокойно, как о чем-то обычном.

— Он русский. Назвался Яковом Рафаиловичем Свиридовым, — ответила она. — Во время войны попал в плен. Затем скитался всюду. Оказывается, он в городе уже несколько дней. Приходил в поликлинику без меня…

— Что же ему от вас угодно?

— Пока ничего конкретного. Сказал, что его просто интересует моя точка зрения на его появление. Затем он передаст ее Бубасаву и тогда получит от него определенные указания.

— Как же вы, Анна Григорьевна, изложили ему свою точку зрения? — поинтересовался Ивичев.

— Как мы с вами на этот случай и договорились: надо обдумать…

— Он согласился ждать?

— А что ему оставалось делать? Сначала настаивал на немедленном ответе, но, видя мою непреклонность, заявил, что у меня отцовский характер… Вы порекомендовали пока об отце не задавать вопросов, я так и поступила…

— Правильно! Когда он придет за ответом?

— В понедельник, в восемь вечера, у фонтана в Васильевском сквере.

— Хорошо! Значит, в вашем распоряжении полных три дня… О чем вам говорить с ним, подумайте сами, а потом перед встречей с ним мы увидимся и отработаем детали окончательно.

Ивичев был доволен: предпринятая проверка Свиридова и Жаворонковой показала, что эти люди не желают быть врагами. Он понимал, что положение, в котором оказались они, очень сложное. Обретая новую родину, им надо проходить через нелегкие испытания. Ему и его товарищам, разбираясь со Свиридовым и Жаворонковой, требуется проявить максимум выдержки, умения. Начиная задуманный ход, где-то в глубине сознания Ивичев испытывал нечто похожее на угрызения совести за то, что ему пришлось столкнуть этих незнакомых друг другу людей и устроить им своеобразную взаимную проверку. Но как было поступить иначе? Свиридову и Жаворонковой надо помочь стать настоящими советскими людьми. Если бы все ограничивалось только ими, было бы значительно проще. А тут от них обоих тянутся нити, которые необходимо крепко держать в руках и разгадать, да не только разгадать, но предотвратить замыслы врага.

— Вы не верите рассказанному? — спросила Жаворонкова, видя, что Ивичев рассеянно рассматривает крышечку с чернильницы.

Ивичев вздрогнул.

— Нет, нет! Что вы! — поспешно сказал он. — Я просто задумался над вашей жизнью.

Жаворонкова вздохнула. Она с боязнью подумала о том, что, несмотря на ее откровенность, возникнет еще что-то, которое не в силах будет опровергнуть. Пока она может только мечтать о благополучном конце, о новой, не омраченной тяжестью сомнений жизни. Пусть это будет даже не здесь, пусть ей придется переехать для работы в какую-то другую местность, — это не имеет значения. Она должна жить в этой стране, рядом с ним… Он? Что с ним? Ей уже было сказано, что пока, на какой-то неопределенный срок, придется забыть о нем. Легко сказать, но как сделать? После смерти Ольги Федосеевны ближе Бахтиарова у нее никого не осталось.

— Как мне дальше быть? — начала она робко.

— Все будет зависеть от вас, Анна Григорьевна, — несколько торопливо прервал Ивичев. — Работайте, лечите советских людей на здоровье! Я считал бы…

Беседа их несколько затянулась.

После встречи с Ивичевым Жаворонкова возвращалась домой. Ее глубоко трогало то, что Ивичев во время всех бесед называл ее не Бубасовой, а тем именем, с которым она свыклась. Задумчивая, она шла по улицам, ни на что не обращая, внимания.

Естественно, что Жаворонкова не заметила и сопровождавшего ее от поликлиники светловолосого молодого человека в черном костюме. Это был лейтенант Чижов. Ему было поручено незаметно проводить Жаворонкову, да и не только проводить…

В городе появился второй агент, упомянутый Свиридовым на допросе. Имелось предположение, что он будет связываться с Жаворонковой помимо Свиридова.

Но кто же этот второй агент?

Заслуживало самого пристального внимания сообщение Дубенко. О пристанище Свиридова знал только ограниченный круг сотрудников да в Мюнхене. Оттуда у Свиридова сразу же потребовали ориентиры его убежища, вплоть до улицы и номера дома. Если предположить, что у дома, Дубенко оказался случайный прохожий, то для чего ему было бежать, как только он заметил, что обратил на себя внимание.

Сопровождая Жаворонкову, Чижов моментально настораживался, замечая, если кто-нибудь из мужчин слишком откровенно начинал присматриваться к его подопечной.

На улице Кирова, у ярко освещенных витрин гастронома, за Жаворонковой, держась поодаль, пошел мужчина в темном костюме и приплюснутой серой шляпе. Шел он ровной походкой, не сокращая расстояния.

Чижов решил, что этот человек и есть разыскиваемый агент. Во всяком случае он не производил впечатления просто любителя уличных знакомств. Присматриваясь к невысокой фигуре мужчины, Чижов вспоминал приметы неизвестного, замеченного Дубенко. В рапорте Дубенко писал: мужчина невысок ростом, черноволос, в серой шляпе… Основные приметы совпадали…

Когда Жаворонкова вошла в дверь своего дома, неизвестный стал прохаживаться вдоль ограды с львиными мордами. Удалился он только после того, как в окнах квартиры Жаворонковой появился свет.

Чижов снова пошел следом. Но тут его постигла полнейшая неудача. На площади преследуемый, точно заподозрив, что за ним следят, юркнул в толпу, выходившую из кинотеатра, и как сквозь землю провалился. Все дальнейшие поиски не увенчались успехом.

Пока Чижов кружил по площади и близлежащим улицам, Шкуреин (это был он) уже открывал дверь в одиночный номер дома крестьянина.

Бросив на стол шляпу, а на спинку стула пиджак, он, не снимая брюк и ботинок, повалился на кровать. Затем пошарил по карманам, под подушкой, но постоянной спутницы — коробки с леденцами не нашел.

Настроение у Шкуреина было прескверное. Те страхи и беспокойство, которые он пережил в Кулинске, померкли в сравнении с постоянной тревогой, испытываемой им в этом большом незнакомом городе. Дело не в трудностях. Их пока нет. Пока одна только слежка. Сначала за черным, похожим на армянина мужчиной, теперь за красивой девушкой-врачом. Что нужно от нее хозяину? Если он намерен ее привлечь к своей работе, то, судя по всему, из нее никогда дельного агента не получится. Впрочем, в жизни всякое бывает… Шкуреин понимал, что слежка не может продолжаться бесконечно. Впереди, надо полагать, предстоит что-то более важное и рискованное. И не эти будущие задания хозяина его страшат. Не столкнуться бы в уличной сутолоке многолюдного города с человеком, помнящим его по Хлопино… Вот чего он опасался. Правда, он прячет свои глаза за очками с солнцезащитными черными стеклами, часто меняет одежду и головные уборы. Мысль об отшельнической жизни в какой-нибудь глухой лесистой местности, появившаяся еще в Кулинске после прочтения в газете о людиновском Иванове, теперь сделалась неотступной и гложет постоянно. У него теперь нет сил вытолкнуть из сознания глубоким клином засевшую думу о неминуемой гибели, если только он не скроется от хозяина бесследно. Он обдумывал бесчисленное множество вариантов своего бегства, но все они упирались в одно: деньги! Для бегства нужны были деньги, и не малые, чтобы спрятаться надежно. Хозяин обещал богато заплатить ему, когда все кончится… Но когда этот день настанет? Скоро истечет и отпуск, который под давлением хозяина он потребовал у своего районного начальства, выдвинув мотивы безотложной необходимости заняться своим здоровьем и поехать на консультацию к видным столичным профессорам. Добродушное начальство поверило Шкуреину, оказало денежную помощь и пожелало быстрейшего выздоровления. Уже дважды в осторожной форме он говорил хозяину о приближении того дня, когда он должен будет возвратиться в мастерскую, но тот оставляет его слова без внимания и только требует, требует…

Хозяин! Он распоряжается его жизнью по своему усмотрению, как будто какой-то вещью. Шкуреин даже толком не знает, кто он, как его имя… Нет! Только бегство — вот единственный выход. Скорей бы получить обещанное крупное вознаграждение…

Шкуреин поднял с подушки голову, услышав за дверью шаги. Не успел он спустить с кровати ноги, как дверь открылась и вошел тот, о котором он только что думал. На этот раз хозяин был одет в мешковатый серый пиджак, на голове его блином лежала рыжая кепка.

— Отлеживаетесь, — тихо сказал поздний гость и, придвинув ногой стул, сел.

Шкуреин буркнул нехотя:

— Помотайтесь с мое, тоже ножки подогнете.

— Докладывайте!

Сказанное прозвучало приказом, и Шкуреин торопливым шепотом стал рассказывать о Жаворонковой. Он не сказал только о том, как потерял Жаворонкову в семь часов вечера и совершенно случайно вновь увидел ее на улице Кирова. Зачем хозяину знать детали…

Хозяин, как бы подводя итог всему, что услышал от Шкуреина, глядя прямо ему в глаза, спросил:

— Итак, за ней никто не следит?

— Абсолютно! Уверяю вас! — выпалил Шкуреин. — Только и есть, что каждый мужик готов глаза свои в нее впечатать. Красива сверх положенного… А так… другого не замечаю. Да и каждый раз одна картина…

— Утром уходите отсюда. Будете жить в другом месте.

— Где? — спросил Шкуреин.

— Потом узнаете. В восемь утра явитесь на главный вокзал и ждите у газетного киоска.

Прошло несколько дней. Как-то вечером Свиридов шел по левой стороне Советской улицы. Он направлялся на третье свидание с дочерью Бубасова. На этот раз она разрешила прийти к ней на квартиру. Предстоял серьезный разговор.

В сердце Свиридова, как песня, жила радость. Да и как не радоваться! Ему дана возможность возвратить себе Родину. Люди, с которыми он теперь встречался, научили, заставили поверить в исцеление от душевных ран, нанесенных скитаниями по чужбине.

Он с гордостью представлял себе разницу между ним и Бубасовой. Он не побоялся, прибыв на родину, рассказать о себе всю правду. Для Бубасовой же СССР — чужая страна. Здесь она притаившийся враг. Побывав несколько раз в поликлинике, Свиридов убедился, что Элеонора пользуется авторитетом и уважением. Это его бесило и подмывало шепнуть ее пациентам: «Остерегайтесь! Бегите от нее дальше!» Но он сдерживал свои чувства и шептал про себя: «Подожди, красивая бестия! Подожди! Скоро придет конец твоей подлой комедии!» Во время встреч с Элеонорой Свиридов старался как можно тоньше вести игру. Особенные надежды он возлагал на предстоящую встречу.

Пересекая бульвар, Свиридов заметил щуплого человечка в яркой зеленой кепке и коричневом, костюме. Хотя этот тип был в черных очках, но Свиридов почувствовал на себе въедливый взгляд. Он сразу вспомнил, что уже видел эту фигуру, кажется, два дня назад на набережной. Правда, тогда он был одет по-другому: серый костюм и соломенная шляпа. Через пару минут, остановившись около газетного киоска, Свиридов опять увидел щуплого и заметил его по-воровски быстрый поворот головы. Этого было вполне достаточно. «Слежка!» Замечательное настроение исчезло. Мрачно насупившись, он продолжал идти вперед.

Чтобы еще раз удостовериться в правильности своей догадки, Свиридов внезапно остановился у щита с рекламой. Чуть повернув голову и скосив глаза, он убедился, что щуплый остановился поблизости. «Все ясно, — подумал Свиридов. — Такой мартышки в притоне «доктора Моцарта» я не встречал… Но всех-то я и не знал. Кто этот? Напарник или действующий по его указанию?»

Ярость и презрение к людям, искалечившим его жизнь, овладели Свиридовым. «Ну, подожди, образина, я тебя проучу!» — гневно подумал он и с многолюдной улицы свернул в тихий, засаженный тополями переулок.

Свиридов уже давно отклонился от маршрута, давно миновал час, назначенный для встречи с Элеонорой, а преследователь, словно на невидимой привязи, плелся за ним. «А что, если его подпустить и вот у того павильона нашлепать по физиономии? Прохожих никого нет, — возникла мысль. — Нет! Выучка должна быть более памятной!»

Впереди показался маленький переулок. Отсюда через сквер вела прямая тропинка к вокзалу. Как бы рассматривая номера домов, Свиридов остановился. Щуплый медленно брел, уткнувшись носом в газету. У Свиридова окончательно лопнуло терпение. Он быстрым шагом направился к скверу и, зайдя за кусты, посмотрел на тропинку. Щуплый спешил, размахивая газетой. Свиридов сел на ближайшую скамейку и закурил.

Получив в этот день от хозяина задание снова следить за мужчиной, похожим на армянина, Шкуреин долго не мог его найти, а как только увидел, не считаясь с осторожностью, принялся усердствовать. «Черномазый», как он окрестил Свиридова, на этот раз вел себя странно, точно одержимый, носился по улицам. Шкуреин устал и, очутившись в привокзальном сквере, с радостью опустился на скамейку, видя, что объект его наблюдений спокойно покуривает на соседней скамейке.

Шкуреин вытер платком вспотевшее лицо и снова развернул газету.

В сквере было пусто. Только в стороне на диванчике, около клумбы с поблекшими цветами, сидела какая-то влюбленная парочка. Свиридов несколько минут сидел, делая вид, что совершенно равнодушен к щуплому, прячущемуся за газетой. Но вскоре ему наскучило это, и он стал смотреть в его сторону.

Подняв голову, Шкуреин почувствовал себя отвратительно под злым взглядом черных глаз. Чтобы как-то не показать своего смущения, он стал торопливо закуривать, мысленно проклиная хозяина, измучившего его изнурительной беготней по городу. «Надо уходить! Хозяину я найду что сказать!» Но подняться он не успел.

Свиридов подошел и, опустившись рядом, не оглядываясь по сторонам, со всей силой наотмашь ударил Шкуреина по лицу. Свалились на землю очки, а зеленая кепка полетела в сторону.

— Что ты, стервец, привязался ко мне! — прохрипел Свиридов. Удар его был настолько силен, что на лице Шкуреина сразу вспыхнуло несколько красных ссадин. С залитым кровью лицом он сидел, откинувшись на спинку скамейки, и, выставив вперед растопыренные пальцы рук, что-то бессвязно бормотал.

— Что вы делаете, хулиган?! — раздался рядом гневный женский голос.

Свиридов оглянулся. Молодая женщина с маленьким чемоданчиком в левой руке стояла около скамейки. Свиридов вскочил и бросился в кусты. Убегая, он уже ругал себя за вспыльчивость.

К скамейке подошла Нина Ивановна Улусова. Она только что сошла с поезда, прибыв из Н-ска, и через сквер направлялась к дому своей сестры, жившей около вокзала.

— Гражданин! Гражданин! — окликала Нина Ивановна, потряхивая за плечо Шкуреина, голова которого болталась из стороны в сторону.

В Нине Ивановне пробудилась профессиональная забота о пострадавшем. Она раскрыла на скамейке свой чемоданчик, достала флакон с одеколоном, вату и, полив на нее из флакона, принялась вытирать кровь на лице Шкуреина.

К Шкуреину вернулся дар речи.

— Понимаете, гражданочка, — заговорил он, морщась от боли, — сидел я тут, читал газету, и вдруг подлетел грабитель, требует деньги… Я, конечно, оказал сопротивление…

— На вокзале есть медпункт, — видя, что ее помощи недостаточно, сказала Нина Ивановна. — Идите туда скорей, вам сделают все необходимое. Один дойдете?

Шкуреин кивнул, боязливо оглянулся. Охая, поднял с земли изуродованные очки, достал из-за скамейки кепку и зашагал к вокзалу.

Нина Ивановна вытерла ватой руки и, закрыв чемоданчик, направилась своим путем.

Сестры не оказалось дома. Она работала проводником вагона и должна была вернуться только около полуночи. Нина Ивановна решила погулять по городу.

Получив отпуск, Улусова приехала повидать сестру, с которой продолжительное время не встречалась. Но главной причиной (и в этом она тайно себе признавалась) было желание увидеть Гаврилова.

Случившееся десять дней назад явилось для нее радостным событием. Гаврилова она сразу узнала, как только он назвал ее полузабытым, но дорогим сердцу — «Голубушка». Прошли первые минуты удивления. Она рассказала, что «Голубушкой» ее начал звать в палате, еще задолго до прибытия в госпиталь Гаврилова, один тяжело раненный солдат.

Гаврилов рассказал о себе, а затем и о своих чувствах. Ее страшно смутило это взволнованное признание. В те далекие дни войны, сострадательно и заботливо относясь к людям, порученным ей, она никого не выделяла, зная, что к каждому раненому обязана относиться с подлинно сестринской добротой. Она поняла, что чувства, о которых ей рассказал обрадованный Гаврилов, дороги ему и он бережно относится к ним. И когда Гаврилов уехал, она не могла уснуть всю ночь. Она думала о себе, о Гаврилове, о Гулянской… Даже послав письмо Бахтиарову, она беспокоилась: не напрасно ли они с Катей заподозрили бывшую певицу? Приезд Гаврилова положил конец этим сомнениям. Оказалось, что Гулянская никогда и не жила в городе, который, записываясь в санатории, назвала местом своего постоянного жительства. От доктора Полякова Гаврилов уже не мог заехать в «Отраду», зато в последующие дни он дважды вызывал ее к телефону. Хотя разговор касался Гулянской, но в нем находилось место и для дружеских слов, окончательно лишивших ее душевного спокойствия…

…Через два часа после приезда в город в центре Нина Ивановна от нечего делать забрела в аптеку. Тут она едва не вскрикнула от удивления. Крикливо разодетая Гулянская была в обществе того самого тщедушного мужчины, которому в привокзальном сквере Нина Ивановна оказывала медицинскую помощь. Только теперь на нем был другой костюм — серый, другие очки — в белой оправе и соломенная шляпа. Лицо мужчины в нескольких местах аккуратно залеплено пластырем.

Нина Ивановна незаметно вышла из аптеки. Здесь она допустила непростительную ошибку. Вместо того чтобы узнать, куда из аптеки направится Гулянская и ее спутник, она подошла к постовому милиционеру и спросила, как ей найти управление КГБ. Придя туда, Нина Ивановна попросила дежурного срочно сообщить о ней майору Гаврилову.

Час, назначенный Свиридову для встречи, давно прошел. Беспокойство Жаворонковой нарастало. Она пыталась успокаивать себя: мало ли что могло его задержать. Да и как не беспокоиться: довести до конца порученное дело она должна во что бы то ни стало.

Жаворонкова, походив по комнате, снова подошла к двери и выглянула в прихожую. Затем она остановилась перед комнатой Ольги Федосеевны. Теперь редко открывает она эту дверь. Иногда ей все же казалось: откроется дверь и как всегда после работы придет Ольга Федосеевна, пожалуется немного на усталость, а через минуту оживленно начнет делиться впечатлениями, рассказывать о делах цеха, о работе и жизни своих «девчат».

Подойдя к окну, Жаворонкова посмотрела на улицу. На уровне окон, за оградой, густая листва тополей казалась черной. Вспомнились дни, когда жильцы дома сообща сажали эти деревья — тоненькие сиротливые веточки. Зажглись уличные фонари, и листва тополей вдруг стала похожей на театральную декорацию.

Постояв немного, она села в кресло.

Свиридов… Все же не такими представляются ей люди, работающие с Бубасовым. Пусть Свиридов пробрался в страну тайными путями, пусть он вражеский агент, но в нем не чувствуется того внутреннего зла, которое, по ее мнению, обязательно должно быть в агенте. На ее взгляд, Свиридов ничем не отличается от советских людей.

В последнюю встречу он рассказал ей о Бубасове, рассеяв ее возникшие было сомнения. Но, как ни странно, настороженно и гневно она относится не к Свиридову, а к тому неизвестному жителю, у которого Свиридов нашел, как он сам говорил, надежное убежище. Она безуспешно пыталась узнать у Свиридова, кто этот человек. Он ей казался в десятки раз опаснее агента. Выполнив свою роль, Свиридов уйдет, а тот неизвестный, дающий приют людям такого сорта, останется, и через некоторое время, возможно, к нему в дом прибудет другой подобный «квартирант». Свиридов не назвал ей хозяина квартиры, а этот вопрос с каждым днем волновал ее все больше и больше.

Как-то она сказала полковнику Ивичеву о своем беспокойстве. Ей казалось, что полковнику и его товарищам не удастся выяснить так детально, как бы то же самое сделала она… И вот Свиридова нет. Мало ли что могло случиться с ним на улице. Например, он мог попасть под трамвай или автомашину или могла произойти какая-нибудь другая случайность, и тогда тайна убежища агента не будет открыта…

Жаворонкова поднялась с кресла. Тревога ее нарастала.

Как раз в это время Свиридов осторожно просунул голову в дверь. Жаворонкова подняла руку к выключателю на стене.

— Ради бога, Элеонора Владиславовна, не нужно света, — проговорил он. — За мной следили, мне кажется, агент госбезопасности…

Свиридов выдумку об агенте безопасности преподнес по собственной инициативе. Его интересовало, как она отнесется к столь важному сообщению.

— Зачем вы вошли ко мне! — сделав испуганные глаза, воскликнула Жаворонкова.

Но внутренне она торжествовала: чекисты не выпускают Свиридова из поля зрения. Очень хорошо!

— Не беспокойтесь! Это было далеко отсюда… Я удачно ушел, — положив шляпу на стул около двери, сказал Свиридов. — Поэтому я и опоздал…

Жаворонкова вышла на минуту в прихожую. Запирая входную дверь, она подумала: «Хорошо, что за ним следили… Я не одна…»

Свиридов сел в кресло у стола и стал рассказывать о столкновении с «агентом госбезопасности».

— В общем, я здорово отделал его, — закончил он и вздохнул.

Жаворонкова слушала его, стоя у стола.

— Но ведь вас могли привлечь к ответственности за хулиганство, и тогда… провал!

Моментально она вообразила, что следить за Свиридовым почему-то мог только Бахтиаров. Волнуясь, она сказала:

— Если вам верить, то это было какое-то избиение младенца! Расскажите, тот, которого вы били, сильный или нет?

Выяснив, что жертвой Свиридова оказался какой-то низкорослый, ничуть не похожий на Бахтиарова, она успокоилась.

Свиридов сидел, низко опустив голову. Он уже раскаивался в том, что рассказал о слежке. Теперь она может отказаться от него, выгонит, и тогда… будет осложнено ее разоблачение. Он взглянул на Жаворонкову, молча игравшую цветком, выдернутым из букета.

— Элеонора Владиславовна, — тихо позвал Свиридов.

Она не отвечала. Он снова позвал ее.

— Если за вами следили, то, следовательно, вы вызвали подозрение, — бросив на стол цветок, сказала Жаворонкова. — Вам надо спешить, а вы медлите и не говорите главного. Что от меня требуется?

Свиридов облегченно вздохнул.

— Элеонора Владиславовна! — живо воскликнул он. — Это зависело не от меня. Теперь я получил инструкцию. Должен сказать: мы последний раз видимся с вами… Я должен уходить… оставить город…

— Куда?

— Меня должны переправить туда… домой…

— Но почему так быстро? — спросила Жаворонкова, испытывая беспокойство.

— Такова воля вашего отца.

— Расскажите мне еще о нем.

Свиридов встал, прошелся по комнате и, отвернувшись в угол, закурил папиросу. При свете вспыхнувшей спички Жаворонкова увидела его взлохмаченную голову, плечи.

— Вы сами понимаете, — тихо начал Свиридов, — что подробно рассказать о вашем отце я не в состоянии. Как я вам говорил в прошлый раз, видеть мне его приходилось не часто. Хотя он и старик, но, мне думается, старик, знающий секрет неувядания. Он бодр, свеж, ему трудно дать больше пятидесяти… Судя по всему, он вершит большие дела, но о размахе их я не имею представления… И вообще, вы сами должны понимать, что многое от меня скрыто. Я только исполнитель, курьер, если можно так выразиться…

— Не скромничайте!

— Уверяю вас!

— Где он вас принимал?

— За Мюнхеном. Знаете, как это делается? Вас сажают в машину, лишают возможности ориентироваться. К этой шаблонной и грубоватой таинственности я уже привык. Ваш отец придерживается строгих правил…

Свиридов замолчал.

— Рассказывайте, рассказывайте, — нетерпеливо проговорила Жаворонкова.

— В вас, Элеонора Владиславовна, отец уверен. То, что вы столько лет прожили здесь, он считает основой для хорошей игры. Прошлый раз я вам забыл сказать, что он просил передать вам…

— Что? — быстро спросила Жаворонкова.

— На вашем личном счету в швейцарском банке скопилась солидная сумма. Вы и сами должны понимать, что предприятие, которым руководит ваш отец, имеет капитал. На это денег не жалеют. Лично от себя, Элеонора Владиславовна, спешу выразить, что ваш отец исключительно прав! Он прозорливец! Он считает абсурдом утверждение о том, что коммунистические идеи влияют на умы. Вы тому ярчайший пример!

— Я не люблю песнопений, — холодно оборвала Жаворонкова. — Почему вы не говорите о деле?

— Простите… Я несколько увлекся.

Но и после этого еще длилось неловкое молчание.

— Может быть, вас угнетает темнота?

— Нет, нет! Так хорошо, — ответил Свиридов, соображая, как лучше сказать о задании Бубасова. — Во-первых, вы должны назвать ваших знакомых, занимающих видное общественное положение. На каждое такое лицо должна быть сжатая характеристика. Это послужит основой для выработки вам задания. Дайте ваше мнение о тех городских врачах, которых можно было бы привлечь к нашей работе. Ваши соображения относительно того, что можно сделать для увеличения смертности. Но должен вам сказать, что это все чепуха, задания для первоклассника. В дальнейшем начнутся серьезные задания, вполне достойные вас…

— Неужели современная подрывная работа находится на уровне тридцатилетней давности! — зло сказала Жаворонкова. — Врачи-отравители… Какая-то мерзость! Детская игра! Нет! Я такого задания выполнять не буду! Давайте мне, если вы уполномочены, вполне современное задание…

— Это, Элеонора Владиславовна, не в моей воле. Я вам передаю то, что поручил ваш отец…

— Вот как! Ну так и передайте ему, что я крайне возмущена такими заданиями и требую настоящей, достойной меня работы!

— Я сожалею, — продолжал Свиридов, — что мне приходится с вами расставаться. Завидую тому, кто сменит меня.

— Кто придет вместо вас? — насторожилась Жаворонкова.

— Не знаю. Ваш отец предложил мне очистить место.

— Мне никто не нужен. Я сама должна поддерживать связь с отцом. Оставьте мне ваш передатчик, научите обращению с ним.

— Не могу. Этот передатчик я должен возвратить в руки вашего отца…

— Хорошо! Не приносите его сюда. Я немедленно пойду с вами туда, где вы его держите. Мне необходимо лично наладить связь с отцом, иначе я откажусь от него! — настойчиво заявила Жаворонкова.

— Мне такую вольность не простят.

— Странно! — не унималась она.

В эти минуты для нее перестали существовать люди, руководившие ею. В ее встревоженном мозгу молниеносно возник смелый план. Она поднялась, прошлась несколько раз по комнате, совершенно не обращая внимания на Свиридова.

— Вы правы! Какой я радист! Даже повреждение в электропроводке исправить не в состоянии.

Свиридов недоумевающе смотрел на нее. В темноте ее фигура в светлом платье, как облако, стояла перед ним.

— Я вас не понимаю, — сказал он.

— Не горит свет на кухне. Будьте любезны, посмотрите.

Свиридов поспешно поднялся. Он был рад перемене темы разговора.

— Могу исправить!

Они вышли из комнаты. Жаворонкова закрыла дверь и включила в прихожей лампочку. Их настороженные взгляды встретились. Свиридов подумал: «С такой внешностью и характером, как у тебя, можно делать большие дела. Несомненно, если бы старик лично поговорил с тобой, его планы приняли бы более широкий размах. Но ничего! Старый ворон не подозревает, что его доченька уже в зоне пристального внимания советской контрразведки…»

Жаворонкова решила не дать уйти Свиридову. Если ему удалось избавиться от наблюдения, то он теперь настороже. Она должна отрезать ему путь к бегству. Она отвела глаза и наклонилась над ящиком под вешалкой, что-то стала искать в нем. Затем, не взглянув на Свиридова, она вышла на кухню, закрыв за собой дверь, недолго постояв там, опять вернулась, склонилась над ящиком, продолжая поиски.

— Что вы ищете, Элеонора Владиславовна? — не выдержал Свиридов.

— Вот возьмите, — наконец сказала она, подавая ему плоскогубцы и кружок изоляционной ленты.

Свиридов повертел в руках поданное ему и вопросительно взглянул на Жаворонкову. Она движением головы показала на дверь кухни. Свиридов открыл дверь, шагнул в темноту и, сделав еще шаг, провалился куда-то вниз, больно ударившись головой. Толстая дубовая крышка с грохотом захлопнулась над ним. Массивный железный засов Жаворонкова с усилием вставила в гнездо. Дело было сделано. Свиридов пойман. Все еще тяжело дыша, она накинула на плечи пальто, закрыла квартиру и побежала звонить по телефону полковнику Ивичеву.

В начале первого часа ночи полковник Ивичев и майор Гаврилов возвратились в управление. На лице Ивичева играла довольная улыбка. Он закурил трубку, угостил папиросой Гаврилова и некоторое время курил молча, посмеиваясь про себя.

Прежде чем осуществить знакомство Свиридова с Жаворонковой, чекисты долго размышляли, взвешивая все стороны этого оперативного мероприятия. Главное, необходимо было как можно больше естественности придать затеянному радиосражению с Мюнхеном, так как приходилось иметь в виду наблюдение, которое, надо было полагать, велось за Жаворонковой и Свиридовым со стороны не выявленного пока еще агента. Очень много горячих споров вызвала этическая сторона мероприятия. Неизбежно получилась какая-то еще дополнительная проверка Жаворонковой и Свиридова, хотя о недоверии к ним вопроса уже не существовало.

Посмотрев на задумавшегося Гаврилова, Ивичев громко рассмеялся. Гаврилов удивленно взглянул на начальника.

— А знаете, майор, — оживленно заговорил Ивичев, — согласитесь с тем, что, хотя несколько и поломался наш режиссерский план спектакля, но ловко получилось! Мы еще раз убедились, что Жаворонкова и Свиридов искренне хотят быть честными советскими людьми. Я лично очень доволен!

— Только, товарищ полковник, бедняге Свиридову крепко досталось. Вы видели, какая шишка вскочила у него на лбу?

— Голова Свиридова заживет. Важно, чтобы душа трещин не получила. Жаль, что Нина Ивановна упустила Гулянскую… Но ничего… Все же она нам сегодня открыла очень важное звено. Теперь можно убежденно сказать, что на данную минуту мы имеем трех противников: мелкоголовый мужчина, щуплый в черных очках и особа, назвавшаяся в санатории Гулянской. Это, на мой взгляд, кое-что значит!

Гаврилов, все еще не отделавшийся от досады за промах Нины Ивановны, молча кивнул.

Ивичев, положив руку на плечо опечаленного Гаврилова, мягко сказал:

— А сейчас на отдых, майор!

Бахтиаров снова был в родной стихии, все подчиняя цели найти второго агента. Восстановлению его душевного равновесия способствовало доверие, оказанное Жаворонковой после того, как с ее записями, а затем и лично с ней познакомились начальник управления генерал-майор Чугаев и полковник Ивичев. Хотя Бахтиарову, по оперативным соображениям, категорически было запрещено встречаться с Жаворонковой, но он не отчаивался, зная, что она рука об руку работает над разрешением одной общей задачи.

Управлению КГБ пришлось принять ряд профилактических мер, чтобы среди окружения Жаворонковой в поликлинике и по месту ее жительства изгладилось впечатление от ее дружбы с Бахтиаровым. Весьма кстати оказалась версия о специальности Бахтиарова, когда-то пущенная в ход самой Жаворонковой. Теперь эта версия была развита, и существовало толкование, что инженер, друживший с Жаворонковой, на два года уехал на какое-то строительство в Индию.

Вскоре после возвращения из поисков Жаворонковой Бахтиаров вновь оставил город, чтобы детально повторить работу, проводившуюся Томовым в Кулинске по розыску следов мужчины с маленькой головой и его спутницы.

Надо сказать, что, хотя эта работа была исключительно кропотливой, а временами и просто нудной, результаты превзошли ожидания.

Как и во всяком деле, успех тут пришел к Бахтиарову не сразу. Держа тесный контакт с милицией Кулинска, Бахтиаров немало трудов потратил, пока не убедился, что среди постоянных жителей городка интересующей его приметной пары нет. Не было ее и среди временных жителей. Много времени Бахтиаров уделил выяснению интересующего его вопроса и с работниками узловой железнодорожной станции Соколики. После этого он занялся изучением имеющегося в городе немногочисленного автотранспорта и шоссейных дорог, ведущих из Кулинска. Был проделан им рейс на автомашине от Кулинска до деревни Лунино. Прибыв в Лунино, Бахтиаров первым делом решил повидать доктора Полякова.

Поляков радостно встретил Бахтиарова и засыпал его вопросами о Жаворонковой. Когда интерес старого доктора был удовлетворен, Бахтиаров вернулся к их предыдущему разговору о доцентах МГУ. Тут Поляков торопливо стал рассказывать о том, как он после отъезда Бахтиарова начал интересоваться у колхозников приезжавшими к нему туристами и узнал, что те приезжали на грузовой автомашине, которая дожидалась их в деревне. Поляков назвал фамилии колхозников, рассказавших ему о машине. Предупредив Полякова о том, как ему вести себя, если неожиданно появятся люди и снова будут проявлять интерес к его жилищу, Бахтиаров распрощался с Поляковым и поспешил в Лунино. Там он разыскал колхозников, названных ему доктором, и вскоре выяснил, что машина, привозившая «туристов», была из Кулинска, а за ее рулем сидел заведующий красильной мастерской. Возвратившись в Кулинск, Бахтиаров при содействии начальника милиции узнал, что красильной мастерской принадлежит полуторатонная автомашина «Н—23-26». Путевки на рейс, состоявшийся семнадцатого августа, нет, но, по словам шофера, в тот день куда-то гонял автомашину сам заведующий мастерской Гермоген Петрович Шкуреин, который в настоящее время находится в отпуске и якобы уехал для лечения в Москву. Дополнив собранные данные словесным портретом Шкуреина, его биографией и фотокарточкой, Бахтиаров связался по телефону с полковником Ивичевым и сообщил о необходимости своего возвращения.

Полковник Ивичев впервые встретился с Ниной Ивановной Улусовой. Разговор происходил в его кабинете. Отвечая на вопросы Ивичева, она испытывала явное смущение.

— Не принимайте близко к сердцу, Нина Ивановна, — желая успокоить собеседницу, — сказал Ивичев. — В Гулянской вы и Катя Репина правильно угадали проходимца, а может быть, кое-что и повыше рангом!

— Найти ее я считаю своим партийным долгом! — с жаром воскликнула Нина Ивановна, открыто глядя на Ивичева. — Разрешите, я поищу ее в городе. Покой потеряла!

— У вас же отпуск, — улыбнулся Ивичев.

— Какое это имеет значение!

Раздался стук в дверь, и вошел Бахтиаров. Увидев Нину Ивановну, он обрадовался: значит, есть какие-то новости. Поздоровавшись с Ниной Ивановной, Бахтиаров сел напротив нее за маленький столик. Дожидаясь, когда полковник кончит телефонный разговор, он в принесенной с собой папке стал просматривать бумаги. Из папки выскользнула и упала на стол фотокарточка Шкуреина. Нина Ивановна невольно взглянула на снимок.

— Это он был с Гулянской в аптеке! — воскликнула она.

Когда она рассказала обо всем, Ивичев вызвал майора Гаврилова и предложил ему записать рассказ. Гаврилов вместе с Улусовой ушли из кабинета. Оставшись с Бахтиаровым, Ивичев занялся разбором его поездки в Кулинск.

Во всем тщательно разобравшись, сопоставив дату происшествий в санатории, появления «доцентов МГУ» у Полякова и поездки Шкуреина на машине «Н—23-26», Ивичев и Бахтиаров пришли к твердому убеждению о тесной связи всех этих разрозненных фактов.

Ивичев по телефону поручил лейтенанту Томову проверить Шкуреина по адресному столу. Не прошло и десяти минут, как Томов сообщил, что ни на постоянной, ни на временной прописке в городе Шкуреин не числится.

Спокойно водворяя телефонную трубку на место, Ивичев весело взглянул на Бахтиарова:

— Ничего, капитан, мы этого Шкуродралкина все же найдем, будь он неладен! Вызовите Гаврилова. Пусть придет вместе с Ниной Ивановной.

Пока Бахтиаров выполнял поручение, Ивичев, тихонько насвистывая, стоял у окна. Как только молодая женщина вместе с майором вошла в кабинет, Ивичев обратился к ней:

— Ну, теперь, Нина Ивановна, мы сами будем вас просить погулять по нашему городу.

Когда через час Нина Ивановна ушла из управления, возвратился с задания лейтенант Чижов, которого все уже с нетерпением ждали. Как только в кабинете Ивичева Чижов взглянул на фотокарточку, привезенную Бахтиаровым из Кулинска, он громко воскликнул:

— Он! Он! Только этот мерзавец живет под другим именем!

Он попросил разрешения с фотокарточкой Шкуреина обойти все гостиницы города. Это было правильное решение, давшее сразу результаты. Под фамилией Ивана Николаевича Покосова, председателя колхоза «Пятилетка» из соседней области, Шкуреин проживал в доме крестьянина больше недели.

У четырехгодовалого сына уборщицы дома крестьянина, проживавшей по месту работы, Чижов увидел жестяную коробку из-под конфет «Аист», точную копию привезенной Бахтиаровым из санатория «Отрада». Уборщица объяснила, что эту коробку она нашла за койкой в номере, делая уборку после отъезда Покосова.

…Прошло четыре дня после приезда Нины Ивановны. Она уже успела так изучить улицы города, как будто прожила тут несколько лет. Но пока это было только ознакомление с достопримечательностями большого города, а то, ради чего совершались эти прогулки, продолжало оставаться только целью: Гулянская и Шкуреин словно в воду канули.

Так же безуспешны были поиски Шкуреина, которые проводил Свиридов. Он без устали слонялся по городу, горя желанием встретить своего «крестника».

Было уже около пяти вечера, когда, вдосталь нагулявшись по центральным улицам, на Революционной, в дверях почтамта, Нина Ивановна неожиданно увидела Гулянскую. Та мгновение постояла и, быстро сойдя по ступенькам, пошла прочь. Нина Ивановна была подготовлена к разговору с Гулянской, но все же обрадовалась, что осталась незамеченной.

В светло-зеленом крепдешиновом платье, держа желтую кофточку в левой руке, Гулянская будто плыла по тротуару, колыхая широкими бедрами и поблескивая черными лакировками на полных ногах.

«Здесь ты не кутаешься в теплый платок, несмотря на то, что уже сентябрь…» — с презрением подумала Нина Ивановна, прячась за спинами прохожих.

Где к Гулянской присоединился мужчина в сером костюме и соломенной шляпе, Нина Ивановна просмотрела. Она прибавила шаг и вскоре узнала Шкуреина. Он был на голову ниже Гулянской и когда обращался к ней, то вытягивал шею.

Прошло не менее получаса, прежде чем Гулянская и Шкуреин далеко от центра города вошли в калитку одноэтажного дома.

Выждав несколько минут, Нина Ивановна прошла мимо этого дома. «Речная улица, дом № 14, Пустова А. И.» — успела она прочитать.

Внимание сотрудников отдела полковника Ивичева сосредоточилось на доме номер четырнадцать, принадлежавшем вдове летчика Алевтине Ионовне Пустовой.

Среди больших домов Речной улицы этот бревенчатый, с тремя окнами по фасаду, на высоком цементированном фундаменте, под крышей из оцинкованного железа казался малюткой. С правой стороны от просторного двора пятиэтажного дома его отделял высокий тесовый забор и полоса лип и кленов. Слева примыкала высокая кирпичная стена другого многоквартирного дома. Но стоило только открыть калитку и вступить в узкий двор, как впечатление дома-малютки исчезало. Почти на пятнадцать метров в глубину двора тянулось это строение с широкими окнами и двумя небольшими верандами, обвитыми плющом. В глубине асфальтированного двора под тремя развесистыми березками стоял бревенчатый капитальный сарай с погребом, тоже под оцинкованной крышей.

Дом этот тридцать лет назад построил для своей любовницы ленинградский нэпман Моренс. Говорили тогда, что у этой женщины была дочь от нэпмана, но ее никто и в глаза не видел. В тысяча девятьсот сорок пятом году бывшая любовница нэпмана, к тому времени уже превратившаяся в старуху, вздумала куда-то уезжать и продала дом Алевтине Ионовне Пустовой, после смерти мужа избравшей этот город местом своего постоянного жительства.

Когда нэпман строил дом, на Речной улице ничего не было, кроме нескольких хибарок. В то время дом под оцинкованной крышей рядом с убогими строениями выглядел богато. Но прошли годы, люди, населявшие хибарки, разъехались, а среди обитателей новых больших домов на Речной улице никого не было, кто-бы помнил нэпмана и его любовницу.

Алевтина Ионовна Пустова жила тихо-и скромно. Соседи знали, что она болезненно переживала преждевременную смерть горячо любимого мужа, получает пенсию и делает куклы для кукольного театра. Дирекция театра несколько раз пыталась уговорить Пустову работать при театре, но она продолжала трудиться на дому, упорно отказываясь от помощников. Дирекция театра была вынуждена считаться с капризами Пустовой, так как куклы ее изготовления были изумительно хороши. Ее несколько раз приглашали в театр, чтобы после спектакля показаться зрителям, которым так нравились куклы, но она, ссылаясь на природную стеснительность и скромность, не соглашалась выступать публично. Всегда с новой пьесой, принятой к постановке, режиссер театра приходил к Пустовой, читал пьесу, а она, вникая в существо образов, делала быстрые карандашные наброски в большом альбоме. Ей оставляли экземпляр пьесы. В назначенный срок куклы были готовы. Даже деньги за работу она не приходила получать сама: ей переводили на дом с доставкой.

Иногда к Пустовой приезжали родственники из других городов и, прожив в доме день или два, исчезали.

Заинтересовавшись домом на Речной улице, сотрудники госбезопасности сразу же столкнулись с рядом весьма важных обстоятельств.

Было установлено, что Шкуреин живет в доме Пустовой. По утрам он обычно отправлялся в магазин за продуктами, а во второй половине дня появлялся вблизи центральной поликлиники. Дождавшись выхода Жаворонковой, стараясь быть незамеченным, провожал ее. Закончив наблюдение, Шкуреин выпивал в ресторане или в вокзальном буфете стакан вина и возвращался на Речную.

В один из дней удалось заметить мужчину высокого роста, с маленькой головой. Он вышел из дома и совершил безобидную прогулку около поликлиники. Лейтенант Чижов незаметно сфотографировал его. Снимки были предъявлены для опознания.

Катя Репина из санатория «Отрада» опознала на фотографии мужчину, проникшего в восьмую палату.

«Да, этого я вез в своей машине», — сразу сказал шофер из колхоза «Завет» Корцевского района, как только взглянул на предъявленный ему снимок.

Дежурный милиционер с вокзала города Н-ска, находившийся на посту у билетных касс в день смерти Касимовой, вспомнил гражданина, покупавшего билеты на ленинградский поезд. Милиционер хорошо запомнил «долговязого» потому, что тот, отходя от кассы, у какой-то женщины опрокинул двухлитровую бутыль с растительным маслом. Женщина подняла шум и обратилась к милиционеру. Но «долговязый» без лишних слов возместил женщине стоимость масла в размерах, значительно превышающих причиненный убыток.

Проводница спального вагона узнала на фотоснимке пассажира, который вместе с дамой оставил вагон на станции Соколики.

Доктор Поляков, которому был показан не только снимок мужчины, но и фотокарточка Алевтины Ионовны Пустовой, без колебаний заявил: именно эти фотографы-натуралисты интересовались его жилищем.

Из Москвы, куда тоже были направлены фотоснимки, сообщили, что в числе доцентов биолого-почвенного факультета Московского университета подобных личностей не имеется.

Был поздний вечерний час.

Полковник Ивичев сидел за письменным столом в своем рабочем кабинете и, хотя уже все досконально знал по делу, которым занимался его отдел, еще раз просматривал собранные материалы.

В дверь постучали.

— Войдите!

Это был лейтенант Томов. Ивичев сразу заметил озабоченное выражение на его лице.

— Что случилось?

— Свиридову приказано свернуть рацию. В течение ближайших вечеров из дома никуда не отлучаться. Дубенко при всех условиях держать при себе, — сказал Томов.

Ивичев нахмурился. Помолчав, он тихо проговорил:

— Похоже на то, что их собираются одним ударом прикончить. Вот что, лейтенант. Разыщите Бахтиарова, Гаврилова и вместе с ними сюда!

А в это время в столовой дома на Речной улице Пустова в шелковом голубом халате угощала Шкуреина чаем. Сама она сидела несколько поодаль от стола, ни до чего не дотрагивалась. Шкуреин, навалившись грудью на край стола, жадно поедал сладости, запивая чаем.

Покачивая ногой в черной лакированной босоножке, Пустова насмешливо следила за Шкуреиным, его жующим и чавкающим ртом.

— Вы, Гермоген Петрович, совершенно не знаете красивой жизни, — наконец надменно сказала она. — Хотя ваше имя и отдает историей, не обижайтесь, вы — мутненький экземплярчик. Конечно, каждый может взлететь в зависимости от подъемной силы своих крылышек…

— Золотые ваши слова, Алевтина Ионовна, — проведя по губам носовым платком сомнительной свежести, подобострастно ответил Шкуреин. — Беда моя в том, что я поздно встретил на своем пути таких колоритных людей, как вы и ваш кузен…

— Если так, то и держитесь нас. Что особенного, если вас где-то у вокзала избили? Полет по жизни требует жертв, как земля влаги!

Шкуреин встал, подбежал к Пустовой и, склонившись, поцеловал ее руку.

— Теперь, Алевтина Ионовна, любое испытание, любой страх выдержу, — сжимая в своих руках пухлую руку Пустовой и преданно глядя ей в глаза, проговорил он. — Я преклоняюсь перед вашим кузеном, — он метнул почтительный взгляд на плотно закрытую дверь, ведущую в глубину дома. — Ваш кузен — выдающаяся личность! Я преклоняюсь и перед вами, Алевтина Ионовна…

И только Шкуреин вторично присосался сладкими губами к руке Пустовой, прозвучал резкий звонок. Вырвав руку, Пустова вскочила и с испуганным лицом метнулась за дверь, на которую только что так уважительно смотрел Шкуреин.

Внезапно рассекающий тишину звон в этом доме приводил его в трепет. Он все еще не мог привыкнуть к этим звонкам, хотя они означали только одно: хозяин вызывает к себе Пустову.

Шкуреин подошел к столу и, посматривая на дверь, воровски схватил из коробки несколько шоколадных конфет. Трясущейся рукой он отправил их в рот и, выпучив глаза, торопливо стал запивать остывшим чаем. Насладившись, Шкуреин взял еще пригоршню конфет и сел на диван. Поспешно жуя, он не сводил глаз с двери, за которой скрылась Пустова.

Что происходило в глубине дома, Шкуреину знать не полагалось. Ему разрешено было находиться только в столовой, на кухне и в отведенной для него маленькой комнатушке с единственным окном. Но даже и с такими ограничениями Шкуреин мирился. Временами жизнь в доме Пустовой ему казалась вершиной мечты. Во всяком случае он предпочитал больше отсиживаться под крышей этого дома, нежели мотаться по улицам города. Не избалованный комфортом, лишенный бытового уюта, Шкуреин обстановку в доме Пустовой считал великолепной и за последние дни нет-нет да и ловил себя на мысли навсегда остаться тут. Но это были пустые мечтания. Он все же понимал, что все это благоденствие ненадолго. Здесь ничему нельзя верить. Выдумка, что хозяин — двоюродный брат Пустовой. Скорей бы все кончилось! Скорей бы получить обещанные деньги и навсегда покинуть эти края. Тут Шкуреину пришла в голову мысль: не мешало бы поживиться у Пустовой. У этой хитрой жирной женщины определенно водятся деньги и, вероятно, большие. Только бы успеть все разнюхать…

Дверь неслышно открылась, и показалось злое, с раздувающимися ноздрями лицо Пустовой.

— Идите к нему! — глухо приказала она.

Шкуреин поднялся и направился в открытую дверь. Пустова подталкивала его в спину, и он не заметил, как, пройдя каким-то слабо освещенным коридором, подошел к большой двери.

— Да, да, — раздалось из комнаты.

Пустова открыла перед Шкуреиным дверь, а сама, оставшись в коридоре, приникла ухом к замочной скважине.

Вытянув ноги и откинувшись на спинку кресла, хозяин быстро направил на Шкуреина свет настольной лампы, затеняя остальную часть комнаты.

— Ближе! — выкрикнул он, и брошенный его ногой стул, проехавший по гладкому полу, больно ударил Шкуреина по правому колену.

Робость, испытываемая в эти мгновения Шкуреиным, была настолько велика, что, перестав ощущать ушибленную ногу, он торопливо опустился на краешек стула, не решаясь потеснить груду газет, занимавшую часть сиденья. Наконец он все же взглянул на хозяина. Таким страшным его лицо он видел впервые.

«Что-то должно произойти…» — тоскливо подумал Шкуреин, отводя взгляд в сторону и сжимая руками начавшие предательски дрожать колени. Глаза его освоились с полумраком и различали на светлевшей в глубине стене две черные заплаты тяжелых оконных штор.

— Сегодня вас никто не бил? — прозвучал насмешливый вопрос.

— Н-нет, — опуская к полу глаза, тихо ответил Шкуреин.

— Скоро мы расстанемся, — неожиданно заявил хозяин. — Еще одно задание. Надеюсь, вы с ним без труда справитесь…

Шкуреин снял руки с коленей и облегченно вздохнул. Грозы, кажется, не будет. Он облизнул пересохшие губы и поднял глаза, намереваясь спросить о характере последнего задания. Но, видя, что лицо хозяина продолжает оставаться по-прежнему страшным, подобострастно сказал:

— Смею надеяться, что вы меня больше не забудете?

— Не беспокойтесь. Отдых будет очень короткий.

Шкуреин несколько раз кивнул, доказывая свою готовность служить, но, посчитав такое выражение недостаточным, горячо выпалил:

— Всегда рад стараться!

Ему приятна была и усмешка хозяина и смягчение, появившееся в выражении его лица. Шкуреин улыбнулся и повел глазами вокруг.

— Все! — снова на большом злом накале прозвучало в тишине. — Утром получите задание!

— Понимаю, — вскочив со стула, смущенно пролепетал Шкуреин и, поклонившись, более внятно добавил: — Спокойной ночи!

Георгий Бубасов остался сидеть в кресле. Он словно окаменел, прислушиваясь к шагам Пустовой и Шкуреина. Как только в глубине дома за ними с пронзительным скрипом закрылась дверь, он рассмеялся. Издаваемые им звуки были похожи на тявканье тонкоголосой дрессированной собачонки. Бубасов смеялся над тем, что одним только выражением лица привел Шкуреина в трепет. Иначе нельзя. Людей такого сорта всегда надо держать в тугом зажиме, особенно перед выполнением решающего задания. Хотя Бубасов и рассматривал Шкуреина как сплошное ничтожество, но в сложившихся обстоятельствах обойтись без него не мог.

Оборвав смех, Бубасов рывком поднялся с кресла и запер дверь на ключ. Затем он опустился на стул перед рабочим столом в углу комнаты. Рука его, потянувшаяся было к выключателю лампы, замерла на полпути, погасший взгляд уперся в стену. Мысли Бубасова вдруг стали какими-то неопределенными, будто жидкое тесто под рукой беспомощной, неопытной хозяйки, а чувство уверенности в себе начало слабеть.

«Просто, очевидно, сказывается утомление от постоянного лазания по канату над пропастью», — подумал он и резким движением нажал выключатель настольной лампы.

Тут он с раздражением вспомнил некоторых своих знакомых с Запада, поразительно легко философствующих о тайной войне против Советского Союза. Он близко знает несколько таких «теоретиков», не нюхавших трудностей тайной войны, но тем не менее набирающихся наглости сочинять на эту тему поучающие брошюрки. Глупцы! Только такой мастер тайных прогулок по СССР, как он, Георгий Бубасов, мог бы позволить себе сказать о жизни разведчика несколько веских слов, но он предпочитает жить этой жизнью, а не марать бумагу.

Эти размышления о собственной персоне на какое-то мгновение вернули Бубасову чувство уверенности. Он закурил папиросу и стал просматривать беглые карандашные заметки, содержащие последние установки отца. Но это занятие омрачило Бубасова. Если бы не отец!

Бубасов нервным движением отшвырнул листки с записями и отодвинулся от стола. Ему стало не по себе. Вся его жизнь прошла в безропотном подчинении отцу. Теперь, когда не за горами пятидесятилетие, особенно горестно бесконечное подчинение посторонней воле. Старику хорошо в своей мюнхенской цитадели разрабатывать планы, готовить агентов и пожинать лавры успеха. В разгоряченном мозгу Бубасова роились картины иной жизни и работы, независимой от отца. Тогда бы вся слава, все почести неуловимого разведчика получал бы он один без раздела. Да и сама разведывательная работа была бы наполнена его собственной инициативой, его собственной, как ему казалось, более страстной ненавистью к коммунистам.

Но годами сложившаяся дружба и тесное сотрудничество с отцом все же взяли верх над гнетущими душу размышлениями. Бубасов по-прежнему снисходительно стал думать об отце. Этому могучему старику вовсе не так-то легко в Мюнхене. Наоборот, там временами отцу много сложней, чем ему в СССР. Годами старик ведет рискованную двойную работу: на разведцентр и на себя. В это посвящены только они двое. Вот и теперь, оказавшись здесь с заданием разведцентра собрать максимум данных о советских ракетах, в основном приходится заниматься заданием отца: выручать так глупо попавшие в СССР списки агентуры «Взлетевшего орла». Задание разведцентра по душе, оно вполне современное, результат выполнения этой работы имеет ясную и определенную перспективу, а задание отца?.. Он даже не пытался в последнее время опять рисовать перед отцом картину того, что может на сегодня представлять из себя агентура «Взлетевшего орла». Это было бы бесполезно. Отец и слышать ничего не желает о советской системе, преобразующей человеческие души, и упорно считает все это не фактами реальной жизни, а партийной пропагандой коммунистов, рекламой. Единственным врагом, с которым нужно считаться, отец признает безжалостное время и смерть, вырывающих людей из рядов живых. А для борьбы с этим врагом отец видит только одно средство: нужно поторапливаться. Иногда Георгий, прозревая, видел заблуждения отца и приходил в уныние. Но враждебное отношение к советской стране, лежавшее в основе его натуры, все же побуждало и заставляло разделять точку зрения старика.

Приведя в некоторое равновесие свои мысли, Бубасов стал думать о предстоящей встрече с Элеонорой. Ей он придавал огромное значение. Он видел в Элеоноре помощника, который значительно облегчит его собственные задачи. Бубасов считал, что проверка Элеоноры проходит очень успешно и недалек тот день, когда лицом к лицу он встретится со своей сестрой, на которую и отец возлагает большие надежды. Затем мысли Бубасова перенеслись к «крашеной дуре», как он мысленно называл Пустову. Правда, за последнее время Пустова стала активной, но все же не настолько, чтобы быть довольным ею. У Бубасова уже давно выработалось презрительное отношение к людям, помогающим ему. В отношении некоторых это презрение завершалось физическим уничтожением. Нет надежнее мертвого! Эту истину Бубасов усвоил основательно и применял практически. В этом в какой-то мере была причина его неуязвимости.

Бубасов с шумом встал из-за стола и начал ходить по затемненной комнате. Беспокойство не проходило. Тревога все больше и больше охватывала его. Даже не тревога, а страх… Он подошел к двери, отпер ее и, возвратившись к столу, нажал кнопку звонка.

Пустова, с распущенными волосами, в легком прозрачном халате какого-то розовато-телесного цвета, молча остановилась у двери.

— Сластена спит? — спросил Бубасов, поворачиваясь лицом к столу.

— Да. Все в порядке.

— Ложитесь и вы. Завтра у нас напряженный день. Пустова медлила уходить и выжидающе смотрела на Бубасова. Он стоял к ней спиной, что-то перебирая на столе и прислушиваясь к ее отрывистому дыханию. Когда она вышла, он усмехнулся, запер дверь. И снова быстро заходил по комнате.

В ту ночь под крышей дома на Речной улице сладко спал только Шкуреин. В спальне на своей кровати ворочалась Пустова. Еще раз рассеянно почитав газету, она швырнула ее и погасила ночничок у изголовья. Натянув до подбородка прохладную простыню, Пустова стала всматриваться в темноту, окружавшую ее. Временами ей слышались шорохи, иногда казалось, что в спальне находится кто-то посторонний. Невольно она стала думать о том постоянном беспокойстве, от которого на этот раз не может отделаться с самого первого дня появления Дзюрабо. Впрочем, его настоящее имя она не знает. Для нее он Дзюрабо. Познакомили их десять лет назад и сказали, что она обязана выполнять все его приказания. Она так и поступает. Оберегает его, когда он появляется в доме, оберегает и тех, кого он изредка направляет к ней. Для этого и предназначен ее дом на Речной — маленькая, затерянная на огромных просторах страны точка, гостиница для прибывающих, из другого мира. Ее дом! Он числится только ее собственностью, но куплен на деньги, данные ей предшественником Дзюрабо, немногословным седеньким старичком с огромным горбом.

Другой мир! Когда же наступит время, когда она будет жить в другом мире? Ей казалось, что за семнадцать лет беспокойной, двойной жизни пора бы уже вознаградить ее бездумной жизнью под солнечным небом Аргентины. Об этой стране она мечтает с детских лет. Но те, от кого зависит осуществление ее мечты, только обещают. Безжалостное время уходит и как неуловимый вор растаскивает красоту, оставляя следы в виде морщин. Не окончательной же старухой ей ехать в Аргентину досушивать свою кожу! А как ей надоели куклы и зверюшки, которых ей приходится делать для развлечения детей! Всех их от мала до велика она ненавидит лютой ненавистью.

Но, видимо, она нужна здесь! Видимо, не наступило еще время для спокойной жизни. Благодаря тому, что она не показывалась в этом городе у своей матери, ее появление под именем Алевтины Ионовны Пусковой, вдовы героя воины, прошло как удачный номер. Вот уже двенадцать лет она живет в этом доме… Не имеет значения, что она никогда не была Алевтиной, круглой сиротой из Вологды. Не имеет значения, что погибшего летчика, безродного Ивана Пустова, женившегося на Алевтине за две недели до своей гибели, она знает только по портрету и его биографическим данным из личного дела, добытого умелыми людьми. Алевтина, вышедшая замуж за Пустова, была доверчивое, легковерное существо. Незаметно для посторонних Алевтину убрали, поставив на ее место дочь бывшего нэпмана и артистки оперетты Альбину Моренс. Эту тайну знают только на Западе. Знала и ее мать, прах которой уже давно покоится на кладбище…

Но все же при всей своей терпимости за последние дни Пустова остро чувствовала раздражение. Ее уже тяготит слишком затянувшийся визит Дзюрабо, который на нее как на женщину не обращает никакого внимания, несмотря на откровенные намеки. Тяготят и его поручения. Чего стоит только одно таскание с ним по захолустью, появление в санатории! Мало этого, приходится сносить присутствие в доме слизняка Шкуреина, лгать перед ним, выдавая Дзюрабо за двоюродного брата. Она прекрасно знает участь, ожидающую Шкуреина. Не он первый в погоне за радостями легкого существования попадает в такое положение. Он, жалкий пигмей, думает, что выберется отсюда с карманами, полными денег. Глупец! Развязка, судя по всему, наступит скоро. О! Она знает, куда на протяжении последних нескольких лет исчезло несколько таких любителей легких денег. В уголовном розыске этого города, да и других городов, очевидно, уже покрылось архивной пылью не одно дело о исчезновении гражданина или гражданки такой-то… Алевтина Ионовна Пустова, безусловно, могла бы дать пояснения по этим делам…

И почему ей в голову лезут такие неприятные мысли? Может быть, она втайне побаивается, что немилосердный Дзюрабо так же разделается и с ней, когда наступит тому время? Нет! Она достаточно умна и никогда не забывает о возможности предательской расправы…

За стеной часы мелодично пробили два раза. Слышно было, как в своей комнатушке заворочался спящий Шкуреин. Пустова вздрогнула, услышав приближающиеся шаги. Она хотела встать, но дверь из залитой ярким светом столовой открылась и вошел Дзюрабо. Его освещенная со спины фигура казалось чудовищно громоздкой. Пустова вцепилась в простыню и тихо сказала:

— Что случилось?

Не обращая внимания на ее слова, Бубасов торопливо приблизился и хрипло спросил:

— Где вы достали путевку в санаторий?

Пустова побледнела. Взгляд ее сделался испуганным, она села на кровати. «Неужели я допустила там, ошибку? — подумала она, оглядывая встревоженное лицо хозяина. — Мне казалось, что в санатории я провела свою роль тонко, а главное, быстро…» Она спросила:

— А что такое?

— Не пугайтесь. Просто хочу уточнить. Не допустили ли вы здесь промах?

Перебирая в руках газету, Пустова стала поспешно рассказывать:

— Я уже говорила, что путевку в «Отраду» купила у председателя месткома автобазы. Наступал срок путевки, а желающего поехать не было. Предместкома готов был сбагрить путевку хоть самому черту, лишь бы не платить из собственного кармана. Вы же сами похвалили меня… Говорили, что я тонко выяснила последствия вашей встречи с санитаркой. Я сделала что-то не так?

— Повторяю: я уточняю.

— Даже то, что сделано?

Бубасов ничего не ответил.

«Она слишком дрожит за себя, — думал он. — Кроме того, она много, слишком много знает. Не пора ли ликвидировать это гнездышко вместе с наседкой?.. Элеонора может все проводить лучше и тоньше. Да, решено! Станок подносился и просится на свалку. Но из него надо выжать последние возможности…»

— С вечерним поездом отправляйтесь к Полякову. Дорогу туда вы теперь знаете. Надо полагать, что сейчас он находится в одиночестве, — сказал Бубасов. — Проживете у него день или два…

Пустова даже пошатнулась. Так велико было ее негодование.

Бубасов, не обращая на нее внимания, добавил:

— Приготовьтесь к поездке.

— Вы прошлый раз так и не пояснили мне, что мы собирались делать в той старой лачуге, — сдерживая душивший ее гнев, проговорила Пустова.

— В доме доктора Полякова, — спокойно продолжал Бубасов, — на чердаке или в подполье спрятана запаянная железная банка. Я вам покажу фото. Банку надо найти и привезти сюда. Если старик будет мешать, устраните его…

— У меня нет оружия, — задыхаясь, прошептала Пустова.

— У вас будет игла. Достаточно легкого укола, совершенно случайного, и его песенка спета!

— А если я откажусь? — с огромным внутренним напряжением спросила Пустова.

Бубасов усмехнулся, закурил папиросу и, выпустив клуб дыма, спокойно сказал:

— Попробуйте! С каких это пор уважаемая немецкая шпионка с довоенным стажем Альбина Моренс по кличке «Серна» так стала разговаривать? Или ей перестала казаться приятной перспектива жить в Аргентине?

Нина Ивановна собралась домой. Она так решила: если у Гаврилова к ней есть настоящее чувство, то он обязательно ее найдет. Оставаться в городе дольше не имело смысла. То, что она считала необходимым, выполнила. «Вы нам, Нина Ивановна, оказали очень большую помощь», — помнила она сказанное полковником Ивичевым, когда они прощались. Последние дни отпуска можно и нужно уделить личным делам. Хотелось ей, пока не наступили дожди, побывать в лесу…

В тот вечер, когда в доме на Речной улице началось смятение, Нина Ивановна, грустная, подошла к остановке троллейбуса у театра. Вот наконец сверкнули вдали яркие фары. Нина Ивановна шагнула с тротуара, но почувствовала, как ее схватили за локоть.

— Не торопитесь!

Она оглянулась. Из-под полей серой шляпы на нее смотрели ласковые глаза Гаврилова. Оба они, глядя в глаза друг другу, безмолвно стояли среди людей, спешивших сесть в троллейбус. На них ворчали, но они ничего не замечали и, только оставшись одни, одновременно рассмеялись.

Гаврилов взял Нину Ивановну под руку:

— Как я рад! Пойдемте пешком, Нина Ивановна…

Она испуганно посмотрела на него, но согласилась.

Они медленно пошли по улице.

— Мне полковник сказал, что он с вами распрощался и завтра вы возвращаетесь к себе. Я, признаться, приуныл от того, что вас не застал, и решил завтра выйти к поезду.

Слышать это ей было радостно, но она все же сказала:

— Зачем вам это?

— Я хочу с вами говорить, Нина Ивановна, — тихо проговорил Гаврилов. — Не хочу, чтобы наше знакомство опять оборвалось. Понимаете, не хочу!

У него получалось все это просто, искренне.

— Вы меня так мало знаете, Иван Герасимович, — сказала она серьезно.

— Так давайте будем узнавать друг друга! — весело предложил он.

Она посмотрела на него и доверчиво опустила свою руку в открытую перед ней ладонь.

— Согласна. Но я утром уезжаю…

— Вот и чудесно! — воскликнул Гаврилов. — Мне необходимо в Н-ск. Только я поеду вечером. Можете переменить время отъезда на вечер?

Нина Ивановна согласилась поехать с вечерним поездом.

Таня Наливина переживала.

С горячим нетерпением ждала девушка возвращения Жаворонковой в поликлинику, а та вернулась неузнаваемой: все больше молчит, даже с больными стала меньше разговаривать. И хотя чекисты предостерегли Таню не задавать Жаворонковой вопросов о личном, она все же спросила Жаворонкову о Вадиме Николаевиче. Жаворонкова отвернулась к окну и сухо ответила: «Он уехал в Индию». Таня знала, что это неправда, но виду не подала. Своим юным женским сердцем почувствовала: вовсе не легко Жаворонковой было сказать такое о Бахтиарове, которого она, вне всякого сомнения, продолжает любить. Таня понимала, что у Жаворонковой было много и других причин к печали: что-то непонятное происходило в ее жизни, несомненно, на ней отразилась и внезапная смерть Ольги Федосеевны…

Голова Тани Наливиной шла кругом.

Девушку мучила и обида за себя. Сначала Бахтиаров, а потом и Томов стали о ней забывать. Как будто ничего не было, будто и теперь ничего не происходит. Не такая она глупенькая, чтобы ничего не понимать, ничего не видеть.

И вот Таня решилась. В этот день, выбрав время, она позвонила по телефону Томову и попросила о немедленной встрече. Поняв из наводящих вопросов, что особой срочности в Таниной тревоге нет, Томов, занятый неотложными делами, попросил ее перенести встречу на завтра. Но Тане казалась невозможной такая длительная отсрочка, и она продолжала настаивать. Тогда Томов сказал, что может ее увидеть только в десять вечера. Они условились встретиться около летнего кинотеатра.

— Что же произошло? — спросил Томов, встретив вечером Таню на условленном месте.

Таня испытывала смущение. Действительно, зачем она так спешила? Теперь, когда Томов был рядом, ей показалась смешной ее тревога. Но поскольку он пришел и готов выслушать, она все же горячо стала рассказывать о Жаворонковой. Рассказала и о своих попытках проникнуть в причины грусти и сосредоточенной замкнутости Жаворонковой, о своих личных обидах. Томов понимал состояние Тани.

Когда кончила говорить, то сама почувствовала, что напрасно потревожила Томова. У него такой усталый вид, и вместо того, чтобы отдыхать, он стоит с ней на опустевшем бульваре и выслушивает ее бестолковую болтовню.

— Вы извините меня, Николай Михайлович. Я вас отвлекла, — сказала Таня, испытывая смущение. — Вот поговорила с вами, и спокойно стало на сердце… Идите спать, вам нужен отдых…

Томов улыбнулся.

— Извиню я вас только при одном условии, — сказал он.

— Я не понимаю, — подняла брови Таня.

— Если вы извините и не будете сердиться на одного моего хорошего друга.

— Вашего друга?

— Да. Хорошего друга. Бывшего пограничника Ивана Дубенко.

Таня несколько растерялась и смущенно опустила голову. Собственно, в ее сердце уже не было обиды на парня, только досада на себя за излишнюю принципиальность и гордость.

— Он ваш друг? — спросила она.

— Повторяю, очень хороший.

— Я этого не знала.

— Откуда же вам знать. Так как, Таня?

Таня молчала. Томов, хитро прищурившись, смотрел на нее.

— Хорошо, — наконец сказала она. — Передайте ему: извинение принято.

Поезд набирал скорость. Только теперь Пустова вспомнила, что она забыла о предупреждении Дзюрабо быть осторожной и внимательной на вокзале и при посадке в поезд. Теперь, когда вспыхнувшая неприязнь к Дзюрабо не стала чувствоваться так остро, как по пути на вокзал, Пустова раскаивалась в пренебрежении элементарной осторожностью. Кто этот с толстыми щеками, только что вошедший в купе и бесцеремонно усевшийся напротив? Пустова успела рассмотреть ослепительно новые полуботинки франта, клетчатые, цвета солнечного заката носки, наутюженные брюки стального цвета, щегольский излом серой фетровой шляпы, лихо надвинутой на левую бровь, и толстые короткие пальцы. Кто он? Временами, когда пассажир, уже отбросивший в сторону газету, отводил от Пустовой взгляд выпуклых насмешливых глаз, она снова и снова принималась рассматривать его.

«Среди сотрудников госбезопасности я никогда не видела этого самодовольного фазана… Правда, всех я не знаю, но этот определенно не из той братии…» — подумала Пустова.

Постоянная настороженность давно заставляла Пустову присматриваться к сотрудникам КГБ. Делала она это очень просто: периодически, перед девятью часами утра, в час дня и в шесть вечера, медленно прогуливалась в том квартале Долматовской улицы, где находилось здание КГБ. Она также знала, что часть сотрудников управления живет в доме на улице Чапаева. Иногда она появлялась вблизи этого дома в часы, когда сотрудники шли на работу или с работы, и запоминала лица.

Дзюрабо, узнав от нее об этой ее инициативе, запретил проводить подобные опасные эксперименты. Он даже не пожелал выслушать ее рассказ о методах, которыми она пользуется, проводя изучение чекистов.

Во всяком случае, ее сосед по купе не из числа тех, которых ей больше всего приходилось опасаться, но все же лучше выбрать момент и уйти из купе.

В другом конце этого же вагона, у окна, стояли Нина Ивановна и Гаврилов.

Нина Ивановна не спрашивала Гаврилова о цели его поездки. Ей просто хорошо было рядом с ним. Задумчиво глядя на пробегающие за окнами вагона окутанные вечерним сумраком леса, она думала о своей жизни, о том, что произошло в последние дни.

— О чем вы думаете? — ласково спросил Гаврилов.

Она повернула к нему лицо и, встретив внимательный и дружелюбный взгляд, опустила глаза.

Нина Ивановна казалась в эти минуты Гаврилову совсем юной. Он бережно сжал в ладонях обе ее руки и привлек к себе. Теперь они стояли совсем рядом. Кто из них первым сделал движение, сказать трудно, но в следующее мгновение их губы слились в поцелуе.

— Милая моя, — едва слышно прошептал Гаврилов, всматриваясь в ее глаза, доверчиво устремленные на него.

Она ничего не успела сказать. Послышались шаги, и они, как провинившиеся дети, быстро отпрянули один от другого, сели на свои места.

Это шла Пустова, громко выстукивая каблуками. Ее сосед по купе оказался очень развязным. Громко возмущаясь нахалом, Пустова покинула купе и теперь шла по вагону, ища для себя подходящее место.

Заглянув в купе, занимаемое Ниной Ивановной и Гавриловым, Пустова сразу узнала старшую сестру санатория.

— Дорогая моя! Какая встреча! — с напускной веселостью воскликнула она. — Можно к вам?

Нина Ивановна, изумленная неожиданной встречей, молчала.

Пустова поставила на скамейку рядом с Ниной Ивановной саквояж.

При свете маленькой лампочки, светившейся под потолком, Гаврилов с удивлением узнал Пустову. Он отвернулся. Об отъезде Пустовой из города в управлении ему никто ничего не говорил. Возможно, потому, что ему срочно пришлось заняться разрешением другого вопроса?..

Пустова между тем села рядом с Ниной Ивановной, настороженно косясь на Гаврилова.

— Милочка! Как я рада вас видеть! — певуче затараторила она. — Пусть мало я побыла в вашем санатории, но не забыла ни вас, ни вашу чудесную Катю! Знаете, после я ругала себя, что не полностью использовала путевку. Опять чувствую себя скверно.

Гаврилов встал и, положив на верхнюю полку чемодан, обратился к Нине Ивановне:

— Простите, гражданка, я выйду покурить. Вас не затруднит посмотреть за моим багажом?

Нина Ивановна поняла и равнодушно ответила:

— Пожалуйста.

Гаврилов вышел из купе.

— Кто этот интересный? — сразу спросила Пустова.

— Понятия не имею, — безразличным тоном ответила Нина Ивановна. — Просто пассажир… Молчит всю дорогу…

— У меня наоборот получилось! — успокоившись, подхватила Пустова. — Попался такой стопроцентный нахал, что стал руки распускать… Я пошла искать другое место. Как я рада, что увидела вас!

Пустова стала расспрашивать Нину Ивановну о цели ее приезда в город.

Общение с чекистами кое-чему научило Нину Ивановну. Почувствовав, что для Гаврилова встреча с Пустовой явилась полной неожиданностью, она решила помочь ему, разузнать цель этой поездки. Поэтому Нина Ивановна с добродушной приветливостью отнеслась к Пустовой и рассказала о своем отпуске, не умолчала и о намерении, пользуясь хорошей погодой, остающиеся дни посвятить прогулкам по лесу.

— Так вы свободны! — живо воскликнула Пустова, осененная какой-то мыслью. — Превосходно! Я вас приглашаю! Тоже своего рода прогулка… и мне скучать не придется в одиночестве. Причем это совсем недалеко от вашего санатория.

— Куда? — спросила Нина Ивановна.

— Видите ли, Нина Ивановна, — начала Пустова, понизив голос. — Я когда-то занималась биологией. У меня есть в МГУ связи, друзья. И вот для биолого-почвенного факультета я выполняю некоторые задания. Попутно для одного научного журнала готовлю статью об особенностях архитектуры помещичьих сооружений начала двадцатого века… Не знаю, получится ли…

В это время в купе возвратился Гаврилов. Он только что переговорил в тамбуре вагона с лейтенантом Чижовым, который оказался в поезде исключительно ради Пустовой. Теперь Гаврилов надеялся из разговора Пустовой с Ниной Ивановной извлечь какую-то пользу, но Пустова замолчала. Через минуту, внимательно оглядев Гаврилова, она сказала:

— Гражданин, может быть, вы будете любезны перейти в другое купе. Мы — дамы. У нас чисто женский разговор, не хотелось бы его прерывать и вообще стесняться… В последнем купе только один мужчина, которого в бешенство приводит присутствие интересной женщины…

Гаврилов мельком посмотрел на Нину Ивановну. Она сказала:

— Верно, гражданин. Вам все равно, а нас ваше присутствие только стесняет…

— Пожалуйста, — с самым равнодушным видом ответил Гаврилов и снял с полки свой чемодан. Пока он, нагнувшись, с заботливостью недоверчивого человека осматривал чемодан, Нина Ивановна пожала ему локоть.

Была уже ночь. Пассажиры вагона угомонились. Остановки за три до города Н-ска Нина Ивановна прошла в туалетную комнату, а возвращаясь обратно, передала Гаврилову записочку.

Через некоторое время Гаврилов вышел в тамбур и вместе с Чижовым прочитал сообщение. Нина Ивановна написала:

В этот вечер шел мелкий моросящий дождь. Но людей, не успевших еще отвыкнуть от щедрой ласковости необычайно теплой и сухой в этих краях осени, он не пугал. На улицах было много гуляющих.

Таня Наливина и Иван Дубенко тоже гуляли. Примирение было счастливым. Для Дубенко осенью наступила весенняя пора жизни. Он не подозревал, что Таня имеет отношение к делу, которым занимается Томов и его товарищи. Таня тоже ничего не знала о второй стороне жизни Дубенко.

Они шли счастливые и довольные. Вдруг Таня напомнила Дубенко о его обещании показать свой дом. Дубенко смутился.

— Ты не хочешь? — спросила Таня, недоверчиво посмотрев на спутника.

— Пожалуйста, Таня! Но это очень далеко. Такая погода…

Таня подкинула зонт и сказала:

— Под ним места хватит и двум головам!

Дубенко ничего не мог возразить против такого убедительного аргумента. Тесно прижавшись, они пошли.

Подойдя к дому, Таня и Дубенко услышали доносившийся из открытого окна пьяный басовитый мужской голос, выкрикивающий слова песни о дождливом вечере и горячем стакане вина. Голос этот не принадлежал Свиридову. И тут Дубенко в страхе вспомнил предупреждение лейтенанта Томова не оставлять вечерами Свиридова одного. Дубенко растерянно взглянул на Таню: он ей говорил, о своем полном одиночестве, а тут…

Они молча, посматривая друг на друга, стояли недалеко от раскрытого окна. Таня, возмущенная неприятным открытием, собиралась уйти, и упрек вот-вот готов был сорваться с ее языка, но порывом ветра откинуло на окне край белой занавески, и при ярком свете электрической лампы она увидела в глубине комнаты знакомое лицо. Да, это было лицо того мужчины, который два раза приходил в поликлинику, которого она преследовала по улицам, а потом показала Бахтиарову у кинотеатра… Таня не знала, на что и подумать. Маленькая складочка легла между ее бровей. Дубенко уже знал, в минуты какого душевного состояния на лбу Тани появляется эта симпатичная складочка. Он поспешил сказать робким голосом:

— Таня, извините. Я выясню, что все это значит. Возможно, дальние родственники из деревни…

Дубенко не досказал и побежал в дом.

Таня осталась у калитки.

Свиридов знал, что Дубенко ходит на свидание к какой-то девушке. Но он не спрашивал о подробностях этого романа и, оставаясь в доме один, вспоминал маленькую Мари, с которой его во Франции разлучил Бубасов.

И на этот раз Свиридов взгрустнул. Он до того размечтался, что не сразу услышал настойчивый стук в дверь. Когда открыл, то увидел на крыльце избитого им в привокзальном сквере. Гость виновато улыбался, перекладывая из руки в руку небольшой чемодан.

— В чем дело? — спросил Свиридов, сразу вспомнив предупреждение Томова о том, что, возможно, к нему кто-то пожалует.

— Здравствуйте, — улыбаясь смелее, сказал Шкуреин. — Наконец-то я вас нашел!

Свиридов усмехнулся и сказал сквозь зубы:

— Крестник! Зачем пожаловал?

— Как христианин, пришел мириться с вами и подставить другую щеку…

— Мне думается, что вы получили сразу по обеим, — холодно проговорил Свиридов, посматривая на калитку. Но там никого не увидел. — Чего вам?

— Пришел мириться с вами… Пусть вам не кажется странным мое появление. Христианская мораль, поклонником которой я являюсь, толкнула меня к вам. Примирение…

— Ну, входите, — грубоватым тоном прервал Свиридов. Он посторонился, сожалея, что нет рядом Дубенко.

Шкуреин осторожно переложил чемодан в левую руку и переступил порог. Войдя в комнату, он, вытягивая шею, стал осматриваться.

— Вы разве один живете?

Свиридов ничего не ответил и сел на диван. Шкуреин положил чемодан на стул.

— Вам кажется странным мое появление? Вы меня ударили, а я покорно являюсь к вам да еще с угощением…

— Во-первых, я не знаю, с чем вы пришли, а во-вторых, не вижу ничего странного: чудаки украшают жизнь! Без них она была бы скучна, — спокойно произнес Свиридов, наблюдая за Шкуреиным.

— Вот золотые слова, — повеселев, ответил Шкуреин и, проворно раскрыв чемодан, вынул из него бутылку водки.

Свиридов увидел в чемодане две бутылки коньяку и свертки с закусками. Он свистнул.

— Такой уж у меня характер, — пояснил Шкуреин, ставя бутылку на стол. — Прошу, угощайтесь…

— Я вас и сам могу угостить, — сказал Свиридов, поднимаясь с дивана. Он открыл шкафчик и поставил на стол графин с водкой.

— Нет! Нет! — запротестовал Шкуреин, выкладывая на стол свертки.

Тут Свиридов проявил решительность и все, выставленное Шкуреиным на стол, сложил в чемодан и захлопнул крышку.

— Так будет лучше. Гостей с вином не принимаем!

Шкуреин опешил. Перед тем как отправиться выполнять задание хозяина, он для храбрости выпил в вокзальном ресторане двести граммов водки, а теперь вдруг почувствовал себя вялым и безвольным.

— Есть у вас желание угоститься, — говорил между тем Свиридов, выставляя на стол закуску и стаканы, — то прошу к столу, и выкладывайте, зачем явились. В ваши добрые намерения я поверить не могу. Как вы меня нашли?

— Вы же знаете: следить я могу, — промямлил Шкуреин.

— Не умеете. Иначе я вам не набил бы морду!

Шкуреин поморщился.

— Я вас слушаю, говорите, — повторил Свиридов и сел на стул.

Шкуреин опустился на стул у стола, соображая, как бы ему лучше изложить цель прихода. Посмотрев еще раз на Свиридова, он начал таинственным полушепотом:

— Я представитель секты новоявленных христиан. Наше учение допускает некоторые вольности, если можно так выразиться, послабления против догм, существующих в других сектах и христианской религии. Мы, например, воздаем очень большое значение вину, и у нас не возбраняется обильное его возлияние. Наоборот, употребление вина в больших количествах является наивысшим проявлением святости, ибо, находясь под воздействием живительной влаги, грешный человек зрит отчетливо райские кущи, и тем самым в нем утверждается мысль о постоянном райском блаженстве… Наш руководитель, отец секты, святой Вукол увидел вас однажды, и внутренний голос подсказал ему, что вы достойны принятия в секту и должны быть подготовлены для постижения самых сокровенных тайн секты… Мне было поручено святым Вуколом все разузнать о вас, кто вы есть. Истязание, которое вы мне учинили, я не воспринял как обиду, а как должное на путях совершенствования духа своего…

Свиридов громко рассмеялся. Шкуреин сумрачно смотрел на него.

— Эх вы, представитель секты алкоголиков! Выпейте-ка лучше, чем околесицу нести! — продолжая смеяться, проговорил Свиридов и, наполнив стакан водкой, подвинул его Шкуреину. — Пейте! Как звать?

— Меня? — спросил Шкуреин.

— Конечно, вас. Мое имя, надеюсь, вы знаете.

— Брат Сосипатр.

— Сосите-ка, Сосипатр, водочку, — еще ближе подвинул Свиридов стакан растерявшемуся гостю.

Шкуреин не мог отказаться. Потянувшись за стаканом, он с тоской подумал о том, что напрасно своевременно не убежал из Кулинска. Выпив, он понюхал корочку хлеба и вдруг вспомнил хозяина.

…Неприятности начались с раннего утра. Его подняли с постели, когда слипались глаза. Пустова была крайне взволнована и не разговаривала. Хозяин тоже был не в духе. Он приказал немедленно уйти из дома и ждать его в шесть вечера на речном вокзале. В шесть хозяин передал чемодан с вином и закусками, назвал адрес. Хотя заныло сердце от предстоящей встречи с тем, который уже раз его чуть не убил, но Шкуреин виду не показал. Хозяин предупредил, что в доме будут находиться двое и его задача организовать с ними попойку… Хозяин назвал такую сумму вознаграждения, что если представить себе эту кучу денег в руках, то сладко кружится голова, рот наполняется слюной… Теперь он старался точно придерживаться поучений хозяина. Но легко сказать: организовать попойку…

…Вбежав в комнату, Дубенко увидел развалившегося на стуле Шкуреина. Он сразу узнал его. Горланя песню, Шкуреин осовело смотрел на Свиридова, сидевшего по другую сторону стола. Заметив наконец Дубенко, Шкуреин заулыбался:

— А… А… В-вот и при-и-ятель снизошел к нам… А мы, любезнейший, отличнейшим препро-провож-дением времени занялись с вашим друж-жком. Будем знакомиться! Я — Соси-и-патр. Свободный член секты воз-злияющих вино… Маэстро всех м-маэстратов!

Шкуреин попытался встать со стула, но с треском грохнулся на пол и остался недвижим.

— Прислали его, — шепнул Свиридов, подходя к Дубенко. — Помнишь, Николай Михайлович говорил… Так вот…

Свиридов взял со стола литровый графин, в котором оставалось всего несколько капель водки, и убрал его в шкафчик.

Шкуреин, придя в себя, пополз на четвереньках, но ткнулся головой в стол и затих, раскинув ноги.

Дубенко же, беспокоясь за Таню, ничего не сказал и поспешил на улицу. Тани не было. Добежав до угла, он в смятении быстро вернулся домой. «Теперь и Николай Михайлович не поможет наладить с ней отношения».

Таня была обижена, она хотела уйти совсем, но, перейдя на другую сторону, спряталась за толстым стволом покосившегося тополя. Девушка видела, как выбегал на улицу Дубенко. Ее уже тревожило происходящее в доме. Подумав немного, она решительно вошла во двор. Увидев маленькую сараюшку без двери, не раздумывая, бросилась туда.

Не прошло и десяти минут, как во двор вошел Томов. Таня сразу узнала лейтенанта. Его появление тут в этот поздний час успокоило ее. Она решила ждать.

Тем временем, закрыв шторами окна, Томов, Дубенко и Свиридов склонились над чемоданом, который принес Шкуреин. Томов осторожно осматривал бутылки с коньяком и водкой. Взглянув на встревоженные лица Дубенко и Свиридова, он сказал:

— Вино, надо думать, отравлено. Проверят в лаборатории… Ладно, теперь наш план такой…

Не прошло и десяти минут, как в большой комнате была создана картина обильной пьяной пирушки. Вина и закуски, принесенные Шкуреиным, вперемешку с опрокинутыми стаканами, кусками хлеба, вилками и ножами украшали стол. Довершили эту картину Дубенко и Свиридов, лежавшие в разных углах комнаты, будто тоже отравившиеся. Шкуреина никто не трогал, и он покоился в своей прежней позе у ножки стола. Еще раз при свете электрического фонарика осмотрев обстановку, Томов направился к выходу.

— Долго нам лежать? — приглушенно спросил лейтенанта Свиридов.

— Сказать трудно. Придется потерпеть. Но с рассветом вряд ли кто осмелится войти в дом. Ничего, товарищи, попробуем. Только еще раз прошу вас, если кто придет, ни в коем случае не чините препятствий, сдерживайте себя… Но и не засните. Думается, мы не ошиблись, предположив такую развязку…

— Вы далеко не уходите, — попросил Дубенко, с огорчением думая о Тане.

— Не беспокойтесь!

Томов вышел. Тишину нарушало только сопение Шкуреина. Но вот Шкуреин заворочался, стал что-то бормотать. Потом он сел, схватился за край стола и приподнялся. В темноте он стал шарить по столу и, найдя стакан, взял в руки бутылку. Дубенко неслышно подполз к Шкуреину, поднялся и слегка ударил кулаком по затылку.

Шкуреин больше не делал попыток подняться.

— Стервец, — еле сдерживаясь, прошептал Дубенко, укладываясь на место.

— Пусть бы отравился шакал, — проворчал Свиридов.

— Следствию нужен, — снова шепотом ответил Дубенко. — И ему, выходит, предназначалось то же самое…

— Они так и устраняют использованных помощников, — пояснил Свиридов.

Прошло около получаса. На крыльце скрипнула доска, послышались осторожные шаги. Дубенко насторожился.

Силуэт высокой фигуры промелькнул по зеркалу изразцовой печи в коридоре и остановился в дверях. Вспыхнул фонарик. Луч прошелся по столу, скользнул по Шкуреину и выхватил вытянутую на полу фигуру Свиридова. Дубенко затаил дыхание, крепче сжал в кармане, рукоять пистолета, который ему накануне дал лейтенант. Затем он услышал бульканье и до него дошел запах бензина. «Поджигает!» — подумал с тоской. Он настолько хорошо знал свой дом, что, лежа с закрытыми глазами, в каждый момент безошибочно определял, где находится поджигатель и что поливает бензином. Вот, отступив из комнаты, он облил стены коридора и дверь чулана. Дубенко увидел сквозь приоткрытые веки вспышку спички. Шаги поджигателя прозвучали по крыльцу и затихли. Громко хлопнула калитка.

Дубенко и Свиридов вскочили на ноги почти одновременно. Чтобы преградить путь огню из коридора в большую комнату, где пока пылал только половик у дивана, они, словно сговорившись, схватили горящий половик и выбросили его в коридор. Захлопнув дверь в комнату, одеждой, сорванной с вешалки, принялись сбивать пламя со стен коридора. Дубенко в суматохе не сразу заметил Томова, вбежавшего в дом.

— Где вы были, Николай Михайлович? — торопливо спросил он, мельком взглянув на лейтенанта.

— Там, где вы, молодой человек, прячете хорошеньких девушек, — ответил Томов, помогая тушить пламя шторой, сорванной им с входа в мезонин.

Дубенко сначала взглянул на Свиридова, который с ворохом каких-то тряпок в руках бросался на горящую стену, а затем посмотрел на крыльцо и увидел Таню, с ужасом взиравшую на происходящее. Дубенко, несказанно обрадованный тем, что Таня в эти тревожные минуты находится рядом и, очевидно, не уходила, неистово стал хлестать охотничьей курткой по стене, хотя в том не было уже никакой необходимости. Огонь был ликвидирован, и только местами тлели обои на стенах да под потолком тянулись к открытой на улицу двери сизые полосы дыма.

— Могло быть и хуже, — сказал Свиридов, сквозь дым стараясь рассмотреть лицо Тани.

— Вполне, — заметил Томов. — Счастье, что время у него было ограничено. Он спешил в другое место…

— Вы знаете его? — спросил Свиридов, вытирая платком слезившиеся глаза.

— Теперь знаю, — коротко ответил Томов.

— Он вернется! — тревожно воскликнул Дубенко.

Томов посмотрел на часы, улыбнулся:

— Мы с Таней видели, как он поспешно бросился к троллейбусу. Туда, где его ждут, опаздывать нельзя!

Томов знал больше остальных, столпившихся в узком коридоре, наполненном едким дымом, поэтому и говорил уверенно. Он взглянул на Таню. Девушка все еще не могла прийти в себя. Она пыталась понять: ошиблась или нет, узнав в поджигателе мужчину, приходившего в поликлинику накануне отпуска Жаворонковой?

— Мы с вами где-то встречались, — сказал Свиридов, приглядевшись к Тане.

— Возможно, — сдержанно ответила она, умоляюще посмотрев на Томова.

— Я ухожу, товарищи, — сказал Томов. — Скоро придет машина и заберут от вас бродягу, — он кивнул головой на закрытую дверь комнаты, — и всю его ядовитую гастрономию. Смотрите за ним. Советую тщательно, кипятком с мылом, вымыть руки.

Телефонный разговор с неизвестным состоялся днем. Незнакомый мужской голос произносил слова веско. Жаворонкова выслушала с большим волнением, но сухо сказала, что все поняла и предупредила: после двадцати трех часов ждать будет только две минуты, не больше. «Точность — мой основной принцип!» — заверил голос из телефонной трубки.

Возвращаясь к себе в кабинет, Жаворонкова остановилась перед зеркалом в служебном коридоре поликлиники. Она внимательно посмотрела на свое лицо. Ничего особенного. Самое обычное выражение, только несколько лихорадочно блестят глаза.

О телефонном разговоре Жаворонкова сообщила Ивичеву. Через полчаса после этого Ивичев под видом больного появился в ее кабинете. После обстоятельной беседы с Ивичевым Жаворонкова была готова встретить новое испытание.

И вот теперь, все же ощущая некоторое беспокойство, она ожидала в своей квартире. Оставалось три минуты до двадцати трех. Днем, беседуя с Ивичевым, она предполагала, что полковник сделает так, чтобы кто-нибудь из его сотрудников находился в квартире, но ей была предоставлена полная свобода. Ивичев только предупредил: не поступать с гостем так, как она поступила со Свиридовым.

Двадцать три. По стеклу окна прозвучало два легких удара. Вздохнув, Жаворонкова пошла открывать дверь. Сердце ее учащенно билось, но, поворачивая ключ в замке, она собрала всю волю и встретила стоявшего на освещенной площадке мужчину высокого роста в строгом черном костюме хладнокровно.

В прихожей они внимательно, гораздо дольше, чем при обычной встрече незнакомых людей, смотрели один на другого. Каждый из них думал свое.

«Таким тебя я себе и представляла. Сильный отпечаток наложило на тебя беспокойное и злое занятие», — подумала Жаворонкова.

Мысли Бубасова были несколько другие. Он отметил про себя: «Вблизи ты лучше, чем на расстоянии и на фотографии».

Жаворонкова тщательно заперла дверь и спокойно прошла в комнату.

Он осторожно, мягко ступая, проследовал за ней. Огляделся, кивнул на закрытую дверь второй комнаты. Поняв его, она сказала:

— Там никого. Вы что, на машине приехали? Весь пропахли бензином.

Бубасов промолчал и скользнул в сумраке комнаты, как черная тень, приник к закрытой двери. Прислушавшись, он рванул дверь и заглянул в комнату. Возвращаясь к столу, тихо сказал:

— Извини, сестра, но иначе мы не можем.

— Почему сестра? — недоумевая, спросила Жаворонкова.

— Очень просто. Я твой брат, Элеонора, — ответил он и, подойдя с протянутой рукой, отрекомендовался: — Георгий Бубасов!

Услышанная новость хотя взволновала Жаворонкову, но внешне она продолжала оставаться по-прежнему холодной, строгой и официальной.

— Наша с тобой жизнь, Элеонора, сложилась необычно, — продолжал он, проверяя, надежно ли закрыты шторами окна. — Ты, зная о братьях, никогда не видела их… Мы тоже не видели тебя. Неправда ли, странно?

— Садись, — спокойно предложила Жаворонкова, опускаясь в кресло.

Но Бубасов не торопился. Он все еще оглядывался, всматриваясь в углы комнаты, тонувшие во мраке.

— Безопасно ли здесь? — спросил он.

— Если бы тебе грозила опасность, ты никогда не пришел бы, — холодно заметила Жаворонкова, присматриваясь к Бубасову. — Я уверена, что ты основательно изучил обстановку, прежде чем не только переступить мой порог, но и позвонить мне по телефону.

— Ты права, — усмехнулся Бубасов, садясь в кресло. — Это же так естественно. Соседка спит?

— Да. Вот видишь, ты и это знаешь!

— Ты находишь странной?

— Что именно?

— Мою осведомленность.

— Ничуть!

Возникло молчание. Бубасов, насупив брови, постукивая пальцами по краю стола, смотрел в угол. Жаворонкова без тени смущения рассматривала лицо Бубасова, про себя отмечая его сходство с отцом. Правда, лицо мельче, очень уж мала голова у этого длинного потомка бубасовского рода. Тут она попыталась представить себе, как Георгий выглядел мальчишкой, и решила, что у него, так же как и у нее, вероятно, не было настоящего детства.

— Мои воспитательницы говорили, что у меня два брата, но я не помню, чтобы об этом упоминал отец… Я даже не знала ваших имен…

— Что же делать! Так сложилась наша судьба, — заговорил Бубасов, посмотрев на дверь. — Старуха не может подслушать?

— Она ложится в девять вечера.

Бубасов успокоился и продолжал:

— По-особенному сложилась наша судьба, Элеонора. Есть люди, которым предназначено делать историю. Таков наш отец! Таковы мы! Я с благодарностью отношусь к отцу. Он не только всего себя, но и своих детей отдал борьбе с коммунистическим злом. Это подвиг в самом хорошем понимании людей свободного мира! Ты думаешь, Элеонора, ему легко было тебя, почти дитя, сунуть в эту адскую страну? Он очень переживал за тебя! У нас с тобой разные матери, но это не имеет значения. Ты родилась во Франции от француженки, я в России — от русской женщины, брат Олег — от немки в Германии… Но не в этом дело! Важно то, что в нас одно общее начало — бубасовское!

Вдруг Бубасов замолчал, оглядывая Элеонору. Она бесподобно хороша в этом своем светло-синем платье с широкой юбкой и отворотами из белого пике. Красивы линии ее ног в бежевого цвета туфлях на высоких каблуках. Аккуратно уложенные волосы золотистого оттенка и без драгоценных украшений придают ее голове величественный вид, очень гармонируют с цветом ее красивого лица…

— Извини, не буду предаваться семейным воспоминаниям, — продолжал Бубасов. — Ими, Элеонора, займемся дома. Должен тебя порадовать, что из всех нас троих ты самая богатая! За прошедшие годы на твоем счету скопился солидный капитал. Отец был уверен в том, что ты отыщешься, и регулярно откладывал твое вознаграждение. Он говорил: пройдет еще десять лет, но Элеонора найдется, великолепно выполнит предназначенную ей роль. Он оказался прав! Он всегда далеко вперед видит! Каково тебе было здесь?

— По-моему, с этого бы и следовало начинать, — холодно сказала Жаворонкова и уже мягче продолжала: — Ждала.

— Как твое положение?

Жаворонкова откровенно насмешливо посмотрела в глаза Бубасову и спокойно сказала:

— Ты проверял меня достаточно долго и энергично. Все должен знать. Неужели не веришь себе? Это плохой признак!

— Почему ты говоришь о какой-то проверке?

— Почему? — усмехнулась Жаворонкова. — Ты забываешь, что я Бубасова! Ну зачем, например, появлялся этот Свиридов? Я отлично поняла: проба! Если бы он провалился, ты не явился бы ко мне. Это ясно, как дважды два!

— Правильно, — улыбнулся Бубасов. — Ты умная девочка! Я рад твоей железной логике.

— Спасибо за похвалу!

— Ты ее заслужила. Моя похвала многое значит!

Жаворонкова иронически усмехнулась.

— Говорю серьезно, — продолжал Бубасов. — Я, можно сказать, профессор! Своим делом занимаюсь с десятилетнего возраста!

— Ничего особенного в тебе, дорогой мой, я не вижу, — насмешливо сказала Жаворонкова. — Пусть я была вынуждена к бездействию, но всегда жила мыслью о своем назначении. Да, да! Но чем я питалась? Книгами о шпионах. И вот сейчас, встретившись с таким, как ты себя называешь, «профессором», я не нахожу в тебе новизны. Ты будто сошел со страниц прочитанных мною книг. Видишь, их сколько, — Жаворонкова показала на книжный шкаф. — А ты говоришь — профессор!

Бубасов несколько мгновений удивленно смотрел на Жаворонкову, потом рассмеялся:

— Ты действительно, Элеонора, прелесть! Я восхищен! Рад за отца, что он воспитал такую…

Но тут улыбка сбежала с его лица, оно сделалось злым и суровым. Решительно ударив рукой по столу, сказал:

— В опыте моем ты со временем убедишься!

— Не спорю. Возможно, так и случится.

— Труден был путь к тебе, Элеонора. Мы все эти годы искали тебя. Та женщина, которая поджидала тебя в Москве, тоже искала. У нее были твои фотографии. Почему ты не пришла к ней в одно из назначенных чисел?

— Я сразу заболела и полгода лежала в детской больнице, — ответила Жаворонкова и спросила: — А почему она позже не могла побывать на Казанском вокзале? Я в марте и апреле сорок пятого года приходила туда, разыскивала ее, но напрасно…

— Было бы странно через полгода, — проговорил Бубасов. — Теперь ее нет в живых. Откровенно говоря, я похоронил тебя, не верил в то, что ты можешь быть жива. Но все же искал. Искал в Москве, Ленинграде, Киеве, Одессе, Хабаровске и других городах. Но что я мог сделать, слабо представляя себе черты тринадцатилетней девочки? Искал только по фамилии. Отец не разрешал даже брать сюда твою фотографию. Ты не догадываешься, как набрели на твой след?

— Понятия не имею, — пожала плечами Жаворонкова.

Бубасов закурил папиросу и тихо спросил:

— Помнишь Иштвана Барло? Бывал у отца…

Жаворонкова отрицательно качнула головой.

— Столько всяких приходило… В то время я была глупышкой.

— Не напрашивайся на комплимент, Элеонора! Не только один отец приходил в восторг от твоей феноменальной памяти.

— Не представляю никакого Барло, — упорно настаивала Жаворонкова.

— Вспомнишь, — спокойно сказал Бубасов. — Иштван Барло, венгр. Впрочем, венгром он стал по необходимости. Родился он русским. Такой высокий, с жабьей улыбкой, с короткими руками… Он происходит из очень, по нашим понятиям, приличной семьи…

Жаворонкова мотнула головой. Помолчав, Бубасов продолжал:

— Одно время он служил в армии Хорти. В сорок девятом его упрятали за решетку. Он не совсем аккуратно помогал американским друзьям. Через три года амнистировали. Снова попался, потом бежал из Венгрии. В Будапеште у него живет жена, связь с ней он поддерживает через туристов. Барло в совершенстве знает русский язык. Он был в Москве на последнем фестивале студентов. Там тебя и увидел. Несколько раз сфотографировал. Не составило для него большого труда и выяснить кое-что касающееся тебя. Но дать знать отцу о тебе из Москвы он не имел возможности. Неужели ты его не заметила?

— Я сказала: никакого Барло не помню, а на фестивале все друг друга фотографировали!

— Скажи, Элеонора, по совести, — прищурившись, спросил Бубасов, — ты на это московское скопище сумасшедших и психопатов поехала ради того, чтобы увидеть кого-нибудь из наших?

— Разумеется. Но там были не только сумасшедшие, я полагаю…

— Безусловно! — поспешил Бубасов. — Такие, как Барло, как ты, ну и некоторые другие, не принадлежат к числу психопатов. Ты слушай! Ничего не зная об успехах Барло, я здесь напал на твой след. Получилось очень просто! Как-то обратил внимание на список врачей, висевший в приемной поликлиники. Среди прочих фамилий: Жаворонкова А. Г. Дальше — больше, и ниточка подвела меня в этот дом, к Касимовой… Безусловно, эту черновую работу я делал не сам. Затем меня на несколько дней отвлекли другие заботы. Когда, наконец, я пошел к тебе в поликлинику, то тебя уже не было. Полагая, что ты уехала в тот же санаторий, где отдыхала Касимова, я поехал гуда. Но напрасно. Тогда я решил поговорить с Касимовой. У меня не было иного выхода, чтобы узнать твой адрес.

— Что ты ей сказал?

— О, не беспокойся! — усмехнулся Бубасов. — Многострадальное сердце не выдержало сурового разговора, и Касимова в моем присутствии перекочевала в лучший мир!

— Ты убил ее! — забыв о всякой осторожности, воскликнула Жаворонкова.

Бубасов удивленно поднял брови:

— Сожалеешь?

Жаворонкова выдержала его пристальный взгляд и гневно сказала:

— Не то! Ты мог провалить меня! Так рисковать — безумство! А еще называешь себя профессором!..

— Не волнуйся, — торопливо возразил он. — Она обязана была умереть немедленно после встречи со мной! Мертвый не шевелит языком…

— Но она могла и не умереть!

— Я бы ей помог. Это ясно, — усмехнулся Бубасов.

— Какая необходимость была разговаривать с ней?

— Кто же лучше ее мог проинформировать меня о тебе, дорогая Элеонора, — продолжал Бубасов насмешливым тоном. — Я пытался обойтись без этой работяги-старухи. Осмотрел в палате ее вещи, надеясь узнать, куда ты уехала. Но нашел только фотокарточку. Потом я встретил старуху, заговорил с ней. Эта кремнистая представительница советских женщин, признаюсь, была не очень словоохотлива. Очевидно, ей не понравилась моя физиономия. Старуха ощетинилась. Тогда я вскипел и выместил на ней свою ненависть. Ведь это она нам испортила все, подцепив тебя в Глушахиной Слободе. Я открыл ей правду… Ты не представляешь, что с ней было! Она стала задыхаться, цепляясь за воздух руками. Когда она переселилась к предкам, я удалился…

Жаворонкова бледная, вся дрожа смотрела на Бубасова. Голова ее кружилась, перед глазами плыли звездные круги. Сжимая пальцами виски, она полушепотом сказала:

— Так ты виновник ее смерти?

— Да, — просто ответил Бубасов. — Что же в этом особенного? Она была коммунисткой, и, следовательно, одним фанатиком стало меньше. Прекрасно! Но что с тобой, Элеонора? Ты на себя не похожа!

Чтобы не вызвать подозрений, она едко сказала:

— Ты только что хвастался, называл себя профессором… Грош стоит твоя опытность, если ты напролом идешь к той, которая явно не пощадила бы ни тебя, ни меня! После всего этого я еще подумаю, стоит ли мне иметь дело с тобой. Мне дорога моя жизнь и дорого дело, которому посвятил меня отец!

Тон, которым были произнесены эти слова, испугал Бубасова. Он вскочил с кресла и, подойдя к Жаворонковой, склонился над ней. Глаза его смотрели виновато.

— Дорогая Элеонора! Если бы ты поработала столько, сколько я, мягче бы относилась к промахам. Промахов не должно быть в нашей работе, но они вызваны исключительно желанием скорей пожать твою мужественную руку. Я глубоко счастлив, что ты так строго и принципиально относишься к делу. Только так и должно быть! Я преклоняюсь перед тобой, дорогая Элеонора!

— Не дыши в лицо! Садись на место, — строго сказала Жаворонкова. — От тебя, как от шофера-неряхи, все еще пахнет бензином!

Бубасов опустился в кресло. Словно школьник, выслушивающий строгую нотацию сердитой учительницы, он смотрел на Жаворонкову.

— Разве так безрассудно действуют! — продолжала она.

— Ну, хватит, Элеонора, хватит, — миролюбиво попросил Бубасов. — Все кончилось благополучно.

Она молчала, глядя в сторону.

— Ты даже не представляешь, что значит твое появление в одном ряду с нами. Мы очень довольны, что все это случилось в столь ответственный период борьбы с коммунизмом!.. Когда я вернулся из санатория сюда, поступили указания от отца, как быть с тобой!..

— А Барло здесь? — спросила Жаворонкова.

— Он в Мюнхене, — насупившись, ответил Бубасов. — Занят изобретением хитроумного оружия для наших людей. Кроме того, он работает на радиоштаб, фантазирует на темы, что видел и не видел в Советском Союзе. Платят ему и за подстрекательство к восстаниям населения стран советского блока очень хорошо!

— Мне кажется, ты его осуждаешь?

— Боже избави! Он просто страшно везучий. Причем особенно не рискует.

— Завидуешь ему?

— Не в том дело, Элеонора.

— Он ученый?

— Нет, но умеет владеть умами ученых идиотов!

— Как врач, скажу тебе: у тебя нервы не совсем в порядке.

— Что же в этом странного?

— Как Барло удалось попасть на фестиваль?

— Не будь наивной, Элеонора, — фыркнул Бубасов. — Разве мало было путей для этого. Непростительное ротозейство не воспользоваться ротозейством!

— А какой у тебя интерес в этом городе? — спросила Жаворонкова. — Это не любопытство! Мы теперь должны работать рука об руку… Я застоялась без дела.

Бубасов внимательно посмотрел на нее, медля с ответом.

— Мне не положено знать? — спросила она, боязливо подумав, не слишком ли много расспрашивает.

— Наоборот. Я сейчас думаю о другом, — сказал Бубасов. — Твой вопрос о Барло воскресил мое беспокойство. Я буду откровенным. Мне кажется, отец слишком много доверяет Барло. Боюсь, как бы это не погубило его…

— Ты говоришь страшные вещи! — стараясь казаться испуганной, воскликнула Жаворонкова. — Надо предупредить отца!

Бубасов вяло улыбнулся и покачал головой:

— Милая Элеонора! Ты далека от всего! У отца грандиозные замыслы. Барло может продать его…

— Продать! Кому?

— Покупатели найдутся!

— Так надо помочь отцу! — вырвалось у нее с такой заботливостью, что Бубасов, приблизившись, погладил ее руку, лежавшую на столе.

— Отсюда мы помочь не можем, — сказал он.

Наступило молчание. Бубасов смотрел на Жаворонкову и думал о том, что хорошо бы отцу постоянно кого-нибудь из них иметь рядом.

Жаворонкова решила проверить, известно ли Бубасову что-нибудь о посещении ее квартиры Бахтиаровым. Она схватилась руками за голову и тяжело вздохнула.

— Почему ты не можешь успокоиться? — спросил Бубасов, косясь на Жаворонкову.

— Почему, почему! — с капризным раздражением воскликнула она. — В результате смерти Касимовой я лишилась расположения одного человека. Он обвинил меня в том, что я не могла предотвратить ее преждевременную смерть!

— Ты говоришь о инженере, который уехал в Индию? — спросил Бубасов.

«Он знает все. Кто ему говорил?» — подумала она, и эта мысль заставила тоскливо сжаться ее сердце. Еще немного помедлив с ответом, она сказала:

— Да.

— Для чего он тебе нужен? — спросил Бубасов.

— Он пригодился бы для нашего общего дела. Откровенно говоря, я на него рассчитывала, считая своим главным козырем.

— На сегодня наши с тобой интересы должны касаться только Советского Союза, Элеонора, — спокойно ответил Бубасов. — Индия для более отдаленного времени.

— При чем тут Индия! — оправившись, ответила Жаворонкова. — Индия только ширма. Он вовсе уехал не в Индию, а работает в Москве. Его область — ядерное оружие и ракеты!

— Это для меня новость, — признался Бубасов. — Что для него значила Касимова?

— Она его воспитывала в раннем детстве. Была для него матерью. Он ее очень любил!

— Какая слезообильная чепуха! — со смехом воскликнул Бубасов. — Может быть, ты в него была влюблена?

— Глупости! Я здесь не желаю близости ни с одним мужчиной! Надеюсь найти свой предмет дома!

— Браво, Элеонора! Но домой еще не скоро! А натура…

— Натура! — перебила Жаворонкова. — Наша миссия выше всего!

Лицо ее было серьезно.

— Молчу, Элеонора, молчу! Ну и что же этот инженер? Неужели он так обижен на тебя, что к нему отрезаны все пути?

— Представь себе — да!

— Но найти надо. Ты сможешь.

— Благодарю за высокую оценку! — усмехнулась Жаворонкова. — Когда мы будем разговаривать о деле?

— Что тебя интересует?

— Задания. Ты, очевидно, в курсе тех заданий, которые мне от имени отца передал Свиридов?

— Да. Ты начала их выполнять?

— Нет.

— Почему?

— С прибытием нового человека они могли измениться. Только поэтому.

— Вообще ты права. В первую очередь тебе придется повидаться с отцом…

— Чудесно! — воскликнула Жаворонкова. — Где же это произойдет?

— Позже он сообщит о месте встречи.

…Бубасов ушел от Жаворонковой в два часа ночи. У него было отличное настроение. Ему хотелось побывать в Сопеловском переулке, взглянуть на головешки, оставшиеся от дома Дубенко, но, посмотрев на часы, вспомнил, что через сорок минут должен радировать отцу.

По размытому осенним дождем полю, опираясь на трость, медленно брел доктор Поляков. Старенькую, пожелтевшую шляпу ветер сорвал с его головы и унес в поле. Доктор то и дело прикрывал голову капюшоном плаща. Ветер трепал полы плаща, капюшон сползал на спину.

Выгнала его из дома в такую непогоду острая необходимость: он спешил в Лунино за помощью.

Около восьми утра в сопровождении молодой незнакомой женщины явилась к нему та самая «доцент МГУ», о которой он рассказал Бахтиарову, а несколько дней назад фотокарточку которой видел у специально приезжавшего к нему другого сотрудника госбезопасности. Перед приходом, этих женщин Поляков только что оделся, намереваясь несколько минут побыть на воздухе. Выслушав «доцента» о цели прибытия, Поляков не растерялся и сказал, что собрался в деревню навестить тяжело больного колхозника, так что просит гостей не обессудить его за беспорядок и располагаться.

Так неожиданно предоставленная себе, Пустова повеселела и сразу приступила к делу. Нина Ивановна старалась не отстать от нее ни на шаг, хотя не совсем хорошо чувствовала себя в своей роли.

— А почему, Ольга Викентьевна, вас интересует в первую очередь подполье дома? — спросила она, наблюдая, как Пустова с фонарем в руке осматривает просторную яму, где, кроме паутины и сырости, ничего не было.

Пустова, помолчав, громко рассмеялась. Оборвав смех, она пристально посмотрела на Нину Ивановну и сказала:

— Вы видели доктора? Он наполовину выжил из ума. Я уже имею договоренность с райисполкомом на покупку этой дачи, но меня строго-настрого предупредили открыто ничего не говорить ему. Вот почему я и вам сказала о какой-то статье для журнала. Все это чушь! Главное — я хочу купить дачу. Вы о подполье спросили? Я женщина практичная. Подвал приспособлю для хранения продуктов. Здесь придется устроить хорошую вентиляцию… Поднимитесь в комнаты и осмотрите стены. Вы разбираетесь сколько-нибудь в строительном деле?

— Немного, — ответила Нина Ивановна, поняв, что она мешает Пустовой.

— Прошу вас, посмотрите, — настойчиво продолжала Пустова.

Нине Ивановне ничего другого не оставалось. Она оставила Пустову и, очутившись в коридоре, открыла ближайшую дверь. Это была небольшая комната, служившая Полякову кабинетом и спальней. Комната казалась печальной при свете серого мокрого утра. Но Нину Ивановну занимало другое. Опустившись на стул, она прислушивалась к возне Пустовой под полом. «Что все-таки ищет она?» То, что это был поиск, не подлежало никакому сомнению. Покупка дома — такая же выдумка, как и статья для журнала, как друзья из Московского университета.

Вскоре хлопнула крышка подполья, и в комнату вошла Пустова. На лице ее было недовольное выражение. Паутина облепила ее растрепавшиеся волосы, труха осыпала плечи и спину.

— Дом гнилушка! Он достоин только того, чтобы его спалить и выстроить новый, вполне в современном стиле.

Нина Ивановна тихонько свистнула.

Пустова, зло прищурившись, посмотрела на Нину Ивановну и проговорила:

— Вы напрасно подсвистываете. Вам неизвестны мои материальные возможности. Я могу продать дом в городе и осуществить фантазию жить здесь. Вы знаете, что у меня есть дом?

Нина Ивановна отрицательно покачала головой.

Поправляя перед зеркалом прическу, Пустова насмешливо смотрела на Нину Ивановну.

— Через месяц подойдет моя очередь на «Волгу», и жить в отдалении от людей я считаю благим делом, — продолжала Пустова. — Правда, в таком случае нужен муж или мужчина, но… этого добра можно найти! — она подмигнула и вдруг замолчала.

«А ты все же дура! Но дура опасная», — подумала Нина Ивановна. Ей приятно было сознавать, что она не испугалась остаться наедине с преступницей.

— Пока не вернулся старый доктор Фауст, пойдемте на чердак, — предложила Пустова. — Осмотрим стропила и все прочее, чтобы окончательно принять решение.

Подымаясь следом за Пустовой по скрипучей чердачной лестнице, Нина Ивановна думала о том, почему, послав ее осматривать стены дома, Пустова так и не спросила ее мнения. «Ей совсем другое здесь нужно… совсем другое… Вот только что?»

На чердаке Пустова энергично стала заглядывать во все углы, словно копьем, пронзая пространство острым лучом яркого фонаря. Наконец, утомившись, она провела рукой по вспотевшему лицу, размазывая грязь. Чувствовалось, что она утомилась, но еще не сдавалась.

— Я не знаю, Ольга Викентьевна, чем я могу вам помочь? — спросила Нина Ивановна, испытывая стеснение.

Пустова посмотрела на Нину Ивановну так, будто видела ее впервые. Она зло подумала, зачем, собственно, потащила с собой эту глупую медсестру? Очевидно, просто потому, что одной все же было страшновато. Если Дзюрабо узнает, ей несдобровать. Но не обязательно его посвящать во все подробности. Пусть он продолжает ее считать смелой помощницей…

«И зачем Дзюрабо потребовалась какая-то железная банка? Очевидно, в ней находится что-то важное», — думала Пустова. Заметив на себе пристальный взгляд Нины Ивановны, сказала:

— Я не люблю, милочка, людей, которые боятся во время работы пачкать одежду! Идите вниз и еще раз осмотрите стены, оконные переплеты, рамы…

Нина Ивановна, промолчав, пошла вниз. Остановившись в полутемном коридоре, она прислушалась. Пустова снова подняла на чердаке яростную возню.

Прошло еще минут двадцать. Нина Ивановна уже давно сидела в ветхом докторском кресле у стола, заваленного книгами и журналами. Она думала о себе, о Пустовой, о Гаврилове…

Вернулась возбужденная и веселая Пустова. Глаза ее сияли. Концы рукавов плаща были густо вымазаны сажей.

— Вам нужно привести себя в порядок, — проговорила Нина Ивановна. — Вы на себя не похожи!

— Ничего! — весело отозвалась Пустова. — Все ясно! Дом мне не нравится. Полное разочарование. Я не буду его покупать!

— Вы правы, — сказала Нина Ивановна. — Место хотя и живописное, но глухое. Притом рядом находится могила и памятник…

Пустова побледнела и несколько мгновений молча смотрела на Нину Ивановну.

— Какая могила? — наконец спросила она.

— А вы разве не знаете? — проговорила Нина Ивановна. — В саду есть могила и памятник. В годы войны фашисты здесь замучили и расстреляли троих комсомольцев. Один из них сын доктора Полякова… Об этом все кругом знают…

«Почему Дзюрабо мне ничего не сказал о какой-то могиле? — подумала Пустова. — Неужели он и сам не знал?»

Нина Ивановна заметила неестественно оттопырившийся плащ на спине Пустовой, повыше пояса. Когда Пустова села, Нина Ивановна решительно подошла к ней и обняла за талию. Ее рука нащупала под тканью плаща что-то твердое и выпуклое.

— Что это у вас?

— Какое вам дело! — взвизгнула Пустова, резко оттолкнув Нину Ивановну.

Нина Ивановна увидела исказившееся лицо, сузившиеся глаза, с ненавистью устремленные на нее. Но тем не менее она улыбнулась и мягко сказала:

— Извините.

Пустова отвернулась, уселась на стуле поудобнее и сбившимся на шее шарфом стала вытирать вспотевшее лицо.

— Вы меня тоже извините, — вдруг мирно сказала она. — Не переношу объятий. Сразу начинаю задыхаться…

Нина Ивановна поняла, что поступила неосторожно, может быть, даже выдала себя. Чтобы скрыть смущение, она отвернулась и стала на столе перебирать старые медицинские журналы.

— Мне что-то нехорошо, — вдруг слабым голосом произнесла Пустова. — Дайте саквояж. Я сделаю подкожное вспрыскивание…

— Зачем? — повернувшись, спросила Нина Ивановна, но все же взяла со стола саквояж и поставила его на стул перед Пустовой.

— Иногда прибегаю к этому успокоительному средству, — тем же расслабленным голосом проговорила Пустова, открывая саквояж.

Вздыхая, она достала небольшой блестящий футляр, отвинтила крышку, и в руке у нее оказался шприц, наполненный жидкостью темно-коричневого цвета. Положив шприц на стул, Пустова обнажила по локоть левую руку, а правой взяла шприц.

— Что-то неудобно самой, — сказала она и протянула шприц Нине Ивановне. — Пожалуйста, сделайте вы.. Вам это ничего не стоит при вашей профессиональной ловкости! Вы же медик…

Нина Ивановна взяла в руку шприц.

— Не так держите! — с раздражением сказала Пустова, отбирая шприц обратно. — Смотрите, вот как надо!

Пустова взмахнула рукой, и Нина Ивановна едва успела отдернуть руку. Острие короткой толстой иглы было всего в трех миллиметрах от кисти ее правой руки. Нина Ивановна побледнела и резким движением отстранилась от Пустовой.

— Что вы?! — прошептала она побелевшими губами.

— Эх вы, медик! Иглы испугались! — хрипло проговорила Пустова, криво улыбаясь. Положив шприц на стул, она спустила засученный рукав плаща: — Кажется, стало лучше, можно отложить.

Нина Ивановна растерянно смотрела на блестящую иглу. Наконец она строго спросила:

— Чем наполнен шприц?

Пустова не успела ответить. В комнату вошли Гаврилов, Чижов и Поляков.

Прошло три дня. Пусть солнце в эти осенние дни редко выглядывало сквозь тучи, но в отделе полковника Ивичева чувствовалось по-весеннему радостное оживление.

Кропотливый труд контрразведчиков подходил к концу. Бахтиаров и Гаврилов спешно готовились к далекой и ответственной поездке. Начальник управления генерал Чугаев и полковник Ивичев, много времени уделяя допросам арестованных Георгия Бубасова, Альбины Моренс и Иголушкина, занимались отработкой деталей предстоящей завершающей операции, которую должны были провести Бахтиаров, Гаврилов и Жаворонкова.

Подлый и трусливый предатель, гестаповский прихвостень Иголушкин-Шкуреин, пространно и не щадя своих хозяев, написал показания.

Больше времени и усилий потребовалось для того, чтобы заговорила о своих преступлениях шпионка Альбина Моренс. Жизнь этой преступницы, приютившейся на советской земле, раскрылась как мрачная летопись. Она, конечно, многого еще не сказала, некоторые стороны ее жизни вскроются несколько позже, но в основном она была уже приперта к стене. «Вам неудачно дали кличку «Серна», — сказал ей на последнем допросе полковник Ивичев. — К вам больше подходит «Взбесившаяся волчица»! Моренс цинично заявила: «Я с удовольствием принимаю эту кличку…»

Трудным и сложным был разговор с Георгием Бубасовым. Арестованный в доме на Речной улице сразу после посещения им квартиры Жаворонковой, он оказал вооруженное сопротивление. К счастью, только легко ранен был лейтенант Томов. Бубасов молчал в течение трех дней, но когда ему дали прочесть показания Иголушкина-Шкуреина и Моренс, он, хотя и скупо, но заговорил.

Возвратившись от начальника управления, полковник Ивичев позвонил лейтенанту Чижову, которому пришлось теперь в некоторых вопросах заменить Томова, находящегося в госпитале. Попыхивая трубкой, Ивичев еще раз перечитал отпечатанный на листе бумаги текст.

Вскоре явился Чижов. Подавая ему лист, Ивичев сказал:

— Закодируйте, товарищ лейтенант, и передайте сегодня в положенное для Бубасова время. Ясно? Как с ремонтом в доме Дубенко?

— Все сделано, товарищ полковник. Потолки побелены, стены оклеены новыми обоями. Гарью больше не пахнет…

— Очень хорошо!

Чижов прочитал текст радиограммы. В ней было:

Нервы старшего Бубасова взвинтила последняя радиограмма Георгия. Короткий текст врезался Бубасову в память и стоял перед глазами, как будто был выжжен огненными буквами на стенах, на полу, на потолке. Особенно тревожило: «Ранен…» Все шло как нельзя лучше, и вдруг это неожиданное «ранен».

Наступил долгожданный четверг. Томительно тянулись часы в ожидании радиосеанса. «Что с Георгием? Что с ним?» — беспрерывно думал Бубасов, вдавив свое громоздкое тело в кресло с высокой спинкой.

Внезапно, без стука, в кабинет ворвался изысканно одетый Барло. Длинноногий, с остроносым узким лицом, он, размахивая короткими руками, широко разевая непомерно большой рот с тонкими губами, выпалил:

— Мой друг! Прелестнейшая новость! Два часа назад наша дорогая Элеонора прибыла в Карловы Вары!

Бубасов, словно по команде, встал и, выпятив грудь, застыл у стола, устремив глаза на часы с двуглавым орлом.

Поправляя галстук-бабочку под острым подбородком, Барло продолжал:

— Мне, первому принесшему эту радостную новость, вы окажете всяческое содействие в том, чтобы фрау Элеонора посмотрела на меня благосклонно. Я ее отыскал у коммунистов, я первым узнал, что она находится так близко от нас…

И долго еще, мешая русские и немецкие слова, изливал Барло свой восторг, крутился по кабинету на длинных ногах, осыпая ковер сигаретным пеплом.

И тут годами накопившаяся неприязнь к Барло прорвалась в Бубасове. Лицо его сделалось кирпичного цвета, отчего седые брови и ресницы стали выделяться еще резче. Сжав руками край стола, он злобно крикнул:

— Ступайте вы к черту с вашим первенством! Было бы вам известно, что Георгий нашел Элеонору несколькими днями раньше вашего. Да, да, раньше!

Барло разом стих. Вытирая носовым платком вспотевшее лицо, он, прищурившись, смотрел на Бубасова.

— Вы пошутили?

— Ничуть, — насмешливо ответил Бубасов. — Просто не хотел вас расстраивать.

Их полные ненависти глаза встретились.

— У вас от меня появились тайны, дорогой друг?

— А вы думали? — в тон ему ответил Бубасов, снова уставившись на деревянную двуглавую птицу и прислушиваясь к мелодичному звону часов. Его бесило поведение Барло: принеся столь важную весть, говорить не о деле, а о правах на Элеонору!

Бубасов уже несколько дней подряд ругал себя за то, что Барло, возвратившемуся из Москвы с потрясающей новостью и фотографиями Элеоноры, легкомысленно обещал содействие в установлении дружбы. Этого нельзя было делать: он отлично знал границы «дружбы» в понимании Барло. Теперь, когда Элеонора совсем рядом, требование Барло взбесило его. Элеонора, как воздух, нужна ему самому. Он не намерен отдавать ее в распоряжение утонченного развратника… Но тут Бубасов понял, что он зря обозлил Барло. Просто сейчас невыгодно делать из него злого врага. Вздохнув, Бубасов мягко сказал:

— Дорогой друг! Мы всегда с вами были верны своим словам.

— О! Несомненно! — Барло, расплывшись в улыбке, схватил руку Бубасова и крепко прижал к груди, давая понять, что между ними не могут существовать недоразумения.

Эту внешне дружественную сцену и застал Олег, войдя в кабинет с бумагой в руке.

Поняв, что сыну необходимо переговорить с отцом, Барло отошел к окну и снова закурил сигарету.

Олег положил лист на стол и тихо сказал:

— Связь восстановлена. Читайте.

Бубасов сел, втянул голову, в плечи и, затаив дыхание, прочитал:

Бубасов с облегчением откинулся на спинку кресла. Он весело посмотрел на Олега и даже похлопал его по руке:

— Теперь можешь идти ко всем чертям и чертовкам!

Бубасов еще раз прочитал сообщение Георгия и спрятал в ящик стола. Повернув в замке ключ и положив его в жилетный карман, поднялся и, подойдя к Барло, обнял его за плечи:

— Теперь я всецело полагаюсь на вас, дорогой друг! Вам поручаю организацию моей встречи с Элеонорой. Полная тайна! Словом, вы знаете, как поступить!

— Я уже обдумал. Олег тоже поедет с нами…

— Причем тут Олег? — нахмурился Бубасов.

— Мне думается, ему пойдет на пользу встреча с умной сестрой, — уверенно сказал Барло.

Бубасов подозрительно посмотрел на Барло. Он знал, что Олег находится с Барло в более близких отношениях, чем с ним. Но в этот исключительный час он не хотел спорить и, натянуто улыбнувшись, сказал:

— Пусть едет!

Посматривая на часы, Бубасов тщательно готовился к встрече с Элеонорой. В каком виде предстать перед ней? Главное — сразу произвести сильное впечатление. Если бы встреча происходила в Западной Германии, он без колебаний остановил бы выбор на полковничьем мундире, том самом, в котором он расстался с ней тринадцать лет назад. Он на мундир повесил бы тогда три награды: офицерский крест с саблями, полученный в сорок первом году из рук правителя Венгрии Хорти, боевой итальянский орден, нацистский железный крест, повешенный на грудь лично Адольфом Гитлером. Но показываться в таком виде на территории Чехословакии, пусть и в надежном месте, было бы непростительным безрассудством!

Бубасов выбрал строгий черный костюм и такого же цвета лакированные штиблеты.

Через десять минут новенькая «татра» несла его к месту встречи с Элеонорой. Хотя нелегко было организовать и поездку и свидание с Элеонорой, но теперь Бубасов раскаивался, поручив все это Барло. Он опасался, что Барло сразу начнет осуществлять свою бредовую идею — сделать Элеонору своей любовницей. «Только бы девочка сама оказалась предусмотрительной… Не думаю, чтобы она была глупой, — размышлял Бубасов.

Он прикоснулся рукой к плечу шофера и глазами дал понять: нужно спешить. Шофер что-то промычал, но машина пошла быстрее. И все же Бубасов опоздал. Когда угрюмые железные ворота в высокой цементной стене распахнулись, он увидел черный блестящий автомобиль, стоявший у подъезда двухэтажного особняка, розового, с белыми простенками. Модный, веселый и до крайней степени оживленный Барло сбежал со ступенек и, открыв дверцу машины, шепнул:

— О! Дорогой друг! Она восхитительна!

Бубасов мрачно посмотрел на Барло, пожевал губами и вышел из машины. Он стал степенно подниматься по ступенькам широкого подъезда, а Барло, весь изгибаясь от нетерпения и стараясь заглянуть ему в глаза, сказал:

— Она в голубой гостиной!

Бубасов промолчал. Он насупился, вновь охваченный чувством неприязни к Барло.

Жаворонкова ожидала в просторной комнате с зеркальными стеклами в окнах и стенами, обитыми голубым, местами выгоревшим бархатом. Мебель тут была под цвет стен. С высокого бледно-голубого, кое-где позолоченного потолка спускалась люстра из голубого стекла.

Было тихо. Как ни странно, но Жаворонкова чувствовала себя спокойно. Она оправила на себе светлый дорожный костюм, сняла с головы зеленую шляпку и, положив ее на маленький столик, поправила прическу.

Открылась высокая темно-голубая дверь. Жаворонкова сразу узнала Бубасова. Она спокойно поднялась и, как подобает признательной дочери, направилась к нему стремительно легкой походкой. Медленно приближался и он, осматривая ее оценивающим взглядом. Этих нескольких шагов, отделявших их вначале друг от друга, было вполне достаточно для того, чтобы у каждого составилось первое впечатление.

Стремясь придать естественную искренность встрече, Жаворонкова без слов прильнула к груди Бубасова и, закрыв глаза, замерла. Она слышала стук его сердца…

— Элеонора, дорогая моя. Ты стала красавицей, и лицо у тебя такое умное, — сказал Бубасов, поглаживая ее плечо.

Жаворонкову поразило, что в его голосе нет старческого дребезжания, хотя голос едва заметно и дрожал от волнения.

— Отец! — все еще не открывая глаз, проговорила она. — Я бесконечно признательна, что вы пожелали меня видеть. Мне не совсем легко было воспользоваться вашим приглашением, но теперь трудности позади. Я безумно рада вас видеть, отец!

Любуясь Жаворонковой, которая, перестав смущаться, подняла на него свои ясные глаза, Бубасов вспомнил Барло и с злорадством подумал: «Нет, потаскуха! Ты ее от меня не получишь! Я не допущу, чтобы такой клад попал в твои грязные руки!» Он взял Жаворонкову под руку и подвел к маленькому бархатному дивану, стоявшему в стороне под огромной пальмой.

— Садись, садись, — ласково говорил он.

Присматриваясь к Бубасову, Жаворонкова решила: «Он постарел, но это сразу не бросается в глаза!»

Бубасов был доволен, что встреча обошлась без всхлипываний и вздохов, которых он втайне опасался. Так и подобает в их положении.

— Я не буду спрашивать сейчас, как ты там жила, — начал он, садясь с ней рядом. — Самое важное, что ты здесь!

— А вы не подумали, отец, что я стала коммунисткой? — улыбаясь, спросила она.

— Ты?! Вышедшая из моей школы, и коммунистка! Ха-ха! Скорей солнце изменит свой круговорот! — воскликнул Бубасов, но затем его лицо помрачнело. Пристально смотря на Жаворонкову, он спросил: — А в самом деле? Если это так?

Она молча покачала головой, открыто при этом улыбаясь и глядя на него прямым, смелым взглядом. Это вызвало на его лице посветление, потом улыбку, и, кивнув головой, он сказал:

— Нет! Нет! Сказки!

— Ну конечно! Я пошутила. Нелепо думать об этом!

Жаворонкова решила перейти на деловой тон. Лицо ее стало серьезным. Она притронулась к его руке.

— Скажите, отец, — спросила она, — я останусь с вами или следует возвратиться туда?

Бубасову понравилась постановка вопроса. Он спросил:

— А как бы хотела ты?

— Домой мне, безусловно, хочется! Даже очень! — ответила Жаворонкова. — Но об этом сейчас не может быть и речи!

Бубасов взял руки Жаворонковой в свои, сильно тряхнул:

— Еще немного, детка, надо пожить у коммунистов!

Жаворонкова едва скрыла охватившую ее радость и легким движением освободила свои руки.

— Ты одна приехала? — спросил Бубасов.

— Конечно! Правда, вместе прибыло из Москвы еще несколько человек, но люди мне совершенно незнакомые, я сторонилась их…

— Правильно, Элеонора! Что с Георгием?

— Вы о ранении спрашиваете?

Бубасов кивнул.

— Когда он ездил по вашему заданию за какими-то важными документами в сельскую местность, то попал в перестрелку. Не волнуйтесь, отец! — поспешила Жаворонкова, увидя испуг в глазах Бубасова. — Милиция ловила каких-то бандитов, а Георгий подвернулся под огонь случайно. Слегка ранен в плечо…

Бубасов облегченно вздохнул: он предполагал худшее. Спрашивать ее о Георгии сразу он не решился, боясь тем самым показать себя слишком обеспокоенным.

— Что он просил передать?

— Не беспокоиться за него. Интересующие вас документы он обязательно достанет. Так и просил сказать: «Можно считать, что они у меня в руках!» В остальном, отец, мне кажется, все идет вполне нормально… Я имею в виду «нормально» в нашем с вами понимании…

— Он надежно устроен?

— Исключительно! Дом вдовы летчика вне подозрений. Она фокусница в делах конспирации.

— Георгий посвятил тебя и в это? — удивился Бубасов, пристально смотря в глаза Жаворонковой.

— А как же! — невозмутимо воскликнула она. — Георгий мне сказал, что в скором времени я заменю его… Разве он превысил свои полномочия, отец?

Бубасов не спешил с ответом. Он все еще разбирался в Жаворонковой, которую представлял себе не то что иной, но менее деловитой. Наконец он сказал:

— Никогда не надо торопиться! Как кончилось с Свиридовым?

— Вам же радировал Георгий! Свиридов и тот, у которого он жил на квартире, сгорели вместе с домом…

— Молодец Георгий! — воскликнул Бубасов, потирая руки. — А я, признаться, подумал, что Георгий чуточку прихвастнул о своей вполне оправданной жестокости.

— Что вы! Я собственными глазами видела на городской окраине пепелище и обгорелые трупы…

— Замечательно! Замечательно! — потирая руки, ликовал Бубасов. — Свиридов должен был исчезнуть! Такое добро глупо жалеть!

— Он вам насолил?

— Ему было известно больше положенного. Но я его уважаю: он выполнил свою роль и закончил жизнь хорошим концом! Это же, Элеонора, материал, который неизбежно расходуется в нашем деле! Таких, как Свиридов, не счесть!

Глаза Бубасова сияли довольным блеском.

Жаворонкова с удивлением смотрела на него.

Воспользовавшись паузой, она спросила:

— Чей это дом?

— Наших друзей, — ответил Бубасов, втайне задетый тем, что Элеонора задает вопрос, казалось бы, не имеющий для нее сейчас значения.

— Эта обстановка, отец, напомнила мне детство. Однажды, в Мюнхене, мне снился королевский дворец. Комната в нем была тоже голубая, а пол из настоящего льда, освещенного снизу. Было много сияния, тишина, и очень холодно ногам… И вдруг появился король. Старый, величественный. Пол, на котором я стояла, начинает теплеть, мне становится хорошо, хорошо. Я смотрю в лицо короля, смотрю и вдруг узнаю: это вы, отец!

Бубасов улыбнулся. Наивный рассказ Элеоноры обезоружил его. Склонившись к ней, он доверительно прошептал:

— В Чехословакии есть еще наши друзья. Но мы обязаны их сохранить как можно дольше. В следующий раз встретимся в другом месте…

— Как вам будет угодно, — покорно ответила Жаворонкова.

— Ты, дитя мое, пробудешь в Варах весь положенный срок или уедешь раньше? — спросил Бубасов.

— Мне кажется, быстро уехать неполитично… Могут быть толки… Советско-чехословацкая дружба и так далее, — сказала Жаворонкова, играя перстнем на пальце.

— Разумно мыслишь, девочка. Молодец! — с гордостью заметил Бубасов.

Он с удовольствием смотрел на Жаворонкову. Много он встречал за свою жизнь людей спокойных, выдержанных даже в моменты самых острых положений, но Элеонора его покорила. Он проникся к ней уважением не меньшим, чем к Георгию. «Если поставить их рядом, — размышлял он, — то у нее гораздо больше шансов на успех. Георгию приходится жить негласно, постоянно изворачиваться, а она так удачно вросла в советскую жизнь. Только бы она всегда умела вести себя благоразумно. Да, можно гордиться таким козырем…»

— О чем думаете, отец?

— Я доволен, Элеонора, тем, что школа, которую ты прошла в Германии, сделала тебя великолепной!

— Да, школу я прошла хорошую, — сказала Жаворонкова, а про себя подумала: «Только не у тебя, а там…» Помолчав, она проговорила: — Вы заговорили о школе, отец. В связи с этим у меня есть вопрос и, я считаю, очень важный…

— Говори, пожалуйста.

— Надежно ли имя Жаворонковой?

Он самоуверенно заявил:

— Время показало надежность этого имени, Элеонора. Но должен тебе откровенно сказать, что люди, на которых я тогда положился, сделали сразу не все так, как требовалось. Ту, русскую девчонку, имя которой у тебя, устранили несколько позже. Сначала я полагал, что все совершилось по задуманному расписанию, но агент признался в отступлениях, и я его послал исправлять ошибку. Он ошибку исправил, хотя и сам погиб при этом. Ты не беспокойся. Как только вернусь домой, дам Георгию задание проехать в ту деревню и выяснить, что в народе толкуют о семье Жаворонковых теперь, много лет спустя…

— Но разве сразу нельзя было все предусмотреть? Почему обязательно столько смертей? Я помню, тогда в деревне говорили, что при взрыве погибло несколько человек. И почему вы избрали именно семью Жаворонковых?

Бубасова задел за живое строгий тон. Он сказал:

— Люди не имеют значения! Ты вошла туда через трупы, как и подобает победителю. Не стоит думать о такой мелочи! Семейство Жаворонковых было взято потому, что у них имелась девчонка твоего возраста, с таким же цветом волос, подходящая ростом. Тебя наши люди подложили к развалинам избы сразу после взрыва…

Жаворонкова сидела мрачная. Бубасов истолковал это по-своему и сказал:

— Не беспокойся, прошу тебя! Знаешь, ты теперь очень богатый человек…

— Спасибо. Я слышала об этом от Свиридова и Георгия, — ответила Жаворонкова. — Но вы же сами понимаете, что пока воспользоваться деньгами я не могу…

Бубасову послышалось огорчение в сказанном ею, и он стал успокаивать, говоря, что пройдет еще некоторое время и она сможет возвратиться в свободный мир, устраивать жизнь по своему усмотрению. Она слушала его, наконец сказала строго и твердо:

— Я не о том! Годы уходят, отец, а я еще не работала. Вот что меня беспокоит! Я не забыла ваших рассказов о знаменитых женщинах-разведчицах. Важность моего предназначения для меня превыше всего!

Такая преданность делу покоряла Бубасова. А она продолжала, воодушевляясь все больше и больше:

— Я верила, что рано или поздно мой путь сойдется с вашим. И не думайте, ради бога, что я сидела сложа руки!

— Помилуй, Элеонора! Я так и не думаю. Одно то, чем ты там стала, для нас очень многое значит! — воскликнул Бубасов.

Жаворонкова махнула рукой, как бы останавливая его:

— Одно время овладела мною тревога: надежно ли вы втолкнули меня в Советский Союз? Да, да! Именно тревога! Думать об этом стала, учась в институте…

Бубасов усмехнулся. Она, не обращая на него внимания, продолжала:

— И вот, в прошлом году, во время отпуска, я поехала в Глушахину Слободу…

— Ты! — воскликнул изумленный Бубасов.

— Я выдала себя за журналистку и несколько дней прожила в Глушахиной Слободе…

— Что ты узнала? — перебил ее Бубасов.

Жаворонкова медлила с ответом. Ей хотелось посмеяться над Бубасовым, сказать, что его агенты ввели его в заблуждение, что Анна Жаворонкова жива… Это был порыв, который привел бы к краху все задуманное. Она с самым серьезным видом заявила:

— Я убедилась, что все было сделано хорошо. Теперь вся эта история с Жаворонковыми почти забыта, и никого из свидетелей в живых нет. Вы не представляете себе, отец, какое я счастье испытывала, удостоверившись сама. Для меня это так важно! Я уже спокойно могла ждать своего часа.

— Вот, вот, дорогая Элеонора, — проговорил с чувством Бубасов. — Никогда не теряй высокого сознания, что ты выполняешь великую миссию.

Жаворонкова кивнула головой. Бубасов сказал:

— Извини за нескромность: ты там была близка с кем-нибудь из мужчин?

— Что вы! — покраснела Жаворонкова и пришла в такое сильное смущение, что даже Бубасов опешил и прошептал:

— Ты исключительная, Элеонора…

Они замолчали. Бубасов с восхищением смотрел на Жаворонкову. Но прошла минута, и его лицо стало суровым. Он спросил:

— Как ведет себя Георгий?

— Безупречно! Чувствуется опыт, — ответила Жаворонкова.

— Он — мастер! — с гордостью воскликнул Бубасов.

— Георгий говорил, что у меня есть еще брат, Олег. Я увижу его?

— В этом нет необходимости, — нахмурился Бубасов и, помолчав, добавил: — Олег совсем не то, что ты и Георгий…

— Как хотите, — равнодушно сказала Жаворонкова.

— Впрочем, возможно, увидишь, — подумав, поправился Бубасов.

— Можно вас спросить? — сказала Жаворонкова, поняв, что на старика она произвела благоприятное впечатление.

— Конечно!

— Долго ли придется бороться с коммунистами? И кто мы?

Лицо Бубасова потемнело. Он смотрел на Жаворонкову похолодевшим взглядом. Даже белые ресницы стали заметнее. Неужели и она подвержена сомнениям? Почему молодые хотят заглянуть в глубину, а не делают без размышлений то, что им приказывают старшие? Не только никакой критики своей главной цели, но даже и сомнений у подвластных ему он не потерпит! Он признает только слепое повиновение!

— В мире сейчас все перепуталось, стало непонятным. Кроме окружавшей меня среды, я много лет ничего не знала. Вашего влияния на меня не было… Как только могла, противилась, стараясь помнить ваши наказы…

«Она права, — подумал Бубасов. — Одна столько лет среди коммунистов…»

— Я позже отвечу, Элеонора, на твои вопросы.

— Я надеюсь, — серьезно сказала она. — Впрочем, может быть, и не обязательно мне знать лишнее.

Бубасов взял Жаворонкову за руку и проговорил:

— То, что тебе обязательно надо знать, ты узнаешь. Признаюсь: мне нравится, что наша встреча происходит без сентиментов. Сама история, Элеонора, обязывает нас быть исключительно деловыми людьми!

— Я с вами согласна.

— Твое мнение о Барло?

Жаворонкова улыбнулась, отняла свою руку и ответила:

— Успел объясниться в любви. Он в претензии: почему я его не узнала в Москве и даже будто убежала от него!

— Ты действительно его не узнала тогда?

— Абсолютно! — уверенно ответила Жаворонкова. — Только когда мне Георгий рассказал, я смутно припомнила, что действительно какой-то длинный мужчина прицеливался в меня фотокамерой, но там напропалую все фотографировались, так что я этому не придала ни малейшего значения!

— А что он тебе говорил, пока вез сюда?

— Глупость! Будто он полюбил меня, когда я была ребенком!

— Ты не придавай серьезного значения его словам, но и не очень серди его. Барло злопамятен. Будь благосклонна к нему, но и осторожна.

— Постараюсь, отец!

— Прекрасная мысль! — после недолгого молчания воскликнул Бубасов. — Его стремление, к тебе мы используем как повод для отправки Барло туда…

— Куда?

— В СССР.

Пока Жаворонкова находилась у Бубасова, Бахтиаров и Гаврилов сидели в номере отеля. Гаврилов шутил, смеялся и вообще пытался развлечь Бахтиарова.

Загрустил Бахтиаров сразу же, как только стало известно, что машина, в которую пригласили Жаворонкову у городского театра, пошла по дороге на Лакет. Как она там? Вот о чем думал сейчас Бахтиаров.

Гаврилов, оставив на столе кучу сувениров, которые он уже успел купить, ушел, решив, что самое лучшее — это побыстрее узнать, не вернулась ли Жаворонкова.

Постепенно хорошее расположение духа стало возвращаться к Бахтиарову. Он тепло думал о Жаворонковой, о ее чувствах, заставивших ее бороться бок о бок с ним и его товарищами. Вспомнился последний разговор в Москве. Генерал, в котором каждая черточка, взгляд, каждое слово — все говорило о большом жизненном опыте, прощаясь с ним, сказал: «Учтите, товарищ Бахтиаров. По-моему, вы находитесь при рождении нового советского гражданина».

Был уже глубокий вечерний час, когда вернулся Гаврилов. Бахтиаров вскочил с кресла и бросился к нему:

— Как?

— Вернулась!

Гаврилов сел с ним рядом и, тесно прижавшись, прошептал:

— Понимаешь, Вадим Николаевич, своей встречей с Бубасовым она помогла Корпусу национальной безопасности нащупать одно осиное гнездо на чехословацкой земле. Ты только подумай! Тебе она просила передать записку.

Руки Бахтиарова дрожали, пока он разрывал конверт. Вот что было в записке:

Открытое полупрезрение отца не могло бесследно пройти для Олега Бубасова. Занимая в доме отца почти лакейскую должность, Олег исподволь наливался злобой. Вместе с тем в нем росло желание отличиться так, чтобы затмить отца и брата.

Положение Олега в доме дало ему возможность проникнуть в некоторые интимные стороны жизни отца. Когда в их кругу после возвращения Барло с Московского фестиваля и радиосообщения Георгия заговорили об Элеоноре, Олег решил извлечь для себя из этого пользу. Его первая встреча с Элеонорой была очень короткой, происходила в присутствии старика, ревниво следившего за разговором. Но Олег все же шепнул Элеоноре о необходимости встретиться наедине.

Многим обязанный Барло, в том числе и поездкой в Карловы Вары, Олег беспрекословно согласился шпионить за Элеонорой, когда тот попросил его об этой услуге. Барло опасался, что на мировом курорте Элеонора может кем-то увлечься, и это разрушит его планы. Договорившись с Олегом, Барло предупредил, чтобы старик ничего не знал об этом. Олег всегда был рад чем-нибудь досадить отцу и с удовольствием взялся за слежку, тем более, что Барло обещал за труд хорошо наградить.

Выполняя роль частного детектива, Олег слонялся по Карловым Варам, но доклады его были однообразны: Элеонора, как правило, гуляла всегда одна, уклоняясь от случайных знакомств.

Однажды, во время прогулки, Бахтиарову удалось вложить в руку Жаворонковой записочку. Бахтиаров писал:

Для Жаворонковой эта записочка была приказом.

Утром на следующий день, выйдя из гостиницы, она не увидела Олега, который обычно, пристроившись где-нибудь в сторонке, поджидал ее. Ей стало несколько не по себе от мысли, что не придется сегодня выполнить задание.

Но ее опасения оказались напрасными. Около кафе на проспекте Дукельских героев она увидела Олега. Он, очевидно, за ней шел и раньше, но она просто не заметила его в толпе гуляющих курортников.

За дни жизни в Карловых Варах Жаворонкова совершала свои прогулки только по центральной магистрали курорта и ни разу не выбиралась из этой каменной чаши на покрытые зеленью уступы гор. Теперь ей предстояло совершить такую прогулку.

Шла она не оборачиваясь, ни на кого не обращая внимания. Когда, поднявшись по какой-то многоярусной улице, очутилась на пешеходной дорожке среди зарослей и оглянулась, то сразу увидела Олега. Он воровато отвернулся и стал смотреть на расстилавшуюся в ущелье панораму курорта.

Жаворонковой наскучила эта игра в прятки. Она негромко позвала Олега. Тот сначала оторопел, потом пугливо оглянулся и, видимо, убедившись, что поблизости ничего подозрительного нет, поспешил к ней. Приблизившись, он сказал:

— Прости, Элеонора. Я не сразу догадался, что ты намерена со мной поговорить. Мне тоже хочется с тобой поболтать!

Он вытер носовым платком вспотевший лоб и снова посмотрел вниз на тропинку.

— За нами никто не следил? — спросила она.

Олег еще раз оглянулся на дорожку, извивавшуюся среди темной зелени, вздернул узкими плечами и, заложив руки в карманы модного пальто, сказал:

— Не видно никого.

— Кроме тебя, — иронически заметила Жаворонкова, насмешливо смотря на Олега.

Он двинул бровями, опять шевельнул плечами и не нашелся, что ответить.

— Ах, Олег! — сказала Жаворонкова, чувствуя свое превосходство. — Ты совсем забыл, что я все же приехала из страны, где контрразведка работает превосходно, и поэтому меня провести трудно… Я тебя вижу за своей спиной постоянно… Чем это вызвано?

— Элеонора! Я разговаривал с тобой единственный раз, — с затаенным волнением заговорил Олег, — но проникся уважением, которое не выразишь словами…

— Даже так! — усмехнулась Жаворонкова. — Чем же я вызвала в тебе такое невыразимое уважение?

— Ты — особенная! Героиня, как говорят там, откуда ты приехала!

— Отец не доволен тобой, Олег! — строго сказала она.

— Я знаю. Не жизнь, а кошмар, — пожаловался Олег загробным голосом.

— Сядем, — предложила Жаворонкова, направляясь к низкой деревянной скамье, основание которой заросло бархатистым мхом.

Расположившись рядом с Жаворонковой, Олег сдвинул на затылок шляпу и стал удрученно жаловаться на свою судьбу, постоянное невезение. Жаворонкова терпеливо слушала. Выговорившись, Олег заявил:

— Ты знаешь, Элеонора, у меня временами наступает такое состояние, что мне хочется как можно выше забраться на своем спортивном самолете, а затем закрыть глаза, выпустить из рук управление и камнем врезаться в землю!

Прислушиваясь к заунывному говору Олега, Жаворонкова глубже поняла обреченность темного мира Бубасова и ему подобных. «У них все непрочно, все держится на гнусном обмане», — заключила она и почувствовала, что должна какие-то слова утешения сказать неврастенику Олегу. Не для того же он пустился в признания, чтобы встретить с ее стороны холодность статуи.

— Ничего, Олег! Дела твои должны поправиться, — сказала она.

Олег улыбнулся и, стараясь казаться веселым, ответил:

— Я тоже так думаю. Спасибо тебе за доброе отношение ко мне. Я его ни от кого не встречаю… Когда из похода возвращается Георгий, моя жизнь становится еще ужасней!

Наступило недолгое молчание. Затем Олег притронулся к руке задумавшейся Жаворонковой:

— Ты очаровательна, Элеонора…

— У нас слишком мало времени, чтобы обмениваться любезностями, Олег, — сказала она. — И ты вовсе не это собирался мне сказать.

— Ты права. Я хочу глубже ввести тебя в суть обстановки. Я хочу, чтобы ты все, абсолютно все знала…

— Что ж, я тебе за это буду очень благодарна! Живя там, я должна знать, что происходит дома… Я все же собираюсь вернуться! Так соскучилась по Мюнхену…

Олег оживился. С безудержностью болтливой женщины он рассказал о Барло, о его притязаниях на нее, о том, как Барло, втайне от отца, нанял его следить за ней.

— Я уважаю Иштвана только за то, что он сознает свою безобразную внешность, — закончил Олег.

Жаворонкова улыбнулась. У нее стало легче на сердце. Она предполагала, что слежка за ней ведется по указанию старика.

— Я очень хорошо отношусь к Барло, Элеонора. Но когда придет время, советую тебе: пошли его подальше. Ты посмотри на себя в зеркало: такого ли мужчины ты достойна? Если тебя одеть так, как одеваются молодые женщины у нас, ты бы затмила кого угодно, самую блестящую кинозвезду! Верь мне!

— А если Барло узнает о твоих рассуждениях не в его пользу? А? — спросила она, загадочно улыбаясь.

В бесцветных глазах Олега промелькнул испуг, верхняя губа совсем спряталась, а подбородок зашевелился.

— Я надеюсь, ты не предашь меня? — спросил он.

— Можешь быть спокойным, мой дорогой. Я тебя не выдам. Верь: я искренне сочувствую тебе и надеюсь, когда вернусь, твое положение резко изменится…

— Ты обещаешь, Элеонора! — воскликнул обрадованный Олег.

— Твердо!

— Как я завидую тебе, — вздохнув, сказал он.

— Почему?

— Ты богата, а у меня нет ни гроша. Те жалкие подачки, которые кидает мне отец, как псу…

— Знаешь что, Олег! — перебила Жаворонкова, осененная новой мыслью. — Когда я вернусь в Мюнхен и отец, как обещал, передаст скопленные для меня деньги, половину вручу тебе. Можешь быть твердо уверен!

Олег, не помышлявший о такой щедрости, уставился на Жаворонкову сумасшедшими глазами и, силясь что-то сказать, шевелил губами. Потом он с трудом выговорил:

— Но… но ты не представляешь, какая это сумма…

— Не беспокойся. Отец мне ее назвал.

Олег сорвал с головы шляпу, склонил напомаженную голову и принялся покрывать руку Жаворонковой поцелуями. Даже сквозь перчатку Жаворонковой были крайне неприятны прикосновения мокрых губ, но она не решалась прервать это проявление признательности. Только когда нежность Олега слишком затянулась, она спросила:

— Что ты станешь делать, когда я вручу тебе чек?

— О! Тогда не будет для тебя более преданного человека, чем я! — захлебываясь от радости, пролепетал Олег.

Руку, которую только что целовал Олег, Жаворонкова отвела за спину и незаметно вытерла о сиденье скамьи. Она сказала:

— Преданность за деньги!

— Она будет приобретена навечно, — без всякого смущения сказал Олег.

— А что ты сделаешь на эти деньги? — спросила Жаворонкова.

— О! Я тогда куплю роскошную автомашину спортивного класса марки «Ягуар». Она развивает бешеную скорость до ста восьмидесяти километров в час, и я смогу соперничать с сыном Эльзы Копф. Ты должна помнить ее.

— Я помню. Кто она теперь?

— Процветает. Только ее разнесло, как дохлую акулу на берегу. Между прочим, ее сын Генрих совершил туристскую поездку на автомашине по советской стране с компанией репортеров какого-то еженедельника из Гамбурга или Нюрнберга. Сейчас Генрих готовит книжонку о поездке. Редактором этого опуса будет его мать Эльза Копф…

Жаворонкова усмехнулась. Олег взглянул на нее и спросил:

— Ты, Элеонора, не раздумаешь… о деньгах?

— Ты способен обижать, — сухо проговорила Жаворонкова. — Можешь быть уверен!

— Прости! — воскликнул Олег и, понизив голос, проговорил:

— Ради тебя я готов на все. Можно на тебя положиться?

— Мне кажется, мы уже достигли ясности отношений, — серьезно заявила Жаворонкова.

— Ну так знай! Ты — не дочь Бубасова! Твой отец — русский, какой-то Иван Семенович Тарасов. В пятнадцатом году, во время войны, он попал в плен, а затем из Германии бежал во Францию. У него, видишь ли, были какие-то нелады с правительством царской России. Жил он в Париже, работал шофером. Там и женился на француженке. Вот кто твои родители!

Жаворонковой казалось, что Олег жестоко шутит. Он заверил ее самым серьезным образом и умолял не проговориться Бубасову. Дрожа от радостного волнения, Жаворонкова спросила:

— Как же я стала Бубасовой?

— Очень просто. Когда тебе был всего год, твой отец погиб при автомобильной катастрофе, виновником которой был Бубасов, живший тогда в Париже. Как и подобает богачу, он дал овдовевшей Жервезе много денег. Вместе с тем он настолько сильно увлекся ею, что постоянно преследовал ее. Но у него ничего не получилось. За Жервезу вступился ее родной брат, твой дядя Пьер Жакен. Вскоре Жервеза умерла. Бубасов воспользовался случаем и украл тебя. Сделать тебя официально своей дочерью ему ничего не стоило. Вскоре он уехал из Франции. Твой дядя нашел его след и первое время досаждал ему, требуя возвращения ребенка. Потом все прекратилось…

— Откуда тебе все это известно? — в глубоком волнении спросила Жаворонкова. — Пока я жила дома, мне никто ничего подобного не говорил!

Олег усмехнулся, покачал головой и сказал:

— Хотя я и кровный сын Бубасова, но лакей. А лакеи, как должно быть тебе известно, знают семейные тайны глубже некоторых членов семьи. Георгий, например, хотя и очень близок к отцу, но считает тебя кровной сестрой. Официально ты дочь Бубасова, и старик полагает, что тайна твоего происхождения известна теперь только ему одному. Чтобы тебя не мучили сомнения, есть документы… Письма из Франции. Им много лет. — Олег жонглерским жестом извлек из кармана пиджака плотный коричневый пакет и подал его Жаворонковой.

Руки ее дрожали, раскрывая пакет. Она увидела пачку пожелтевших писем, написанных по-французски.

— Ты можешь их взять себе, если тебе это интересно, — продолжал Олег, наслаждаясь растерянностью Жаворонковой. — Мне надоело их хранить, да и опасно… Если отец узнает, что я запустил руку в его личный архив, он сотрет меня с лица земли!

Жаворонкова спрятала пакет в сумочку, сказав, что познакомится с письмами внимательно в гостинице.

«Иван Семенович Тарасов, Жервеза Жакен… Я — не Бубасова». — Эта радостная новость все еще заставляла ее сомневаться, и она почти не слушала Олега, упрашивающего ее не расстраиваться.

— Все равно он от тебя не откажется. Особенно теперь, — наконец словно пробудившись, она услышала голос Олега. — И деньги твоими будут. Ему невыгодно оглашать…

— Я тебе сказала, что отдам половину причитающихся мне. Лишь бы скорей их получить, — невпопад сказала Жаворонкова.

У Олега жадно блестели глаза. Он сказал:

— Ты оцени мое расположение, Элеонора. Я надеюсь, что теперь мы будем с тобой большими друзьями?

Жаворонкова мотнула головой. Ей было не до того, о чем говорил Олег. Главное он уже сказал. Она не дочь Бубасова! Какое это великое счастье! Теперь она свободно будет дышать и открыто смотреть на людей. Как обрадуется Вадим! Но тут же начались сомнения: что, если это провокация? Проверка ее? Мог ли Бубасов поручить это Олегу? Может быть, это попытка пройдохи Олега что-то получить от нее? Что она сейчас ему может дать? Он же ничего и не просит вот сию минуту! А если все принять за чистую правду? Почему Олег действует против отца? Очевидно, много унижении пришлось перенести Олегу от старика…

— Ты и Георгий, вы оба счастливцы! Как вам везет! Особенно тебе, Элеонора, — заговорил опять Олег. — Столько лет продержаться в самом пекле и быть целой — это чудо! Мне вот не повезло с коммунистической страной. Я всего один раз побывал там. Только в Ленинграде. Дальше не поехал. Но… но, кажется, моя поездочка даст некоторые вкусные плоды… Хотя и поздние, но все же плоды…

— Слушай, Олег, — заговорила Жаворонкова. — Мне кажется, что рассказав о моем происхождении… ты проверяешь меня… Да. По заданию отца?..

— Я! — выпучил Олег глаза и удивленно уставился на Жаворонкову.

Он смотрел на нее долго, что-то детское было в его взгляде, и Жаворонкова уже раскаялась, что заговорила об этом.

— Вот это и говорит о том, что ты не знаешь обстановки, в которой мне приходится жить! — проговорил Олег наконец, обретя дар речи. — Да разве бы мне отец поручил такое! А потом, тебя, Элеонора, уже достаточно проверяли… И Свиридов и Георгий… Я не обижен. Я просто доволен тобой, что ты сделала мне честь, приняв меня за человека, способного выполнять ответственные задания… Отец противоположного мнения…

У Олега был такой испуганный вид, что Жаворонковой даже стало его несколько жаль. Она хотела утешить его, но он опередил ее и с неподдельным испугом сказал:

— Если только ты действительно так подумала и обо всем скажешь отцу, то мне сегодня же надо кончать жизнь самоубийством!

— Я верю тебе, Олег, — проговорила Жаворонкова. — Ты что-то начал говорить о своей поездке в Ленинград… Извини, я тебя перебила…

Лицо Олега оживилось. Он оглянулся и тихо заговорил:

— Видишь ли, какое дело… Когда в прошлом году я был в Ленинграде, то мне удалось сделать несколько фотоснимков. Отец оценил их довольно пренебрежительно. В числе снимков был вот и этот. — Олег вынул из внутреннего кармана пиджака продолговатый конверт и, осторожно открыв его, извлек фотоснимок. — Это я сделал на Дворцовой площади во время демонстрации седьмого ноября. Вот этот тип в форме, — палец Олега ткнулся в снимок, — сотрудник госбезопасности, майор. Приехав в Карловы Вары, я увидел его на курорте…

Жаворонкова без труда на фото узнала Гаврилова. Сначала она подумала о поразительном сходстве, но, присмотревшись, убедилась: сфотографирован Гаврилов в парадной форме, даже заметно родинку на правой щеке. Сдерживая волнение, она спросила:

— Ну и что это тебе дает?

— Ты не догадываешься?

Она покачала головой. Олег оглянулся и прошептал:

— Этого типа мы похитим и заставим выступать перед микрофоном радиостанции свободного мира. Подготовка такого пикантного дельца уже проводится, и, возможно, скоро все совершится. Ты, Элеонора, не представляешь, какой выходит для меня козырь! Наконец-то я утру нос старику! Он мне вчера и то милостиво сказал, что я начинаю его радовать… Первый раз в жизни я от него услышал такое…

— Какое это имеет значение? — спросила Жаворонкова, стараясь казаться непонимающей.

— Огромное! — с подъемом воскликнул Олег. — Во-первых, живой, так сказать, чекист, перебежавший из советского рая. Это что-то значит! Во-вторых, мои акции возрастут, хотя бы в глазах старика, а это мне нужно для сносной жизни. Кроме всего, удовлетворенное самолюбие!

— Но если он не захочет выступать перед микрофоном?

— Пустое! Есть много способов заставить. Ты об этом не беспокойся! — уверенно сказал Олег и прищелкнул пальцами.

— А как удастся взять его?

— Над этим думают отец и Барло. По всей вероятности, самолетом мы переправим его через границу… Мало ли способов в нашем арсенале! Только ты не вздумай проговориться об этом отцу, если встретишься с ним сегодня. Понятно? Кстати, ты этого типа встречала здесь?

— Не обращала внимания. Здесь столько людей.

— Он всегда с одним ходит. Чувствуется, что его приятель такого же сорта…

— Знаешь, Олег, меня это не интересует. Просто я немного волнуюсь. Не зря ли вы из-за этого майора собираетесь рисковать?

— Что ты! — убежденно воскликнул Олег. — Ты еще плохо знаешь старика. Он решителен на опасные эксперименты. Не волнуйся. В нашем деле постоянно нужно рисковать. Вот я не рисковал и не преуспел, а сколько мне представлялось возможностей! Просто самим богом послан мне этот майор, и глупо было бы не воспользоваться случаем. Я был бы окончательным ослом, если бы не принял энергичного участия в этой затее!

— Ну что же! Желаю успеха, Олег, — сказала Жаворонкова, а сама подумала: «Я должна узнать все подробно. Узнать я предупредить. Это мой долг!»

Олег закурил. Жаворонкова, улыбаясь, заглянула ему в глаза и взяла его за руку.

Совместно с товарищами из чехословацкого Корпуса национальной безопасности чекистами все было тщательно продумано. Задача заключалась не только в предотвращении гнусного преступления, но и в том, чтобы организаторы провокации не поняли истинные причины своего провала. Учитывалось и то, что события могли развернуться в разрез с принятыми мерами. На другой день после встречи Жаворонковой с Олегом Бубасовым стало ясно, что за Гавриловым установлена слежка.

И вот наступил решительный вечер. Гаврилов вышел из отеля на свою обычную прогулку в горы. Но сделав несколько шагов, он резко повернул обратно, намереваясь лично убедиться, взят ли под надзор. Неожиданным маневром он озадачил двух здоровенных верзил, шагавших сзади него. Они по инерции проскочили мимо, а он, делая вид, что не обратил на них ни малейшего внимания, остановился и, артистически изображая рассеянного человека, стал ощупывать карманы своей одежды. Убедившись, что «забытое» находится при нем, Гаврилов повернулся и беспечно стал продолжать путь в прежнем направлении. Верзилы, когда он проходил мимо, усиленно угощали один другого сигаретами. Один из них был в охотничьей куртке, а другой в расшитом цветными нитками жилете. У обоих на ногах были горные ботинки, а на голове одинаковые зеленые береты. Гаврилов больше не оборачивался, будучи твердо уверен, что «ангелы-похитители», как он их мысленно назвал, следуют за ним.

Уже смеркалось. Город был позади. Гаврилов шел по шоссе. Пешеходов не было. Только с шелестом мимо пронеслось несколько почти бесшумных машин, да время от времени мелькали велосипедисты, спешившие в город.

Гаврилов, хотя и не оборачивался, но ощущал на себе взгляды преследователей. «Зачем нарушать их уверенность, — считал он. — Пусть будут убеждены, что советский чекист на мировом курорте погрузился в легкомысленную беспечность».

У Гаврилова действительно было удивительно спокойно на сердце, и думал он не о том, что предстояло через несколько минут, а о том времени, когда он вернется домой. С Ниной Ивановной они условились пожениться, как только он возвратится из Чехословакии. О ней он вспоминал постоянно. Проходя по Карловым Варам мимо санаториев и видя женщин в белых халатах, всякий раз представлял себе Нину Ивановну, тоже занятую своим делом в санатории «Отрада».

Примерно в километре от последнего городского здания Гаврилова обогнала на небольшой скорости длинная открытая машина. Проехав некоторое расстояние, машина остановилась.

За рулем машины сидел мужчина с лунообразным бледным лицом в светлом берете. Когда Гаврилов почти поравнялся, шофер, показывая на зажатую в его губах сигарету, жестом попросил прикурить.

Гаврилов достал из кармана зажигалку и твердыми шагами подошел к машине. Щелчок зажигалки — вспыхнуло пламя. Шофер прикурил и поднял на Гаврилова глаза — маленькие, заплывшие. В это время Гаврилова сзади крепко схватили за локти и ловко опрокинули в открытый кузов машины. Все это совершилось быстро, с поразительной ловкостью. Гаврилов, сопротивляясь, слышал тяжелое дыхание возившихся с ним людей. Когда машина рванулась дальше, Гаврилова уже усадили, а рядом, прижимая его твердыми плечами, поместились конвоиры-верзилы, которых он видел около отеля. На их физиономиях сияли до странности похожие тупые, самодовольные улыбки. Ветер ударил в лицо Гаврилову, а в следующий момент сидевший справа поднес к его лицу комок ваты, смоченной жидкостью, напоминающей запах лимона. Гаврилов потерял сознание.

Очнулся он ночью в спальне маленького домика капитана Яндера, много юго-западнее Карловых Вар. Первое, что он увидел, — это дверь, в которую выходила женщина в белом халате. Крикнул ли он на самом деле, но ему показалось, что он позвал «Голубушку». Женщина не обернулась и исчезла за дверью, а над ним склонилось знакомое лицо капитана Яндера, с которым он познакомился еще в Праге. Форменный китель капитана висел на стуле около изголовья. На лице Яндера играла приветливая улыбка, он что-то говорил, но слов его Гаврилов не слышал. В голове стоял шум, во рту — неприятный вкус.

— Крепко вы нанюхались, товарищ майор, — наконец различил Гаврилов сказанное Яндером уже в который раз, а вслед за тем прорвались и другие звуки. Где-то тикали часы. Сразу все вспомнилось, и одним взмахом Гаврилов сбросил с кровати ноги. Такое резкое движение ослабило его, и чистенькая комната и сам капитан Яндера начали покачиваться из стороны в сторону.

Яндера снова уложил Гаврилова в постель.

— Вам еще надо лежать, — сказал он.

Гаврилов помотал головой и, поднявшись на локте, спросил:

— Что произошло? Как дела?

— Не беспокойтесь. Вам надо еще побыть в постели.

Сильное головокружение вынудило Гаврилова лечь. Яндера надел китель и, застегнувшись на все пуговицы, сел на стул рядом с кроватью.

Гаврилов схватил руку капитана:

— Рассказывайте, капитан, скорей!

Капитан Яндера долго рассказывал Гаврилову. Гаврилова привезли в лес и, спеленав, усадили на заднее сидение самолета, принадлежавшего Отто Секвенец, сыну бывшего крупного промышленника, который внешне порвал с отцом, удравшим в Западную Германию, но тайно продолжал вести подрывную работу в Чехословакии. При отправке самолета в Германию присутствовал старик Бубасов и Барло. Самолету дали возможность подняться в воздух, а затем в двадцати километрах от места взлета он был прижат к земле истребителями военной авиации. Олег Бубасов пытался скрыться, но, преследуемый пограничниками, покончил жизнь самоубийством, бросившись со скалы.

— Ваше счастье и наше счастье, товарищ майор, — закончил капитан Яндера свой рассказ, — что нашим людям удалось в самый последний момент, как говорится, выкрасть у Бубасова из машины парашют. Если бы не это, то Бубасов, спасаясь, бросил бы самолет вместе с вами…

— Будет ли в газетах сообщение о попытке перелета через границу? — спросил Гаврилов.

— Не знаю. Что-нибудь, несомненно, будет. Мне дано указание переправить вас в Прагу. Показываться вам живым и невредимым в Карловых Варах нельзя.

— Я понимаю.

Наконец в Карловых Варах для Жаворонковой наступили светлые дни. Она испытывала такую радость, какой еще никогда не выпадало на ее долю. С одной стороны, она сознавала, что в предотвращении похищения майора Гаврилова была и ее заслуга, с другой — письма.

Пять писем, переданных ей Олегом Бубасовым, были написаны в Париже в течение 1933 года братом ее матери Пьером Жакеном. Жакен требовал от Бубасова возвращения крошки-племянницы Элеоноры. Письма с конкретной ясностью воссоздали историю гибели отца Элеоноры, неистовое преследование Бубасовым молодой вдовы, когда в ход пускались и угрозы и посулы всяческих благ. Какова была дальнейшая судьба Пьера Жакена, из писем было не видно. Но в них чувствовалось, что этот человек всей душой ненавидел Бубасова, называя его «вором-авантюристом». Письма давали также отправное для розыска: в 1933 году Пьер Жакен работал художником на киностудии «Пате-Натан» в Париже.

Прочитав письма, Жаворонкова была настолько взволнована, что запершись в номер, долго плакала. При первой же возможности она передала письма Бахтиарову, опасаясь их держать при себе.

Получив от нее эти документы, Бахтиаров написал ей записку, которую она запомнила от слова до слова. Бахтиаров писал:

Теперь Жаворонкова гуляла по Карловым Варам легко и свободно. Иногда она замечала за собой Барло, иногда ловила пронизывающий взгляд Бубасова, но ни тот, ни другой не ходили неотступной тенью, как делал Олег. Чувствуя себя уже несколько в выигрышном положении, она терпимее относилась к надзору за ней.

В этот солнечный осенний день Жаворонкова прогуливалась около собора. Хотелось увидеть Бахтиарова. Но его сегодня не было. Утомившись, она остановилась около узорчатого парапета моста через реку. И тотчас же появился Барло. Он приближался с решительным и злым видом и, проходя мимо, четко сказал:

— В двадцать, у памятника Петру Первому. Будет ждать отец.

И прошел дальше. Настроение у Жаворонковой сразу испортилось. Подействовал ли нелюбезный вид и тон Барло или вообще предстоящая встреча с Бубасовым, но ей стало думаться, что Олег признался отцу в откровенности с ней: и о письмах, и о готовящемся похищении Гаврилова… Она почувствовала себя одинокой и покинутой. Как на зло, не было видно Бахтиарова.

И вот наконец она увидела его. Он вышел из отеля «Москва», осмотрелся и, заметив ее, с равнодушным видом пошел навстречу. Поравнявшись с Бахтиаровым, она сказала скороговоркой:

— У памятника Петру Первому, в двадцать. Старик.

— Понял. За нами смотрят, — донеслись ей вслед слова.

Сделав еще несколько шагов, она повернула обратно. Навстречу ей шел Барло. «Неужели он что-нибудь заметил?» — тоскливо подумала она и, приближаясь к Барло, приветливо, с легкой улыбкой взглянула на него. Лицо Барло тронула улыбка. В ней она не заметила ничего, кроме восторга. «Почему же до этого он был злым?» — старалась она понять.

Побродив еще немного, Жаворонкова вернулась в гостиницу.

В половине восьмого Жаворонкова направилась к месту свидания. К памятнику Петра она пришла в самом мрачном настроении. Как ни пыталась разубеждать себя, но ей казалось, что Бахтиаров все-таки не понял сказанного ему на улице. Какие-то двое англичан, спускавшиеся в город, проходя мимо нее, обменялись пошлыми замечаниями о молодой женщине, ищущей уединения в столь позднее время.

— Нахалы! — по-английски сказала она.

Англичане, словно по команде, втянули головы в плечи и быстро зашагали прочь.

Бубасов и Барло стояли рядом и рассматривали надпись, сделанную на памятнике. Увидев Жаворонкову, Барло поклонился и отошел в сторону, тихо насвистывая.

— Неужели вы, отец, не могли выбрать более подходящее место и время, — с раздражением сказала Жаворонкова. — Идти одной сюда!

— Успокойся, Элеонора, — ответил Бубасов. — Завтра рано утром мы уезжаем. Хочу сообщить тебе печальную весть… Твой брат Олег погиб… Можно сказать, как солдат…

— Погиб! — с притворной встревоженностью воскликнула Жаворонкова. — Где? Когда? Что произошло? Мне так и не пришлось с ним поговорить, а хотелось. Мы все же родные…

— В горах разбился его самолет, — мрачно ответил Бубасов. — С восемнадцати лет этот недалекий парень увлекался авиационным спортом, и это, кажется, было единственное, чем он владел безукоризненно. Просто не представляю, как он мог дать осечку!

Жаворонкова подняла глаза на Бубасова. Его плечистая фигура, с головой, прикрытой широкополой шляпой, подавляла своей массивностью. Жаворонковой все еще не верилось, что Бубасов не знает об откровенности, которую позволил с ней Олег. Казалось, Бубасов ведет игру, знает о ней все и вот сейчас, не выдержав больше, схватит ее огромными ручищами, швырнет вниз, на скалы. Инстинктивно она взяла старика под руку и спросила:

— Как все произошло? Он выполнял задание или просто развлекался?

Бубасов молча смотрел в сторону. Жаворонковой стало страшно. Она смотрела на Барло. Тот стоял спиной к ним и продолжал насвистывать.

— Вы слышите меня, отец? — спросила она.

— Теперь не имеет смысла копаться в этом. Я сказал: он погиб как солдат, — с достоинством ответил Бубасов. — Пойми, Элеонора, нас теперь стало меньше… Необходимо сплотить силы… ускорить сроки…

Жаворонкова воспрянула духом: ее не подозревают.

— Я вас, отец, понимаю. Но что зависит от меня?

— Поспешить с возвращением. Действовать!

— Хорошо, отец! Признаться, мне здесь уже чертовски надоело. Лет через десять, когда мое здоровье станет сдавать, я, может быть, соглашусь терпеливо питаться минеральной водичкой, но теперь… теперь смотреть даже тошно, как это делают другие…

— О! За десять лет можно уйму всего сделать! — воскликнул Бубасов. — Мне бы еще прожить столько! Должен тебе сказать, что ты ведешь себя молодцом! Как и подобает подлинной советской гражданке на чужбине. Никакого тесного общения с людьми западного образа жизни. — Бубасов зло усмехнулся. — Ты извини, Элеонора, но иногда я себе, а иногда Иштван позволяли посмотреть на тебя пристально со стороны. Ты держишься хорошо.

Жаворонкова улыбнулась.

— А вы поедете, отец, ко мне? — спросила она.

— Очень скоро, — сухо ответил Бубасов. — Нужно подготовиться. Мне передали из Мюнхена: сегодня ночью от Георгия было сообщение. Документы, за которыми он охотился, наконец в его руках. Молодец!

— Да. Он опытный разведчик, корифей! Когда вас ждать, отец?

— Пока не знаю. Но скоро. Не беспокойся. Георгий об этом будет поставлен в известность.

— Вы ему сообщите?

— Безусловно.

— Что передать Георгию? Кроме добрых пожеланий…

— Ничего. Он в курсе всего.

— Хорошо, — сухо сказала Жаворонкова. — Я так понимаю, что вы хотели меня видеть только для того, чтобы сказать мне о гибели Олега и напомнить о скорейшем отъезде?

— Не сердись, Элеонора. Ты забываешь, что кроме всего я твой отец… мне хочется тебя видеть. Хотел лично передать о кончине Олега… Пусть он был не таким, каким мне хотелось бы его видеть, но это был мой сын! Я вижу, кончина Олега тебя не волнует?

— Напрасно вы так думаете. Поверьте моему слову, что к Олегу я питала самые добрые чувства! Но вы же сами понимаете, что в нашем деле без жертв, смертей и провалов не обойдешься!

Бубасову понравилась такая твердость. Он с удовольствием смотрел на Жаворонкову. Она протянула руку:

— Итак, отец, до встречи там…

Бубасов с силой пожал ее руку и кивком позвал Барло, который уже давно нетерпеливо посматривал на Жаворонкову. Барло не заставил себя просить вторично и моментально очутился рядом. Жаворонкова, приветливо смотря на него, протянула руку.

Барло схватил руку и поднес к губам:

— О! Друг! Элеонора, я безмерно восхищен вами! Буду надеяться, когда мы с вами увидимся там, в коммунистическом раю, вы благосклоннее отнесетесь ко мне. Здесь ваш отец сдерживал меня на постоянной привязи.

— Мою благосклонность вы почувствовали бы и здесь, не будь мы в таких условиях, — строго ответила Жаворонкова. — Отец здесь ни при чем.

Барло снова приклеился губами к руке Жаворонковой. Бубасову пришлось рукояткой трости слегка дотронуться до его затылка.

Барло выпрямился. Бубасов, передав ему трость, привлек Жаворонкову к себе и поцеловал в лоб. Она вздрогнула от отвращения.

— Пусть будет с тобой всемогущий бог, — скорбно проговорил Бубасов, отступая от Жаворонковой.

Когда страхи, вызванные вынужденным изменением курса полета на самолете без опознавательных знаков, прошли и Бубасов почти через сорок лет после своего бегства из России темной октябрьской ночью свалился из стратосферных высот на советскую землю, он вздохнул свободно. Пусть приземление произошло далеко от намеченной точки, в одном из лесистых северных районов страны. Это не имело особого значения. Бубасов был доволен сравнительно удачно совершенным опасным путешествием на самолете, а главное — не менее опасным прыжком на парашюте. Помимо того, что этот прыжок доказал абсолютную пригодность специального парашюта, изготовленного в химико-технической лаборатории разведцентра, он также доказал, что организм Бубасова способен еще выдерживать серьезнейшие испытания.

Уничтожив следы своего проникновения в чужую страну, Бубасов на рассвете вышел из леса, имея при себе документы на имя пенсионера Ивана Емельяновича Кубикова. Через несколько часов на попутной грузовой машине он добрался до первого городка. Здесь купил простенькое демисезонное пальто, черную суконную кепку, чемодан и, переложив содержимое вещевого мешка, явился на вокзал, чтобы сесть, на поезд, а затем попасть в далекий от этих мест интересовавший его город.

Бубасов мог бы проникнуть в Советский Союз и другим путем, как турист или представитель торговой фирмы, но в разведцентре избрали для него именно этот способ, как дающий больше преимуществ для выполнения поставленной перед ним задачи. Бубасов уже давно привык задания разведцентра ставить на второй план, уделяя главное внимание выполнению собственных целей. И на этот раз именно нелегальный способ проникновения в СССР его вполне устраивал, давал больше преимущества во всех отношениях.

После продолжительного путешествия в поезде, насмотревшись на советских людей, наслушавшись их разговоров, утомленный Бубасов прибыл к месту назначения. Город этот был ему совершенно незнаком, и то, что он знал о нем, носило чисто теоретический характер — было основано на изучении справочного материала и агентурных данных.

Он решил в первую очередь повидать Элеонору. С этой целью Бубасов направился в центральную городскую поликлинику.

Найти это медицинское учреждение не составило трудности. Сдав пальто в гардероб, Бубасов с чемоданом поднялся на второй этаж и сел на стул в коридоре, поблизости от девятого кабинета. Вскоре открылась дверь кабинета, и он услышал голос Жаворонковой.

Так прошло минут сорок. Таня Наливина, часто выходившая из кабинета, сказала Жаворонковой о странном больном, который продолжительное время сидит около кабинета, «держась за чемодан, словно на вокзале». Через маленькое окошечко с марлевой занавеской Жаворонкова посмотрела в коридор и отшатнулась. Бубасов сидел на стуле против двери и что-то сосредоточенно перебирал в бумажнике из черной кожи.

Увидеть Бубасова сейчас было для Жаворонковой полной неожиданностью. Все эти дни чекисты ничего ей определенного не говорили, так как Бубасов разрядил частоту своей связи по рации Георгия и конкретно о дате прибытия не сообщил, Жаворонкова сразу подумала о Бахтиарове и Гаврилове. Бубасов мог совершенно случайно встретить их на улице, и тогда многое из задуманного чекистами безнадежно рухнет. Жаворонкова поняла: надо сейчас же принимать немедленные меры.

Она попросила Таню выйти из кабинета, дойти до угла в коридоре, постоять там минуточку, вернуться и, не входя в кабинет, с порога во всеуслышание сказать: «Врача Жаворонкову срочно просит прийти главврач поликлиники».

После происшествия в доме Дубенко Таня Наливина стала более мудрой и артистически проделала все, о чем просила ее Жаворонкова. Бубасов в это время встал со стула, намереваясь войти в кабинет, но Таня преградила ему путь:

— Посидите, гражданин. Доктор скоро вернется. Вы же слышали, что Анну Григорьевну начальство к себе вызывает. Будто русский язык вам не понятен!

Бубасову ничего другого не оставалось, как покорно сесть на место. «Какая выдержка! — подумал он, когда Жаворонкова, выйдя из кабинета и посмотрев на него, даже не изменилась в лице, а прошла мимо. — Этому может позавидовать Георгий…»

Жаворонковой немного потребовалось времени, чтобы по телефону сообщить полковнику Ивичеву о прибытии Бубасова.

В тот же вечер Жаворонкова привела Бубасова в дом на Речной улице.

Бубасов с раздражением швырнул записку на стол и сел в заскрипевшее под ним кресло. Жаворонкова, внешне равнодушная, сидела поодаль на диване и лениво перелистывала свежий номер журнала «Огонек». Она делала вид, что не замечает страшного волнения, охватившего Бубасова. Потом он вскочил и, как был, в пальто, заметался по комнате.

— И зачем он уехал! — рассерженно, уже в который раз восклицал Бубасов. — Черт с этой ракетной техникой! Никуда она от нас не ушла бы! Почему он мне не сообщил об этой затее?

— Отец! — откладывая журнал, заговорила Жаворонкова. — Вы со мной разговариваете так, как будто это я ослушалась вас. Между прочим, я говорила Георгию, что вы выразите неудовольствие его самовольными действиями. Но меня он не стал слушать и даже оказал, что я слишком рано начинаю понимать о себе. Теперь весь ваш гнев падает на меня! И что бы вам прибыть на сутки раньше! Мне кажется, что вы напрасно реже за последнее время стали сноситься с ним и по радио…

Бубасов все еще не мог успокоиться, но рассудительность Жаворонковой уже начинала действовать на него отрезвляюще.

Он разделся и, сопровождаемый Жаворонковой, осмотрел дом. При этом он ворчал себе что-то под нос. Потом он сдержанно сказал, что в доме ему понравилось. В комнате Георгия он увидел его трубку и кисет с табаком. То и другое подержал в руках, зная, что Георгий оставил эти вещи здесь не случайно: он приучил себя курить трубку только дома и никогда не брал ее на операцию.

— Мне думается, вам тут будет хорошо и покойно, — сказала Жаворонкова, когда был закончен осмотр. — Здесь вы найдете все необходимое, и вам совершенно не потребуется выходить на улицу. Спокойно можете работать. В вашем распоряжении, отец, приемник, телевизор, холодильник с продуктами…

— Уголок действительно уютный, — ответил Бубасов. — Но пусть Георгий только вернется — я с ним поговорю? А зачем он взял с собой «Серну»?

— Не знаю. Очевидно, он посчитал, что она пригодится. Женщина ловкая, умная. Такую помощницу иметь под руками очень хорошо.

— Я против женщин в нашем деле, — сказал Бубасов.

Жаворонкова удивленно приподняла брови:

— А я?

— Ты — другое дело! Ты — моя дочь, я тебя воспитал, а это — все! Прошу никогда не забывать и себя ни с кем не равнять. Таких, как ты, в мире больше нет!

Жаворонкова, капризно сложив губы, сказала:

— У меня может закружиться голова от успехов, которых пока нет!

— Будут, Элеонора, будут!

Жаворонкова посмотрела на часы и сказала:

— Спокойной ночи, отец. Мне пора идти.

— Спокойной ночи, — ответил Бубасов и подал руку. — Я тебя провожу до двери… Георгий прав, мне не следует терять время.

Проводив Жаворонкову, Бубасов снова зло стал думать о Георгии. Поездка на охоту за какой-то новой советской тайной — ненужная затея, напрасная трата драгоценного времени. Трудно Бубасову мириться с тем, что за последнее время Георгий все чаще, пусть в мелких вопросах, стал проявлять непослушание. Как это Георгий не способен понять, что самое важное для них сейчас быстро поставить сеть, привести ее в действие, и тогда тайны, как рыба в сети опытного рыбака, сами пойдут к ним?

Бубасов принялся рассматривать записку Георгия. Он совершенно не помнит почерк Георгия. У них не было времени на канцелярскую переписку: радио — вот что всегда связывало их, когда они бывали на расстоянии. У Бубасова шевельнулись подозрения: Георгий ли написал записку? Лицо Бубасова покрылось холодным потом. Он всматривался в написанные синими чернилами значки и силился припомнить, как эти значки пишет Георгий. Глупости! Кто мог написать? Элеоноре он верит. Собрав всю силу воли, Бубасов старался погасить внезапную вспышку подозрения. Он зажег спичку и поднес к ней записку.

Прошло три дня. Бубасов еще не выходил из дома. Только ночами, открыв дверь на крыльцо, он перед входом ставил стул и час-два неподвижно сидел, накрыв плечи шерстяным пледом. Он прислушивался к ночным звукам. Мысли его уносились в это время далеко, к обжитой обстановке мюнхенского особняка, оставленного сейчас на верного лакея. В Мюнхене он чувствовал себя спокойно и уверенно. Здесь совсем не то.

Вот уже третью ночь подряд лезут в голову тяжелые, мрачные мысли о возможной неудаче, внезапной смерти.

Здравый смысл подсказывал Бубасову, что пришла пора посвятить Георгия во все мельчайшие подробности дела. Но как ни любил он Георгия, как ни верил в него, все же не хотелось расставаться с единовластием. Разделить все с Георгием — значило признать приближение конца. А возможно ли было пойти на это, не испытывая каких-либо физических недугов и недомоганий? Просто он утомился в этом наполненном могильной тишиной доме.

Возня с шифром, запутанным им самим, до крайней степени утомила его. Но в то же время подгоняло желание скорей покончить с расшифровкой и приступить к делу. Пока нет Георгия, придется с помощью Элеоноры посмотреть, во что за истекшие годы превратилась агентурная сеть «Взлетевшего орла» хотя бы в этом городе. Возвратится Георгий, они отправятся в путешествие по стране, будут восстанавливать связи. Придется подумать над тем, чтобы Элеоноре переменить работу и не быть постоянно привязанной к одному месту. Пока Бубасов старался не думать о тех осложнениях, которые могут и обязательно возникнут в будущем.

Обычно около девяти вечера приходила Элеонора. Она своим ключом отпирала дверь. С ее приходом он оставлял работу, и они часа два беседовали. Иногда Бубасов включал приемник и слушал радиопередачи. Но это продолжалось недолго — он быстро начинал сыпать злые комментарии, и Элеонора, говоря о вредности ненужных волнений, выключала приемник.

В последнее свидание он дал ей список с шестью именами. Она должна выяснить, живут ли эти люди в городе. Теперь он желал только одного: скорей бы кончилась эта темная осенняя ночь, наступил и прошел бы день, а в девять он услышит шаги Элеоноры и затем узнает результаты первой проверки.

Бубасов закрыл дверь, тщательно запер ее и пошел в свою комнату. Там он тоже заперся на ключ» вынул из кармана брюк пистолет и положил его на стол, рядом с толстой стопой листов бумаги с именами и фамилиями людей, с которыми придется встретиться. Бубасов взял из пачки один лист и сел в кресло. Придвинув лампу, он стал перечитывать записи:

Всю свою жизнь на Западе Бубасов изображал из себя сильную личность, человека, верившего в себя и свое назначение. Он почел бы смертельным врагом всякого, осмелившегося назвать его беспочвенным мечтателем. Но в Советской Стране, очутившись совсем рядом с практическим осуществлением своей цели, он ощутил вдруг силу воздействия неприятной мысли о том, что сеть «Взлетевшего орла» за прошедшие годы вся истлела, превратилась в ничто. И теперь, глядя на листок бумаги с записями, он ощущал нечто похожее на растерянность В Мюнхене ему и в голову не приходило, что носители имен и кличек, извлекаемых шифром, могли давно измениться, забыв о том моменте в своей жизни, когда в силу целого ряда причин, а главное классовой ненависти, поддавались увещеваниям о скором крахе советской власти и давали согласие помогать людям, по-воровски приходившим из темноты и уходившим затем в темноту…

Бубасов швырнул листок на стол и помотал головой. «Нет! Не так-то просто меня сломить проклятым сомнениям!» — подумал он и со всей силой ударил по столу кулаком. Как ему сейчас необходим Георгий! Да, он, его единственный сын, нужен ему. Неудача, постигшая Олега, его гибель не волновали так сильно Бубасова, как отсутствие Георгия. Даже, может быть, и лучше, что Олега не стало. Он мог бы продать! Георгий, Элеонора — вот его опора. Неважно, что Элеонора не его кровное детище. Об этом никто не знает. Важно, что она с ним. Пусть бог даст ей удачи!

Бубасов, растянувшись в кресле, размечтался о том времени, когда все они дружно начнут поднимать сеть «Взлетевшего орла». Кое-что может сделать и Барло. При воспоминании о Барло Бубасов помрачнел. Когда-то в эмигрантском мире он подобрал его, приблизил к себе, многому научил, неоднократно выручал из неприятностей, но все хорошее, сделанное для Барло, было сплошной ошибкой… Вот и сейчас он сидит в Москве, ждет его сигнала. Но Барло поехал в СССР не ради дела, которому они все преданы, а ради Элеоноры. Барло нужна Элеонора! Но он все равно не получит ее. Даже пальцем ему не позволено будет к ней прикоснуться!

Бубасов настолько разволновался, что встал из-за стола и беспокойно стал мерять комнату из угла в угол. И тут у него созрело решение разделаться с Барло. При этой мысли Бубасов несколько повеселел, перестал бестолково носиться по комнате. Любивший всегда порядок в своем жилище, он и здесь стал по-хозяйски переставлять стулья, а покончив с ними, занялся бумагами и книгами, сваленными на столе. Взгляд его упал на список с фамилиями шести агентов, и он подумал: «Последнюю ночь вы, голубчики, спите спокойно. Придется доложить, что сделано, а главное, на что вы способны теперь…»

Яков Свиридов в этот октябрьский день, как и в предыдущие, все еще находился во власти радостных ощущений оттого, что живет на Родине, что ему ничто не угрожает.

Уже неделю он работал шофером легкового такси. Его голубая «победа» с шахматным пояском весело бегала по улицам города. Только несколько грустнели черные глаза Свиридова, когда он вез в машине или видел на улице молоденькую девушку, чем-то напоминающую француженку Мари… Но Свиридов понимал: время залечивает всякие раны и может наступить тот счастливый момент, когда ему приглянется русская Мария.

Впрочем, в этот день Свиридову было не до сердечного вопроса. Кругом только и разговоров об искусственном спутнике Земли, запущенном советскими людьми во Вселенную. Карманы кожаной «канадки» Свиридова были набиты газетами. Он их внимательно прочитает после работы в своей квартире — в мезонине дома его друга Ивана Дубенко, где он теперь официально прописан, с отметкой в новеньком паспорте гражданина СССР.

Все такси, прибывшие к вокзалу перед приходом московского поезда, уже давно увезли в город своих пассажиров, а голубая машина Свиридова еще стояла в стороне, недалеко от справочного киоска. Открыв дверцу, Свиридов увлеченно разговаривал о волнующем научном событии с усатым пожилым железнодорожником.

Наконец собеседник Свиридова, глянув на часы, беспокойно вскрикнул и торопливо побежал на товарный двор станции. Свиридов оглянулся и, не увидев желающих поехать с ним, развернув одну из газет, углубился в чтение.

За этим занятием и застал его лейтенант Томов. Свиридов впервые видел лейтенанта в коричневом демисезонном пальто и серой фетровой шляпе, а поэтому, занятый мыслями о прочитанном, не сразу узнал его. Распахнув дверцу машины, он радостно крикнул:

— Николай Михайлович! Подвезти?

Томов просунулся в машину и тихо, но торопливо сказал:

— Я вас разыскиваю с утра! Немедленно поезжайте в гараж. Сдайте машину и несколько дней сидите дома. На улице не показывайтесь…

Свиридов удивленно поднял брови:

— Что случилось?

Томов оглянулся и шепнул:

— Старик Бубасов в городе.

— «Моцарт»?

— Да.

— Скажите, где он, и я доставлю его к вам!

— Яков Рафаилович, не до шуток! Пока можно было, мы не говорили вам. Сегодня быть на улице вам рискованно. Поезжайте немедленно!

Томов отошел от такси и направился к «победе» зеленого цвета, стоявшей у выезда с привокзальной площади.

Свиридова взволновало не столько сообщение о появлении Бубасова, сколько необходимость прекратить работу. Он надвинул на глаза кепку и, сердито ворча под нос, стал складывать недочитанную газету. Когда со стороны билетных касс показался мужчина с чемоданом и остановился около такси, Свиридов, не глядя на него, сердито открыл дверцу.

В машине Свиридова, в силу стечения обстоятельств, оказался Иштван Барло. Не дождавшись вызова Бубасова и сгорая от нетерпения увидеть Элеонору, он по собственной инициативе покинул Москву, где был в качестве туриста. В этом городе Барло впервые. Осторожность заставила его первым делом осмотреться. Поэтому он и задержался в вокзале, а на площади появился, когда прибывших с поездом уже никого не было. Барло не любил толпу. Он предпочитал, когда вокруг него все хорошо просматривается и грозящая опасность может быть замечена сразу.

Автомашина «победа» зеленого цвета, стоявшая в стороне, предназначалась для Барло, о туристском вояже которого уже были оповещены местные чекисты. Томов и Чижов, сидевшие в зеленой «победе», изумленно переглянулись, увидя, как Барло, оставив наконец вокзал, направился к машине Свиридова, который почему-то задерживается с отъездом. Но исправить положение было уже немыслимо — Барло сел в машину Свиридова.

Осмотревшись в машине, Барло онемел. Рот его открылся и пальцы рук застыли: за рулем такси сидел собственной персоной бубасовский агент «Гофр», который, по сообщению Георгия, погиб.

Свиридов, несмотря на фантастическую неожиданность, не растерялся.

— Вот и пришлось встретиться, господин Барло, — давая машине полный ход, сказал он. — Изволили пожаловать к нам?..

— Я вам заплачу, господин Свиридов, только ради бога отпустите меня, — шептал Барло, пытаясь дрожавшей рукой поправить съехавший на сторону галстук-бабочку.

Едва сдерживая бешенство, вызванное предложением Барло, Свиридов мотнул многозначительно головой на заднее окошечко.

Барло оглянулся и, увидев следовавшую за ними едва не впритирку зеленую машину, понял все и, словно пришибленный, съежился на сидении…

Но с этого только начинались огорчения Барло.

Переступив порог кабинета на третьем этаже управления КГБ, он увидел живым и невредимым того майора, которого они считали погибшим вместе с Олегом.

Через несколько минут вошел с улыбкой на лице красивый спутник майора, прогуливавшийся вместе с ним по Карловым Варам. Теперь Барло окончательно растерялся и тоскливо подумал: «Что я наделал! Элеонора попалась… Или она заодно с ними?» Он опустил голову и, не смея взглянуть на рассматривающих его двух довольных людей, думал о том, как ему выкрутиться из создавшегося положения.

— Ваше имя и фамилия, национальность? — спросил Бахтиаров.

— Барло. Иштван Барло, венгр, — подняв голову и вяла улыбнувшись жабьим ртом, ответил Барло.

— А русское имя, которое вам было дано при рождении в России, в тысяча девятьсот пятом году? — насмешливо спросил Бахтиаров.

Барло шевельнул подбритыми русыми бровями и, несколько помешкав, тихо ответил:

— Аполлон Геннадьевич Скулевский…

Наступил вечер, сменивший день, ставший для Жаворонковой незабываемым: утром, в присутствии начальника управления КГБ генерала Чугаева, Ивичева и Бахтиарова, состоялась взволновавшая ее беседа с председателем облисполкома, и она написала заявление в Верховный Совет о принятии ее в число граждан Советского Союза под именем Элеоноры Ивановны Тарасовой…

В восьмом часу Жаворонкова вышла из своей квартиры. Она считала полезным побыть подольше на свежем воздухе перед последней встречей с Бубасовым, подготовить себя. Безусловно, не представляло для нее сложности вручить ему результаты проверки его агентуры, но вот узнать тайну шифра… Над этим придется поломать голову… и тем не менее Жаворонкова надеялась. Мысль о шифре Бубасова занимала ее последние часы неотступно. Толчок к действиям в этом направлении дал ей сам Бубасов: во время последней встречи он сказал, что тем же способом сделал недоступными для непосвященных, помимо списков агентуры, и другие, не менее важные данные, как имеющиеся при нем, так и оставленные в Мюнхене…

Сказанное Бубасовым взвинтило Жаворонкову. Она знала, что шифровальщики КГБ все это время тщетно трудятся над расшифровкой перефотографированных бубасовских списков. Они применяют все известные приемы и комбинации приемов, но проникнуть в абракадабру Бубасова не могут. Чекистам приходится терпеливо ждать, когда Бубасов сам закончит расшифровку. Только это и отдаляло момент его ареста.

Когда Жаворонкова сказала о своем намерении проникнуть в тайну шифра, ни Ивичев, ни Бахтиаров не стали ее отговаривать. Ивичев только сказал: «Попробуйте. Почувствуете, туго, не будет поддаваться, оставьте и ничего рискованного не применяйте. Помните: достаточно и того, что вы сделали…»

Ровно в девять, открыв своим ключом дверь дома на Речной улице, Жаворонкова вошла. Бубасов встретил ее в прихожей. На нем был черный костюм и белая сорочка с черным узеньким галстуком. Лицо старика было чисто выбрито, и, терзаемый нетерпением, он выглядел осунувшимся и больным.

— Вы плохо себя чувствуете, отец? — заботливо спросила она.

Не отвечая, Бубасов жадно протянул к ней руку.

Всматриваясь в его искаженное лицо, Жаворонкова отдала ему шесть листочков справок адресного бюро, сколотых проволочной скрепкой.

В комнате Бубасов рассмотрел справки. Только на одной из них он увидел: «Выбыл в 1940 году», а на остальных: «Умер», «Умер», «Умер»…

Швырнув на пол бумажонки, Бубасов ринулся к столу и схватил пачку покрытых записями листов. Потрясая ими над головой, он крикнул:

— Если эти подлецы вздумали подохнуть, то вот сколько у меня еще этого христового воинства!..

Он продолжал выкрикивать какие-то бессвязные слова, русские и немецкие, снова русские, в исступлении шелестя бумагой над седой взлохмаченной головой. Глаза его сверкали, лицо перекосилось.

Жаворонкова положила на стул пальто, сняла шляпу и терпеливо ждала, когда вспышка погаснет.

Внезапно Бубасов умолк, застыл на несколько мгновений с поднятыми руками. Им овладела устрашившая его мысль: «Взлетевший орел» теряет крылья… теряет опору… падает в бездну…» Затем он, словно подкошенный, рухнул в кресло перед столом, и его руки с шумом смяли листы бумаги.

Жаворонкова бледная, но спокойная подошла к Бубасову, взяла его руки, пытаясь остановить их судорожное движение:

— Поберегите себя. Вы чрезмерно утомились.

Ровный тон, прикосновение Жаворонковой подействовали на Бубасова. Он разжал пальцы и выпустил скомканные листы. Она стала бережно расправлять бумаги, невольно прочитывая отдельные имена, фамилии, клички агентов.

Бубасов угрюмо уставился на ее руки. Когда все листы были уложены в пачку, он одобрительно кивнул и, вновь загоревшись, с хрипотой в голосе сказал:

— Пусть нас мало осталось, Элеонора, но бороться мы обязаны. Мы еще покажем себя! — он выпрямился и, стукнув кулаком по столу, крикнул: — Я еще не исчерпал тот яд, которым напоили меня в семнадцатом году! Пусть сорок лет борьбы за моей спиной, но я по-прежнему силен для борьбы с господами коммунистами!

Жаворонкова села на стул сбоку стола и мягко сказала:

— Успокойтесь, прошу вас.

Бубасов, как бы соглашаясь с ней, закрыл глаза и замер в неподвижности.

Жаворонкова украдкой взглянула на свои часы.

— Вам много еще осталось работать? — тихо спросила она.

— А что? — открывая глаза, встрепенулся Бубасов и окинул ее внимательным взглядом.

Жаворонкова, прямо глядя на него, ответила:

— Надо скорей закончить расшифровку и начать действовать. Неудача, постигшая нас здесь, еще ни о чем не говорит. Не все же, черт возьми, убрались к праотцам!

Это было сказано резким, по-хозяйски звучащим тоном. Бубасов внимательно рассматривал Жаворонкову, как бы открыв в ней какую-то новизну. Ничего не сказав, он только шевельнул челюстями, словно раскусив что-то.

Она, выждав несколько, продолжала:

— Почему бы мне не заняться расшифровкой? Познакомьте меня с ключом… Вам вредно чрезмерное утомление…

Бубасов повел плечами, исподлобья, с тяжелой пристальностью глянул на Жаворонкову. Она не дрогнула. Лицо ее выражало полное спокойствие, взгляд был чист и светел.

Наконец он сумрачно проговорил:

— Нельзя! Даже Георгию не открыл секрета…

Наступило молчание. Он взял ее за руку:

— Не обижайся! Мой шифр — недоступная тайна. Других тайн у меня от тебя нет. Пусть только шифр будет недоступной тайной… К тому же я все закончил… Да, все!

— Закончили! — воскликнула Жаворонкова. Она была подавлена. Для нее стало очевидным: ей не узнать тайну шифра. Старик зорко охраняет ее.

Бубасов, взглянув на Жаворонкову в этот момент, увидел в ее лице нечто такое, что заставило его быстро опустить глаза, снова посмотреть на нее, как бы вчитываясь в ее мысли, и опять насупиться, усиленно перебирая на столе бумаги. В эти мгновения, впервые после их встречи в Карловых Барах, он с явным недоверием подумал о Жаворонковой. «А что, если она — только вход в расставленную для меня ловушку?» От этой мысли в нем, как от спички, сразу вспыхнул буйный костер других жарких мыслей и догадок: «Почему внезапно потребовалось уехать Георгию?», «Зачем Георгий прихватил с собой «Серну»?», «Уничтожен ли Георгием «Гофр»?»… Для Бубасова, много повидавшего на своем веку, вдруг все совершившееся с ним в последние дни предстало в тревожном свете. В мозгу, словно солдаты из засады, стали подниматься одна за другой проверочные меры… «Но что сделать сейчас, сразу?..».

Скрывая внезапно обострившуюся настороженность, Бубасов с самым беспечным видом вынул из кармана большую пачку листов бумаги и стал рассматривать их. Делал он это, нисколько не таясь от Жаворонковой. Это были черновики расшифровки, покрытые цифрами и буквенными значками.

При взгляде на эти бумаги в руках Бубасова Жаворонкова подумала: «Если вникнуть в смысл записей, сопоставить их с уже расшифрованными списками, то будет понятен ключ шифра…» Она как бы окаменела у стола от испытываемого внутреннего напряжения. А Бубасов тем временем все с прежней же подчеркнутой беспечностью рассматривал каждый лист и, надорвав его, неторопливо бросал на край стола…

Волнение и соблазн, испытываемые Жаворонковой, были настолько огромны, что она, опасаясь лишнего жеста, выдавшего бы ее, отошла от стола. Только не видеть! Бубасов проводил ее взглядом. Пока она у кровати нервно взбивала смятую подушку, он продолжал надрывать листы, делая это нарочито медленно.

Наконец, тоже не выдержав напряжения, он спросил:

— Ты поужинаешь со мной?

— Что-то не хочется, — ответила она и, не удержавшись, бросила быстрый взгляд на стол. Листы бумаги, будто поддразнивая ее, лежали на прежнем месте. Отводя глаза, добавила:

— Нестерпимо тянет спать. Устала…

— Почему бы тебе не переночевать здесь? — вкрадчиво спросил Бубасов, окончательно зажженный недоверием и решивший, не выяснив истины, не выпускать Жаворонкову из дома.

— Спать могу только у себя, — сказала она, взглянув ему в глаза, — только дома, на своей постельке…

Бубасов неопределенно улыбнулся. Она усталой походкой приблизилась к дивану и села. Потянувшись, сказала:

— Вот вы, отец, недавно сказали о недоступной тайне…

— Говорил, — насторожился Бубасов.

— Это выражение я слышу сегодня второй раз.

— Кто еще говорил?

— В поликлинике после работы слушала лекцию о международном положении. Лектор доказывал, что защитники капиталистического строя не понимают морали советского человека, который ради общего блага, не считаясь с личным, идет на подвиги. Лектор сказал, что такая мораль советских людей для защитников капитализма — недоступная тайна!..

Бубасов даже как-то привскочил на месте, услышав это. Он подошел к Жаворонковой и, склонив побагровевшее лицо, крикнул:

— Коммунистическая пропаганда! Ты их не слушай! Никогда не слушай!

Она сделала успокаивающий жест, которым хотела выразить, что и сама это хорошо знает, но про себя подумала: «Для тебя и тебе подобных мораль советского человека действительно самая недоступная тайна!» Вслед за этим она почувствовала прилив какой-то бурной радости. Опасаясь, как бы Бубасов не подметил ее возбуждения, она сладко потянулась на диване, вытягивая вперед руки, и мельком взглянула на часы. С минуты на минуту в дом войдут чекисты. Ей пора уходить. Пусть ей не удалось узнать тайну шифра, ее не очень-то осудят за это… Ее вдруг нестерпимо потянуло вырваться за пределы этих стен. Она ловким движением поднялась на ноги:

— Мне пора!

— Придешь завтра? — рассматривая Жаворонкову, медленно спросил Бубасов. Ему надо было что-то говорить в этот момент…

— Обязательно, — ответила она, подходя к стулу, на котором лежала ее одежда. Она медленно надела шляпу и накинула на руку пальто. — Спокойной ночи, отец! Отдыхайте.

Жаворонкова направилась к двери.

— Элеонора, — остановил Бубасов.

Она обернулась.

— Будь добра, сожги этот хлам, — закончил он, рукой показывая на бумаги, лежавшие на краю стола.

Жаворонкова посмотрела на стол. Здесь выдержка ее ослабила свои тормоза, вновь охватила надежда самой проникнуть в тайну шифра. Глаза ее вспыхнули? Испытывая глубокое волнение, приблизилась к столу. Не решаясь взглянуть на Бубасова, она взяла бумаги, прижала их к груди и поспешила из комнаты, сопровождаемая его тяжелым взглядом.

Очутившись в неосвещенном коридоре, она прислушалась. В доме стояла глубокая тишина. Пробираясь на кухню, Жаворонкова отделила от пачки несколько листов и, быстро сложив их, торопливо спрятала под платьем на груди. Она действовала словно в каком-то забытьи. Машинально включила на кухне свет и бросила бумаги на шесток большой русской печи. Дрожащими руками чиркнула спичку. Небольшой костер вспыхнул, и синеватые струйки потянулись в черную пасть дымохода.

Жаворонкова не слышала шагов Бубасова. Только вздрогнула, услышав сказанное им:

— Пошевелить надо…

Не оборачиваясь, она взяла на шестке небольшую проволочку и стала ворошить пепел, наклоняясь к огню. Ей нестерпимо жгло щеки, но она не решалась расправить спину.

— Спалишь волосы, — насмешливо прозвучало над ухом.

Она инстинктивно откинула назад опустившиеся к щекам волосы. В этот момент Бубасов рукой нащупал спрятанные у нее на груди под платьем бумаги.

Резким движением Жаворонкова вывернулась и очутилась в узком пространстве между стеной и печкой, лицом к лицу со взбешенным Бубасовым. Он еще не в состоянии был что-то говорить и только издавал рычание. Наконец у него вырвалось:

— Ты, подлая, предала нас!

Похолодевшими руками Бубасов схватил Жаворонкову за воротник и рванул, разрывая платье до пояса. Выпали на пол испещренные значками листы бумаги. Бубасов хотел было нагнуться за ними, но подался к Жаворонковой и в ужасе крикнул ей в лицо:

— Где Георгий?! Где мой сын?!

Она с силой оттолкнула его к маленькому столику у стены, проговорила спокойно и твердо:

— Ни вам, господин Бубасов, ни Георгию не место на нашей земле!..

И этим было сказано все. Пальцы задыхающегося от злобы, ненависти и страха Бубасова легли за спиной на что-то тяжелое — электрический утюг. Швырнул его, метя в голову Жаворонковой. Она не успела нагнуться. Удар пришелся по виску. Вскрикнув, Аня упала. Рука Бубасова невольно потянулась в боковой карман пиджака за пистолетом. Глядя на залитое кровью лицо Жаворонковой, он хотел теперь одного: бежать скорей из этого дома, из этой страны… Но было поздно…

…Когда машина «Скорой помощи» с потерявшей сознание Жаворонковой выезжала со двора, потрясенный Бахтиаров в отчаянии бросился было следом. Полковник Ивичев нагнал его, взял под руку, говоря при этом:

— Вадим Николаевич, рана не смертельна. Врач так и сказал… Да очнись же, тебе говорят!

И Бахтиаров, придя в себя, уже отчетливо воспринял слова:

— Пойми, дорогой, она не для того родилась второй раз, чтобы вот сейчас так и умереть. Слышишь?