В большом доме готической архитектуры на улице Перш, в квартале Маре, жила в 1804 году одна пожилая дама, которую знал и любил весь квартал. Ее звали г — жа Дорадур. Это была женщина доброго старого времени, не принадлежавшая ко двору, но вышедшая из хорошей семьи среднего круга, богатая, благочестивая, веселая и добросердечная. Она вела очень уединенную жизнь. Единственное ее занятие состояло в том, что она раздавала милостыню да играла в бостон с соседями. Обедать у нее садились в два часа, ужинали — в девять. Из дому она почти не выходила, бывала только в церкви и иной раз, на обратном пути, совершала небольшую прогулку на Королевскую площадь. Словом, она осталась верна обычаям и отчасти модам своего века, весьма мало заботясь о нашем, чаще почитывая молитвенник, нежели газеты, предоставляя свету идти своей дорогой и думая только об одном — как бы умереть спокойно.

Так как г — жа Дорадур любила поговорить и даже была несколько болтлива, то вот уже двадцать лет — с тех пор, как ока овдовела, — постоянно держала при себе компаньонку. Эта компаньонка, с которою она никогда не расставалась, превратилась для нее в подругу. Они постоянно ходили вместе к обедне, вместе гуляли, вместе сидели у камина. Мадемуазель Урсула хранила ключи от погреба, от шкафов, даже от конторки. Эго была высокая, сухопарая, мужеподобная девица, цедившая слова сквозь зубы, весьма властная и довольно сварливая. Г — жа Дорадур, будучи невысока ростом, обыкновенно висела, по — детски лепеча, на руке этой неприятной особы, называла ее своей милочкой и позволяла ей водить себя за нос. Она слепо доверяла своей любимице и заблаговременно выделила ей немалую толику в своем завещании. Это было небезызвестно мадемуазель Урсуле, а потому она уверяла всех, что любит свою госпожу больше, чем самое себя, и говорила о ней не иначе, как возведя очи к небу и вздыхая от умиления.

Само собой разумеется, что истинной хозяйкой дома была мадемуазель Урсула. Пока г — жа Дорадур, полулежа в своих глу боких креслах, вязала что‑нибудь в уголке гостиной, мадемуазель Урсула, вооруженная ключами, величественно расхаживала по коридорам, хлопала дверьми, расплачивалась с поставщиками провизии и изводила прислугу. Но как только наступал час обеда и являлись гости, она робко входила в своем скромном темном платье, с постной физиономией, почтительно кланялась, умела стушеваться и быть незаметной. В церкви никто не молился с таким усердием, никто не потуплял глаз столь смиренно. Г — же Дорадур, чье благочестие было вполне искренним, случалось иногда задремать посреди проповеди. Мадемуазель Урсула тихонько толкала ее локтем, и сам священник умел ценить это. У г — жи Дорадур были арендаторы, жильцы, управители. Мадемуазель Урсула проверяла их счета и не имела себе равных по части придирок и кляуз. В доме благодаря ей нельзя было найти ни пылинки; все было выметено, вычищено, вылизано; стулья стояли в полном порядке, белье сияло белизной, посуда сверкала, часы шли минута в минуту. Все это необходимо было домоправительнице, чтобы иметь возможность вволю браниться и царить во всем блеске своей славы.

Сказать правду, г — жа Дорадур была не совсем слепа к недостаткам своей приятельницы, но всю жизнь она умела видеть в людях одно хорошее. Дурное всегда казалось ей каким‑то неясным, и она терпела его, не понимая. К тому же привычка была над ней всесильна: вот уже двадцать лет, как она опиралась на руку мадемуазель Урсулы и как они вместе пили утренний кофе. Когда ее любимица кричала чересчур громко, г — жа Дорадур откладывала в сторону вязанье и спрашивала своим нежным, как флейта, голоском: «Что там такое, моя милочка?» Но «милочка» не всегда удостаивала ее ответом, а если и входила в объяснения, то эти объяснения были таковы, что г — жа Дорадур поскорее возвращалась к своему вязанию и начинала вполголоса напевать песенку, чтобы их не слышать.

И вдруг стало известно, что мадемуазель Урсула все эти годы злоупотребляла оказываемым ей доверием и обманывала всех, начиная со своей хозяйки. Она не только нажила целый капитал на тех хозяйственных покупках, которыми распоряжалась, но, не дожидаясь, пока войдет в силу завещание г — жи Дорадур, постепенно присваивала себе ее платья, белье и даже драгоценности. Безнаказанность придает смелости — компаньонка наконец дошла до того, что похитила шкатулку с бриллиантами, которые, правда, г — жа Дорадур никогда не надевала, но которые она с незапамятных времен бережно хранила в одном из ящиков на память о своих былых чарах. Г — жа Дсрадур не пожелала отдать под суд женщину, которую прежде любила; она ограничилась тем, что прогнала ее и даже отказалась повидаться с ней перед ее уходом. Но тут она внезапно оказалась в таком ужасном одиночестве, что стала проливать горькие слезы. Несмотря на своз благочестие, она не смогла удержаться, чтобы не посетовать на превратности всего земного и на жестокие капризы слепого случая, не пощадившего даже ее старческого отрадного заблуждения.

Как‑то раз, когда ее сосед и друг, некий г — н Депре, зашел навестить ее и утешить, она обратилась к нему за советом.

— Что теперь будет со мной? — говорила она. — Я не могу жить одна. Где мне найти новую подругу? Та, которой я лишилась, была так дорога мне, я так с нею свыклась, что, несмотря на черную ее неблагодарность, мне жаль, что ее больше нет со мною. А кто поручится мне за новую? Какое доверие смогу я теперь питать к незнакомой женщине?

— Несчастье, которое вас- постигло, — отвечал ей г — н Депре, — будет еще тяжелее, если оно заставит усомниться в добродетели даже такую доверчивую душу, как ваша. На свете есть немало негодяев и множество лицемеров, но есть же и честные люди. Возьмите другую компаньонку. Выбирайте ее обдуманно, не спеша, но не будьте и чересчур подозрительны. Один раз ваше доверие обманули — тем больше оснований полагать, что во второй раз этого не случится.

— Должно быть, вы правы, — ответила г — жа Дорадур, — но я очень огорчена и нахожусь в большом затруднении. Я ни одной души не знаю в Париже. Не будете ли вы так добры навести справки и найти какую‑нибудь честную девушку? Ей будет у меня хорошо, а я, по крайней мере, смогу опереться на ее руку, когда пойду в церковь святого Франциска Ассизского.

Г — н Депре, постоянный обитатель Маре, был не слишком проворен и не обладал широким кругом знакомств. Однако он сразу же принялся за поиски, и несколько дней спустя у г — жи Дорадур появилась новая компаньонка, которую с^тга вскоре полюбила всем сердцем, так как была столь же привязчива, сколь добра. Однако по прошествии двух или трех месяцев новоприбывшую пришлось прогнать, так как она оказалась не то чтобы нечестной, но и не вполне честной. Это было для г — жи Дорадур новым огорчением. Она сделала попытку поискать еще, обращалась ко всем соседям, даже поместила объявление в «Справочном листке», — ей опять не повезло.

Когда ее охватило уныние. Опираясь на палку, добрая старушка стала одна ходить в церковь. Она решила дожить остаток дней без посторонней помощи, говорила она. И, напрягая все свои силы, пыталась скрыть от людей свое горе и свою старость. Однако, когда она поднималась по лестнице, ноги у нее дрожали, — ей было семьдесят пять лет! По вечерам она сидела у камина, опустив голову, праздно сложив руки. Одиночество было для нее невыносимо. Вскоре ее здоровье, и без того слабое, пошатнулось, и мало — помалу ока стала впадать в меланхолию.

У нее был единственный сын, по имени Гастон, рано избравший военное поприще и сейчас стоявший в гарнизоне. Она написала ему и, рассказав о своих горестях, попросила приехать, чтобы помочь в ее затруднениях. Гастон¹ нежно любил свою мать. Он попросил отпуск и получил его. Но, к несчастью, гарнизон его находился в Страсбурге — городе, который, как известно, изобилует самыми хорошенькими гризетками Франции. Только здесь можно встретить этих черноволосых немок, сочетающих в себе германскую томность и французскую живость. Гастон пользовался расположением двух миленьких табачных торговок, которым вовсе не хотелось его отпускать. Тщетно пытался он уговорить их, даже пошел на то, чтобы показать письмо, полученное от матери. Они придумали столько всяческих доводов, что в конце концов он сдался и со дня на день откладывал свой отъезд.

А за это время г — жа Дорадур уже серьезно занемогла. Она была от рождения такой веселой и уныние было ей так несвойственно, что оно могло стать для нее только болезнью. Доктора не знали, что с нею делать.

— Оставьте меня, — говорила она, — я хочу умереть одна. Раз все, кого я любила, меня покинули, к чему мне дорожить остатком жизни? Ведь эта жизнь никому больше не нужна.

В доме царили глубочайшая печаль и вместе с тем ужаснейший беспорядок. Слуги, видя, что госпожа их умирает, и зная, что ее завещание уже сделано, перестали заботиться о ней. Комнаты и мебель, некогда содержавшиеся в такой чистоте, теперь были запущены и покрылись пылью.

— О моя дорогая Урсула! — восклицала г — жа Дорадур. —

О моя милочка! Где ты? Ты бы разогнала всех этих бездельников.

Однажды днем, когда ей было особенно плохо, окружающие с удивлением увидели, что она вдруг приподнялась в постели, раздвинула полог и надела очки. В руке она держала письмо, которое ей только что подали и которое она распечатала с большой осторожностью. В верхней части почтового листка была красивая виньетка, изображавшая храм Дружбы с алтарем посредине и с двумя пылающими сердцами на алтаре. Все слова были написаны крупным косым почерком, выведены очень ровно, а на концах больших букв красовались длинные завитушки. Это было поздравление к Новому году, и в нем значилось приблизительно следующее:

«Милостивая государыня и дорогая крестная маменька!

Я беру в руки перо, чтобы пожелать вам счастья и благополучия в новом году, и пишу от имени всего нашего семейства, потому что никто у нас не знает грамоты, кроме меня. Ьатюшка, матушка и братья желают вам того же. До нас дошло, что вы занемогли, и мы молимся богу, чтобы он послал вам доброго здоровья, в надежде, что так оно и будет. Вместе с этим письмом и осмеливаюсь послать вам немного жареной свинины, и остаюсь, с любовью и уважением, Ваша крестница и покорная слуга

Маргарита Пьеделе».

Прочитав зто письмо, г — жа Дорадур положила его под подушку, велела немедленно послать за г — ном Депре и продиктовала ему ответ. Никто в доме не знал содержания этого ответного письма, но как только оно было отослано, больная сделалась спокойнее, а через несколько дней она стала так же весела и здорова, как прежде.

Дядюшка Пьеделе был босиец, иначе говоря, уроженец Босии, где он провел всю свою жизнь и где рассчитывал также и умереть. Это был старый и честный фермер, трудившийся на земле поместья Онвиль, близ Шартра, принадлежавшей г — же Дорадур. Он от роду не видывал ни леса, ни горы, так как никогда не уезжал со своей фермы дальше города или окрестностей, а Босия, как известно, — равнина. Реку он, правда, видел — это была Эра, протекавшая рядом с его домом. Что же касается моря, то он верил в его существование так, как верят в рай, то есть подумывал порой, что придется когда‑нибудь увидеть его. Вот почему он и считал, что только три вещи достойны восхищения на этом свете: шартрская колокольня, красивая девушка и хорошее ржаное поле. Ученость его была невелика: он знал, что летом бывает жарко, зимой — холодно, и знал, почем продавали зерно на прошлом базаре. Но если в знойный полдень, в час, когда пахари отдыхают, старик выходил с заднего двора поздороваться со своей нивой, нельзя было не залюбоваться его высокой широкоплечей фигурой, четко выделявшейся на фоне неба. Казалось, что колосья стоят при нем прямее и величавее, что сошники плугов ярче блестят на солнце. Завидев его, работники с его фермы, расположившиеся в тени и уплетавшие толстые ломти хлеба с сыром, почтительно снимали шапки. Волы спокойно пережевывали жвачку, лошади встряхивали головами, когда хозяйская рука ласково похлопывала их по крутым бокам.

— Наша сторона — житница Франции, — говаривал он порой; и, наклонив голову, шел дальше, глядя на ровные борозды своей пашни, целиком углубившись в это созерцание.

Тетушка Пьеделе, его жена, родила ему девять человек детей, из них восемь мальчиков, и, пожалуй, все восемь были теперь без малого шести футов ростом. Правда, что таков был рост и самого старика, а мать тоже не намного ему уступала — в ней было пять футов пять дюймов, и она считалась первой красавицей во всей округе. Восемь сыновей, сильных как быки, гроза и гордость своего села, беспрекословно повиновались отцу. Это были, так сказать, лучшие и усерднейшие его работники, становившиеся попеременно то возчиками, то пахарями, то молотильщиками. Любо было посмотреть на эту восьмерку молодцов, когда* засучив рукава и вооружившись вилами, они громоздили стог сека; любо было взглянуть на них в воскресенье, когда все восемь, рука об руку, шли к обедне, а отец выступал впереди; и, наконец, любо было посмотреть на них, когда вечером, после рабочего дня, они усаживались за длинный кухонный стол и вели дружескую беседу, поглощая похлебку и чокаясь большими оловянными кружками.

И вот в этой семье великанов появилось на свет маленькое созданьице, пышущее здоровьем, но совсем крохотное. То бы\ девятый ребенок тетушки Пьеделе — девочка, Маргарита, которую все называли Марго. Она не доставала головой и до локтя своих братьев, а отец, когда хотел ее поцеловать, всегда поднимал ее и ставил на стол. Маленькой Марго еще не исполнилось шестнадцати лет. Ее вздернутый носик, правильный, вечно смеющийся рот с белыми зубами, позолоченные солнцем щеки, руки в ямочках и полненькая фигурка делали ее олицетворением радости и веселья. Она была отрадой всего семейства. Сидя в кругу своих братьев, она сияла и радовала глаз, словно василек в пучке колосьев.

— Уж я, право, не знаю, — говаривал дядюшка Пьеделе, — как это моя жена умудрилась родить мне этакую девчушку. Настоящий подарок божий, да и только! Так или иначе, а эта малышка будет веселить меня всю мою жизнь.

Марго вела все домашнее хозяйство. Мамаша Пьеделе, женщина еще крепкая, нарочно поручила ей это занятие, чтобы с молодых лет приучить к бережливости и порядку. Марго хранила ключи от белья и вина, она же заведовала и посудой (хотя, правда, считала ниже своего достоинства ее мыть), накрывала на стол, разливала вино и пела песенку за десертом. Служанки называли ее не иначе, как мадемуазель Маргарита, потому что она умела себя поставить. К тому же, как говорили добрые люди, это была редкая скромница и разумница. Не то чтобы она совсем не была кокеткой — вед!? все‑таки она была молода, хороша собой и, к тому же, приходилась дочерью Еве. Но я бы не посоветовал какому‑нибудь парню, будь он даже первым щеголем на селе, попытаться обнять ее покрепче. Ему бы непоздоровилось. Как‑то раз сын одного фермера, по имени Л\арри, любивший поухаживать за девушками, вздумал поцеловать ее во время танца, и что же? Он получил хорошую оплеуху.

Приходский священник оказывал Марго величайшее уважение. Когда ему нужно было поставить кого‑нибудь в пример, он постоянно выбирал именно ее. Однажды он даже сделал ей такую честь, что упомянул о ней в своей проповеди и назвал образцом для всей паствы. Если бы «успехи просвещения», как принято говорить, не упразднили старинного и прекрасного обычая наших предков — увенчивать достойнейшую из молодых девушек белыми розами, то Марго непременно ходила бы в венке из белых роз, что было бы даже лучше проповеди, но «эти господа» в восемьдесят девятом году упразднили и не такое. Марго умела шить и даже вышивать. Кроме того, отец пожелал, чтобы она выучилась правильно писать, читать и немного ознакомилась с грамматикой и географией. Воспитанием ее занялась одна монахиня- кармелитка. Итак, Марго сделалась оракулом в своей деревне. Стоило ей открыть рот, как все крестьяне преисполнялись изумления. Она говорила им, что земля шар, и они верили ей на слово. По воскресеньям, когда она танцевала на лужайке, ее окружала обычно целая толпа, — у нее ведь был когда‑то даже учитель танцев, — и ее манера отплясывать бурре приводила в восторг всех зрителей. Словом, она ухитрялась вызывать одновременно и любовь и восхищение, ведь считается, что это не так‑то легко.

Читателю уже известно, что Марго была крестницей г — жи Дорадур и что это она написала старушке поздравительное письмо на красивой бумаге с виньеткой. Письмо это, в котором не было и десяти строчек, стоило юной дочке фермера немалых трудов и долгих размышлений, потому что она была не очень сильна в изящной словесности. Как бы там ни было, но г — жа дорадур, всегда питавшая нежную любовь к Марго и знавшая ее за самую порядочную молодую девушку во всей деревне, решила попросить папашу Пьеделе, чтобы тот отпустил к ней дочку, и попытаться сделать ее своей компаньонкой.

Как‑то вечером старик Пьеделе внимательно разглядывал новое колесо, только что приделанное к одной из его тележек. /Кена его стояла с озабоченным видом под навесом сарая и, вооружившись большими щипцами, крепко держала за морду испуганного быка, чтобы тот не вертелся и не мешал ветеринару, делавшему ему перевязку. Работники обтирали соломой лошадей, только что вернувшихся с водопоя. Гнали домой стадо, и величественная процессия коров направлялась к хлеву в лучах заходящего солнца. Марго, сидя на охапке клевера, читала старый номер «Имперской газеты», который ей дал господин кюре[1].

В эту минуту сам кюре вошел во двор и, подойдя к старику, вручил ему письмо от г — жи Дорадур. Старик с почтением распечатал конверт, но едва лишь пробежал он первые несколько строк, как ему пришлось сесть на скамью — до такой степени он был взволнован и поражен.

— Просить у меня мою дочку! — вскричал он. — Мою единственную дочку, мою дорогую Марго!

При этих словах тетушка Пьеделе в ужасе подбежала к мужу. Сыновья, только что вернувшиеся с поля, обступили отца. Одна только Марго продолжала сидеть в отдалении, не смея ни вздохнуть, ни пошевелиться. После первых возгласов все семейство застыло в мрачном молчании.

Тогда заговорил кюре и стал перечислять те преимущества, какие ожидали Марго в случае, если бы она приняла предложе- ние своей крестной. Г — жа Дорадур не раз делала добро семье Пьеделе, она их благодетельница. Теперь ей понадобился человек, который мог бы скрасить ей жизнь, позаботился бы о ней самой и о ее доме. Она доверчиво обратилась за помощью к семье своего фермера и, уж конечно, не только будет хорошо обходиться со своей крестницей, но и обеспечит ее будущность. Старик выслушал священника, не говоря ни слова, потом сказал, что должен несколько дней подумать, прежде чем принять какое- либо решение.

Только через неделю, после долгих колебаний и горьких слез, было решено, что Марго отправится в Париж. Мать была безутешна: просто стыд, говорила она, делать из их дочки служанку, когда ей стоит только выбрать среди самых лучших женихов во всей округе, и она станет богатой фермершей. Братья Пьеделе впервые в жизни не могли столковаться между собой и все время ссорились — одни coлгашаясь на отъезд Марго, а другие восставая против него. Словом, в доме царило неслыханное смятение и уныние. Но старик помнил, что в один неурожайный год г — жа Дорадур, вместо того чтобы потребовать у него арендную плату, прислала ему кошелек с деньгами. Он велел всем замолчать и объявил, что его дочь поедет.

Когда настал день отъезда, в двуколку запрягли лошадь, чтобы отвезти Марго в Шартр, откуда она должна была ехать дальше дилижансом. Никто в этот день не вышел в поле, почти вся деревня собралась во дворе фермы. Марго сделали полное приданое; к повозке, и спереди и сзади, были привязаны разные ящички, сундучки и картонки — родители хотели, чтобы их дочь не ударила лицом в грязь и в Париже. Марго простилась со всеми и хотела было еще раз обнять отца, но в эту минуту г — н кюре взял ее за руку и прочитал отеческое наставление по поводу ее путешествия, ее будущей жизни в Париже и тех опасностей, которые могли встретиться на ее пути.

— Храните, молодая девица, свою добродетель! — воскликнул в заключение достойный пастырь. — Это — драгоценнейшее из сокровищ. Бгрегите его, а бог позаботится об остальном.

Старик Пьеделе был растроган до слез, хотя он и не все понял в речи священника. Он прижал дочь к сердцу, поцеловал ее, отошел, потом снова обнял и поцеловал ее еще раз. Он хотел было что‑то сказать, но не смог произнести ни слова.

— Хорошенько запомни советы господина кюре, — проговорил он, наконец, изменившимся от волнения голосом, — запомни их хорошенько, мое бедное дитя… Да, черт побери, не забывай их… — неожиданно добавил он.

Кюре, который уже простер было руки, чтобы благословить Марго, замер на месте, услышав это грубое выражение. Старик произнес его только для того, чтобы справиться со своим волнением. Он отвернулся от священника и, ничего больше не сказав, ушел в дом.

Марго забралась в повозку, и. лошадь уже готова была тронуться, как вдруг послышался чей‑то плач, такой громкий, что все обернулись. Тут все заметили мальчика лет четырнадцати, на которого до сих пор никто не обращал внимания. Его звали Пьеро, и занятие его было ке из самых почтенных — он пас индюшек, — но он горячо любил Марго, хотя, разумеется, чувство это было не любовью, а дружбой. Марго тоже любила этого бедного мальчугана. Не раз, чтобы подсластить его сухой хлеб, она давала ему то горсть вишен, то веточку винограда. Он был не глуп, и ей нравилось болтать с ним или учить тому немногому, что знала она сама, а так как они были примерно одного возраста, то нередко случалось, что после урока учительница и ученик вместе играли в прятки. Сейчас Пьеро, в тех самых деревянных башмаках, которые Марго когда‑то подарила ему, чтобы он не ходил босиком, стоял в уголке двора, посреди своего скромного стада, и, глядя на эти самые башмаки, заливался горючими слезами.

Марго сделала ему знак подойти и протянула руку. Он взял ее и поднес к лицу, как бы желая поцеловать, но вместо этого прижал ее к своим глазам. Марго отняла руку, всю мокрую от его слез, в последний раз простилась с матерью, и двуколка покатилась.

Есть в подлунном мире одна беда, тяжкая для всех смертных, а в особенности для молоденьких девушек: дело в том, что благоразумие — это своего рода труд, и для того чтобы быть мало- мальски благоразумным, необходимо прилагать много усилий, тогда как наделать глупостей очень легко, стоит только поддаться самому себе. Гомер утверждает, что Сизиф был разумнейшим из смертных. Однако поэты единодушно обрекли его вкатывать на вершину горы огромную каменную глыбу, которая тотчас же снова падает вниз на беднягу, немедленно начинающего все сначала. Истолкователи выбились из сил, доискиваясь смысла этой пытки; я же не сомневаюсь в том, что древние с помощью сей прекрасной аллегории хотели изобразить благоразумие. Ведь благоразумие и в самом деле — огромный камень, который мы непрерывно катим вверх и который постоянно падает обратно нам на голову. Заметьте при этом, что в тот день, когда он вырывается у нас из рук, никто уже не помнит о том, сколько лет подряд мы возились с ним, и, напротив, если какой‑нибудь сумасброд случайно совершит хоть один благоразумный поступок, все без конца восторгаются им. Вот сумасбродство — это не камень. Это — мыльный пузырь, который, танцуя, кружится перед нами, окрашиваясь, словно радуга, всеми оттенками, какие только существуют в природе. Пузырь этот, правда, может иногда лопнуть, бросив нам в глаза несколько водяных брызг, но в тот же миг образуется новый пузырь, и чтобы поддерживать его в воздухе, от нас требуется только одно — дышать.

Путем этих философских размышлений я хочу показать, что нет ничего удивительного, если Марго чуточку влюбилась в молодого человека, увидевшего ее в ванне, а также хочу добавить, что это вовсе не рисует ее с дурной стороны. Когда в наши дела вмешивается любовь, она не нуждается в помощниках, и все мы знаем, что закрыть перед ней дверь еще не значит помешать ей войти. Здесь же она вошла через окно, и вот как это произошло.

Молодой человек в гусарском мундире был не кто иной, как Гастон, сын г — жи Дорадур, который, не без труда оторвавшись от своих гарнизонных увлечений, только что приехал к матери. Волею судеб комнатка, где жила Марго, была угловой, так жз как и комната Гастона, и окна их приходились почти как раз одно против другого и притом на весьма близком расстоянии. Марго обедала вместе с г — жой Дорадур и проводила с ней все время до ужина. Но с семя часов утра до полудня она оставалась в своей комнате, а Гастон в эти часы по большей части находился в своей, — так что Марго в это время не могла найти лучшего занятия, как шить, сидя у окошка, и смотреть на своего соседа.

Близкое соседство во все времена являлось источником больших бед. Нет ничего опаснее хорошенькой соседки. Впрочем, пусть даже она будет дурна собой, все равно нельзя ручаться за исход дела — столько раз придется ее видеть, что рано или поздно она поневоле покажется вам красивой. У Гастона было маленькое круглое зеркальце, прибитое у окна по обычаю холостяков. Перед этим зеркальцем он брился, причесывался и повязывал галстук. Марго заметила, что у него прекрасные белокурые волосы, вьющиеся от природы. И вот она без промедления купила себе флакон душистой помады и позаботилась о том, чтобы две пряди черных волос, выбивавшиеся у нее из‑под чепчика, всегда были гладки и блестели. Далее она заметила, что у Гастона красивые галстуки и что он часто их меняет, — она тут же накупила себе целую дюжину шейных платков, лучше которых не было во всем Маре. У Гастона, кроме того, была та самая привычка, которая возбудила такое негодование женевского философа[2] и даже поссорила его с Гриммом, его другом: он ухаживал за своими ногтями «с помощью инструмента, нарочно сделанного для этой цели», как говорил Руссо. Марго была не столь великим философом, каким был Руссо, поэтому вместо того, чтобы прийти в негодование, она купила себе щеточку для ногтей, и, желая спрятать руки, которые, как я уже говорил, были у нее несколько красноваты, стала носить черные митенки, открывавшие только кончики ее пальцев. У Гастона было много и других прекрасных вещей, с которыми Марго уже нечего было бы делать, как, например, красные штаны и небесно — голубая куртка, отороченная черным галуном. У Марго был, правда, ярко — красный байковый халатик, но чем ей было ответить на голубую куртку? Она притворилась, что у нее болит ушко, и сделала себе маленькую шапочку из голубого бархата, которую стала надевать по утрам. Увидав, что над изголовьем молодого человека висит портрет Наполеона, она стала искать для себя портрет Жозефины[3]. И, наконец, однажды, во время завтрака, когда Гастон сказал, что очень любит яичницу, Марго поборола свою застенчивость и проявила невероятную доблесть, объявив, что никто в мире не может приготовить яичницу лучше нее, что дома она всегда стряпала ее сама и что она умоляет крестную попробовать яичницу ее приготовления.

Так пыталась бедняжка проявить свою робкую любовь, но Гастон не замечал ее. Да и мог ли этот молодой человек, развязный, самоуверенный, привыкший к шумным развлечениям и к гарнизонной жизни, заметить ее ребяческие уловки? Страсбургские гризетки ведут себя несколько иначе, когда им придет в голову какая‑нибудь любовная фантазия. Гастон обедал с матерью, потом уходил на весь вечер, и так как Марго ни за что не могла уснуть до его возвращения, то она ждала его, сидя за занавеской. Видя в ее окошке свет, молодой человек думал иногда, проходя по двору: «Почему эта девочка еще не спит?» Иногда бывало и так, что, занимаясь своим туалетом, он бросал на Марго рассеянный взгляд, который, однако, волновал ее до глубины души. Но она сейчас же отворачивалась и, кажется, скорее бы умерла, нежели осмелилась выдержать этот взгляд. Необходимо, впрочем, заметить, что в гостиной она была совсем другой. Сидя рядом с крестной, она старалась казаться серьезной, сдержанной и с благопристойным видом слушала болтовню г — жи Дорадур. Когда к ней обращался Гастон, она напрягала все силы, чтобы ответить как можно лучше, и — странная вещь! — отвечала ему почти без всякого смущения. Пусть объяснит, кто может, что творится в пятнадцатилетней головке! Любовь Марго была как бы замкнута в четырех стенах ее комнаты; она находила ее, как только входила туда, — и оставляла там, когда уходила, но ключ она забирала с собой, чтобы никто в ее отсутствие не мог осквернить это маленькое святилище.

Надо полагать, что общество г — жи Дорадур невольно делало Марго осмотрительной и заставляло ее задуматься, беспрестанно напоминая о расстоянии, отделявшем ее от Гастона. Другая на месте Марго, быть может, впала бы в отчаяние или, напротив, исцелилась бы, видя всю опасность своего чувства. Но Марго ни разу не спросила себя — даже и в глубочайших тайниках своего сердца, — что может ей дать ее любовь. В самом деле, существует ли что‑нибудь бессмысленнее того вопроса, какой обычно задают влюбленным: «К чему это может привести вас?» — «Ах, добрые люди, это приведет меня к тому, чтобы любить, понимаете — любить!»

Едва успев проснуться, Марго вскакивала с постели и босиком, в ночном чепчике, бежала к окну, чтобы отдернуть край занавески и посмотреть, открыты ли ставни у Гастона. Если ставни были еще закрыты, она тотчас же опять ложилась и сторожила минуту, когда раздастся стук оконной задвижки, который она никогда не смешивала ни с каким другим. Как только эта минута наступала, она надевала туфли, халатик, в свою очередь отворяла окошко и с заспанным видом вертела головкой то в одну сторону, то в другую, словно желая взглянуть, какова погода. Затем она притворяла одну створку с таким расчетом, чтобы ее мог видеть только Гастон, ставила на маленький столик зеркало и начинала расчесывать свои прекрасные волосы. Она не знала, что опытная кокетка показывается только тогда, когда туалет ее совсем окончен, и никогда не позволит взглянуть на себя, пока она не нарядилась. Гастон причесывался при ней, поэтому и она причесывалась при Гастоне. Загороженная своим зеркалом, она время от времени бросала робкие взгляды на противоположное окно, готовая тут же опустить глаза, если бы Гастон взглянул в ее сторону. Когда волосы ее были хорошенько расчесаны и подобраны, она надевала свой маленький, вышитый деревенским узором тюлевый чепчик, с которым так и не пожелала расстаться. Этот чепчик всегда сверкал белизной, так же как и широкий отложной воротничок, спускавшийся в виде накидки ей на плечи и делавший ее немного похожей на молодую монашенку. В таком виде, с голыми руками, в коротенькой юбке, сидела она, ожидая кофе. Вскоре Пелажи, ее горничная, появлялась с подносом в руках и в сопровождении кота — необходимого предмета обихода всех обитателей квартала Маре. Этот кот неизменно являлся к Марго с утренним визитом и пользовался особой привилегией — устраиваться в креслах напротив хозяйки и делить с ней ее завтрак. Понятно, что это был для Марго только лишний повод пококетничать. Свернувшись клубочком в кресле, старый, балованный кот с важностью принимал поцелуи, адресованные вовсе не ему. Марго не давала ему покоя, брала на руки, бросала на постель, гладила его, дразнила. За все десять лет своего житья в доме он никогда не видел ничего подобного. Нельзя сказать, чтобы все это очень ему нравилось, но так как, в сущности говоря, характер у него был довольно кроткий и он чувствовал к Марго большое расположение, то терпеливо переносил все, что с ним происходило. После кофе Марго снова подходила к окну, опять смотрела, хороша ли погода, потом прикрывала ту створку, которая оставалась открытой, не закрывая ее, однако, до конца. Для человека с настоящим охотничьим инстинктом это была бы самая пора насторожиться. Марго завершала свой туалет. Но она вовсе не желала, чтобы за ней подглядывали, — что вы! Она умирала от страха, что ее могут увидеть, и в то же время ей до смерти хотелось, чтобы ее увидели. Но если так, была ли Марго девушкой скромной? О да, она была скромна, чиста и невинна. Что же она делала? Она надевала ботинки, нижнюю юбку, платье, и в щелку, оставленную в окне, пожалуй можно было бы разглядеть, как она протягивает руку за лежащей на столе булавкой. А как бы она поступила, если б заметила, что за ней наблюдают? Тотчас захлопнула бы окно. Так зачем же было оставлять его полуоткрытым? Вот этого я не знаю, спросите у нее сами.

Так обстояло дело до того дня, когда между г — жой Дорадур и ее сыном состоялась длинная конфиденциальная беседа. После этого у них сделался какой‑то таинственный вид, и теперь они часто разговаривали намеками. Спустя некоторое время г — жа Дорадур сказала Марго:

— Знаешь, дитя мое, скоро ты увидишься с твоей матерью — мы проведем осень в Онвиле.

Онвильский дом г — жи Дорадур находился в одной миле от Шартра и в полумиле от фермы родителей Марго. Это был не то чтобы замок, но очень красивое здание с большим парком. Г — жа Дорадур редко его посещала, и в продолжение многих лет там жил только ее управитель. Эта внезапная поездка, таинственные беседы, которые вели между собой молодой человек и его старушка мать, удивляли и тревожили Марго.

Прошло только два дня после прибытия г — жи Дорадур, и еще нё все вещи были распакованы, когда на дороге показались десять колоссов, выступавших в полном боевом порядке: это семейство Пьеделе шло поздравить с приездом новоприбывших. Мать несла корзину с фруктами, сыновья держали в руках по горшку левкоев, а старик отец с важным видом нес в оттопырен- ных карманах две огромные дыни, выбранные им самим и показавшиеся ему лучшими во всем огороде. Г — жа Дорадур приняла эти подарки со свойственным ей добродушием, и так как она предвидела визит своего фермера, то сейчас же вынула из шкафа восемь цветных шелковых жилетов для сыновей, кусок кружева для матушки Пьеделе, а для старика — красивую широкополую поярковую шляпу с лентой, украшенной золотой пряжкой. Когда они обменялись приветствиями, перед родными предстала Марго, сияющая радостью, пышущая здоровьем. После того как все по очереди ее расцеловали, г — жа Дорадур произнесла целую речь, расхваливая кротость, скромность и благоразумие своей крестницы, причем щеки молодой девушки, уже и без того румяные от полученных поцелуев, вспыхнули еще ярче. Матушка Пьеделе, видя нарядное платье Марго, рассудила, что се дочка, должно быть, очень счастлива, и, как всякая мать, не могла не сказать ей, что никогда еще не видела ее такой хорошенькой.

— Ей — богу, это правда, — подтвердил отец.

— Разумеется, правда, — повторил голос, при звуке которого Марго вся затрепетала: это был Гастон, только что вошедший в комнату.

В эту минуту через дверь, которая оставалась открытой, все заметили стоявшего в прихожей Пьеро — маленького пастуха индюшек, того самого мальчугана, что так горько плакал, когда Марго уезжала из деревни. Он все время шел следом за своими хозяевами, несколько поодаль, и теперь, не смея войти в гостиную, издали робко кланялся.

— Что это за мальчик? — спросила г — жа Дорадур. — По- доиди сюда, мой милый, поздоровайся с нами.

Пьеро поклонился еще раз, но, несмотря на все уговоры, так и не вошел в комнату. Он покраснел до корней волос и пустился бежать со всех ног.

«Так, значит, вы считаете меня хорошенькой? — тихо повторяла про себя Марго, прогуливаясь одна по парку, когда ее родные ушли домой. — Но как же дерзки, однако, молодые люди! Не понимаю, как могут они говорить при всех такие вещи! Я даже и взглянуть‑то на него не смею, а он вслух говорит мне слова, от которых приходится краснеть. Должно быть, подобные комплименты вошли у него в привычку, и он Не придает им никакого значения. И все же, когда мужчина говорит женщине, что она кажется ему красивой, это очень много, это что‑то вроде признания в любви».

При этой мысли Марго остановилась и спросила себя: а что же это такое — признание в любви? Она много слышала об этом, но все‑таки не представляла себе ясно. Как это признаются, что любят? — думала она. Она не могла допустить, чтобы при этом говорили только: «Я люблю вас». Ей казалось, что тут должно быть что‑то совсем другое, что для этого существуют совсем иные, особенные слова, что все это облечено какой‑то таинственностью, полной опасностей и очарования. Она на своем веку прочла только один роман — не знаю, право, его названия. Это был разрозненный том, валявшийся на чердаке у них дома. В нем говорилось о каком‑то сицилийском разбойнике, похитившем монахиню, и там она нашла несколько непонятных фраз, которые — так ей казалось — были именно любовными речами. Но г — н кюре говорил, что все романы — вздор, а ей до смерти хотелось узнать правду; только к кому бы обратиться с таким вопросом?

Комната Гастона в Онвиле была уже не так близко от комнаты Марго, как в Париже. Конец взглядам, которые бросаешь украдкой, конец стуку оконной задвижки. Каждый день, в пять часов утра, раздавался слабый звон. Это сторож будил Гастона, ударяя в колокол, находившийся под окном молодого человека.

1 от вставал и уезжал на охоту. Притаившись за решетчатым ставнем, Марго видела, как, окруженный собаками, с ружьем в руке, он садился на лошадь и исчезал в тумане, окутывавшем поля. Она провожала его взглядом с таким волнением, словно была какой‑нибудь плененной владетельницей замка, чей возлюбленный отправлялся в Палестину. Нередко Гастон, ленясь отворить ворота, заставлял свою лошадь перескакивать через изгородь, и тогда Марго испускала глубокие, никому неведомые вздохи, в которых были и горечь и сладость. Она воображала, что охотникам грозят величайшие опасности, и когда Гастон весь в пыли приезжал вечером домой, она осматривала его с ног до головы, желая удостовериться, что он не ранен, — как будто он возвращался с поля битвы. Когда же он вынимал из своей охотничьей сумки зайца или пару куропаток, ей казалось, что перед ней победоносный воин, нагруженный трофеями, отобранными у врага.

И вот однажды то, чего она опасалась, в самом деле случилось. Перескакивая через плетень, Гастон свалился с лошади и упал прямо в куст терновника. Он отделался несколькими царапинами, но какие жгучие переживания вызвало это происшествие у Марго! Ее обычн'ая осторожность чуть было ей не изменила. Она едва не лишилась чувств. Потом, сложив руки, начала шепотом молиться. Чего бы только она не дала, чтобы ей позволили стереть кровь, которая текла по руке молодого человека! Она положила в карман самый красивый свой платочек, вышитый, — а такой был у нее только один, — и стала с нетерпением ждать, не представится ли возможность как бы случайно вынуть его, чтобы Гастон мог хоть на секунду обернуть им свою руку. Увы, судьба отказала ей даже и в этом утешении. За ужином, когда несколько капель крови выступило из раны Гастона, жестокий отказался от платка, предложенного девушкой, и обернул руку салфеткой. Это так огорчило Марго, что ее глаза наполнились слезами.

Она не могла, впрочем, предположить, что Гастон пренебрегает ее любовью. Нет, он просто не знал о ней — что же можно было сделать? Временами она мирилась с этим, временами выходила из терпения. Самые незначительные события поочередно являлись для нее поводами для радости или для горя. Одна приветливая фраза, один взгляд Гастона делали ее счастливой На целый день. Если же он проходил по гостиной, не обратив на нее внимания, если вечером он уходил к себе, не попрощавшись с ней легким кивком головы, как это бывало обычно, она не спала всю ночь, доискиваясь, чем могла она вызвать его неудовольствие. Если ему случалось сесть подле нее и похвалить ее рукоделие, она вся сияла от счастья и благодарности. А если за обедом он отказывался от предложенного ею блюда, она уже воображала, что он разлюбил ее.

В иные дни ей делалось просто жаль себя, она начинала сомневаться в своей привлекательности и иногда целый вечер счи тала себя дурнушкой. Порой же в ней возмущалась женская гордость, и, стоя перед зеркалом, она с досадой пожимала плечами, думая о равнодушии Гастона. Иногда в припадке отчаяния и гнева она мяла свой воротничок и надвигала на глаза чепчик. В другой раз порыв оскорбленного самолюбия пробуждал в ней кокетство, и вдруг, посреди дня, она появлялась во всем блеске, в самом нарядном платье, словно всей силой своих чар восставая против несправедливости судьбы.

В своем новом положении Марго сохранила прежние вкусы и привычки. Покуда Гастон охотился, она нередко проводила целое утро на огороде. Она умела обращаться с садовничьим ножом, граблями и лейкой и не раз давала дельные советы самому садовнику. Огород, тянувшийся перед домом, служил в то же время и цветником: цветы, фрукты и овощи мирно уживались там друг с другом. Марго больше всего любила большой персиковой шпалерник, покрытый чудесными плодами. Она особенно заботилась о нем и каждый день бережливой хозяйской рукой срывала несколько персиков для десерта. На одном из деревьев красовался персик, который был значительно крупнее всех остальных. Марго ни за что не могла решиться сорвать его: он* был так бархатист, такого прекрасного алого цвета, что у нее не хватало духу снять его с ветки, а съесть его казалось ей чуть ли не преступлением. Она никогда не проходила мимо без того, чтобы не полюбоваться этим персиком, и, наказав садовнику следить за тем, чтобы никто не смел его трогать, пригрозила ему, что в противном случае рассердится и даже пожалуется крестной. Как‑то вечером, перед закатом солнца, Гастон, только что вернувшийся с охоты, проходил через огород; его мучила сильная жажда. Поравнявшись с персиковыми деревьями, он протянул руку и, случайно сорвав именно тот персик, которым так восхищалась Марго, небрежно откусил от него кусочек. Марго стояла в нескольких шагах, поливая грядки салата. Она тотчас прибежала, но молодой человек уже пошел дальше, не замечая ее присутствия. Откусив от персика два или три раза, он бросил его на землю и вошел в дом. Марго сразу увидела, что ее любимый персик погиб. Быстрое движение руки Гастона, небрежность, с какою он бросил персик, произвели на девочку неожиданное и странное впечатление. Она была в отчаянье, а вместе с тем в восторге. «Гастон, как видно, сильно мучился жаждой в эту духоту, — думала она, — и персик должен был доставить ему удовольствие». Она подняла персик, сдула с него пыль и, оглянувшись по сторонам, не видит ли кто‑нибудь, украдкой его поцеловала. Но, целуя персик, она не могла удержаться, чтобы не попробовать его. Не знаю, что за странная мысль пришла ей при этом в голову, подумала ли Марго о персике или, может быть, о самой себе, но только она прошептала: «Злой человек! Как же легко ты бросаешь!»

Я прошу у читателя прощения за те ребячества, о которых рассказываю, но как могу я говорить о чем‑нибудь другом, если моя героиня — ребенок? Однажды г — жа Дорадур была приглашена на обед в соседнее поместье. Она взяла с собой Гастона и Марго. Они пробыли там довольно долго, и когда поехали домой, было уже совсем темно. Марго и ее крестная занимали заднее сиденье кареты; Гастон сидел на переднем, и так как рядом с ним никого не было, то он откинулся на подушку и ехал полу-* лежа. Светила полная луна, но в глубине кареты было темно, лишь изредка туда проникали лучи света. Постепенно разговор замер; хороший обед, легкая усталость, мрак, мягкое покачивание экипажа — все располагало наших путешественников ко сну. Первой задремала г — жа Дорадур, и, засыпая, она протянула ногу на переднюю скамейку, нимало не заботясь о том, беспокоит ли это Гастона. Было свежо; толстый плед, наброшенный на колени, одновременно закрывал и крестную и крестницу. Марго, забившись в уголок, сидела не шевелясь, однако она и не думала спать. Ей страшно хотелось узнать, спит ли Гастон. Ей казалось, что раз у нее глаза открыты, значит он тоже сидит с открытыми глазами. Она смотрела на него, не видя, и спрашивала себя, смотрит ли и он на нее. Когда бледный луч луны проникал в карету, она отваживалась тихонько кашлянуть. Молодой человек сидел неподвижно, и девочка не смела заговорить, боясь разбудить крестную. 11овернув голову, она посмотрела в окошко. Мысль о продолжительном путешествии так похожа на мысль о вечной любви, что при виде полей, освещенных луною, Марго тотчас же забыла, что едет в Онвиль. Опустив ресницы и глядя на пробегавшие мимо деревья, она вообразила, что едет с г — жой Дорадур и ее сыном в Швейцарию или в Италию. За этой мечтой, как и надо было ожидать, последовали другие — и до того сладостные, что она отдалась им всецело. Она увидела себя — не женой Гастона, нет, а его невестой, разъезжающей с ним по свету, любимой им и имеющей право его любить, — а в конце путешествия сияло счастье, это чудесное слово, которое она беспрестанно повторяла про себя и которое, к счастью для нее, она представляла так смутно. Чтобы было удобнее мечтать, она совсем закрыла глаза, задремала и бессознательным движением протянула ногу на подушку переднего сиденья, как это сделала. г — жа Дорадур. Случайно оказалось, что эта ножка, кстати сказать, отлично обутая и очень маленькая, попала как раз на руку Гастона. Гастон, видимо, ничего не заметил, но Марго тут же проснулась. Однако же она не сразу убрала ногу, только чуть — чуть отодвинула ее в сторону. Ее мечтанья так славно убаюкали ее, что даже пробуждение не вполне ее отрезвило. Разве нельзя протянуть ногу на сиденье, где спит ваш жених, если вы едете с ним в Швейцарию? Однако мало — помалу заблуждение рассеялось, и Марго начала понимать все легкомыслие своего поступка. «Заметил ли он? — спрашивала она себя. — Спит он или только делает вид, что спит? Если он заметил, то почему не убрал руку? А если спит, то как же это могло не разбудить его? Быть может, он так меня презирает, что даже не удостоил показать, что почувствовал прикосновение моей ноги… а может быть, это доставило ему удовольствие, и он только притворяется, что ничего не заметил, а сам ждет, чтобы я опять сделала то же… может быть, он думает, что я тоже сплю… Впрочем, это ведь не слишком приятно — чувствовать на своей руке чью‑то ногу, — разве только вы любите этого человека… Мой башмак мог запачкать его перчатку, ведь мы сегодня много ходили, но, может быть, он хочет показать, что не придает значения таким пустякам. Что бы он сказал, если бы я, опять сделала то же? Впрочем, он знает, что я никогда не посмею. А может быть, он догадался о моих колебаниях и ему нравится меня мучить?»

Размышляя таким образом, Марго тихонько, с величайшей» осторожностью, убрала свою маленькую ножку, которая при этом дрожала как лист, но так как было темно, она снова задела кончики пальцев молодого человека. Правда, это прикосновение было таким легким, что и сама Марго почти не успела его заметить, но сердце ее сильно забилось. Она сочла себя погибшей и вообразила, что совершила чудовищный проступок. «Что я наделала? — говорила она себе. — Что он подумает обо мне? Я не посмею теперь взглянуть ему в глаза. Ужасно было с моей стороны дотронуться до него уже и в первый раз, но теперь это гораздо хуже. Как смогу я доказать, что сделала это не нарочно? Молодые люди никогда ничему не верят. Он подымет меня на смех и расскажет всем, быть может даже крестной, а крестная расскажет моему отцу, и я не смогу больше показаться в нашей деревне. Куда же я денусь? Что со мной будет? Что бы я ни говорила в свое оправдание, несомненно одно — я дважды дотронулась до него, и, уж конечно, ни одна женщина не сделала бы ничего подобного. Теперь самое меньшее, что может со мной случиться, это — что мне придется уйти из их дома». При этой мысли Марго задрожала. Она долго придумывала, как бы ей оправдаться, и, наконец, решила завтра же написать Гастону длинное письмо, которое она намеревалась вручить ему тайком и в котором собиралась объяснить, что она нечаянно положила свою ногу на его руку, что она просит у него прощения и умоляет забыть о ее поступке. «Но что, если он не спит, — подумала она снова, — если он подозревает о моих чувствах? Если догадался о моей любви к нему? Что, если он первый подойдет ко мне завтра и заговорит о случившемся? Если скажет, что и он тоже любит меня? Если вдруг сделает мне предложение?..» В эту минуту карета остановилась. Гастон, добросовестно проспавший всю дорогу, проснулся, потягиваясь без особых церемоний, и не сразу сообразил, где он. При этом печальном открытии мечты Марго разлетелись как дым, и когда молодой человек, помогая ей выйти из кареты, предложил ей руку, — ту самую руку, к которой прикасалась ночью ее нога, — она ясно увидела, что все это время путешествовала в одиночестве.

Два неожиданных события — одно комическое, а другое серьезное— произошли почти одновременно. Однажды утром, когда Гастон на лужайке перед домом объезжал недавно купленную лошадь, к нему подошел какой‑то мальчуган, едва прикрытый лохмотьями, почти голый, и с решительным видом загородил ему дорогу. Это был Пьеро, маленький пастушонок. Г астон не узнал его и, думая, что мальчик просит милостыню, бросил ему в шапку несколько су. Пьеро спрятал деньги в карман, но, вместо того чтобы уйти, побежал за всадником и через несколько шагов опять встал перед ним. Гастон крикнул ему два или три раза, чтобы он отошел в сторону, но все было напрасно — Пьеро продолжал забегать вперед и становиться на дороге.

— Что тебе от меня нужно, чудак ты этакий? — спросил молодой человек. — Ты, видно, непременно хочешь попасть под лошадь?

— Сударь, — ответил Пьеро, не двигаясь с места, — я хотел бы служить у вашей милости.

— У меня?

— Да, сударь, у вас.

— Но почему же именно у меня? Для чего тебе это понадобилось?

— Для того, чтобы служить у вас, сударь.

— Но мне вовсе не нужен слуга. Кто это послал тебя ко мне?

— Никто, сударь.

— Так зачем же ты пришел?

— Я пришел просить вас, сударь, чтобы вы взяли меня в услужение.

— Да ты что — с ума сошел? Или смеешься надо мной?

— Нет, сударь.

— На, и оставь меня в покое.

С этими словами Гастон бросил ему еще несколько медных монет, повернул лошадь и уехал. Пьеро сел на краю дороги, и Марго, которая вышла из дому немного времени спустя, увидела его там — он заливался горючими слезами. Она сейчас же подбежала к нему.

— Что с тобой, мой бедный Пьеро? Что случилось?

Сначала Пьеро не хотел отвечать ей.

— Я хотел стать слугой у господина Гастона, — проговорил он наконец, всхлипывая, — но господин Г астон не хочет.

С большим трудом Марго удалось заставить его объяснить, в чем дело. Оказывается, с тех пор как она уехала с фермы, Пьеро сильно скучал по ней. Сконфуженный, весь в слезах, сн понемногу рассказал ей о своих бедах, и, слушая его, она не могла удержаться от смеха, хотя в то же время ей было очень его жалко. Бедный мальчик, делясь с Марго своими невзгодами, рассказал и о своей привязанности к ней, и о том, что у него совсем износились деревянные башмаки, и о том, как ему грустно одному в поле, и о том, что у него околела одна из его индюшек, — все это вперемешку, без всякой связи. Не в силах больше выносить свою тоску, он решил отправиться в Онвнль и наняться к господину Гастону — в слуги или в конюхи. Пьеро обдумывал этот план целую неделю, но, как мы видели, он не имел большого успеха, и теперь мальчик уверял, что скорее умрет, чем вернется на ферму.

— Раз господин Гастон не хочет взять меня к себе, — сказал он в заключение своего рассказа, — и раз я не могу быть при нем, как вы при госпоже Дорадур, я уморю себя голодом.

Нечего и говорить, что эти последние слова сопровождались новым потоком слез.

Марго утешила его как могла и, взяв за руку, повела в дом. Здесь, решив, что он успеет еще умереть с голоду, она привела его в буфетную, дала ему кусок хлеба с ветчиной и несколько яблок. Лицо Пьеро было мокро от слез, но он с аппетитом съел все это, ни на секунду не отрывая глаз от Марго. Ей без особого труда удалось объяснить ему, что поступить к кому‑нибудь в услужение можно только тогда, ксгда имеется свободное место. Она дала слово при первой же возможности посодействовать ему в этом деле, поблагодарила его за дружбу, уверила, что отвечает ему тем же, отерла его слезы, с материнским видом поцеловала в лоб и, наконец, уговорила отправиться домой. Пьеро, успокоившись, засунул в карман остатки своего завтрака; Марго дала ему также монету в сто су. на покупку жилета и деревянных башмаков. Совсем утешенный, он взял руку молодой девушки и прижал ее к губам, проговорив растроганным голосом: «До свиданья, мамзель Маргарита». В то время как он медленно удалялся, Марго вдруг заметила, что маленький мальчик понемногу становится большим. Она вспомнила, что он только на год моложе ее самой, и дала себе слово при следующей встрече не целовать его столь поспешно.

На другое утро она увидела, что Гастон, вопреки обыкновению, не поехал на охоту и что туалет его был более изыскан, нежели обычно. После обеда, то есть часов около четырех, молодой человек подал руку матери, и они вместе вышли из дома. Они разговаривали тихо и, казалось, были чем‑то взволнованы. Марго, оставшись одна в столовой, с тревогой смотрела в окно, как вдруг во двор въехала почтовая карета. Гастон тотчас под бежал и отворил дверцу. Из кареты вышла сначала пожилая дама, а за ней молодая барышня лет девятнадцати, нарядно одетая и прелестная, как ангел. По приему, оказанному приезжим, Марго заключила, что они не только важные особы, но, должно быть, и родственницы крестной: им были отведены две лучшие комнаты в доме. Лишь только дамы вошли в гостиную, г — жа Дорадур подозвала Марго и шепнула ей, чтобы она вышла. Марго нехотя повиновалась, чувствуя, что приезд этих двух дам не сулит ей ничего хорошего.

На следующий день она стояла в нерешительности, не зная, спускаться ли ей к завтраку, когда за ней пришла крестная и повела представить ее мадам и мадемуазель де Версель — так звали приезжих. Войдя в столовую, Марго увидела, что на столе, на ее обычном месте, рядом с местом Гастона, лежит свежая салфетка. Молча, но с грустью, она села на другое место, ибо ее собственное было занято мадемуазель де Версель, и вскоре она заметила, что молодой человек не отрывает глаз от своей соседки. Во время завтрака Марго почти не раскрывала рта. Она только предложила Гастону какое‑то блюдо, стоявшее возле нее, но, по — видимому, он даже не расслышал. После завтрака все общество отправилось гулять в парк. Обойдя несколько аллей, г — жа Дорадур взяла под руку пожилую даму, а Г астон тотчас же подал руку красивой барышне. Марго, оставшись одна, некоторое время шла сзади. Все забыли о ней, никто не обращался к ней ни с единым словом; она остановилась и повернула домой. За обедом г — жа Дорадур велела принести бутылку фронтиньян- ского муската, и так как она сохранила верность всем обычаям старины, то, прежде чем пить, подняла свой стакан, предлагая гостям чокнуться. Все последовали ее примеру, кроме Марго, не знавшей, что ей надо делать. Все же она немного приподняла свой стакан, надеясь, что кто‑нибудь ее подбодрит. Но никто не ответил на ее робкое движение, и она поставила стакан, так и не отпив из него.

— Как жаль, что нас только четверо, — сказала г — жа де Версель после обеда, — мы могли бы сыграть партию в бульот (в те времена в бульот играли еще впятером).

Марго, сидевшая в уголке, не решилась сказать, что она умеет играть в эту игру, и ее крестная предложила вист. За ужином, когда подали десерт, все стали просить мадемуазель де Версель спеть что‑нибудь. Барышня долго не соглашалась, но потом свежим, приятным голоском спела какую‑то небольшую арию, довольно веселую. Слушая ее, Марго невольно вздохнула, вспомнив об отцовском доме, где за десертом пела она, Марго. Когда все разошлись, она обнаружила, войдя к себе, что у нее. вынесли из комнаты две самые любимые ее вещи: мягкое кресло и маленький столик с инкрустациями, на который она всегда ставила зеркало, когда причесывалась. Дрожа, она полуоткрыла окно, чтобы бросить взгляд на свет, мерцавший обыкновенно за шторами Гастона: так она Есегда прощалась с ним, ложась спать. Но в этот вечер света не было; Гастон закрыл ставни. Совсем убитая, она легка в постель и всю ночь не могла уснуть.

Зачем приехали эти две дамы и сколько времени они пробудут здесь? Этого Марго, конечно, не знала, но было очевидно, что их приезд имел какую‑то связь с таинственными беседами, происходившими перед тем между г — жой Дорадур и ее сыном. Тут скрывалась тайна, которую Марго не в силах была разгадать, но она чувствовала, что этой тайне суждено было разрушить ее счастье. Сначала она думала, что эти дамы — родственницы ее крестной, но с ними обращались так дружески и вместе с тем так почтительно, что для родственников это было бы чересчур. Во время прогулки г — жа Дорадур позаботилась показать старшей даме, как далеко простирается ограда парка; она на ухо сообщила ей, что стоит ее поместье и какие доходы оно приносит. Уж не собиралась ли она продать Онвиль? А если так, что станется с семьей Марго? Оставит ли новый владелец прежних фермеров? С другой стороны, с какой стати г — же Дорадур, такой богатой, продавать дом, в котором она родилась, который как будто так нравится ее сыну? Гостьи приехали из Парижа, они то и дело говорили о Париже и, кажется, были вовсе не расположены жить в деревне. За ужином г — жа де Версель вскользь упомянула о том, что она близка к императрице, часто сопровождает ее в Мальмезон[4] и вообще пользуется ее благосклонностью. Быть может, г — жа Дорадур хотела попросить о повышении для Гастона, и тогда все это ухаживание за столь влиятельной особой становилось вполне понятным. Таковы были догадки Марго, но, несмотря на все старания, ум ее не мог удовлетвориться ими, а сердце упорно не желало остановиться на единственно вероятном предположении, которое в то же время было и единственно верным.

Утром двое слуг с большим трудом втащили в комнату мадемуазель де Версель огромный деревянный ящик. В ту минуту, когда Марго выходила из своей комнаты, до нее вдруг донеслись аккорды фортепьяно. Впервые в жизни она услыхала такую музыку; до сих пор ей были знакомы лишь кадрили, которые играли в ее деревне. Полная восхищения, она остановилась. Мадемуазель де Версель играла вальс, потом запела, и Марго тихонько подошла к двери, чтобы расслышать слова. Слова были итальянские. Нежность этого незнакомого языка показалась Марго еще более удивительной, чем благозвучные аккорды инструмента. Какой же необыкновенной была она, эта красивая барышня, умевшая произносить непонятные, таинственные слова под такую чудесную музыку! Не в силах побороть любопытство, Марго нагнулась, вытерла глаза, на которых еще блистали слезы, и посмотрела в замочную скважину. Она увидела мадемуазель де Версель в пеньюаре, с обнаженными руками и распу щенными волосами; губы у нее были полураскрыты, глаза подняты к небу. Марго показалось, что перед ней ангел; никогда еще ей не приходилось видеть ничего столь прекрасного. Она медленно отошла от дверей, ослепленная и в то же время подавленная, не понимая сама, что с ней происходит. Но, спускаясь по лестнице, она несколько раз повторила взволнованным голосом: «Пресвятая дева, какая же она красавица!»

Как это ни странно, но когда происходит какое‑нибудь событие, люди, которых оно наиболее затрагивает, часто больше всего ошибаются на его счет. По обращению Гастона с мадемуазель де Версель самый равнодушный свидетель тотчас догадался бы, что он в нее влюблен. Марго, однако, не видела этого, или, вернее, не хотела видеть. Несмотря на снедавшую ее грусть, какое‑то непонятное чувство, которое многие сочли бы просто невероятным, долго мешало ей разглядеть истину, — я говорю о том восхищении, какое внушала ей мадемуазель де Версель.

Мадемуазель де Версель была высока ростом, белокура, приветлива. Она не просто нравилась, она пленяла какой‑то, если можно так выразиться, целительной красотой. В самом деле, ее взгляд, ее речь дышали таким необыкновенным, таким ласковым спокойствием, что невозможно было устоять против радости, которую доставляло ее общество. Через несколько дней после приезда она начала выказывать Марго большую симпатию и даже сама сделала первые шаги к сближению. Она посвятила ее в некоторые тайны женского рукоделия, стала брать под руку на прогулках и как‑то раз заставила девушку спеть, аккомпанируя ей сама на фортепьяно, песенки, которые та певала в родном селе. Марго была тем более тронута этики знаками расположения, что сердце ее разрывалось от горя. Почти трое суток она жила заброшенная, всеми забытая, и когда молодая парижанка впервые подошла к ней и заговорила, Марго затрепетала от радости, страха и удивления. Она страдала, видя, что Гастон совершенно забыл о ней, и уже подозревала причину этого забвения. В поступке соперницы была для нее какая‑то необъяснимая отрада, к которой примешивалась и горечь. Прежде всего, сна почувствовала, что наконец‑то для нее кончится горькое одиночество, в котором она так внезапно оказалась. И кроме того, ей польстило внимание такой прелестной особы. Эта красавица, которая, казалось бы, должна была вызвать в ней только ревность, обворожила ее после первого же обращенного к ней слова. Познакомившись ближе с мадемуазель де Версель, Марго страстно к ней привязалась. Вдоволь налюбовавшись ее лицом, она стала восторгаться ее походкой, восхитительной простотой ее обраще н'ия, посадкой головы, наконец самой ничтожной ленточкой на ее платье. Она не могла наглядеться на нее и слушала ее с величайшим вниманием. Когда мадемуазель де Версель садилась за фортепьяно, глаза Марго сияли от счастья и как бы говорили окружающим: «Сейчас моя милая подружка будет играть». Именно так называла она мадемуазель де Версель, немного гордясь этим в глубине души. Когда они вместе проходили по селу, крестьян^ оборачивались им вслед. Мадемуазель де Версель ничего не замечала, а Марго краснела от удовольствия. Почти каждое утро, до завтрака, она навещала свою «милую подружку», помогала ей одеваться, смотрела, как та моет свои красивые белые ручки, слушала, как она поет на прекрасном итальянском языке. Потом спускалась вместе с ней в гостиную, гордясь тем, что запомнила какую‑нибудь мелодию, и тихо напевая ее на лестнице. И вместе с тем ее мучила тоска и она начинала плакать, как только оставалась одна.

У г — жи Дорадур был слишком поверхностный ум, чтобы она могла заметить перемену, происшедшую в ее крестнице. «Ты как будто немного бледна, — говорила она ей по временам. — Хорошо ли ты спала?» Затем, не ожидая ответа, переходила к Другим темам. Гастон был более проницателен, и когда он брал на себя труд подумать о Марго, для него была очевидна причина ее грусти, но он говорил себе, что, разумеется, это только детская причуда, легкая ревность, которая свойственна всем женщинам и, от которой с течением времени не останется и следа. Надо сказать, что Марго всегда избегала случая оказаться с ним наедине; одна мысль об этом приводила ее в трепет. Гуляя одна по саду, она немедленно сворачивала с дороги, едва завидев издали Га- стона, и, благодаря этим стараниям скрыть свою любовь, казалась молодому человеку какой‑то дикаркой. «Странная девочка!» — часто думал он, когда она убегала, едва заметив, что он собирается подойти к ней. А иногда, желая позабавиться ее смущением, он все‑таки заговаривал с ней, несмотря на ее нежелание. В таких случаях Марго опускала голову, отвечала односложно и как будто вся съеживалась, словно мимоза.

Дни проходили крайне однообразно. Гастон больше не ездил на охоту; играли мало, гуляли редко. Время проходило в бесконечных разговорах, и г — жа Дорадур по два — три раза в день отсылала Марго, чтобы можно было говорить свободнее. Бедная девочка только и делала, что выходила из своей комнаты и возвращалась туда. Если ей случалось войти в гостиную не совсем кстати, обе матери переглядывались, и все умолкали. После длинной конфиденциальной беседы ее снова приглашали обратно, и она садилась, ни на кого не глядя, ощущая смутную тревогу, подобную той, какую мы испытываем на море, когда небо еще ясно, но издали медленно надвигается гроза.

Как‑то утром Марго проходила мимо комнаты мадемуазель де Версель, и та окликнула ее. После нескольких незначащих фраз Марго заметила на пальце своей «подружки» красивое кольцо.

— Примерь его, — сказала мадемуазель де Версель. — Посмотрим, пойдет ли оно тебе.

— О нет, мадемуазель, моя рука недостаточно хороша для таких драгоценностей.

— Полно, это колечко чудо как идет тебе. Я подарю его тебе в день моей свадьбы.

— А разве вы выходите замуж? — спросила Марго, вся затрепетав.

— Как знать? — со смехом ответила мадемуазель де Версель. — Мы, девушки, каждый день подвергаемся подобному риску.

Можно себе представить, в какое волнение повергли Марго эти слова. Она тысячу раз повторяла их про себя днем и ночью, ио повторяла почти машинально, не смея разгадать их смысл. Однако через несколько дней, когда после ужина принесли кофе и Г астон протянул ей чашку, она тихонько отстранила ее со словами: «Вы предложите мне кофе в день вашей свадьбы». Молодой человек улыбнулся с несколько удивленным видом и ничего не ответил, но г — жа Дорадур нахмурилась и довольно сердито попросила Марго не вмешиваться не в свое дело.

Марго поняла, что это правда. То, что она так жаждала и, Бместе с тем, так боялась узнать, отныне показалось ей вполне доказанным. Она поскорее убежала в свою комнату и здесь, закрыв лицо руками, горько заплакала. Немного придя в себя, она заперла дверь на задвижку, чтобы никто не стал свидетелем ее горя, и, почувствовав себя свободнее, начала понемногу разбираться в том, что происходило в ее душе.

Несмотря на крайнюю молодость и безумную любовь, переполнявшую ее сердце, в головке Марго было много здравого смысла. И прежде всего она почувствовала невозможность бороться с обстоятельствами. Она поняла, что Гастон любит мадемуазель де Версель, что оба семейства обо всем договорились и что этот брак — дело решенное. Возможно, что был уже назначен и день свадьбы. Она припомнила, что недавно видела в библиотеке человека в черном, который писал что‑то на гербовой бумаге. Должно быть, это нотариус составлял свадебный контракт. Мадемуазель де Версель была богата, Гастону после смерти матери тоже предстояло сделаться богатым. Все устраивалось так естественно, так справедливо, — что же она, Марго, могла тут поделать? Эта мысль совершенно завладела девушкой; чем больше она размышляла, тем непреодолимее казались ей препятствия. И раз уж она бессильна была помешать этому браку, ей оставалось одно — не присутствовать на свадьбе. Она вытащила из‑под кровати свой маленький сундучок и поставила его посреди комнаты, чтобы уложить вещи: она задумала уехать к родителям. Однако решимость вдруг покинула ее, и, вместо того чтобы открыть сундучок, она села на него и снова принялась плакать. Так она сидела около часа в поистине жалком состоянии. Мысли, поразившие ее в первую минуту, теперь перепутались в ее уме; слезы, катившиеся из глаз, словно одурманивали, и она встряхивала головой, как бы желая избавиться от них. Занятая этими мучительными размышлениями ц не зная, как ей поступить, Марго не заметила, что свеча догорает. Внезапно очутившись впотьмах, она встала и открыла дверь, чтобы попросить другую свечу, но час был поздний, и все в доме уже легли спать. Однако, не зная этого, она ощупью пошла вперед.

Увидев, что на лестнице темно и что она, так сказать, одна в доме, Марго вдруг почувствовала страх, вполне естественный в ее возрасте. Пройдя длинный коридор, который шел от ее комнаты, она остановилась, не смея повернуть обратно. Иногда бывает, что какое‑нибудь обстоятельство, по видимости совсем ничтожное, меняет весь ход наших мыслей, а темнота производит такое действие скорее, нежели что‑либо другое. Лестница оивильского дома, как это бывает во многих старинных зданиях, была сооружена внутри узкой башенки, которую заполняла целиком, виясь спиралью вокруг каменной колонны. Не зная, на что решиться, Марго прислонилась к этой колонне, и от прикосновения к холодному камню, которое еще усугубило ее страх и горе, вся кровь застыла у нее в жилах. Некоторое время она не шевелилась. Одна страшная мысль явилась вдруг в ее уме: слабость, которую она ощутила, вызвала в ней представление о смерти, — и, странная вещь, эта мысль, на миг родившаяся и мгновенно исчезнувшая, возвратила ей силы. Она вернулась в свою комнату и снова заперлась там до рассвета.

Как только взошло солнце, она спустилась в парк. Осень в том году была чудесная. Листья уже пожелтели и казались золотыми. Они еще не падали с веток, и тихий теплый ветерок словно щадил деревья оивильского сада. Началось то время года, когда птицы в последний раз предаются любви. Бедная Марго не так далеко ушла в своих любовных делах, но она чувствовала, что благотворное тепло солнечных лучей понемногу смягчает ее боль. Она стала думать о своем отце, о семье, о христианском долге и вернулась к первоначальному решению — покориться судьбе и уехать. Вскоре и это показалось ей уже не столь необходимым, каким представлялось накануне. Она спросила себя, что, собственно, она сделала дурного, чтобы быть изгнанной из тех мест, где она провела самые счастливые дни своей жизни. Ей уже казалось, что она может остаться здесь, разумеется страдая, но страдая не так сильно, как если бы ей пришлось уехать. Она углубилась в сумрачные аллеи, шагая то медленно, то очень быстро; по временам она останавливалась и говорила: «Любовь — это не шутка. Надо иметь много мужества, чтобы любить». Это слово «любить» и уверенность в том, что никто в мире не знает о ее чувстве, невольно вызывали в ней надежду. На что? Этого не знала и она сама — и именно поэтому надеялась еще сильнее. Ее заветная тайна казалась ей сокровищем, спрятанным в ее сердце. Она не могла решиться вырвать ее оттуда и давала себе клятву продолжать хранить ее там, оберегая от всех, хотя бы этой тайне пришлось остаться погребенной навеки. Мечты постепенно одерживали верх над рассудком, и так как любовь ее была детской, то после приступа детского отчаяния она и утешала себя по — детски. Она вспомнила о белокурых волосах Гастона, об окнах на улице Перш; она попыталась уверить себя, что свадьба еще не решена, что, может быть, она неправильно поняла слова крестной. Измученная волнениями, усталая, она легла под каким‑то деревом и сейчас же заснула.

Когда она проснулась, был уже полдень. Она осмотрелась по сторонам, почти не помня о своих огорчениях. Легкий шорох невдалеке заставил ее обернуться. Гастон и мадемуазель де Версель подходили к ней по буковой аллее. Они были одни, и Марго, скрытая густым кустарником, не могла быть замечена ими. Дойдя до середины аллеи, мадемуазель де Версель остановилась и села на скамейку. Гастон несколько минут стоял перед молодой девушкой, с нежностью глядя на нее. Потом он опустился на колени, обвил руками ее стан и поцеловал ее. Увидев это, Марго вскочила; она не помнила себя. Невыразимая боль стеснила ее сердце, и, сама не понимая, что делает, она побежала в поле.

Прошло десять лет. В 1814 году Франция, доблестная и в своих поражениях, была наводнена солдатами. Окруженный всей Европой, император шел к концу так же, как он начинал, и на исходе своего жизненного пути вновь обрел, хотя и тщетно, былое вдохновение итальянских походов.

Русские дивизии, наступавшие на Париж вдоль берегов Сены, только что были разбиты в битве при Нанжи[5], где пало десять тысяч чужеземцев. Какой‑то офицер, тяжелораненый, покинул полк, которым командовал генерал Жерар, и ехал в Босию через Этамп. Он еле держался в седле. Вечером, изнемогая от усталости, он постучался у дверей одной богатой фермы и попросил приютить его на ночь. Угостив офицера отличным ужином, фермер, человек лет двадцати пяти, подвел к нему свою жену, молодую красивую крестьянку примерно того Же возраста и уже мать пятерых детей. Увидев ее, офицер не смог удержаться от возгласа изумления, а хорошенькая фермерша с улыбкой ему поклонилась.

— Если я не ошибаюсь, — сказал офицер, — вы служили компаньонкой у госпожи Дорадур. Вас ведь зовут Маргаритой, не так ли?

— К вашим услугам, сударь, — ответила фермерша. — А я, кажется, имею честь говорить с полковником Гастоном из Он- виля, если только память мне не изменяет? Вот Пьер Бланшар, мой муж, — ему я обязана тем, что еще живу на свете. Поцелуйте моих детей, господин граф: это все, что осталось от семьи, которая долго и верно служила вашей.

— Возможно ли? — воскликнул офицер. — А ваши братья?

— Они остались на полях Шанпобера и Монмирайля, — взволнованным голосом ответила фермерша. — И наш отец уже шесть лет дожидался их, лежа в могиле.

— А я лишился матери, — сказал офицер, — и одна эта смерть причинила мне не меньшее горе.

При этих словах он отер слезу.

— Вот что, Пьеро, — прибавил он весело, обращаясь к хозяину дома и протягивая ему свой стакан, — давай‑ка выпьем с тобой за упокой наших умерших и за здоровье твоих детей, дружище! В жизни бывают тяжелые минуты, все дело в том, чтобы уметь справиться с ними.

На другой день, покидая ферму, офицер поблагодарил своих хозяев и, собираясь уже сесть на лошадь, не смог удержаться, чтобы не спросить фермершу:

— А ваша первая любовь, Марго? — Вспоминаете вы о ней?

— Сказать правду, господин граф, она осталась в реке, ответила Марго.

— И с вашего позволения, сударь, — добавил Пьеро, я больше не стану выуживать ее оттуда.

Это — точное изображение картины, какую представляла одна ферма, виденная автором в 1818 году, в семилетнем возрасте, и которая запечатлелась в его памяти. (Примечание автора.)

Женевский философ — Жан — Жак Руссо (1712–1778).

Жозефина (Ташер де ла Пажери, 1763–1814) — первая жена Наполеона, вдова генерала Богарне.

Мальмезон — загородный дворец и парк, принадлежавшие Жозефине.

Мюссе ошибается: в феврале 1814 г. в битве при Нанжи (город в департаменте Сены — и-Марны) французские войска одержали победу над австрийской армией.