Черная вода, встречая препятствие, вспыхивала ярким светом, пылающими струйками жидкого огня обтекала препятствие и плескалась вокруг. В свете струившегося пламени рисовались очертания буйков.

Вместо флажков сверху на буйках были мокрые волосы, а сбоку — по паре глаз, несмотря на темноту, широко раскрытых.

Буек с седыми волосами назывался в России Николаем Ивановичем Врагиным, профессором биологии. Вторым буйком — был я. На воде между нами, по воле, течения, плыла вместе с нами тяжелая решетка палубного люка.

Казалось, прошло несколько суток, слившихся в одну сплошную, томительную ночь, с того момента, когда мы, после долгого колебания, решились и спрыгнули в воду с борта горевшего парохода, сбросив сначала решетку люка. Вцепившись в решетку, мы плыли рядом — она была слишком мала, чтобы выдержать тяжесть хотя бы одного из нас.

У самого лица колыхался жидкий свет, рассеянный, неуловимый, рисовались черные кресты решетки. Рассвет наступил неожиданно и сразу. Вдруг потухли струи, из поредевшего мрака выступили кругом покатые, медленно, плавно вздымавшиеся и опадавшие мутно-серые водяные бугры, грубая решетка, наши скрюченные пальцы, впившиеся в нее, и бледное, но спокойное лицо Врагина.

Гребя изо всех сил, мы старались теперь направить плот к суше.

Предрассветные сумерки в тропиках коротки, но солнце еще не успело взойти, как мы приблизились настолько, что разглядели на вершине одной из дюн три неподвижно стоявших человеческих фигуры, издали совсем похожих на вбитые в кочку колышки. Одна из фигур стала спускаться к воде.

Горячее, пылающее солнце поднялось сбоку из-за гряды песчаных холмов. Заиграли краски, сверкающие блики запрыгали вокруг по зелено-синей воде.

Постепенно, подплывая все ближе, мы пристально вглядывались в фигуры на берегу. Европейцы или туземцы? Через полчаса мы могли оказаться в культурных условиях или… в плену. На западном берегу Африки, и это возможно, что бы ни говорили те рассудительные люди, которые представляют себе весь мир чем-то вроде окрестностей Петергофа или Сестрорецка.

Приподнятый высокой волной, я увидел много ближе, чем ожидал, широкую, белую извилистую полосу — пену прибоя. На мелководье волны усилились. Прибой гремел совсем близко.

Совсем близко стояли желто-красные дюны. В оглушающем хаосе звуков прибоя пушечными выстрелами раздавались удары ближайших валов.

Налетавшая большая волна, по пути подхватив на свой хребет и меня, рванулась и с грохочущим ревом и плеском с разбегу далеко выкатилась на берег, разостлалась и пенистым потоком поспешно хлынула обратно. Подскакивая и щелкая о гальку, как живые, торопливо покатились камешки за отхлынувшей водой, точно боясь отстать и очутиться на суше. Задыхающийся, полуоглушенный, я оказался на мокром песке. Вокруг еще журчали и пенились ручейки убежавшей волны. По сторонам с бешенством хлестали волны. Я лежал, не сделав еще ни одного движения. Рядом, в пяти шагах, среди клочьев пены и бежавших луж, полз на четвереньках Николай Иванович.

Саженях в двадцати дальше, размашисто шагая, направлялись к нам трое в темных фуфайках, без сомнения те, которых мы заметили еще с моря. Двое передних были с автомобильными очками на глазах, третий — в пробковом шлеме. Европейцы! Концы длинных тонких удилищ упруго колебались над головами при их поспешном движении. Успела промелькнуть довольно нелепая догадка — пришли ловить рыбу.

Как под пятой колоссального зверя, протяжно заскрипел, застонал гравий. С шипением и свистом чудовищного змея, с быстротою птицы налетел громадный очередной вал. Не успев повернуть головы, краем глаза я увидел на миг, близко, почти у ног, высокую, изогнувшеюся вперед стену кипящей воды с быстро перемещавшимися пузырьками внутри. Стена гнала перед собою по земле кипящий поток. Кипевшая и вздрагивавшая, с ворчанием, туго свертываясь наверху гигантской стружкой, стена еще больше нависла надо мною. Пузырьки на самом гребне, быстро появляясь, подскакивали и лопались.

Стена налетела. Меня приподняло, завертело. Громом залпа орудий загрохотал удар. С охабками[1] водорослей и рекою воды меня вышвырнуло еще дальше вперед на берег. Я почувствовал, как ослабло давление воды, услышал, как опять защелкали, подпрыгивая, бегущие камешки, зашуршал гравий. Сознание гасло. Еще удар и — обильный пир крабам… При этой мысли, отчаянным напряжением, собрав последние силы, я, задыхаясь, поспешно отполз ослепленный, полуоглушенный на несколько шагов и, не подымаясь, долго силился глотнуть воздух, давясь от воды, попавшей в легкие.

В то же время мелькали соображения о спешивших к нам на помощь. Конечно, они уже подошли. Вероятно, они из какого-нибудь ближайшего порта или миссии. Все равно, теперь скоро конец злоключениям… А как Врагин?… Голова кружилась, все тело ныло от ушибов.

Я с трудом, медленно, встал, шатаясь от слабости. И, еще не подняв головы, заметил, что они стоят совсем рядом, шагах в двух впереди, слева.

Мой взгляд скользнул от ног к голове по фигуре ближайшего. И, сразу похолодев, онемели руки и мелкими иглами закололо лицо от отлившей крови. Это было так неожиданно, точно из густых зарослей высокой травы внезапно, молниеносно взметнувшись, поднялась и замерла в зловещей неподвижности у самого лица страшная голова громадной змеи.

В уровень с моими глазами стояла и смотрела на меня, ужасная в своем кошмарном безобразии, отвратительная голова гнусного гада.

Как передать вам бредовые видения, во плоти и крови явившиеся мне в то удивительное утро? Галлюцинация! Маска! — Сверкнули, завертелись вихрем искр догадки смятенного разума, в краткое мгновение сменяя одна другую.

Вместо ожидаемого мною лица было нечто невообразимо кошмарное, чудовищное. Принятое издали за автомобильные очки, оказалось в действительности громадными выпученными бельмами, глазами величиною в среднее блюдце. Глаза сидели рядом, вплотную, несоразмерно великие для небольшой по сравнению с ними головы почти нормального размера, и занимали все лицо.

При верном взгляде, благодаря их поразительной величине и цвету, получалось впечатление, что голова состоит из одних только двух громадных глаз. Выпуклыми фарфорово-белыми чечевицами выдавались они из своих орбит. Ни лба, ни щек, ни скул — одни глаза! Два белых шара на шее, стержнем выдвинувшейся из плеч. Блестяще-белую эмаль выпученных бельм раскалывали пополам горизонтально, от края, тонкие, черные трещины — щели сильно суженных зрачков.

Жесткая складка плотно сомкнутого, безобразно громадного, лягушечьего рта в грязно-зеленой коже, морщинистой и шершавой коже пресмыкающегося, сухо обтягивавшей всю голову и свободную от глаз часть лица, придавала невыразимо свирепое выражение кошмарной в своей сверхъестественной ненормальности голове.

Разрез широкой пасти, загибаясь кверху, заканчивался далеко по сторонам головы в дряблых складках кожи под ушами, прикрытыми свисавшими наушниками плоской шапочки блином. Выдающаяся вперед, узкая и тупая без подбородка челюсть гада позволяла видеть морщинистую, обвислую, в складках, жилистую шею настороженной ящерицы.

Пораженное внимание, отвлеченное сначала чрезвычайным, пропустило деталь: — между колоссальными глазами, под самым их соединением, небольшое, неправильной формы отверстие — единственная ноздря, — точно принюхивалась к чему то, конвульсивно сокращая свои нервные, более светлые края…

Страшная маска, застывшая в гримасе холодной, беспощадной жестокости.

Не отрываясь, смотрел я на воплощение кошмара, стоявшее от меня на расстоянии вытянутой руки. Если бы я увидел эту голову на туловище гада, не менее ужасном и отвратительном, чем сама голова, не было бы того впечатления отталкивающей сверхъестественности. Но голова чудовища — на человеческом туловище! Войлочная шапочка — на уродливой голове змеи! Смятенная, бессильная мысль билась, как птица в силках. Сон, сказка на яву, не поддавались объяснению.

Глухо, точно из-за толстой каменной стены, доходили до ушей гул и грохот прибоя.

Ощущая странную легкость, чувствуя, как охваченное леденящим холодом быстро немеет все тело и земля колеблется подо мною, но не в силах отвести, точно магнитом прикованный взгляд, я смотрел, не отрываясь, с ужасом смотрел на гипнотизирующую маску чудовища. Немо и страшно, не шевелясь, глядело оно мне в лицо. И вдруг узкая щель зрачка мгновенно расширилась в овал, еле заметный золотистый обвод растянулся, сверкнул искрами золота, огнем скрыто тлевших углей. Потом, будто от режущей боли яркого света, веко сбоку, от уха, тонкой перепонкой закрыло глаз, и громадное глазное яблоко повернулось под полупрозрачной пленкой века как у ящерицы, греющейся на солнце.

Точно острое сверло со страшной быстротой завертелось в моем мозгу. Мгновенно потерявшие краски дюны и голова гада ринулись в бездну, затем взлетели к небу…

III.

Не знаю, что произошло дальше. И как это произошло. Но представляю, будто видел все. И картина эта в красках и звуках встает сейчас передо мною во всех подробностях. Вижу, как в брызгах волн подняли с мокрого песка упавшего замертво человека.

Я представляю, как потом несли нас — Врагина и меня. И два безжизненных тела в такт шагам качались на тонких гибких прутьях. Как вязли ноги несших в рыхлом песке, и дыхание омерзительных пастей обвевало наши безчувственные лица, и бесстрастно и слепо глядели страшные глаза. Как молча несли нас к дюнам, наверх, в песчаные бугры. Как среди дня, под ярким солнцем и голубым небом открыто двигалась процессия — процессия материализованных созданий сказок, дерзко насмехаясь над здравым рассудком.

…Царила тишина. Я открыл глаза. Перед самым лицом расстилался в блеске солнца мелкий, прозрачно красный песок, в нескольких саженях далее подымаясь вверх пологим голым скатом. Я лежал на боку, в тени большого камня.

Голова еще кружилась. Но сознание светлело. Я быстро сел, с изумлением осматриваясь. Море… Удивительно — море исчезло! Даже шума волн не было слышно. Я уже вспомнил о страшной встрече на берегу, но объяснил все галлюцинацией, результатом продолжительного нервного и физического напряжения. Чем другим можно было объяснить это, как не игрой расстроенных нервов? Но все остальное ведь было. Где же… берег, море?.. С намерением заглянуть за камень я обернулся.

Дна больших в клеенках тюка, карнизом положенные один на другой, стояли за мною.

Ничего странного в этом не было, если я сам мог очутиться здесь, но странно было очень, что я брошен, оставлен без внимания. Неясная догадка шевельнулась во мне. С сердцем, сжатым ожиданием неведомого, я осторожно выглянул из-за «камня». Шагах в десяти лежали и стояли в беспорядке на песке еще тюки в брезентах, жестяные ящики, три — четыре железных бочки из-под нефти, несколько сложенных матрацев, несколько больших сундуков полированного дерева.

Нас несли к дюнам. Двигалась процессия материализованных созданий сказок…

Только потому, что я сидел близко к тюкам, лежавшим в стороне от общей массы груза, в первые минуты я не увидел этого склада под открытым небом.

Вытянув голову еще дальше, я, как обожженный, отдернулся обратно. Горячая волна затопила грудь. Я опять увидел его. Оно сидело на тюке, среди груза. Выпуклый, водолазный шлем закрывал теперь ему голову до плеч, но за дымчатыми стеклами я сразу разглядел фарфорово-белые глаза. Рядом стояло точно воткнутое концом в песок и четко рисовалось на светло-голубом небе тонкое древко длинного копья.

IV.

Первым побуждением было — бежать. Но как? Уползти по голому песку — детская затея. Укрываясь ящиками, прокрасться за спину ему и тогда перебраться за дюну?.. Но что же это такое. Не продолжается ли галлюцинация?.. Нет, нет!.. Конечно нет. Внезапно осенило: — безумие. Так уродливый физически и психически — не мог быть нормальным. Вот объяснение водолазному шлему на голове.

Как уйти незамеченным!

Я повернулся, пополз к другому концу тюка, заглянул за угол и онемел, окаменел от страшной картины. На брезенте, вытянувшись, лежало на спине неподвижное тело Врагина в расстегнутом сюртуке. Два чудовища согнулись над телом, неестественно изогнув хребты, точно горбатые гусеницы. Один медленно погружал в чуть вздымавшуюся грудь моего друга большую, тонкую, блестящую иглу. Другой, тоже в шлеме, поддерживал вытянутые и поднятые вверх руки Николая Ивановича.

Напрасной гибелью, безрассудством было бы пытаться спасти Врагина. Но… оставить его на страшную смерть под пытками, — я знал, — воспоминание проявленной низкой трусости и подлости не перестанет давить меня до конца жизни.

Сознавая безумие поступка, с тоскою ожидания неминуемой, неизбежной смерти я, точно помимо воли, вскочил. Невольный крик вырвался из горла.

В тот же момент, пронзительно присвистнув, точно подброшенный пружиной, сидевший урод высоко подпрыгнул, изумительным прыжком акробата подскочил сажени на две ближе и, на лету взмахнув копьем, направил его мне в грудь. Оказалось, он сидел в головах Врагина. Выгляни я в первый раз подальше, я увидел бы их всех сразу.

Тонкое древко качалось, как стальное жало рапиры. Я знал — если чудом не пронзен, то рискую вызвать удар малейшим ошибочным движением. Несколько мгновений я стоял неподвижно. Где-то близко защебетала птичка. Уроды возле Врагина, выпрямившись, смотрели на меня. В тишине обостренный слух уловил еле слышный шум моря и резкие крики морских птиц, слабо долетавшие из-за дюны справа. Море, значит, было не особенно далеко. Направление я еще раньше определил по солнцу.

Лагерь был расположен между дюнами, во впадине, в виде неправильной подковы. Песчаная могила!.. А может быть не поздно повернуться спокойно и уйти? Я как бы с усилием повернул рычаг в мозгу, подавляя эту мысль и заставляя себя шевельнуться, С предсмертным томлением, в безнадежном отчаянии приговоренного к казни, я медленно двинулся и подошел к Врагину. Маленькое пятнышко краснело на левой стороне груди, под сердцем.

Я поднял холодный труп. Зачем? — Я был заведенным автоматом. Третий раз уже в тот день все происходящее казалось мне сном.

Палило солнце, струился знойный воздух, раскаленный песок жег голые подошвы, дышал жаром; сливаясь оперением с цветом песка, невидимые щебетали и пересвистывались птицы дюн. С мутнеющим сознанием, ежесекундно ожидая услышать дикий крик, принять страшную боль удара, точно в красном тумане, под тяжелой ношей я медленно переставлял ноги в рыхлом песке. Но аршин за аршином разматывалось розовое полотно перед опущенным лицом и медленно тянулись мгновения — ни окрика, ни звука нагоняющих шагов! Только птицы, испуганные моим продвижением, усилили свист.

Неодолимо тянуло оглянуться — так неожиданно было молчание. Теперь я удивляюсь одному, как смог я пронести Врагина эти сотни шагов. Мимо проползли толстые, искривленные кактусы с бледною тенью у основания… Опять голый песок… Я почти наткнулся снова на кактусы и оглянулся. Сыпучий шлейф холма заслонил вид на пройденный путь.

Чрезвычайное нервное и физическое напряжение оборвалось сразу. Я выронил тело Николая Ивановича и упал без чувств. Впрочем, я, кажется, тотчас же очнулся и повернулся к Врагину. Красноватая точка на обнаженной груди расплылась в широкое пятно солнечного ожога. Я положил руку на грудь и сейчас же снял — сомнений не было — я принес труп — риск был напрасен. Они умертвили его! Там, на тюке, Врагин еще дышал. Я нагнулся и внимательно всматривался, но не нашел следа укола. Этот последний удар добил меня.

Ожидать помощи со стороны было напрасно. Маловероятно, чтобы кто-нибудь забрел сюда. Оставалось итти в обход. Я равнодушно выводил заключения и повернулся. Выпуклой поверхностью, частью колоссального зеркального шара расстилалась темно-синяя гладь спокойного океана. Синева, постепенно бледнея, переходила дальше в прозрачно белую дымку марева и сливалась с голубым небом. И на сине-голубом фоне красные волны песка. Простор и великий покой пустыни.

От ровной прибрежной полосы нас отделял один ряд дюн. На минуту мое внимание привлекло движение на большой дюне напротив. С береговой стороны на нее поднялись и стали спускаться в лощину четверо в шлемах, волоча тяжелые мешки.

Лагерь, в виде беспорядочной разметанной груды багажа, виднелся саженях в 40 влево в лощине. Там тоже шевелились фигуры. Их значит — не трое. Безучастный к своей судьбе и свершившейся судьбе Врагина, я машинально опустился к его телу. И вдруг широко раскрыл глаза. Врагин лежал на боку и ровно, глубоко дышал. От неожиданности апатия на время рассеялась. Я лихорадочно осмотрел его вторично. Красноватое пятно заняло всю грудь до шеи. Я прикрыл голову спящего от палящих лучей, прилег рядом и сразу заснул.

V.

Я проснулся от чрезвычайно неприятного ощущения пристального взгляда. Кошмарные кошачьи глаза уродливой твари впились в мои глаза невыносимо пристальным взглядом узких зрачков. Держа в руках свое копье, оно стояло в трех шагах, вглядываясь мне в лицо, словно пытаясь что-то прочесть на нем. Совершенно инстинктивно я сжался, ожидая нападения. С минуту смотрели мы в глаза друг другу. Ни единой человеческой мысли, ни одного чувства не отражалось на живой маске. Это было лицо живого сфинкса.

Урод внезапно быстро нагнулся, захватил горсть песку. Он указал на себя, в сторону моря, вверх, и, отведя копье и подбросив песок в воздух, сделал быстрое движение, пронзив на лету облако падающих песчинок. И неподвижно уставился на меня. Я тупо следил за его движениями. Что он говорил? Конечно о себе. Но что? Быть может о кораблекрушении, о буре и молнии, ударившей в корабль? Я кивнул головой. Мой взгляд упал на конец опущенного копья. Я провел рукой по тонкой полоске прута, и дрожь омерзения пробежала по телу — такие гладкие, червеобразные, точно без суставов пальцы, пальчики зеленой лягушечьей лапки обхватывали прут.

Монстр повернулся, быстро, не оглядываясь, зашагал к лагерю. Я проводил его равнодушным взглядом Не пытаясь объяснить их, я принимал факты и только.

— Довольно спать! — услышал я сквозь сон смеющийся голос Врагина. Сотрясая воздух пальбою расставленных батарей, гремели удары за дюной. Солнце опускалось. — Так храпите — дюны рассыпятся, — улыбался Врагин.

Урод высоко подпрыгнул и на лету взмахнул копьем…

Он сидел. На голове его тюрбаном был повернут рукав, оторванный от нижней рубашки. Он выплюнул зеленую жвачку и протянул мне кусок кактуса со стертыми колючками. Хотите пить? — вместо воды пока. Да — вот — он оторвал второй рукав — закройте голову! С проблеском радости я убедился, что Врагин был прежним Врагиным.

Я со всеми подробностями рассказал происшедшее. Глаза его блеснули при упоминании о встрече на берегу, а по окончания рассказа горели возбуждением. Возможно ли, чтобы в наш век могло существовать, хотя бы и в Африке, неизвестное племя? Может быть, болезнь — вроде пучеглазия?

— Вряд ли. Это — чужие… Идем к ним! Однако, колено ушиблено сильно. Буду опираться — разрешите.

За извилистой лощиной открывался вид на лагерь с сидящей одинокой фигурой. Остальные пятеро суетились на большой дюне. Отражая ослепительные лучи солнца, поблескивала и искрилась там сеть огромной паутины, раскинутой между тонкими кольями. Да, они плетут сеть.! Часовой, повернув голову, следил за нашим приближением, но уже не схватился за оружие.

Опасность нам не угрожала, по-видимому. К поразительному уродству их я пригляделся. Сказывался полнейший упадок сил, непреодолимо клонило ко сну, хотелось лечь и заснуть.

Встревоженно засвистали птицы.

— Тогда тоже?!

— Что? — не понял я.

— Свистали? Пичужки?

— Все время. Но к чему…

— Они и тогда пересвистывались? — нетерпеливо перебил Врагин. — Ни слова не произносили? — Это значит, они!.. — И остальные отзываются… Отойдем… Пока.

Мы сели у первой группы кактусов. Я жевал и сосал кактус, дремал, но заснуть не мог. Врагин строил догадки. Изредка у него срывались отдельные слова: — Эволюция… Ящеры… Другой путь… Но шлемы?..

От лагеря, разорвав знойный воздух, донесся дикий визг, сменился коротким злобным щелканьем и перешел опять в визжащий скрежет и вой, точно работала круглая пила.

Врагин вскочил, застонал и, хромая, побрел к лагерю. Я видел, как он подошел, постоял минут пять, повернулся и пошел обратно.

— В большой ящик вертикально вставлен короткий стержень, на стержне со страшной быстротой вращается туманный шар. Звуки — из ящика. — Он молча сел и задумался.

Пронзительный звук, не смолкая до самого заката, метался по лощине и разносился но пустынным окрестностям.

— Слышите, скоро отлив. Пора! Идем за ужином.

Мы перешли дюну возле сети на кольях. Шесть воткнутых в песок никкелированных прутьев, метра в два длиною, огораживали небольшую круглую площадку, диаметром в три-четыре метра. В центре ее стоял седьмой прут — короче. Густая сеть тончайших паутинных нитей проволоки шелковой вуалью соединяла верхние концы всех семи прутьев между собою.

Возвращаясь, мы несли наловленных крабов, ракушек и сухих чурбаков с берега. Солнце быстро садилось за дюну, косая тень ползла к нам. Тень доползла и до лагеря. Звуки мгновенно замолкли. Костер горел в сгущавшейся тени лощины, и мы хрустели спеченными крабами, когда зашло солнце.

В темноте быстро наступавшей ночи видно было, как торопливо поднялись на дюну пять фигур и исчезли за серым гребнем.

— Видели? Отправились. И заметьте: отлив. Вы говорили, — утром тоже во время отлива ходили. — И носили. — Идем на разведку! Может быть, отчасти и разрешим загадку.

Мы поднялись вблизи кольев.

Во все сгущавшейся темноте внизу перед нами расстилалась знакомая прибрежная полоса. Уже далеко отступившее море оставило лужи воды, полосы ила и тины, скользкие обломки скал, кучи водорослей. Пять черных пятнышек, временами сливаясь в одно, двигались вдали, быстро приближаясь к воде. Прямо, впереди — над низкими, длинными волнами отлива, возвышалась обнаженная морем черная громада, ее бы можно было принять за большую глыбу камня, плоский, но широкий подводный камень, если бы не туда именно направлялись пятеро из лагеря.

— Их затонувший корабль.

— Корабль, да, но их ли? Не наш ли? И груз с нашего корабля, — возразил я.

Через полтора часа, при свете звезд, они подходили снизу, таща тяжелые ноши. Откуда-то сбоку, из-за дюны, выскочил шакал. Наткнувшись на нас, испуганно метнулся прочь и черным шариком, стремглав, покатился вниз, навстречу шедшим. Но ночному воришке не пришлось вторично испугаться. Сверкнула ослепительная вспышка молнии, прогремел удар, загудела земля. Шакал исчез. Нас осыпало песком. Группа, как ни в чем не бывало, продолжала двигаться.

— Вот интересный случай удара молнией. — Врагин взглянул вверх. — И угораздило же беднягу! Не повезло.

Они молча прошли мимо, не проронив ни звука. Но… ушло пятеро, вернулось шестеро. Обсуждая это обстоятельство, мы опускались. Я прямо направился к тлевшим углям раздуть огонь. Врагин задумчиво завернул в лагерь и принес оттуда два больших шерстяных одеяла.

— Развязана целая кипа. Не отняли, — лаконически объяснял он. — Возятся с матрацем. Думаю — складная палатка, — закончил Врагин, располагаясь на песке удобнее и завертываясь в одеяло.

VI.

Перевернувшись, через полчаса на другой бок, я успел уловить, как на фоне звездного неба над соседним лагерем что-то громадное плотным облаком черного дыма взметнулось вверх и почти мгновенно скрылось в вышине.

Вспышки и мерцания на дюне привлекли мое внимание. Голубые, зеленые, синие искры, вспыхивая, перескакивали между светившимися кольями и танцовали в проволочной сети паутины.

Я разбудил Врагина. Приподнявшись на локтях, мы наблюдали за мерцанием разноцветных огоньков. Врагин поднялся, прошелся, опять опустился на одеяло. Не галлюцинируем ли мы?

Яркий метеор плавно и мягко скользнул по звездному своду, оставляя длинный дымный след. Прямая черта тусклого света медленно таяла.

Внезапно Врагин вскочил.

— Скорее! Туда! К ним! Скорее! Скорее!

Последние слова он бросал уже на бегу. Я побежал за ним, не желая оставлять его одного. Он бежал к лагерю. Стремительное приближение могли счесть за нападение и встретить оружием — хотя бы и палками.

В лагере неторопливо шевелились силуэты. Проснулись ли там предупрежденные часовые или вовсе не спали? Я услышал их странное пересвистывание. За несколько шагов Врагин замедлил бег, и мы подошли шагом. К нашему приходу отнеслись равнодушно, вернее — безразлично.

Но Врагин порывисто схватил руку ближайшего, потом нагнулся, захватил горсть песку и повторил жест урода, разбудившего меня днем своим пристальным взглядом.

Поразительно по эффекту было действие странного жеста!

Под тяжелой ношей я медленно переставлял ноги в сыпучем песке.

Кроме седьмого, поглощенного каким-то занятием у открытого ящика, остальные подняли свист и окружили нас кольцом, разглядывая так, точно сейчас только увидели. Я придвинулся к Врагину, чтобы вместе встретить нападение. Совсем близко придвинулись страшные головы-глаза. Зрачки, из узких щелей раздвинувшиеся в стекла больших карманных часов, отражала и себе пляшущие искорки звезд.

— Они недоброе задумали. — Мой голос осекся. — Ведь это в высшей степени неосторожно… — Я не окончил. Врагин сжал мне плечо и почти закричал от охватившего его возбуждения.

— Вы ошибаетесь. Поймите же, чорт возьми. Они другого, реального, чужого мира. Они так же естественны и нормальны, как мы.

Непоколебимая уверенность звучала в голосе Врагина.

Итак, произошло то, чего могли ожидать, о чем могли мечтать только самые пылкие фантазеры.

С той ночи я знаю, что каждый день и каждый час мы можем ждать гостей из неведомого. И с той ночи я но говорю слова «невозможно».

Их мелодичные, оживленно свистящие голоса, пение, речь, точнее я не умею определить эти звуки, напоминали раздающееся временами у нас в ночной тиши сонное щебетание и свист проснувшейся стаи птиц, случайно потревоженных среди ночи в густой листве дремлющих кустов.

Темное облако точно проглотило луну. В набежавшей тьме выявилось слабое, незаметное при свете луны нежно — фиолетового цвета неравномерно пульсировавшее сияние, ореолом стоявшее над ящиком с силуэтом согнувшейся фигуры в шлеме. Голубым пятном отсвечивало выпуклое стекло. Слабый тихий писк и чирикание слышалось из ящика.

Один подошел к цилиндру на сложенных тюках и пучек параллельных лучей яркого солнечного света залил лагерь и, прорезав мрак песчаной впадины, уперся в дюну.

Зрачки окружавших сузились опять в узкие разрезы, но весь облик их совсем не казался мне теперь таким отвратительно ужасным, как днем. Стоявший рядом прикоснулся к ящику, — крышка мягко отскочила вверх на стержнях по углам. В ящике лежали тщательно уложенные кипы бумаг.

Дрожь волнения овладела мною. Мы стояли на пороге одной из тайн вселенной, приподнималась завеса в неведомый мир, затерявшийся в звездной пыли, в неизмеримой дали бесконечности.

VII.

Открывший ящик взял сверху узкий длинный лист и, указав на звездное небо, передал нам. Я жадно впился глазами. Сверху изображена была спиральная туманность. Ниже, второй рисунок, показывал ее ближе и уже как не туманность, а различимое звездное скопление с маленьким квадратом, обведенным красной линией на краю его. На третьем рисунке, изображавшем лишь увеличенную часть скопления, соответственно увеличенный красный квадрат отделял несколько десятков звезд различной яркости от таких же, окружавших небольшой синий треугольник в квадрате, заключая одну звезду, ничем, впрочем, не отличавшуюся от других. На следующем рисунке, в большом синем треугольнике горела голубым огнём яркая звезда, на рисунке еще ниже — звезда ясно распадалась на две.

Мы как бы мчались с быстротою мысли, пронизывая бездну вселенной, приближаясь к какой-то определенной точке ее.

На последнем рисунке оба светила сильно увеличенной двойной звезды, окруженные тонкими вихревыми штрихами, были так искусно раскрашены изумительно подобранными красками, что я, точно заглянув в трубу сверх-телескопа, увидел два пылающих голубых и оранжевых солнца, вращающихся вокруг общего центра. Я на миг забыл, что передо мною только рисунок. Под рисунком была схема их солнечной системы — две крошечные точки — песчинки кружились вокруг своих солнц.

Нарисованные сбоку два кружка заметно разного диаметра, соединенные тонкими белыми линиям с точками на схеме, указывали сравнительные размеры планет. Меньшая планета была ближе к своему оранжевому солнцу, чем планета голубого солнца.

Рисунки и чертежи, чрезвычайно понятные, имели последовательность, дополняя один другой.

Вероятно, подобные случаи были предусмотрены, и все эти листы с картами и рисунками были специально изготовлены для снаряжавшейся экспедиции, для облегчения объяснений с обитателями других миров.

Развернули большой широкий лист с восемью плоскошариями. Серебристые области обозначали воду, — мы узнали это по жесту в сторону моря.

Меньшая по размерам планета имела только небольшой клочек суши, скорее островок среди сплошного мирового океана планеты, чем материк. Он имел коричневую окраску. Но три обширных причудливых очертания темно-зеленого цвета, пятна с расплывчатыми краями среди сплошного океана, являлись загадкой.

Недоумение рассеивал дополнительный цветной рисунок. Густые джунгли ярко-зеленых растений странных форм, скорее трава, чем деревья, но трава колоссальных, подавляющих размеров, подымаясь прямо из воды со дна на страшную высоту, вздымалась вверх над поверхностью вод зеленоватого оттенка. Лодка ли, лист ли большой на воде, у основания выходивших из воды стеблей с сидящими двумя большеглазыми человеческими существами, давали представление, насколько громадна высота морских джунглей.

Развернувший лист молча, но красноречивым жестом обвел кругом и заостренной металлической спицей нарисовал на таблице рядом с кружком планеты другой, почти равного диаметра, как сравнение величины нашей Земли с размерами этой планеты.

На втором, таком же широком листе, восемь плоскошарий показывали карту поверхности планеты голубого солнца, обитателями которой были они. Тончайшая геометрическая сеть шестиугольными ячейками покрывала все карты на обоих листах. Но здесь кроме суши, воды и сетки имелось множество и других обозначений, и первым бросалось одно, опоясывающее шар посредине, точно обхватывая тонким браслетом, — это золотая нить, обвивавшая планету вокруг по экватору несколько раз через моря и сушу.

Красные пятна, зеленые пространства, желтые полосы, черточки, точки, квадратики и кружки разной окраски и размера ярким пестрым узором покрывали сушу и местами море. Прямые тонкие линии разного цвета на воде и пунктирные на суше… Глаз открывал все новые и новые знаки. Все это ждало пояснительных рисунков, понятны были только серебристые извивы рек.

Рядом посыпались сухие, щелкающие удары, точно два больших пустых ореха часто бились один о другой.

Врагин выпрямился, как бы опомнившись.

— Слушайте, — заговорил он быстро, бросая отрывистые фразы. — Ночью взвился аэростат к границам атмосферы. Шар — вместо мачты беспроволочного телеграфа. Возможно — не первый. Возможно и в прошлые ночи. На дюне — звездчатая антенна. Этот, в шлеме, работает у аппарата. Они зовут кого-то из бездны мирового пространства. Значит, они не одни. Они торопятся связаться. С теми, другими, которые мчатся со скоростью света и, — разве можно сказать уверенно — нет, — еще быстрее, мчатся в немых глубинах межзвездных пустынь. Они торопились связаться, чтобы не разделило невообразимо громадное, недосягаемое даже для их волн пространство. Они не намерены остаться здесь, на нашей Земле, освещенной пылинке, висящей в черной пустоте бездны. На пылинке, к которой пристали лишь на краткий миг своего чудовищного полета и случайно потерпели аварию. Их жест с песком означает путь сквозь звезды. Нежные, разноцветные искры в антенне — ответ. Каждую минуту можно ожидать их появления. Тех, которые отвечали, сейчас. Слышали голоса?! Которым сейчас шлют ответ.

Сигналы! Может быть направляющие!

Под влиянием прежней мысли он схватился за голову.

— Наш долг перед человечеством, перед мировой культурой, не потерять связи, не упустить возможность… Исключительный случай, быть может, — один в тысячи лет. Всю силу мозга сосредоточим на этом. В 10 минут надо найти решение. Отойдем, здесь невольно будем отвлекаться.

Он почти насильно потащил меня от лагеря. Мы молча дошли до брошенных одеял. Врагин сел и отвернулся. Аппарат молчал. Через полминуты погас прожектор. Земная ночь окружила нас, окутала мраком, мерцала звездами…

VIII.

И вот я увидел, как на фоне темно-синего неба над нами край облака, закрывшего луну, закрутился вдруг, будто захваченный сильным воздушным вихрем или верхним концом смерча, и разорвался в клочья.

Фейерверком посыпались искры на дюне, взметнулся клуб голубого пламени и дюна почернела. Аппарат в лагере щелкнул пять раз подряд, оборвался и смолк. Высоко вверху над самыми головами резким правильным кружком зачернело небольшое облако. Не двигаясь с места, не теряя правильности очертаний и густоты, оно быстро увеличивалось в диаметре.

Едва успел я понять, что оно камнем падает вниз, сейчас, через секунду упадет на нас, как что-то громадное гигантским черным кругом нависло над лощиной в десятках метров над землей. Медленно, плавно и бесшумно опустилось еще ниже и неподвижно замерло в воздухе. Поняв, я следил, затаив дыхание.

Большой овал белого света с минуту лежал на песке вокруг нас. Столб прожектора мигнул, дрогнул, погас. Снизу луч другого прожектора поднялся вертикально и, опершись во что-то непроницаемое, осветил плоскую, ровную, движущуюся поверхность металла.

Из мрака выступил громадный, медленно и беззвучно вращавшийся на подобие граммофонной пластинки, диск размером с арену большого цирка.

Узкий сноп лучей нижнего прожектора белым кружком лежал на самом центре его, далеко не охватывая всей площади металла, и только рассеянный и отраженный свет неясно вырисовывал в густой тьме остальную часть диска до самых краев и ребро громадной окружности, полуосвещенной громадой нависшее над нами.

Потом корабль эфира опустился еще ниже и плоским обширным сводом повис в воздухе саженях в трех над землей.

Ровная поверхность металла вверху и слегка волнистая площадь слабо освещенного песка внизу, образовали обширную, но узкую щель; свет прожектора в центре как бы столбом поддерживал низкий, плоский потолок.

Мы побежали к лагерю.

Прожектор освещал центральную часть нижней стороны корабля.

В самом центре продолжавшего свое медленное вращение диска чернело отверстие круглого люка в широкой выпуклой оправе белого полированного металла. Неподвижность рамы указывала на вращение только наружной оболочки корабля.

Пока Врагин, жестикулируя, пытался что-то объяснить двум, молча следившим и пытавшимся понять его большеглазым обитателям далекого мира, я наблюдал незнакомую, непривычную деятельность.

Из люка, на двух тонких стержнях-трубках, опустилась клеточка лифта. Едва один в шлеме вошел в нее, как клеточка взлетела и нырнула в черный люк. Вслед за тем в люке показался и медленно стал вылезать большой клубок перепутанных металлических суставов, вылез, вяло разжался в огромную кисть руки, за кистью все также лениво показался локоть. Точно наверху, проснувшись, потягивался циклоп. Полуразжатые пальцы висели в аршине над землей. Внезапно ожив, рука поднялась, повернулась в согнувшемся локте, вытянулась, протянулась над головами под самым сводом, металлическая кисть осторожно опустилась на два крайних тюка, металлические пальцы сжали тюки, как ястреб цыпленка, и в одно мгновение исчезли с добычей в люке.

Один отправился на дюну — конечно, снимать антенну. Все говорило о скором отправлении.

Низко над головой, далеко расходясь во все стороны и теряясь в полумраке, прямым ровным потолком медленно вращалась матовая поверхность металла.

Мгновениями мысль, боязливая человеческая мысль, вспыхивала и когтистым страхом вцеплялась в сердце.

Что, если вдруг, на секунду, приостановит работу удивительная сила, вырванная у природы гением неизвестных существ и закованная в броню металла? Ударит о землю чудовищным молотом, поднятым сейчас над головой, — страшная тяжесть нависших машин и корабля. На краткий миг сомкнётся щель… На миг невообразимая боль раздробленных костей. Голова под неумолимым прессом. В такие моменты хотелось выбежать из-под корабля на простор родной ночи. Но голос более сильный, голос человеческой гордости и разума, приказывал оставаться на месте до конца.

Металлические пальцы сжали тюки, как ястреб цыпленка…

IX.

Взволнованный, радостный голос Врагина закричал:

— Кончено! Добился!..

— Чего?.. Остаются? — обрадовался я.

— Нет, я с ними… Единственный выход. Связь не будет порвана. Через 10–20 лет я вернусь. За это время я сумею узнать многое.

— Но можете и не вернуться.

— Вернусь, верьте. Они летят наверняка! Целая эскадрилья. Позаботьтесь о Лиде.

Спускались, поднимались в лифте. И высовывалась из люка железная рука запертого циклопа, ставила на песок, аккуратно и легко, словно играя игрушками, тяжелые баллоны, ящики. Потом неожиданно и беззвучно авиостелла сдвинулась с места, совсем незаметно для глаз приподнялась на несколько метров, и, не изменяя положения, вниз люком, ускорив ход, скрылась за дюной.

В быстро наступившем рассвете мы поднялись на дюну. Над морем, над чуть выступавшей из воды прилива громадой корабля, потерпевшего аварию, почти задевая гребни бегущих валов, висел, застыв в воздухе, громадный жернов авиостеллы.

Я видел, как потом, точно железо за магнитом, подчиняясь неведомой силе, потянулась из неглубокой воды громада затонувшего судна.

Словно скованные невидимыми цепями, поднимались два воздушных корабля вместе один над другим, пока не скрылись за перламутровым облаком, разметав его в клочья. Вот два кружочка, две плоских пилюли показались на светлом небе и, быстро увеличиваясь, плавно опустились над лощиной.

Со стороны дюн при свете утра можно было хорошо видеть громадные размеры и форму удивительных сооружений. Оба как один по величине и форме, они напоминали камень простого мельничного жернова, увеличенного до размеров большого цирка. Но и с дюн я не мог видеть есть ли люки или окна сверху, видно было только ребро верхнего среза метрах в десяти от нижнего.

Мы спустились в лощину. В узкой скважине под кораблем было сумрачно, страшно. Один корабль стоял люком над грузом. По легкому налету зеленоватых водорослей я узнал только что поднятое судно.

Из открытого люка выглянула голова. Они, значит, не все вышли на сушу.

Механическая рука быстро втаскивала груз.

Потом стали подниматься наши недолгие соседи. Один протянул мне сложенную карту, служившую при последних объяснениях с Врагиным. Врагин пожал мне руку.

— Ждите, передайте мой последний привет Лиде. Ну, она-то не забудет меня.

— Николай Иванович!..

Он не дал мне договорить.

— Да, я знаю. Я знаю вас и могу быть спокойным. Надеюсь на вас. Ждите… Мы опустимся на поляне за домом… Хотя через двадцать пять лет… Ждите.

Он еще раз пожал мне руку своею вздрагивающей рукой. Поднимали последнего гостя Земли. Пустая клеточка опустилась. Врагин вошел. Мы обменялись последним рукопожатием. Я почувствовал под левой ладонью металл лифта, и клетка исчезла в броне металла. Через несколько мгновений голова и плечи Врагина показались за перилами в люке.

— Прощайте!

Круглым зрачком зачернело отверстие люка… Я слышал из темноты:

— Прощайте!..

Зрачок закрылся плотно, наглухо…

Голова и плечи Врагина показались вблизи люка. Я услышал: — Прощайте!

Неощутимо для глаз начала подниматься серая громада гигантского жернова.

Быстрее, все быстрее и быстрее, вращался громадный диск. Неожиданно я заметил, что он уже значительно выше, чем только что был. Вот полоска голубого неба показалась вокруг.

Когда он был на высоте нескольких десятков метров, продолжая все также вертикально подниматься, и глаз не мог уже подметить вращения, я стал искать другой корабль. Значительно выше, уже на высоте версты, быстро суживаясь в диаметре, он стоял над головой, ввинчиваясь в небо. Потом маленькие кружки сузились в точки. Точки таяли в небе. Ощущение невообразимого нервного напряжения ослабло, пропало.

X.

Я одиноко стоял среди пустынной лощины. Было мгновение, когда вдруг я захотел быть там, с Врагиным… Ценою жизни! Только образ Лиды и последние слова Врагина не дали мне упасть в отчаянии на песок.

Через двое суток шлюпка с матросами под командой офицера британского крейсера, слишком поздно подоспевшего на зов нашего телеграфа, подобрала меня невдалеке от того места.

Молодцы моряки не хотели уйти, не сделав попытки подобрать на берегу спасшихся, и, обыскивая, объезжали часть берега, куда течение и приливы могли выбросить трупы или живых. Я был в полубреду и не хотел расставаться с куском раскрашенной бумаги.

Молодой морской офицер очень тщательно расспрашивал меня, внимательно разбирал и рассматривал карту. Даже, кажется, снял копию. Но я почти ничего связного не рассказал ему, не потому, что не хотел, а просто разбегались мысли. Я впадал в бред. Он, вероятно, не далек был до догадки. И, конечно, был единственным человеком, из всех встреченных мною, который допускал возможность рассказанных мною событий и мог бы поверить мне.

XI.

— Где же карта, Александр Матвеевич? — спросил один из слушавших это необычное повествование.

Рассказчик указал на простенок между окнами.

— Вы, вероятно, сочли ее за увеличенную карту Марса? Подойдите поближе! Вы знаете, мне никто не поверил… В лучшем случае мне советовали взять патент на новый состав красок и способ изготовления бумаги, употребленных якобы мною для составления этой карты.

— А Лида?.. — неуверенно спросил я.

Он с улыбкой взглянул на сидевшую рядом жену.

— Лида сейчас угостит вас чаем. Автобус на Сочи еще не скоро. И закончил серьезно:

— И вот, мы ждем. Они спустятся вниз здесь. Мы ждем уже 14 лет и будем ждать хоть до конца жизни. Они вернутся!..

---

Первая публикация в журнале «Мир приключений» № 2 за 1928 год.