Кровь засыхала слоями на верхних ступеньках Большой Пирамиды — пролитая днем ложилась на утреннюю, свежая поверх застывшей. Моя босая нога, ступив в эту вязкую, чавкающую жижу, вырвалась из ее плена со звуком рвущейся хлопковой ткани.

На вершине пирамиды высились два храма — справа бога войны Уицилопочтли и слева бога дождя Тлалока.

В этот вечер кровь на ступеньках принадлежала богу войны. Сегодня, в день ежегодного праздника Поднятых Знамен огненному жрецу и его кремневому ножу было чем поживиться. Сегодня его ждало особое угощение — не обычная понурая вереница каких-то безвестных пленников, а преподнесенные в дар богу торговцами-почтека сильные, стройные и гибкие танцовщики, самый отборный товар с невольничьего рынка, красивые рабы, которых долгие месяцы холили и готовили к этому их последнему дню на земле, к этому яркому, зрелищному торжеству.

— Вот ты, Яот, побольше моего повидал жертвоприношений. А вот такое когда-нибудь приходилось? — Грубоватый голос моего спутника звучал еще более хрипло из-за тяжелой ноши, которую он тащил на вершину пирамиды. Его внушительная крепкая наружность как нельзя лучше подходила к имени Момаймати, дословно означавшему «тот, у кого ловкие руки», за что я и окрестил его мысленно Рукастый.

Мы уже настолько приблизились к вершине, что пришлось остановиться и подождать, когда прямо у нас над головами жрецы, остановившие чей-то срок на земле, разбрызгивали теперь кровь на четыре стороны света. Богатый торговец, внесший плату за жертву и сопровождавший ее до самого жертвенного камня, весь светился от распиравшей его гордости, словно довольный папаша на свадьбе.

Я знал, как умирают люди. Мне доводилось видеть сотни смертей — израненных, изувеченных пленников с остекленелыми глазами, что, понуро шатаясь, брели навстречу своей участи, попавших в руки врага аристократов, до последнего вздоха не терявших достоинства, и даже нескольких безумцев, которые, приплясывая, взлетали вверх по ступенькам, выкрикивая какую-то чушь про сладость «цветистого пути смерти». Ни одна из этих смертей не походила на другую.

— Нет, — признался я, — такого я еще никогда не видел.

Позади нас тяжело взбиралась на пирамиду следующая троица — новая жертва и ее хозяева — застенчивого вида торговец в облачении закаленного воина под руку со своей не в пример более свирепой женой. Человек рядом с ними шагал самостоятельно и довольно бодро, и, если бы не бритая голова и не смертельно бледное лицо, он вполне мог бы сойти за раба или слугу, сопровождающего господ.

Я печально посмотрел на наше подношение. Одной рукой я придерживал голову мертвеца, чтобы она не болталась совсем уж откровенно. Даже кровавую рану на виске и то легче было бы скрыть, чем сломанную шею, впрочем, я сомневался, что жрецов удалось бы провести в обоих случаях.

Единственной свитой бедолаги в этом его последнем путешествии были мы с Рукастым — раб и простолюдин. Любезный юноша, заплативший за него, исчез вместе с сопровождающими, как только их тщательно подготовленная, дорогостоящая жертва бросилась наутек. Мы тащили тело от середины пирамиды, где нашли его уже изломанным от падения, и выяснили, что наши спутники испарились, как туман над озером, а нам нечего предложить богу войны и его кровожадным служителям, кроме жалкого мертвого человеческого тела.

С верхней ступеньки нас поманил молодой жрец.

— Говорить будешь ты, — буркнул Рукастый, держа мертвеца за ноги.

— Давай-ка попробуем поставить его вертикально, — прошептал я. — Может, они ничего не заметят.

Сразу несколько запахов ударили в нос, и я затруднялся определить, который из них был противнее. Жрецы не мылись месяцами, и исходившего от них тяжкого духа крови и пота не мог затмить даже сладковато-смолистый дым храмовых костров, но более всего отвращение вызывал омерзительный смрад разлагающихся человеческих сердец, вырванных из груди у жертв и брошенных еще бьющимися в Орлиную Чашу, где им предстояло сгнить. Мне как-то сразу представилось и мое собственное сердце среди них. Обычно рабов не убивали, если только они не покупались специально для этой цели, но я боялся, как бы жрецы, увидев, что за подношение мы припасли для них, со злости не сделали исключение.

Ухватив нашу жертву с обеих сторон за подмышки, мы с Рукастым выставили тело вперед. Если бы только ноги его не волочились безвольно по каменным плитам, а голова не откидывалась беспрестанно то в одну, то в другую сторону, то выглядел он, как я заметил про себя, совершенно как живой.

— Что это с ним? — спросил у нас молодой жрец.

— Обморок, — сказал я. — Такое ведь бывает, правда же? Особенно после священного напитка.

— Не обморок это, он мертв, — проговорил жрец бесстрастным ровным голосом.

— Мертв?! — Рукастый решил прикинуться дурачком.

Тут в разговор вступил один из опытных жрецов:

— Сдается мне, он упал со ступенек, когда пытался удрать. А я-то еще думал, что это там за шум внизу поднялся.

— Может, поскользнулся? — наивно предположил я, чувствуя, что отговорок скоро не хватит.

— То есть пытался удрать. И как же мы можем предложить такое существо в дар богу войны?

Вокруг алтаря перед храмом располагалось шестеро жрецов. Пятеро из них были облачены в ритуальные накидки и шлемы с перьями, щеки разрисованы багряной краской. Среди них находился и огненный жрец — его можно было легко узнать по огромному окровавленному ножу.

Однако не этот нож приводил меня в трепет, а шестой жрец, на которого выжидающе смотрели все остальные. Одет он был в ниспадающий сверкающий плащ из сине-зеленых перьев птицы кецаль и высокий яркий шлем также из перьев; в носу его была продета бирюзовая пластина, на груди красовалось обсидиановое зеркало. Когда он метнул на нас с Рукастым свирепый взгляд, красные полоски на щеках и нарисованные вокруг глаз звезды зловеще зашевелились. Как верховный жрец бога войны — пейналь — он только что совершил круговой обход города, по пути принеся в жертву несколько человеческих жизней, — и это после восьмидесятидневного воздержания от пищи. Даже не будь он голоден, изможден усталостью и крайне раздражен, ничего хорошего от него ждать не приходилось, а находящийся в таком состоянии верховный жрец был вдвойне опасен.

— Бог войны требует свою пищу, — рявкнул он.

Я сглотнул нервный комок в горле и, пытаясь что-нибудь придумать, устремил взгляд на храм Тлалока. Мне показалось, в его сумрачной тени я заметил какое-то движение.

Тогда не раздумывая я крикнул:

— Эй ты! Над чем это ты смеешься?

Семь голов разом повернулись в том направлении. Только мертвец по-прежнему смотрел в пол.

Мгновения казались бесконечными. Верхняя площадка пирамиды, возвышавшаяся над суетным городом, была безмолвна, как горная вершина. В кои-то поры простой смертный дерзнул повысить здесь голос, от моего крика эта тишина, казалось, и вовсе застыла. И вот, когда семь пар глаз вновь устремились на меня и семь ртов готовы были уже открыться, из тени храма вышел человек в черном плаще.

Его исхудалое лицо было перепачкано сажей, на висках запеклась темной коркой кровь. Этот человек был жрецом бога дождя Тлалока.

Прищурив глаза, он смотрел на нас с выражением, которое я мог бы принять за любопытство, если бы не заметил легкого подергивания уголков его рта.

Он и впрямь смеялся над нами.

Я не мог оторвать от него глаз и откровенно смаковал эту картину, даже не скрывая этого от забрызганных кровью людей, окружавших меня. А жрец бога дождя обернулся назад, потом указал в нашу сторону, и вскоре к нему вышел еще один человек, тоже смеющийся и жестикулирующий.

— Кто это такие? — спросил я с самым невинным видом.

Жрец Уицилопочтли ответил мне, не сводя глаз с соседней пирамиды:

— Никто. Они не стоят внимания.

— Но почему они смеются? — не унимался я.

Жрецы Тлалока кривлялись — один наклонял в разные стороны голову, передразнивая человека со свернутой шеей, а другой картинно тыкал ему в грудь воображаемым ножом.

— Потому что они глупцы! — прорычал огненный жрец.

— Они потешаются над нами, — сказал молодой жрец, который встречал нас на ступеньках. — Такой праздник, целая вереница торговцев ждет своей очереди, народ и император жаждут зрелищ, а мы… возимся тут с каким-то трупом!

Двое его старших собратьев заговорили разом. Одни из них резко поднял руку — возможно, безо всякого злого умысла, — но пейналь тотчас же выступил вперед, чтобы остановить его. Один из жрецов из соседнего храма картинно повалился наземь, покатываясь со смеху.

Жрец бога войны пришел в ярость. Грозя кулаком в сторону соседней пирамиды, он свирепо прогремел:

— Эй ты! А ну-ка заткнись!

Остальные изумленно смотрели на него.

Неловкую тишину прервал чей-то кашель — слишком громкий, чтобы его можно было счесть деликатным. Снизу подтягивалась целая вереница людей, жаждущих поскорее ублажить свою гордость. Я отчетливо расслышал шепот какой-то женщины, назвавшей жрецов дураками, по чьей милости того и гляди сорвется праздник. Ей явно не терпелось поскорее заполучить останки своего раба и, вернувшись домой в Тлателолько, приготовить из них праздничную трапезу — не есть же его сырым по милости жрецов, что бестолково тянут время.

Пейналь грозно нахмурился, отчего полоски и звезды на его лице вновь пришли в движение. С него лил пот, и краска того и гляди могла потечь. Губы его задергались, и это не предвещало ничего хорошего.

— Он вовсе не хотел убежать, — отчаянно настаивал я. — Просто оступился. Несчастный случай. Это мы виноваты. Вот ведь какие дурни неуклюжие — не удержали! Уж больно здоров был — такой понравился бы богу.

Жрецов мои слова не убедили — похоже, их вообще больше интересовали ужимки соседей.

— Нет, эти ублюдки смеются над нами! Все-таки когда-нибудь…

— Пожалуйста!.. — взмолился я. — Мы принесли богу войны подношение. Это немного, но это все, что у нас есть. Сегодня он вдоволь насытится сердцами. Так примите же и это, пусть даже оно и не бьется.

Пейналь, похоже, наконец пришел к решению. Он взмахнул рукой огненному жрецу:

— Давай заканчивай с этим и гони их отсюда!

Остальное произошло очень быстро.

Жрецы вырвали у нас из рук тело и без промедления распластали его на жертвенном камне, выгнув грудью к небу, держа за руки и за ноги. Огненный жрец постоял над телом, шепча слова своего мрачного гимна, потом занес нож высоко над головой и с размаху вонзил его обеими руками в грудь мертвеца.

Когда лезвие вошло в грудь, тело задергалось, словно в смертельной корче, в руках державших его жрецов. Впрочем, они давно привыкли к подобным вещам — к этим конвульсиям еще живых и уже мертвых тел, — поэтому невозмутимо продолжали держать мертвеца, и нож поднялся и опустился снова.

Кровь не забила фонтаном, когда огненный жрец вынул сердце, — этот безжизненный кусок плоти он с презрением швырнул в Орлиную Чашу, даже не удостоив его взглядом.

Тело они оттащили за ноги к краю площадки, откуда скинули вниз, после чего, не проронив ни слова, вернулись к нам.

Все молчали. Шестеро жрецов смотрели на нас с Рукастым. Пейналь прищурил глаза с откровенным отвращением. Огненный жрец рассеянно стряхнул с ножа кровь, ее теплые капли попали мне на лицо и медленно потекли по щеке.

Я вдруг почему-то отчетливо ощутил пространство между нами и жрецами. Теперь, когда вспоротое тело этого человека было с таким пренебрежением выброшено, в этом пространстве не осталось ничего, кроме студеного вечернего воздуха да перепачканного кровью угловатого жертвенного камня.

Мы с Рукастым растерянно переглядывались.

Пейналь еще раз презрительно посмотрел на ступеньки, откуда его помощники только что сбросили тело, потом повернулся к нам.

— Вас ждет его участь, — прошипел он.

Даже не взглянув друг на друга, мы с Рукастым одновременно попятились. Я уже стоял на самом краю, и сзади была только пустота. Тревожный возглас за спиной напомнил мне о людях, ждущих на верхних ступеньках.

Один из жрецов направился прямиком ко мне. Потом он остановился и обернулся, растерянно вопрошая глазами пейналя. Для нас с Рукастым это был шанс.

Мой крепкий спутник метнулся в сторону и побежал вниз. Я последовал за ним, скользя ногами по липкому от крови полу, потом остановился, шатаясь на самом краю страшной лестницы. Площадь внизу — это священное пространство, которое называлось Сердцем Мира, — словно ходила ходуном. У меня закружилась голова, и когда я устремил глаза к садящемуся солнцу, его багровое кровавое сияние окончательно затуманило мой взор.

Ничего не видя перед собой, я бросился сломя голову вниз по ступенькам пирамиды.

Со всех ног улепетывали мы с Рукастым от кремневого ножа огненного жреца, скача по узким крутым ступенькам, покрытым блестящей скользкой коркой застывшей крови.

Проделав где-то две трети пути вниз, мы наткнулись на останки нашей жертвы. К тому времени мы были уже так измотаны, что не могли больше бежать, да и страх в душе начал утихать. На его место пришли злоба и возмущение, и, пользуясь тем, что вокруг никого не оказалось, мы излили их на мертвое тело, пропинав его до самого подножия Большой Пирамиды, где его давно поджидали мясники.

Эти крепкие парни с кремневыми и обсидиановыми ножами моментально оттаскивали в сторону упавшие с пирамиды тела. В такие вот праздничные дни, когда жертвам не было числа, мясникам приходилось орудовать очень проворно, дабы поспевать за жрецами на вершине пирамиды. Головы они отделяли, с тем чтобы, содрав с них кожу, выставить напоказ в специальном хранилище черепов цомпантли. С большим прилежанием они обрабатывали левую руку — аккуратно разделанная на кусочки, она потом доставлялась во дворец к столу императора и его гостей. От самого тела они избавлялись, так как человеческие внутренности и потроха годились только на корм животным в императорском зверинце. Оставшиеся конечности аккуратно складывали кучками, откуда их забирали владельцы жертвы, с тем чтобы унести домой и приготовить из них праздничное блюдо с маисом и бобами.

Нашего любезного юношу в этой ожидающей мяса толпе мы так и не встретили.

— Ты не видел торговца Окота? — спросил я у одного из мясников.

— А-а… так это его мясо? — Кровь капала с его пальцев, когда он указал на сложенные горкой две ноги и руку. — Тогда забирайте поскорее, а то как бы путаницы не вышло.

— Нет, ты не понял! Я ищу самого…

В этот момент раздавшиеся у нас за спиной мерные удары оповестили о прибытии к подножию пирамиды новой жертвы. Мясник хотел оттолкнуть меня, чтобы я не путался под ногами, но я успел отскочить в сторону.

— Послушай, забирай-ка ты свое мясо и этого придурка да проваливай. Тут работы невпроворот! — сказал он Рукастому.

Мы переглянулись и, подхватив разделанные конечности, отволокли их в более спокойное местечко, подальше от толпы. Там мы подождали своего торговца, но тот так и не появился.

— Выходит, этот сопляк оставил себя без ужина, — наконец заключил Рукастый. — Тут, правда, и есть-то нечего.

Мы равнодушно смотрели на отрубленные ноги и руку. Вид их как-то не вязался с живым, дышащим человеком, чью смерть мы еще совсем недавно лицезрели, но я все же понимал, что это часть одного большого процесса — расчленение было его последней ступенью, и с этого момента жертва больше не считалась человеком.

Уже не в первый раз за тот день я заметил в нашем мертвеце что-то подозрительное. Эти тощие руки и ноги никак не могли принадлежать танцовщику, а кожа теперь, когда с нее осыпался и стерся мел — им натирали тело для придания ему смертельной бледности, — оказалась покрыта всевозможными ранами: ссадинами, проколами, ушибами и ожогами.

— Да уж, вид и впрямь не слишком аппетитный, — согласился я.

Далеко не все эти увечья, как я заметил, были вызваны падением, некоторым, судя по их полузажившему виду, было уже несколько дней. Я подивился этому обстоятельству, так как знал, что торговцы выбирали для приношения в жертву физически идеальных, здоровых людей.

— А я так и вообще не смог пристраститься к этому угощению, — сказал Рукастый. — Нет, из вежливости, конечно, отведать могу, если станут потчевать, но в остальное время подавай мне индейку или собачатину. — Он отвернулся от мясных обрубков и принялся рыться у себя в котомке. — Есть у меня тут вообще-то кое-что съестное. Лепешка маисовая от обеда осталась. Я с тобой поделюсь, а ты за это объясни-ка мне, что это такое с нами приключилось.

Я с сомнением окинул взглядом пирамиду. Синий и красный храмы на ее вершине все еще освещались ярким солнцем, но сползающая на кровавые ступени тень напоминала о скором приближении ночи.

— Ну, разве откушу самую малость. Мне вообще-то возвращаться пора, а то хозяин, наверное, заждался.

Мы оставили наше мясо там, где оно лежало, — может, найдется ему применение. Я окинул его прощальным взглядом, когда мы пересекали площадь, никто так и не подошел его забрать, а я еще долго оборачивался и все гадал, что бы могли означать эти странные отметины.

Мы уселись у кромки канала, окаймлявшего базар, и принялись жевать круглую плоскую лепешку.

— Мне известно только то, что мне сказали, — начал я. — То есть совсем немногое. Ступай, дескать, в дом торговца, прими участие в процессии, убедись, что жертвоприношение состоялось. Хозяин послал меня туда, потому что я хорошо знаю, как делаются эти вещи. Сдается мне, он сильно обязан семье того юноши. Как думаешь, предполагал он, что такое случится?

Рукастый скривил губы.

— Да откуда ж мне знать? — Он обернулся в сторону опустевшего базара, где на углу с утра пораньше обычно толкались носильщики и поденщики в поисках работы. — Меня-то наняли позавчера. Им нужна была еще одна пара рук на случай, если жертва начнет упираться. В общем, еще одна силенка. — Мышцы заиграли на его смуглых плечах, и я печально посмотрел на свои костлявые сухие руки. — На полях-то сейчас совсем нет работы, вот я и подался сюда. Едоков у меня дома хоть отбавляй — где уж тут сидеть без дела. Ну а здесь подошел ко мне какой-то парень и предложил работу.

Иногда я затрудняюсь припомнить, сколько всего случилось с тех времен, когда жрецы приносили свои жертвы богам на вершине Большой Пирамиды. Теперь эти старые устои, несомненно, кажутся немыслимыми и варварскими, и люди все гадают, как такое могло происходить и почему многие и многие, подобные рабу Сияющего Света, принимали смерть от кремневого ножа огненного жреца.

А ведь этому нас учили.

Мир был разрушен четырежды — один раз прожорливыми ягуарами, один раз бушующим ветром, один раз огненным дождем и один раз потопом. Каждая из этих катастроф уносила великое множество человеческих жизней или преображала людей до неузнаваемости, поэтому после потопа, в самом начале нынешней эры, богам пришлось населить землю заново.

После последней катастрофы они послали бога Кецалькоатля, или Пернатого Змея, в преисподнюю, с тем чтобы тот собрал там кости мертвых. Это поручение он выполнил, и даже Владыка Царства Мертвых не смог помешать ему в этом. Но даже после того, как он раздобыл кости и вручил их богине Сиуакоатль, которая размолола их в муку, жизнь в них так и не вернулась. Тогда Кецалькоатлю пришлось добавить туда своей плоти и на собственной крови замесить из той муки тесто, из коего можно было бы вылепить первых мужчину и женщину, а все остальные боги последовали его примеру. Боги отдали свою кровь, чтобы подарить нам жизнь, поэтому наш долг перед ними может быть выплачен только кровью.

Но и это еще не все. Так, например, мы верили, что без ежедневных подношений в виде человеческих сердец Солнце не сможет ходить по небу. Об этом имеется такая легенда. После того как были созданы мужчины и женщины, Мир по-прежнему оставался во тьме, и тогда все боги собрались, чтобы сотворить заново Солнце. Они соорудили огромный костер, полыхавший четыре дня. Потом они призвали сиявшего великолепием бога-красавца Текуксистекатля, которому предстояло прыгнуть в огонь и, сгорев, возродиться заново в обличье Солнца. Но пламя было слишком жарким, и, пока красавец бог колебался, пятясь в страхе от пылающих огненных языков, презренный невзрачный уродливый коротышка бог Нанауацин прыгнул в полыхающий ад вместо него. Когда плоть Нанауацина начала пучиться и пузыриться в огне, снедаемый стыдом красавец бог сумел превозмочь свой страх и тоже прыгнул в костер. Так Нанауацин возродился в обличье Солнца, а Текуксистекатль стал Луной. Поначалу оба светила сияли с равной силой, но другие боги швырнули в лицо Луне кролика, чтобы приглушить ее свет, — вот почему мы и поныне можем видеть на поверхности луны кроличьи очертания.

Теперь Солнце и Луна обрели жизнь, только тогда они еще не восходили. Они просто сидели на линии горизонта, колыхаясь из стороны в сторону, и тогда остальные боги принесли себя в жертву, чтобы дать светилам энергию, необходимую для движения по небу. Кецалькоатль вырезал у них одно за другим сердца и бросил их в огонь, после чего прыгнул в него сам. И вот благодаря богам, принесшим себя в жертву, наступил первый день жизни, поэтому мы верили, что должны следовать их примеру и что день, когда боги отвергнут угощение из человеческих сердец и крови, станет последним днем мироздания.

И все же мы были подобны богам! Нет, ни ацтеки, ни даже сам император не считали себя богами, но и люди и боги создавались по единому образцу и существовали в этой вечной борьбе за поддержание Солнца, за то, чтобы оно могло ходить по небу. Иначе зачем тогда понадобилось богам воздвигнуть наш город и сделать его вопреки всем соперникам величайшим городом мира? Иначе зачем тогда было посылать вперед наши воинства, если не для добычи пленников, коим предстояло пройти жертвенный путь — «цветистый путь смерти», как мы его называли? И зачем тогда участвовали мы в этих трапезах богов, поедая плоть тех, кто принял смерть на жертвенном камне? Зачем тогда пировали мы наравне с богами, чьей пищей были человеческие сердца?

Да, не нашу собственную грудь мы вспарывали для удовлетворения богов. Но свою собственную кровь мы отдавали легко, и все ацтеки принимали участие в этом, когда прокалывали мочки ушей шипами кактуса как символ всего лишь скромного воздаяния. А наши жрецы далеко превосходили нас, протыкая себе языки и половые члены обсидиановыми ножами и протягивая через них веревки, а потом предъявляя всем эти кровавые нити как доказательство своей преданности богам. Но самые дорогие подношения — человеческие сердца, необходимые для восхода Солнца, — брались у пленников и рабов, купленных специально для этой цели.

Плененные враги ценились как жертвы превыше всего, и чем храбрее и доблестнее были в битве эти воины, тем с большим удовольствием потом боги вкушали их сердца. Ацтекский воин, добывший в бою доблестного противника и преподнесший его в жертву богам, получал за это великие почести — щедрые дары от самого императора, право на ношение хлопковой одежды, сандалий и особой прически, право принимать участие в дворцовых трапезах и пить священное вино. А помимо этого он получал то, о чем мечтали все ацтеки, — славу и возможность превознести себя перед собратьями.

Впрочем, и рабы иной раз представляли собой не меньшую ценность, чем плененные воины. Это были так называемые омовенные рабы, их приобретали за большую цену, выхаживали, холили, омывали, пока они не становились гордостью своего хозяина и достойным даром богу, в честь которого им предстояло умереть. Преподнести такого раба в жертву считалось делом особенно почетным. Тем самым жертвующий взваливал на себя часть нашего всеобщего тяжелого долга перед богами и становился героем дня.

Ни одно сословие в городе не соревновалось так отчаянно за право принесения в жертву омовенных рабов, как сословие торговцев. Все они, независимо от размеров состояния, обычно довольствовались малым — носили накидки из грубой шероховатой ткани, распускали, как простолюдины, волосы и не имели обуви. В городе, где богатство, нажитое торговлей, а не боевой доблестью, вызывало зависть и презрение, подобная скромность являлась всего лишь проявлением благоразумия. Однако в то же время некоторым избранным торговцам иногда разрешалось носить одежду воинов и предоставлять для жертвы рабов, как если бы они сами пленили тех в бою. Это происходило как раз во время праздника Поднятых Знамен, устраиваемого в честь бога войны Уицилопочтли.

Я догадывался, каких трудов и трат стоили нашему молодому торговцу приготовления к этому празднику. Ему пришлось съездить в Ацкапоцалько, город в глубине страны, славившийся своим невольничьим рынком, и там выбрать себе самого сильного и красивого раба. Рабы выставлялись в красивой одежде и в кожаных сандалиях, с янтарной пластиной в нижней губе и янтарными серьгами в ушах — все это работорговец снимал с них, как только сделка осуществлялась. Покупатель тщательно осматривал раба — щупал мышцы, заглядывал в глаза и в рот, проверял тело на предмет синяков, шрамов и вздутий, смотрел, как тот танцует под звуки барабана. Хороший танцовщик стоил целого состояния, и наш молодой торговец скорее всего уплатил за своего невольника все тридцать, а то и сорок накидок.

Потом он привел купленного им раба, босого, одетого в грубое тряпье, к себе домой и запер его в деревянную клетку.

Меня частенько мучил вопрос: что заставляло этих омовенных рабов так безропотно идти на смерть? Кто-то, несомненно, верил нашим поэтам, воспевавшим сладость «цветистого пути смерти», и завидовал участи мертвых воинов, коим довелось сопроводить само Солнце к зениту, а потом возродиться на земле в обличье колибри или бабочки. Другие, возможно, просто смирялись с этой мыслью, но я всегда подозревал, что многим, чей путь, исполненный ошибок, дерзновений и пагубных обстоятельств, привел в ряды рабов на невольничьем рынке, все это казалось чем-то странным и далеким, и только кремневый нож огненного жреца оставался единственной убедительной вещью.

Омовенному рабу в доме торговца выдали новую хлопковую накидку и широкую набедренную повязку, продели в уши заостренные перья птицы кецаль, нанизали на руки и на ноги погремушки из раковин и кожи оцелота, а в волосы вплели золоченые нити и снизки бирюзы, коралла и обсидиана. Его угощали табаком, кормили сытной пищей, подносили цветы. А потом заставили танцевать.

Четыре ночи подряд он танцевал под звуки барабана, исполняя танец змеи для семьи торговца и его гостей. На третью ночь к его нарядам и украшениям прибавились длинная, отороченная перьями куртка с рисунками в виде черепов и костей, украшенная перьями прическа, обсидиановые сандалии, бумажные крылья сокола и побрякушки из бирюзы. Все эти предметы носили священный смысл, и, надев их, человек должен был почувствовать себя изменившимся — он как бы еще на шаг продвигался по дороге, ведущей к смерти и последующему перерождению.

В ту же третью ночь его знакомили с его спутниками, с теми, кому предстояло сопровождать его в этом пути, — стражниками, которые остановят его, вздумай он броситься наутек в последний момент; жрецом, что будет наблюдать за его бдением в последнюю ночь на земле; и с купальщицей, непременно старенькой женщиной, кто по-матерински ласково будет ухаживать за ним и останется рядом до последнего момента.

На четвертую ночь раба отвели в храм в торговом квартале. Там его заставили выпить вина, настоянного на специальных грибах, и, одурманенный этим ритуальным зельем, он проплясал под барабан до полуночи, после чего ему обрили голову.

Прическа имела большое значение в Мехико. По прическе, как и по одежде, определяли, кто ты таков и чего добился. По спутанным, слипшимся от крови космам распознавали жреца. Простолюдины и торговцы носили длинные распущенные волосы. Не пролившие крови юнцы, которым еще только предстояло добыть своего первого пленника в бою, брили голову целиком, оставляя справа на затылке единственный локон, — его тоже сбривали, когда молодому воину удавалось без посторонней помощи захватить в плен вражеского бойца. Так по прическе даже посторонний мог узнать, чего добился тот или иной человек. Выбритая на макушке тонзура показывала, что владелец ее так и не сумел самостоятельно добыть пленника, а громоздкое сооружение из волос под названием «каменный столб» означало, что этот воин захватил в бою по меньшей мере двух пленников. Наши самые могучие и опытные воины, так называемые остриженные, носили на наполовину бритой голове тугой жесткий гребень из волос.

Отрезать взрослому мужчине волосы означало не просто унизить его. Тем самым его навсегда лишали какого бы то ни было статуса. С того момента, когда у омовенного раба состригали волосы, он просто переставал существовать. Отныне он считался уже мертвым.

На западе души умерших во время родов матерей уже тащили Солнце вниз в Долину Смерти.

— Пора. — Рукастый убрал недоеденный кусок в котомку. — Всегда оставляю что-нибудь для детишек, — объяснил он.

Я смотрел на темнеющую гладь воды у наших ног, в ней отражались огни храмовых костров, горевших на вершине пирамиды.

— Интересно, почему он это сделал? — сказал я.

Рукастый зевнул.

— Нечего было терять, так я понимаю. Может, надеялся спастись. — Он поднялся. — Только вот непонятно, что это он за чушь молол про какую-то большую лодку. О чем это он? Да и вообще омовенному ли рабу, направляющемуся в Долину Смерти, рассуждать о чем-то? Так ведь?

— Что верно, то верно. Они ведь не попадают в свиту утреннего Солнца, как пленные воины. И заметь, — прибавил я задумчиво, — мы ведь не открываем им этой тайны. Вот мне и любопытно, как он узнал.

— Да. А мне еще любопытно, что это еще за старик такой, которому мы должны что-то поведать.

— Не представляю. Только я имел в виду не раба, а этого молодого торговца по имени Сияющий Свет. Зачем он взял себе такого костлявого слабака? Представь, каково ему было, когда тот на глазах у всей публики и у самого императора сиганул с пирамиды? — Подобные поступки не приветствовались в Мехико, где даже обреченные на смерть достойно играли свою роль до конца в надежде обрести взамен великую честь пройти по «цветистому пути смерти». Обмануть богов, лишив их причитающегося, как это сделал раб Сияющего Света, считалось позором. — Представь только, что теперь ждет этого парня. Хорошо еще, если он сможет снова показаться в городе. И почему он выбрал именно этого раба? Просто дурь какая-то.

— Да уж, хорошо, что я нанялся всего на день, — многозначительно заметил Рукастый. — Хотя бы завтра утром об этом думать не придется.

Где-то далеко прогудела труба-раковина, возвещая о заходе солнца. Я поднялся.

— Да мне в общем-то тоже безразлично. Интересно вот только, как мне доложить об этом своему хозяину.

Брат мой поспешал, ведя нас обратно к Сердцу Мира — площади, на южной оконечности которой располагался императорский дворец. Обернуться и ответить на мои вопросы он даже не удосуживался. Он вообще следовал с таким видом, будто хотел поскорее отвязаться от данного ему неприятного поручения, и одновременно с этим хотел показать, что жалкое существо, плетущееся в хвосте под надзором его крепких молодцев, не имеет к нему никакого отношения.

«А чему тут удивляться?» — угрюмо думал я. Я слишком ясно ощущал разницу между наружностью Льва и моей собственной. Вот что, скажите на милость, увидел этот мускулистый воин в роскошном облачении, когда обратил на меня свой взор? Какого-то человечка неопределенной внешности — ни тебе роста, ни мышц, так, заурядная широкоскулая ацтекская рожа с прямым носом, завешенная темной шевелюрой с проседью на висках. На такого мой братец точно не взглянул бы во второй раз, не будь мы родней.

Но я хорошо знал, что его презрение имеет под собой куда более глубокие корни, нежели нежелание идти рядом с каким-то костлявым рабом в поношенной, заляпанной кровью накидке.

Несколько лет назад я встретил человека, который служил во дворце во времена Монтесумы. Его задачей было перемещать ширму, которой император отгораживался от всех во время приема пищи, — дабы никто не мог видеть, как он ест. Это означало, что мой знакомый находился в обществе Монтесумы почти целый день.

Я спросил, не помнит ли он, как выглядел император. Вопрос этот, похоже, озадачил его.

— Я не знаю, — произнес он наконец. — Никогда не отваживался взглянуть.

Я видел Монтесуму издалека. Первый раз — во время его коронации, когда его пронесли через весь город на огромном троне в виде орла и ягуара, водруженном на открытом паланкине. Из толпы я наблюдал, как колыхались перья его пышного головного убора, когда носильщики поставили царственные носилки у подножия Большой Пирамиды, и слушал разговоры стоящих рядом со мною зевак, взявшихся спорить, не опрокинется ли это шаткое сооружение, вывалив седока на землю.

В последний раз я видел его с гораздо более близкого расстояния. Тогда со стены дворца перед площадью Сердце Мира он произносил перед народом свое поучительное слово о вреде пьянства, а потом, повернувшись к кучке несчастных, пойманных за эту провинность, сделал знак судебным исполнителям — чтобы те привели приговор о наказании в исполнение. И вот, когда палочные удары обрушились на головы моих собратьев по несчастью, я все же дерзнул поднять глаза и посмотреть на него, полагая в тот момент, что терять мне все равно нечего.

Итак, с тех пор я лучше других знал, как выглядит наш император — средних лет, среднего роста, не особенно крепкий, но ладный и мускулистый, с аккуратной бородкой и жгучим проницательным взглядом, встретив который, вы бы запомнили навсегда, если бы только выжили после этого.

На этот раз я не отважился взглянуть на него, но если бы сделал это, то был бы разочарован, так как самого Монтесумы не было видно.

В комнате, помимо моего брата, я заметил еще пять человек. Все они стояли, и все были одеты в грубые плащи — как простолюдины, пришедшие подать просьбу. Лица их я не узнал, но догадался, что эти люди входят в Совет четырех и являются ближайшими советниками императора. Они были облечены высочайшими титулами — Хранитель Дома Стрел, Хранитель Дома Тьмы, Сокрушающий Топор и Кровавый Дождь. Стояли они попарно по обе стороны огромной деревянной ширмы с золоченым изображением богов Кецалькоатля и Тескатлипоки. Под прямым углом к ней располагалась впритык другая богато украшенная ширма — по доносившемуся из-за нее потрескиванию и по колечкам дыма я догадался, что за нею находится очаг. Смесь изысканных кулинарных ароматов, малознакомых мне, витала в воздухе.

Пятый человек, стоявший отдельно от остальных, прямо перед одной из ширм, вероятно, был личным переводчиком императора — ибо Монтесума находил удовольствие в том, чтобы разговаривать со своими подданными через посредника. Это, как я понял, означало, что сам император находился сейчас за поставленными углом ширмами — по-видимому, проголодался во время праздника и теперь принимал пищу.

Все это я только-только успел заметить, когда мой брат вдруг брякнулся на колени и закричал:

— О повелитель! Мой господин! О владыка!

Я поспешил последовать его примеру, между тем как советники и переводчик бесстрастно взирали на нас.

В ответ из-за ширмы послышалось какое-то бормотание, вслед за коим пронзительный визгливый голос переводчика прокричал:

— Раб главного министра здесь?

Не будучи уверен, со мной ли сейчас говорили, я метнул вопросительный взгляд на Совет четырех. Один из них кивнул мне.

— Мой повелитель, Яот здесь!

— Ты знаешь темницу Куаукалько.

Это был не вопрос, а утверждение, и эта явная утвердительность резанула больнее обсидианового лезвия. Монтесума не забыл того случая на Сердце Мира, когда имя мое было объявлено вслух и мой брат притащил меня за волосы наверх, чтобы на глазах у молчаливой ожидающей толпы привести в исполнение приговор. Но слова его сейчас напомнили мне не обсидиановое лезвие и не треск моих тугих волос под ним, а клетку, в которой меня держали перед этим, — тесную деревянную клетку, где нельзя даже было встать во весь рост. А еще они напомнили мне противную вонь заживо гниющего в соседней клети человека, которого по приказу Монтесумы с каждым днем кормили все меньше и меньше, чтобы он истлел заживо и умер.

— Да, повелитель. — Из моего пересохшего от страха горла вырвался хриплый шепот. Император не мог найти лучшего способа напомнить мне о том, что жизнь моя находится в его руках и он может забрать ее, когда пожелает.

— Тогда скажи, почему нам не отправить тебя туда обратно?

— О повелитель! — вскричал я, в панике забыв об этикете. — Я не сделал ничего дурного!

— Разве? — По голосу императора невозможно было что-либо угадать, зато переводчик отчетливо передал насмешку. — Тогда как ты объяснишь то, что произошло сегодня вечером?

Конечно, он мог иметь в виду только сорвавшееся жертвоприношение.

— Мой… мой хозяин, господин Черные Перья, главный министр, — запинаясь забормотал я. — Он… велел мне помочь одному торговцу отправить на жертвоприношение омовенного раба. Я же не думал, что так получится! О мой повелитель, откуда мне было знать?..

— Потому что это знал твой хозяин! — Переводчик выговорил эти слова мгновенно, словно заранее предугадал ответ императора.

— Но я даже не понимаю, почему туда отправили именно меня! Честное слово, я готов землю есть! — Я коснулся пола пальцами и приложил их к губам, подтверждая свою искренность. Эта священная клятва означала, что земля, которой ты набрал в рот, поглотит тебя, если ты говоришь неправду.

В какой-то момент я почувствовал себя таким одиноким, каким не чувствовал никогда в жизни. В отчаянии я устремил взор на брата, но тот смотрел в пол, а четверо советников, все как один, отстраненно глядели куда-то перед собой. Спасение пришло ко мне в самом что ни на есть неожиданном виде — голос из-за ширмы, тихий и шелестящий, но непреклонно властный, голос самого императора.

«Кто научит меня как? Как справиться мне в одиночку с моими страданиями?»

Я знал эти слова, ибо когда-то они запали мне в память. Это были строки из стихотворения отца Монтесумы императора Ахаякатля. В них выразились все недоумение и боль старика, охватившие его после разгрома его войска тарасканцами в войне, которую ацтеки вели и которую проиграли, когда я был младенцем. Но почему его сын вздумал процитировать эти строки сейчас?

— Так скажи мне, раб! — продолжал этот обманчиво тихий голос. — Скажи мне, что ты знаешь.

Он даже не скрывал своего возбуждения, которое выдал факт, что он предпочел говорить без посредника. Я представил себе, как он порывисто подался вперед, склонившись над своими изысканными угощениями из индейки, улиток, тушеного человеческого мяса или чего там еще, вперив взгляд в ширму, словно мог увидеть сквозь нее, с нетерпением ожидая от меня чего-то и жадно вслушиваясь в мой лепет. Когда я дошел до того места, где раб Сияющего Света перед смертью велел нам остерегаться какой-то большой лодки, из груди императора вырвалось что-то вроде вздоха, какой издают люди, услышав нечто долгожданное.

Когда я закончил рассказ, в зале надолго повисла тишина. Потом император вновь заговорил, все так же тихо, но мы его хорошо слышали.

— Настали тревожные времена. То и дело мы узнаем о разных знамениях и знаках — об огненных потоках на небе, о горящих храмах, об озерах, вскипевших и вышедших из берегов безо всякого ветра. До нас доходят слухи с востока, с наших рубежей в Хикаланко на побережье бескрайнего Божественного Моря, — слухи о людях с бледной кожей и волосами на лице. До нас доходят рассказы из земель майя. В них говорится о чужестранцах с островов Божественного Моря, о страшных вещах, которые произошли там, — о том, как бледнолицые бородатые люди пришли и убили, прогнали или поработили тамошних жителей. Мы видели рисунки пирамид на море, несомых огромными лодками. — Он понизил голос почти до шепота. — А теперь вот еще весь город слышал, как омовенный раб кричал про большую лодку, перед тем как броситься с Большой Пирамиды. Означает ли это, что опасность — какова бы она ни была — грядет со стороны Божественного Моря?

Он умолк. И все остальные, разумеется, тоже молчали, включая меня, хотя я ощущал, будто он ждал, чтобы кто-то ответил ему. Мне снова вспомнились строки из стихов творения Ахаякатля. Чего боялся наш император? Какого-то поражения — вроде того, что постигло его отца много лет назад? Но поражения от кого? От загадочных бледнолицых бородатых чужестранцев, явившихся с противоположных берегов Божественного Моря?

Совершенно очевидно, что Монтесума уже давно пребывал в страхе перед ударом судьбы, грозящим уничтожить его город. И вот теперь невнятные речи о какой-то большой лодке, произнесенные в предсмертный миг обычным сумасшедшим, повергли его в состояние необъяснимого ужаса, которое не под силу прогнать ни моим, ни чьим бы то ни было словам.

Когда он заговорил вновь, голос его зазвучал на удивление сердито.

— Скоро среди нас появятся чужестранцы — так показали знамения. Но боги ли они, или просто люди, принявшие обличье богов? Что ответишь ты на это, раб?

Незаметно от присутствующих я смотрел на ширму, силясь найти ответ. При мысли о том, что обычно происходило с людьми, дерзнувшими разочаровать императора, все остальное просто выскочило у меня из головы. Я должен был что-то сказать, но в этот момент мог думать почему-то только о страшной темнице. Потом меня словно окутала тюремная тьма, и ее наводнили призраки — зловещие, грозные очертания то ли людей, то ли животных, то ли демонов…

В отчаянии я выпалил первое пришедшее мне на ум слово — им называли мужчин и женщин, чьим домом была тьма.

— Колдуны!

Колдуны — это люди, рыскающие по ночам в обличье ягуаров, койотов или хорьков. Они обладали даром излечивать больных и способны были истреблять целые семьи — это уж как подскажет им настроение. Они умели путешествовать в соседние миры и приносить оттуда тамошние тайны.

— О, повелитель! Если бы мне понадобилось узнать, кто такие эти чужестранцы, я бы позвал колдуна.

Долго из-за ширмы не доносилось ни звука. Потом я услышал неожиданный звук, напоминающий хихиканье.

Неужели император смеялся? Похоже, что так, хотя никто не посмел последовать его примеру. А ответил на этот раз переводчик:

— Это мудрые слова. Но мы уже советовались с колдунами. Его светлость Хранитель Дома Тьмы объяснит, что с ними стало.

Краем глаза я заметил, как один из четырех советников чуть подался вперед и отважился торопливо ощериться в усмешке, прежде чем смерить меня высокомерным взглядом.

— Владыка Монтесума посылал за колдунами, дабы те истолковали знамения, о которых он говорил, — ровным, бесстрастным голосом проговорил он. — Он беседовал с каждым лично. Все они были заточены в темницу, потому что не сумели дать ему желанных ответов.

— Они были заточены в темницу, — прибавил переводчик Монтесумы. — В место, хорошо тебе знакомое.

— О, владыка, пожалуйста! — взмолился я. Я дрожал от страха, так как император мог говорить только об одном месте. — Скажи, что я должен сделать?

— Найди их, — последовал короткий ответ.

— Найти?.. — Я недоумевал, так как не сразу понял, что означал этот приказ. Никто не мог убежать из темницы Куаукалько — или тебя выпускали, или ты там умирал. — Но…

Переводчик безжалостно продолжал:

— Твой хозяин, раб, является главным судьей и главным министром. Когда эти колдуны исчезли, мы повелели ему отыскать их. Он послал на их поиски людей, но так и не нашел. Он предпринял крайние меры — возможно, по чьему-то дурному совету, так как колдуны эти до сих пор на свободе. Это представляется трудным для нашего понимания. — Переводчик на мгновение приумолк, потом снова заговорил: — Учитывая, что эти люди колдуны, могли ли они обернуться птицами, обмануть стражу или сумели улизнуть из заточения каким-то другим волшебным способом? Где они? Твой хозяин так и не сумел объяснить нам, что случилось. Возможно, колдуны эти просто улетучились, растворились в ночном воздухе. Мы поверили бы этому, но когда какой-то омовенный раб, который на самом деле таковым не является, произносит пророческие слова и мы узнаем, что наш главный министр отрядил своего человека присутствовать при его смерти, мы начинаем удивляться.

— О повелитель!.. Ведь ты же не хочешь сказать, что подношение Сияющего Света…

Слова эти застыли у меня в глотке, когда император заговорил снова — на этот раз обращаясь ко мне лично.

— Я слышал весьма лестные отзывы о тебе, раб. Я знаю, что жизнь твоя была полна испытаний, но мы должны принимать судьбу, ниспосланную нам богами. Сейчас мне требуется человек осторожный и благоразумный. Я знаю, есть вещи, о которых мне не говорили, — от меня скрывали тех, кому я мог бы довериться. — Монтесума многозначительно помолчал. — Слишком многие из окружающих меня думают только о себе. Мне же нужен человек, помнящий о своем долге передо мной, перед наследником Кецалькоатля и земным слугой Тескатлипоки.

В наступившей тишине я думал лишь о мрачной сырой клети, где живот сводит от голода, а душу снедает осознание того, что ты можешь уже никогда не выпрямиться во весь рост и не увидеть солнца.

— А теперь, Яот, подтверди, что ты и есть тот человек, который мне нужен. — Голос за ширмой сделался совсем тихим, почти не слышным.

— Да, мой повелитель.

Ничего другого в тот момент я сказать не мог. Если императору нужен был человек, способный извлечь из его монаршего заднего прохода живых кроликов, то я должен был стать таким человеком.

Дальнейшие наставления с трудом доходили до моих ушей. Да я в них и не нуждался. Мне и так было ясно, чего от меня требуют — найти колдунов, сбежавших из неприступной темницы Монтесумы, несмотря на то что мой хозяин, главный министр, уже потерпел неудачу в поисках. Я должен был разыскать их и установить, нет ли связи между ними и человеком, чью смерть я видел сегодня вечером.

— Приведи нам этих людей, раб! Приведи сам, а не твой хозяин и не кто-либо еще.

Иными словами, Монтесума пожелал, чтобы я стал его личным шпионом в доме главного министра; и, если у моего хозяина имелись секреты от императора, тем хуже было для меня.

Последние слова переводчика были сродни еще одному витку веревки, которая уже почти сдавливала мою шею.

— Поиски ты начнешь завтра, — высокомерно проговорил он. — Начнешь прямо с темницы Куаукалько.

Бравый конвой моего брата выстроился в линейку, готовый следовать за своим начальником после того, как мы вышли от императора, но он взмахом руки отпустил их, и мы пересекли двор одни в полной тишине, если не считать стука его сандалий и шлепанья моих босых пяток. Он заговорил со мною, только когда мы оказались за воротами и я повернулся, чтобы уйти.

— Нам надо поговорить, Яот.

На небе уже появлялись звезды.

— Ты же знаешь, я не располагаю собственным временем, — напомнил я. — И так уже опоздал. Вот если хозяин как-нибудь отпустит меня…

Голос его звучал напряженно, когда он отрезал:

— Это связано с императорским делом! Ты же не думаешь, что я буду терять свое время и обсуждать с тобой свои личные вопросы? — И уже более мягко он прибавил: — Мне надо показать тебе кое-что. Тогда ты поймешь, почему для императора так важно найти этих колдунов.

— Я уже и так понял. Он же доходчиво дал мне понять, что я окажусь в горшке с тушеным маисом и бобами, если не разыщу их. А для меня это куда как важно!

Лев не стал дожидаться, пока я договорю, и зашагал через площадь. Бросив беспокойный взгляд на небо, я пустился догонять его.

— Куда ты идешь?

— Во дворец Ахаякатля.

Дом моего хозяина имел весьма внушительный вид, какой и полагалось иметь жилищу важного сановника. Это была, считай, копия дворца Монтесумы в миниатюре — двухэтажный, ровно выбеленный каменный особняк с витиеватыми бордюрами поверху и широченной лестницей по центру фасада, ведущей во внутренний дворик и оттуда в хозяйские покои наверху. Но подниматься по этой лестнице я и не думал, мое спальное местечко находилось в закутке на заднем дворе, куда я и направлялся. У меня еще оставалась надежда, что хозяин пока не посылал за мной и мое опоздание осталось незамеченным.

— И куда же это ты так бодро чешешь, Яот?

Я мысленно выругался. Голос, остановивший меня, принадлежал поджидавшему в тени под лестницей слуге моего хозяина Уицику.

— Спать иду. Куда же еще? — ответил я, надеясь, что этот вопрос задан безо всякого умысла и мне удастся проскочить, пока этот болван чего не надумал.

— Спать пока не торопись. Господин хочет видеть тебя. Он там, наверху. — Он мотнул головой в сторону лестницы и злорадно прибавил: — Ждет-поджидает.

Уицика я ненавидел. Этот противный здоровенный задавака, захвативший в битвах трех пленников, мнил о себе невесть что, воображая себя чуть ли не правой рукой императора, хотя на самом деле вообще ни к чему не был годен. Такие, как он, обычно влачили свой век на какой-нибудь убогой бестолковой работенке вроде посыльного или смотрителя в богатом доме, где им хватало мозгов осознать всю свою никчемность и где они всегда могли отыграться на младшей прислуге и рабах. Он напоминал мне неотесанных болванов, преподававших в Доме Юных, школе, посещаемой моим братом, — еще одна удобная работенка для не нашедших себе применения бывших воинов, которых почему-то так и распирало от самодовольства. Разница была только в том, что Уицик, помимо властности, отличался еще и крайней жестокостью. Имя его означало «острый предмет», вот почему я про себя прозвал его Колючкой.

— Я, как всегда, к услугам господина, — сказал я, направляясь к лестнице. Хорошо, что сарказм не доходил до Уицика — для этого он был слишком туп.

— Ты сильно припозднился, — усмехнулся он. — У него уже кое-кто есть.

Я так и не успел спросить кто, потому что он резко повернулся и ушел, оставив меня в полнейшей нерешительности.

Снизу мне не было видно, что делается наверху во дворике, но я мог представить себе картину. Старик Черные Перья скорее всего сидел в плетеном кресле с высокой спинкой под любимой магнолией его покойного отца, — сидел, обхватив худыми руками колени, а его гость занимал почтительную позу на корточках напротив. Я осторожно поднялся по лестнице, сообразив, что если не высуну головы выше верхней ступеньки, то смогу незамеченным подслушать, о чем там говорят.

Один голос принадлежал моему хозяину, в нем звучала усталость.

— И это все его слова? «Остерегайтесь большой лодки»? Больше-то ничего?

— Мне сказали только об этом. — Голос посетителя меня удивил — совсем молодой, по-юношески ломкий, с явным акцентом, он почему-то показался мне знакомым. Я отчаянно пытался вспомнить, кому он может принадлежать. — Он прокричал эти слова на весь город со стены Большой Пирамиды и прыгнул. А потом твой раб и тот, другой человек…

— Да, да… — перебил его мой хозяин. — Когда мой раб соизволит явиться, я потребую от него полного и подробного отчета. А пока скажи мне: чего хочет от меня Сияющий Свет? Тебе об этом говорили?

Во время последовавшей засим короткой паузы я вдруг понял, кто такой этот посетитель — Киматини, сын некоего Аяукоколи, человека, с которым моего хозяина связывали дела и который использовал своего сына в качестве посыльного. Самого Аяукоколи я никогда не видел, зато встречал в нашем доме его сына — стройного, гибкого парня, по всему виду явно оправдывавшего свое имя, означавшее «проворный». В первую же нашу встречу он наградил меня таким свирепым взглядом, будто желал мне смерти. Я, конечно, подозревал, что делишки моего хозяина с его отцом имели не совсем законный характер. Этим, по-видимому, объяснялась и его панибратская манера в общении с моим хозяином — и говорил он более чем уверенно и ни разу не обратился к главному министру как подобало, то есть «мой господин».

— Не знаю. Он не посвятил в это ни меня, ни моего отца. Он вообще с нами не больно-то откровенен. — Юноша вдруг хихикнул. — Разве что когда в деньгах поиздержится и пытается убедить нас принять у него ставки в долг.

— Я кишки выпущу из моего раба! — взревел разъяренный старик Черные Перья. — Как он мог спокойно стоять и смотреть, когда этот Сияющий Свет так позорил меня при всем честном народе?! Нет, ты-то хоть понимаешь, что натворил этот сопляк торговец? Я теперь не могу ничего предъявить ему, не выставив себя на всеобщее посмешище! Что мне теперь делать — наблюдать со стороны за тем, как будут убивать одного за другим этих людей, пока Сияющий Свет не соизволит сказать, чего от меня хочет?

Юноша не ответил. Чтобы не обнаружить себя, я даже боялся дышать, а в голове отчаянно бились самые разные мысли. Выходило так, что хозяину моему было известно об этом омовенном рабе гораздо больше меня, а молодой торговец каким-то образом держал его в своих руках, зная об этом. Неужели император прав? Неужели люди, о которых только что упомянул мой хозяин, и есть эти исчезнувшие колдуны и наш омовенный раб был одним из них? Тогда понятно, как он узнал о том, что, подобно всем, сойдет в Долину Смерти, — уж такое-то колдунам известно.

Старик Черные Перья тяжко вздохнул.

— Ладно, Проворный, теперь можешь идти. Но если этот парень поведает что-нибудь тебе или твоему отцу, я должен узнать об этом сразу. Ты понял?

— Конечно, — вкрадчиво проговорил юноша.

— Тогда ступай.

Я напрягся, чувствуя, что сейчас столкнусь на лестнице с парнем и через мгновение наступит моя очередь идти к хозяину и принять на себя весь шквал его неудовольствия. Но этот момент ненадолго оттянулся.

— А как насчет завтра?

— Завтра? А-а… ты об этой игре в мяч? Совсем я о ней позабыл. — В голосе старика я уловил оживление. — И какие же ставки предлагает твой отец?

— Два из трех за то, что команда Уэшотлы проиграет.

Мой хозяин усмехнулся:

— До чего ж недалек иногда бывает твой отец! — Засим последовала тишина — это мой хозяин обдумывал предложение. — Конечно, официально я буду болеть за команду императора, — наконец объявил он, — но на Уэшотлу поставлю двадцать длиннополых плащей. Может, хоть завтра повезет!

Я с трудом удержался от удивленного возгласа. Почти все, кто имел приличное состояние, время от времени щедро тратили его на игру. В общем-то так же поступали и те, кому нечего было тратить и чье пристрастие к подобным развлечениям в итоге частенько стоило им свободы. Но ставки всегда принимались открыто, их размещали на обочине игрального поля для обозрения игроков и болельщиков. Тайные ставки, вроде той, которую сейчас сделал мой хозяин, считались незаконными и были строжайше запрещены.

Я побоялся поднять глаза на прошмыгнувшего мимо меня юношу, зато хорошо слышал прямо-таки змеиное шипение в свой адрес. Из головы у меня не шло хозяйское легкомыслие. Это ж надо поставить на какую-то там игру двадцать длиннополых плащей! Да я в рабство продался за такую цену!

Большую часть ночи я провел, расхаживая по хозяйскому двору, прислушиваясь к звукам спящего города — к раковине-трубе, огласившей окрестности в полночь, к далеким откликам дозорных жрецов с окраин, к крику какой-то потревоженной зверушки со стороны озера. Время от времени подгулявшие молодцы заводили где-нибудь песню, и она разносилась над водой и надо всем городом, лишний раз убеждая наших соседей, что мы, ацтеки, не ведаем сна.

Потом звезды начали гаснуть одна за одной, а с неба посыпались капли холодного зимнего дождя. Я тихонько пробрался под крышу, стараясь не разбудить соседа по комнатушке, и завалился на циновку, обернувшись плащом.

Но мысли не давали мне покоя. Они все крутились вокруг вечерних событий.

Лежа на спине, я пялился в потолок. Где-то там наверху находились покои главного министра.

— И зачем все это? — пробормотал я себе под нос. — Может, ты просто пытаешься доказать, что ты умнее императора?

Голос из темноты вдруг проворчал:

— Если тебе не спится, тогда иди сюда и переверни меня, пока я не заработал себе пролежней.

Оказывается, разговаривая сам с собою, я разбудил соседа по каморке.

Звали его Патие — во всяком случае, за все время, что я прожил в хозяйском доме, его величали этим смешным именем, которое буквально означало «дорогой». Не сомневаюсь: это была шутка старика Черные Перья. Когда-то этот человек был толковым рабом, но уже очень давно состарился и одряхлел и теперь только лежал на циновке, питаясь за хозяйский счет и ничего не делая взамен. Впрочем, положение его оставалось надежным и безопасным, так как он не давал хозяину повода для жалоб, — ведь по закону от раба нельзя было избавиться до тех пор, пока он не получал официального предупреждения за три допущенные прилюдно провинности. Несколько таких же, как он, рабов, включая меня, поддерживали в нем жизнь, окружая его нехлопотной заботой, — время от времени меняли ему грязную набедренную повязку и в хорошую погоду выносили на солнышко во двор. Другие рабы делали это, так как знали, что однажды и сами могут оказаться в его положении. У меня же имелись собственные причины на то, чтобы чувствовать себя обязанным перед этим стариком.

Мне ничего не стоило, взяв его за костлявые плечи, перевернуть на другой бок. Однако, прокравшись обратно на свое место, я понял, что так легко от него не отделаюсь.

— И чем же этот старый пердун пронял тебя на этот раз?

— Да ладно, ничем, — пробурчал я. — Давай лучше спи.

— Не могу теперь, — обиженно сказал он. — Ведь ты меня уже разбудил. Теперь вот и пол мне кажется жестким, и сам я не могу уютно улечься, чтобы уснуть, поэтому давай уж, поговори со мной. Или ты забыл, чем мне обязан?

— Нет, — ответил я, вздыхая. — С тобой, пожалуй, забудешь.

А обязан я был этому дряхлому старику ни много ни мало, как жизнью. Когда главный министр приобрел меня на невольничьем рынке и я пришел к нему в дом, то первым делом попал в суровые лапы Четырех Сотен Кроликов, богов священного вина. Двадцать плащей, уплаченных мне хозяином за мою свободу, очень быстро улетучились в обмен на противнейшее наидешевейшее пойло, какое я мог раздобыть. Когда деньги кончились и я приступил, согласно нашей с хозяином сделке, к служению в его доме, то по-прежнему мог думать только об одном — об очередной тыквенной бутыли. Застукал меня в этом больном состоянии как раз «дорогой» Патие, это он держал меня своими костлявыми старческими ручонками, когда я трясся, вырывался и молил хотя бы еще об одной капле, об одном глотке вожделенного зелья.

Я никогда не забывал, что он сделал для меня. А он с тех пор всегда присматривал за мной.

В общем, я рассказал ему обо всем увиденном и услышанном в этот вечер. На рассказ ушло много времени, но, когда я закончил, старик еще не спал.

— Значит, Черные Перья опять пустился в воспоминания о папаше? Нет, это просто поразительно! Я-то знаю нашего достопочтенного главного министра как-нибудь подольше тебя, юноша, и, если б мне давали по мешочку какао-бобов всякий раз, когда я слышал эти завистливые тирады о его отце, то я бы уже давно выкупил себе свободу.

— Но ведь господин Тлакаелель умер около сорока лет назад.

— Да. И его сын все это время так и не выходил из его тени. И что же тут удивительного, скажи на милость? Четыре императора прислушивались к советам Тлакаелеля. Он был с ними на равных. А Монтесума обращается с его сыном как со слугой, несмотря на то что одна из его жен — дочь старика Черные Перья. Ты только представь, как часто приходится нашему хозяину слушать истории о ратных подвигах своего папаши или, хуже того, самому рассказывать эти истории по просьбам других. А теперь вот скажи-ка мне: сам-то он каких успехов добился на военном поприще?

Сказать я, конечно, мог, так как подобные разговоры мы водили не впервые, но, чтобы ублажить душу старика, я сделал вид, будто думаю, а потом ответил:

— Ну… вот, например, когда они с Монтесумой отправились на войну, но по дороге Монтесума решил избавиться от каких-то там слуг дома и отослал старика Черные Перья обратно домой, чтобы тот позаботился об этом. Не очень-то почетное задание.

— Вот именно. О таких подвигах, знаешь ли, как-то не принято рассказывать потом внукам, особенно если учесть, что император не доверял ему до конца и послал вслед за ним шпионов, чтобы те за ним присмотрели. Поэтому всякий раз, направляясь в этот огромный дворец, что громоздится над Сердцем Мира, он, вероятно, говорит себе: «Эх! Вот если бы мой папаша не отказался от трона, все это было бы сейчас моим!»

— Честно говоря, меня мало волнует хозяйское чувство зависти, — напомнил я старику, ежась у себя на циновке под плащом. — Моя задача — разобраться с этими колдунами.

— А тебе не кажется, что между тем и другим есть связь? Ты вспомни его слова — он всегда хотел чего-то, не принадлежавшего бы его отцу.

— Что верно, то верно. Но он еще сказал, что император боится его.

— Боится? С чего бы это? Он слишком уже старый, чтобы представлять собою какую-то угрозу. Случись так, что Монтесума завтра умрет, трон отойдет к его брату Куитлауаку. И наш главный министр, и император оба знают это. — Старый раб звучно пошамкал голыми деснами. — Могу прозакладывать что угодно, но старик Черные Перья солгал тебе.

— А что ему прикажешь делать? — сухо заметил я. — Ведь подразумевается, что я должен шпионить за ним. Забыл ты разве?

Я отвернулся носом к стенке, но старый раб все не унимался:

— Что бы там ни произошло с этими колдунами, только причиной тому вовсе не какая-то старая вражда между стариком Черные Перья и Монтесумой. Тут есть какая-то связь с тем, чего наш хозяин хочет, — с чем-то, чего никогда не имел его отец. Вот только что бы это такое могло быть?

Наведываться в темницу Куаукалько мне очень не хотелось, но, поскольку выбора у меня не было, я, укрепившись духом, отправился туда.

Если бы я отчетливо мог припомнить время, проведенное там, я бы, вероятно, не нашел в себе сил вернуться в это место сейчас. Тогда голова моя в основном была забита мыслями о винце — вернее, муками, вызванными невозможностью его раздобыть, — вот почему события и ощущения тех дней кажутся мне благословенно далекими. Клубок воспоминаний, нахлынувших на меня, когда я подходил к невзрачным пустым стенам этого унылого и пугающего уголка дворца Монтесумы, приятным назвать было никак нельзя. Я будто снова ощутил грубые руки стражников, поставивших мое обмякшее тело на ноги и выбивших у меня из рук тыквенную бутыль. Я помню, как орал во всю глотку, возмущаясь не столько этим грубым обхождением, сколько сожалея о пролитой в песок драгоценной влаге. Я снова ощутил во рту омерзительный вкус блевотины — в точности как в то утро, когда, проснувшись в клетке, я тряс ее деревянные прутья и завывал как зверь, умоляя дать мне вина, даже не осознавая, до чего меня довело это проклятое пойло.

Я носом учуял это место, еще даже не ступив туда, — эту духоту, насыщенную запахом рвоты, мочи и дерьма и гнилостным зловонием из соседней клети, где медленно умирал от голода человек, ослабленный настолько, что даже не мог дотащить свое истощенное тело до крохотной лужицы мочи, из которой пил.

Я снова будто увидел солнечный свет — в точности как в тот день, когда меня выволокли из темницы, — свет такой яркий и слепящий, что я даже щурился, глядя на императора, сидевшего на возвышении перед толпой, заполонившей всю площадь и сгоравшей от нетерпения узнать, кому из пьяниц размозжат сегодня голову.

Эти мучительные воспоминания были равносильны теперешней моей душевной пытке, когда я шел по узким полутемным коридорам вдоль выстроившихся рядами деревянных клеток.

Сквозь прохудившуюся крышу сюда натекала дождевая вода. Камышовые циновки, брошенные на пол, уже впитали в себя всю влагу, какую могли, и теперь беспомощно плавали в оставшейся жиже. Сюда же стекали потоки мочи из переполненных вонючих горшков заключенных. Крохотные отверстия почти под потолком служили здесь единственным источником света — слабоватого, чтобы разглядеть, куда ступаешь, но вполне достаточного, дабы заметить отчаяние и боль на лицах здешних обитателей.

Они лежали голые на полу в своих клетках. Все они походили друг на друга — каждый одинок, не в состоянии или не в настроении разговаривать с соседями и уже не в силах выносить вонь испражнений — одним словом, существа, напоминающие кого угодно, только не ацтеков.

— Тут в основном пьяницы. — Так определил их статус смотритель императорского дворца — петлакалькатль. — И не вздумай их жалеть — сами виноваты. И это к тому же худшие из нарушителей, с которыми не смогли справиться в участках. Да что я тебе рассказываю? Ты ведь и сам все это хорошо знаешь. Не правда ли?

— Что ты этим хочешь сказать?

Тон мой, видимо, был настолько резок, что он не смог удержаться от любопытного взгляда.

— А я думал, ты служишь у господина Черные Перья. Он ведь верховный судья, не так ли?

— Ну… да, конечно…

— Ну вот, ему-то да другим судьям и решать судьбу этого сброда. Большинство из них отпустят, только сначала почешут вдоволь языками на площади перед дворцом да обреют им головы при всем честном народе. А вот других…

Других забивали до смерти. Но для некоторых, ценивших доброе имя больше жизни, публичное унижение являлось даже худшим наказанием. Я посмотрел на ближайшего арестанта, надеясь понять по его лицу, какая из возможных участей страшит его больше, но глаза его были опущены.

— Были у нас, впрочем, жильцы и поинтереснее, — продолжал дворцовый смотритель. — Только ты, конечно, и так все знаешь об этих колдунах.

— Об этих исчезнувших людях? Так они и правда колдуны? — проговорил я с самым что ни на есть невинным видом.

— А как же иначе? Видать, колдуны, раз сумели выбраться отсюда. Обернулись птицами и улетели в окошко.

Местные окошки я уже видел — упорхнуть через такие могли бы только колибри, но эту мысль я оставил при себе.

— Об этом я как раз и пришел поговорить с тобой, — заметил я. — Наш повелитель Монтесума желает, чтобы я осмотрел место, откуда они сбежали, — тогда я смог бы понять, что они за люди. Но император требует от меня в первую очередь исключить все земные объяснения и версии.

— Император? — Мой собеседник от удивления округлил глаза. — Так тебя прислал Монтесума? А мне показалось, ты сказал, будто служишь у главного министра.

— Император поручил главному министру выяснить, что тут произошло. А тот перепоручил это мне.

— Он самолично тебе это поручил?

— Да.

Мой собеседник смотрел в пол, ковыряя мысками циновку. Я не мог взять в толк, почему он так виляет. Какая у него на то причина? Но кому-кому, только никак не мне следовало выяснять у него все это. И какая ему разница, кто меня прислал? Чтобы расшевелить его, я на всякий случай прибавил:

— Ну так вот. Когда я буду задавать тебе вопросы, считай, будто тебя допрашивает сам Монтесума. Разница только в том, что я не наделен правом четвертовать тебя, если ты не сообщишь мне чего-либо важного. А теперь скажи, готов ли ты отвечать на мои вопросы, или мне предложить императору поговорить с тобой лично?

Дворцовый смотритель картинно вздохнул:

— Ну ладно. С меня не убудет, если я еще разок поведаю всю историю с самого начала. Этих людей собрали со всей страны — по наводке деревенских старост, как я полагаю, — и по приказу императора пригнали сюда. Он беседовал с ними лично.

— О чем?

— Ты не представляешь! — Он понизил голос до благоговейного шепота. — О знамениях!

В тот момент клетки по обе стороны от меня словно заходили ходуном, и потолок, казалось, того и гляди рухнет на голову, но отнюдь не тюремная духота была причиной обильной испарины, выступившей на моем лице.

Монтесума упомянул какие-то знамения, но ведь каждый житель нашего города знал, что эти вещи преследуют нас годами. Все мы видели в небе какие-то странные огни, и тысячи горожан бросили свои дома, когда озеро таинственным образом забурлило. И всяких слухов до нас доходило много — слишком много, чтобы к ним не прислушаться. Говорили, будто в городе объявился человек с двумя головами, а когда его привели к императору, исчез. Какая-то женщина якобы слышала на улице крики: «О, сыновья мои, ждет нас погибель! О, дети мои, куда мне спрятать вас?..» И якобы сам император наблюдал небывалую птицу с магическим кристаллом на голове, и не на шутку перепугался он, когда заглянул в него, ибо увидел там людей, едущих на спинах невиданных зверей, — вооруженных бородатых бледнолицых людей.

И вовсе не обязательно было верить во все эти истории, дабы убедиться, что нечто непостижимое и страшное происходит вокруг — или собирается произойти.

— Я так понял, что император был напуган каким-то грядущим бедствием, — произнес дворцовый смотритель. — От колдунов он хотел, чтобы они заглянули в будущее и откровенно ответили на его вопрос. Я думаю, их умышленно согнали в одно место, дабы он мог побеседовать с ними, но так, чтобы при этом весь город не знал, о чем они говорили. Он спрашивал у них, не было ли у них каких-нибудь видений.

— И что? Были они у них?

— Конечно, нет! Если даже они способны были предсказать бедствие, которое имел в виду император, они были бы круглыми дураками, если бы признались в этом. Кто же может сообщить императору, что его государство находится на пороге гибели? Вот они и твердили все время, будто не знают ничего. В конце концов Монтесума потерял терпение, велел бросить их сюда, а мне поручил на следующий день допросить их.

— И что же тебе удалось выяснить?

— Ничего! Они твердили лишь одно — что должно случиться, то случится; и великая тайна станет явью. В общем, не много толку оказалось от этого допроса. Монтесума разгневался и велел держать их здесь впроголодь, а потом опять послал меня допросить их. Но тогда-то как раз…

Дворцовый смотритель облизнул пересохшие губы. И голос, похоже, отказывался служить ему, так что даже пришлось прокашляться.

— Дворец в то время был обнесен двойной охраной, так как император был не на шутку обеспокоен. Всех стражников я знаю лично много лет, этим людям я бы доверил жизнь своих детей, и все они утверждают, будто не видели ничего. Но колдуны эти все как один исчезли — улетели, как… как чертовы птицы!

— И как ты объяснил это императору?

— А ты как думаешь? Пошел и доложил, что его самые важные пленники исчезли, словно сквозь землю провалились. А ты разве иначе поступил бы?

— Я? Я или удрал бы как можно дальше, или бы уж так пресмыкался!

— Ну вот, а я только сказал ему, пусть меня режет на куски, потому что от пленников его теперь ни слуху ни духу, и вся моя стража ничего не видела и не слышала. Я уж думал, мне конец. Обычно у нас в таких случаях людям выпускают кишки, да еще жен с детьми вешают в придачу, но меня каким-то непостижимым образом сия доля миновала. — Он о чем-то задумался, потом продолжал: — Но это не означает, что он не разгневался. Если он когда-нибудь доберется до этих людей, он устроит им настоящую пытку — им и всем, кто окажется виноват в их бегстве. Но мне повезло. У него, похоже, даже и мысли не закрадывалось, что тут могла быть моя вина — а ее, разумеется, и не было!

Я смерил его недоверчивым взглядом:

— И что же подумал по этому поводу император? Что, по его мнению, произошло?

— Он решил, будто они сбежали при помощи магии.

Итак, император поступил, как поступил бы на его месте любой ацтек. Когда ты искал расположения богов, тебе следовало пойти к жрецу. Но иногда этого оказывалось недостаточно. Возможно, бог войны и бог дождя на вершинах пирамид казались людям слишком далекими и отстраненными от их проблем. Возможно, то, что тебя беспокоило, являлось делом рук какого-нибудь злого духа, а ты при этом даже не знал его имени. Поэтому, если тебе приснился сон и ты хотел узнать его толкование, или если ты собирался выдвинуться в дальний путь, или с опозданием высадить на огороде бобы, ты шел к колдуну.

Впрочем, общение с колдунами было связано с риском. Ведь тебе приходилось иметь дело со странными, внушающими страх и повергающими в оцепенение людьми, которые легко могли навредить тебе, вместо того чтобы сделать добро. Если Монтесума допрашивал не каких-то обманщиков, а настоящих колдунов, то они могли бы предсказать ему будущее. Он-то явно решил, что они просто не осмелились и удрали от него при помощи своих колдовских сил.

И чем больше он убеждался в том, что его будущее им известно, тем отчаяннее становилось его желание разыскать их.

Я осмотрел ближайшую пустую клетку.

— Давай-ка на время оставим в покое всякое там колдовство. Вот если бы меня заперли здесь, то как бы я отсюда смог выбраться?

— Никак!

— Ну, это понятно. Но давай только предположим, что я попытался это сделать.

Мой собеседник вздохнул:

— Ну ладно. Начнем с того, что здесь нет дверцы. Тебя поместили бы сюда через открывающийся верх. Вон там, видишь? Верх этот придавили бы тяжеленным камнем — его, ты сколько ни старайся, в жизни не сдвинуть с места. — Он угрюмо усмехнулся: — Хочешь, запру тебя сейчас и попробуешь?

— Не надо! — Я поспешно попятился. Я и так хорошо помнил скрип деревянных прутьев под тяжестью такого вот камня. — Поверю тебе на слово. Значит, мне понадобился бы человек, который отпер бы меня извне.

Дворцовый смотритель подозрительно оглянулся на своих подопечных — двое из них, подняв головы, похоже, с интересом слушали наш разговор. Тогда он, умышленно повысив голос, проговорил:

— Об этом даже забудь! Во-первых, твоему сообщнику для начала пришлось бы пройти мимо моих стражников, а я говорил тебе, что в ту ночь охрана была удвоена. Ему предстояло бы отыскать нужную клетку, отпереть ее и выпустить тебя — и все это проделать так, чтобы никто не заметил. Кроме того, ему понадобился бы помощник отодвинуть камень. Потом им обоим пришлось бы как-то вывести тебя наружу мимо моей охраны, которая вообще-то не проморгала бы их с самого начала. Вход здесь один-единственный, как тебе известно, ну а какие крохотные оконца, ты и сам видел. Ах, ну да! Ведь в данном случае им понадобилось бы проделать все это пять раз подряд. — Он самодовольно огляделся по сторонам, словно уже не помнил, что как ни крути, а несколько пленников все-таки умудрились удрать отсюда. — Поэтому, говорю тебе, сделать такое было бы просто невозможно!

— А кто имеет разрешение на вход сюда, кроме твоих охранников?

— Никто! Кроме судей, конечно, если им надо допросить заключенного, ну и еще уборщиков, которых присылают участки, когда настает их очередь.

Я поморщился. Принудительный труд доставался в удел простому люду, и большинство из них охотно взялись бы за рытье канала или тащили бы каменную глыбу к месту общественной стройки, но для людей чистоплотных и опрятных выгребание дерьма из тюрьмы было равносильно пытке.

— Ну да, и сейчас ты мне скажешь еще, что без сопровождения их сюда не пускают.

— Конечно! Мы пересчитываем их при входе, наблюдаем за ними здесь и снова пересчитываем на выходе. Ну вот сам посуди, существует только три способа выйти отсюда — или тебя сжирают крысы, или выпускают судьи, или… — Он снова понизил голос и почти перешел на шепот. — Или ты используешь ворожбу! Мы так и сказали императору, и он нам верит!

Я спросил у дворцового смотрителя, могу ли побеседовать с его охранниками.

— Пожалуйста, — проговорил он безразличным тоном. — Сегодня, кстати, та же смена, что и в тот день, когда исчезли пленники. Только охранники не скажут тебе ничего нового.

В охрану набирали людей, обладающих двумя качествами — умением орудовать увесистой дубинкой и способностью без зазрения совести размозжить башку всякому, у кого она имеется. Ни в одном из этих стражников я не надеялся обнаружить каких-то великих талантов к наблюдательности, но и представить, что кто-то из них уснул бы на посту, я тоже не мог. Беседа с каждым из них напоминала предыдущую — я только вглядывался в очередную каменную морду с квадратной челюстью и тяжеленными, застывшими веками, чье выражение напоминало маску из человеческой кожи, какую надевают жрецы, изображая бога Шипе-Тотека на празднике Свежевания. Выглядел каждый разговор примерно так:

— Что ты видел в тот день, когда исчезли пленники?

— Какие пленники?

— Колдуны.

— Колдуны?

— Да, колдуны… ну, в общем, те, которые обернулись птицами, как считает ваш смотритель.

— А-а, колдуны!

Дальше обычно следовала заминка.

— Ну? Так что ты видел?

Тут допрашиваемый поворачивался к своему товарищу — желательно к тому, с кем я уже побеседовал.

— Ты что-нибудь видел, приятель?

— Когда?

— Ну когда исчезли эти колдуны.

— Колдуны?

— Ну да, ты же знаешь.

— Нет.

— Что — нет?

— Нет, я не знаю.

— Ну колдуны — те люди, которые как-то выбрались отсюда. Так что ты видел, когда это произошло?

Далее происходила следующая заминка.

— Ничего я не видел.

Тогда допрашиваемый с победоносным видом снова поворачивался ко мне:

— Слышал? Он тоже ничего не видел. Сдается мне, улетели они отсюда, как чертовы птицы!

После третьей такой попытки я вынужден был отказаться от этой затеи. Выяснить мне не удалось ровным счетом ничего — как если бы я и вовсе не приходил сюда.

Я стоял за воротами темницы Куаукалько, наслаждаясь полуденным солнышком, уже успевшим осушить все вокруг, свежим воздухом и тщательно выметенной землей под ногами.

Я наблюдал за людьми вокруг меня — одни шли неспешным шагом, другие куда-то торопились, третьи беззаботно прогуливались вдоль канала. Я пытался понять, что отличает всех этих прохожих от несчастных страдальцев в тюрьме. Я разглядывал их яркие узорчатые плащи, свидетельствующие о ранге и достижениях их обладателей, выискивал в толпе тех, кто получил право на ношение серег и губных пластин. Я рассматривал и женщин, их юбки и ярко расшитые блузы, их лица, вымазанные желтой охрой, и прически. Волосы женщины просто распускали, либо коротко подстригали, или собирали в косу, некоторые укладывали их в солидную прическу, отличавшую знатных дам, — два разделенные пробором хвоста на затылке подкалывались кверху наподобие рогов. Иногда в толпе попадались и важные особы, например, школьный учитель с бритыми висками, косматый вымазанный сажей жрец с табачным мешочком из шкурки оцелота или какая-нибудь титулованная персона в хлопковом шарфе. Когда я осматривал свою одежду — грубую простецкую накидку и набедренную повязку безо всяких там перьев и драгоценных украшений, которые рабам позволено было носить в угоду хозяину, — я как-то сразу успокаивался. Я чувствовал себя в своей среде, среди равных мне людей; я был таким же, как они, или, во всяком случае, стал бы таким же совсем скоро — как только помылся бы.

Внезапно что-то всколыхнуло эту толпу — какое-то едва уловимое движение, напоминающее рябь на воде, вызванную всплеском крупной рыбины. Вглядываясь в бурлящую толпу, я проследил за этим шевелением до самого того места, откуда оно исходило. Поверх голов я разглядел небольшую группу людей, деловито направляющихся к дворцовой лестнице — той самой лестнице, по которой поднимались вчера вечером мы с братом.

Мне показался очень знакомым этот трепет толпы, через которую не церемонясь дюжие молодцы с дубинками прокладывали путь своему начальнику. А вскоре и его желтый подол мелькнул на нижних ступеньках.

Я растерянно посмотрел в сторону хозяйского дома, потому что пока не решил, как же мне поступить. Вообще-то хозяин предоставил мне большую свободу действий, если разрешил выполнять приказы императора и наведаться в тюрьму. Времени на раздумья у меня не было, зато имелось что сказать моему братцу.

Лев занимал свою часть дворца Монтесумы — палату стражников, нечто среднее между жилыми покоями и оружейным складом, — вместе с такими же, как он, судебными исполнителями. Все они были простолюдинами, достигшими нынешнего положения благодаря своим деяниям, и их плебейское происхождение сполна отражалось в облике их теперешнего жилья. Все они выросли в крохотных глинобитных домишках, где всю мебель составляли лишь несколько тростниковых циновок да какой-нибудь плетеный сундук. Сейчас же стены их обиталищ трещали под тяжестью огромных выложенных из перьев картин и звериных шкур, наполовину скрывавших прелесть настенных росписей, а пол был сплошь уставлен низенькими столиками и обитыми кожей стульями с высоченными спинками. Почести, коими власть щедро осыпала моего братца и ему подобных за их боевую доблесть, приучили их жить красиво.

Много времени ушло на то, чтобы уговорить часовых пропустить меня внутрь, поэтому когда я наконец добрался до брата, он уже нежил свое могутное тело в кресле, попивая шоколад. Глядя на аппетитную пену в его чашке, я только догадывался, каким хлопотным, наверное, был процесс приготовления этого напитка. Его, вероятно, тщательно взбивали, потом долго томили на огне и подавали горячим, но до определенной степени.

Он взглянул на меня поверх чашки.

— Извини, что не предлагаю тебе такого же. Я ведь не ждал твоего прихода.

— Ничего страшного, — добродушно отозвался я. — Тебе ведь туда наверняка стручковый перец кладут, а я ненавижу шоколад с перцем. Как твоя рука?

— Прекрасно. — Даже под толстыми слоями повязки я не без гордости разглядел, как раздулась и распухла его левая рука. — Горячая моча с медом и не такое лечит. А что тебе надо? Ты в тюрьме был?

— Был.

— И что тебе удалось выяснить?

— Что колдунов там больше нет.

Он сердито поставил чашку на пол, расплескав драгоценный напиток.

— Ты все потешаешься, я вижу?

— Отнюдь. Потешаться-то, похоже, не над чем. Меня сделали ставкой в какой-то игре между императором и главным министром, и такое свое положение я никак не могу назвать потешным.

— Тогда отыщи для Монтесумы этих колдунов, — равнодушным тоном ответил он, снова беря в руки чашку. — И игра эта закончится.

— Не так-то просто это сделать. Мой хозяин говорит, что колдунов у него нет. Император, похоже, верно догадался насчет того омовенного раба, который покончил с собой вчера. Он был одним из колдунов, и мой хозяин считает, будто находятся они у того торговца, владельца погибшего.

— И ты ему веришь?

— Может, верю, а может, нет. Вот побеседую с тем торговцем и все выясню. — Я смотрел, как брат пьет свой дорогостоящий напиток. Я точно знаю, что, найди он меня умирающим от жажды, он для пущих моих страданий на глазах у меня вылил бы на землю целую бутыль воды. Впрочем, и я скорее всего поступил бы с ним так же. — Только сначала я хотел бы кое-что узнать. А именно: кто придумал назвать мое имя императору?

Чашка дернулась в руках моего брата, ударив его по зубам. Но он ничего не сказал.

«Я слышал весьма лестные отзывы о тебе, раб», — припомнились мне слова императора.

— Ведь это ты, не так ли? — Это подозрение, как семечко, зародилось в моей голове еще во время нашего визита во дворец Ахаякатля. Только с тех пор оно там основательно прижилось и пустило цепкие корешки. — А ну отвечай, ублюдок! Ведь это твоих рук дело? Ведь это ты впутал меня в эту историю? Зачем ты это сделал?

— Зачем я обратил на тебя внимание императора? — Мой братец осушил свою чашку и аккуратно поставил ее на пол. — А как ты думаешь? Чтобы у тебя появилась возможность хоть что-нибудь самостоятельно выполнить в этой жизни! Я же вчера говорил тебе, ты можешь поправить ущерб, который нанес нашей семье, и совершить что-то, чем бы мы стали гордиться.

— Ну да, нашу семью, конечно же, будет распирать от гордости, когда с меня живьем сдерут кожу за то, что я попер против своего хозяина, — ответил я с горькой усмешкой. — И это только в том случае, если император окажется прав и старик Черные Перья действительно скрывает где-то этих колдунов. А вдруг это не так? Что, по-твоему, тогда сделает император?

Мой брат нахмурился:

— Но твой хозяин скрывает их! Раз император сказал, значит, скрывает.

— Он уверен в этом лишь потому, что кто-то надоумил его, вбил ему эту мысль в голову. И вот мне теперь интересно узнать, кто же это был.

— Да что ты говоришь?! — Мой братец с такой силой вцепился в подлокотники, что плетеный каркас кресла затрещал. Лицо его изменилось — сейчас это был не прославленный воин, присевший отдохнуть в минуту досуга, а мальчишка, которого я знал в детстве, отцовский любимчик, добившийся своего нынешнего положения только потому, что неудач боялся больше, чем смерти.

— Я не понимаю, почему ты решил, будто мой хозяин укрывает этих колдунов и что именно я и никто другой должен их искать. Я не вижу тут никакой связи с нашей семьей. Они отвернулись от меня много лет назад, и, что бы я сейчас ни совершил, отношение их ко мне уже ничего не поправит. Ты втянул меня в это совсем по другой причине. По какой-то личной причине.

Он задумчиво взял в руки свою чашку, обнаружил на дне ее только остатки пены и снова отставил в сторону.

— Ладно, — произнес он наконец. — Я скажу тебе, что знаю… Вернее, что слышал… Ну, ты же понимаешь, как мы, воины, относимся ко всяким слухам. — Он не смотрел в мою сторону и вообще, казалось, был в себе не уверен — совсем не походил на моего братца, скорее, на какого-то малахольного юнца, отважившегося рассказать услышанный в школе анекдот, но не умеющего ни начать его, ни закончить и сомневающегося, стоит ли вообще это делать. — Монтесума говорил тебе, что поручил главному министру разыскать этих людей, когда они исчезли. Уж не знаю, как именно выполнял это поручение твой хозяин — все хранилось в большом секрете, — но я слышал, там не обошлось без участия воинов. Я узнал это от человека, разговаривавшего с одним из участников того секретного задания. Как я понял, их посылали в деревню близ Койоакана. — Он помолчал, потом повторил, словно хотел, чтобы я получше запомнил это название: — Койоакан.

— И что же там произошло? — Мне вдруг вспомнились еще одни слова императора — «крайние меры». Что они означали?

— Этого… он не захотел рассказать. — Брат устремил на меня какой-то странный затуманенный взор, придавший его лицу неприступное выражение и отбивший у меня всякую охоту задавать следующие вопросы. Потом он прибавил голосом, для него считавшимся спокойным: — Я могу сообщить тебе только это. Я думаю, император решил, будто твой хозяин вернулся из той деревни с пустыми руками потому, что предпочел вернуться ни с чем.

Я заглянул в темные глаза брата, но так ничего и не сумел понять там. Он что-то скрывал, и, хорошо зная его, я догадывался: он скорее позволит зажарить себя заживо на огне, чем раскроет эту тайну. Впрочем, одна вещь была для меня очевидной. Дошедшее до его глаз или ушей мучило его так, что он уверовал в мою помощь — хотя сам так и не сумел заставить себя рассказать мне об этом.

— Ты считаешь, мне следует отправиться в Койоакан? — произнес я наконец. — Хочешь, чтобы я собственными глазами полюбовался на дело рук старика Черные Перья?

От дворца Монтесумы до дома главного министра путь был недолог — особенно по пустынным в этот полуденный час улицам. Расставшись с братом, я медленно брел по городу, пытаясь осознать, в какие неприятности впутался.

Самые разные мысли продолжали вихрем кружиться в моей голове, когда я добрался до хозяйского дома. Я был так погружен в них, что едва не врезался на ходу в здоровяка.

— Яот!

Голос я узнал сразу, он принадлежал Рукастому, моему новому приятелю по несчастью, коим только и можно было назвать нашу встречу со жрецами.

Я обрадовался ему как старому другу. Да я вообще-то обрадовался бы кому угодно — только не старику Черные Перья и не его ретивому слуге. Мы присели поболтать в уголочке хозяйского двора. Он спросил меня, где я был; я же вместо ответа поинтересовался, что он здесь делает.

— Вот, принес послание. А сейчас подумал — тебе, наверное, любопытно было бы послушать.

Мне действительно было любопытно, что за послание мог он доставить сюда.

— Представляешь? Тот же самый парень, который нанял меня в прошлый раз, отыскал меня возле рынка. Видать, я произвел на них впечатление, несмотря на то что произошло. Как думаешь, а? Оказалось, я понадобился им, чтобы сгонять в Почтлан за этим вот письмом…

— В Почтлан?

— Да. Странно, правда? Ты, наверное, удивляешься, почему они не выбрали для этого любого другого?.. Ну, не знаю… И кстати, отгадай, от кого оно было?

— Понятия не имею.

— От Сияющего Света.

— Вот как?! — После того, что я узнал о молодом торговце за вчерашний день и позже, из слов моего хозяина, любые новости об этом человеке интересовали меня. — И о чем же говорилось в этом письме?

— Откуда мне знать? Я же ходил в школу для бедноты, а там, как ты знаешь, читать не учат. Мне сказали, что это послание срочное и очень важное и доставить его нужно главному министру. А я всегда мечтал увидеть собственными глазами этого важного господина!.. — Лицо его осветилось мечтательным и немного озабоченным выражением, с каким простолюдины обычно представляют себе встречу с теми, кто управляет их жизнью. — Правда, когда я явился сюда, его не оказалось дома, и мне пришлось отдать письмо слуге. Теперь вот только думаю, правильно я поступил, а?..

— Конечно, правильно. — Слуга обязательно передаст письмо хозяину, подумал я, да еще будет потом ошиваться где-нибудь поблизости в надежде подслушать, о чем там было написано. — Оно обязательно попадет к моему светлейшему господину, не беспокойся.

— Это хорошо. А то Сияющий Свет, кажется, очень переживал на этот счет.

— Так ты видел его самого? А я думал, он после вчерашнего вообще скрылся с поверхности земли. А что еще он сказал?

— Мы не успели поговорить — он очень спешил. Куда-то отплывал на своей лодке — уже сидел в ней, когда вручил мне письмо. И отправлялся-то, похоже, далеко, судя по количеству поклажи, какую обычно берут в дальний путь.

— Стой! — Я не верил своим ушам, даже глянул на небо, по которому неслись тучки, обещавшие к вечеру ветер и дождь. — Так ты говоришь, видел, как Сияющий Свет отправлялся в дальний путь сегодня, в первый день Тростника?

— Ну по крайней мере именно так оно выглядело. Конечно, я понимаю, ты хочешь сказать, что день он выбрал для этого не слишком-то благоприятный. Да я и сам вообще-то удивился, мне это показалось странным, особенно для торговца. Колдун, к которому я бегаю всякий раз, когда боги награждают нас очередным ребеночком, говорит, будто торговцы самые лучшие его клиенты. Они так суеверны, что никогда ничего не предпримут, не согласовав с «Книгой Дней».

Первым днем Тростника управлял Тескатлипока — бог-насмешник, бог-каверзник, бог-капризник. Для отбытия в дальний путь худшего дня выбрать было нельзя.

— И куда же, интересно, он отправился?

Какое-то время мы сидели молча, каждый был погружен в свои мысли. Сияющий Свет, похоже, отбыл куда-то в большой спешке, но при этом хотел сообщить моему хозяину настолько срочное сообщение, что заставил Рукастого пропахать пешком половину огромного города.

— Эй, Яот!

— Извини, я задумался.

— Да я просто хотел спросить, не знаешь ли, где можно найти какую-нибудь работенку. Я-то думал послужить Сияющему Свету, а раз он уехал, то я опять остался не у дел.

Я посмотрел на его мускулистые руки и вспомнил его вчерашнее усердие. В том, что произошло, не было его вины, как не было и моей.

— Я посоветую своему хозяину взять тебя на заметку, — пообещал я.

Распрощавшись с Рукастым, я отправился к главному министру — рассказать о своем визите в тюрьму.

Мой хозяин вникал только в суть событий, почти не слушая моих упоминаний о разговоре с дворцовым смотрителем и его стражей. Я понимал: он торопится. Он только ненадолго забежал домой, возвратившись из круглого храма Кецалькоатля, находившегося на площади Сердце Мира, куда должен был вернуться для проведения церемониальных жертвоприношений, посвященных первому дню Тростника — ибо в этот день чествовали не только Тескатлипоку, но также и Пернатого Змея. Старик даже не снимал своего облачения — белого балахона, окаймленного черными перьями, давшими ему имя, — и только нетерпеливо теребил лежавший у него на коленях листок бумаги. Я догадался, что это было письмо Сияющего Света, доставленное Рукастым. Он то и дело поглядывал то на него, то на меня, и эта задумчивость в его взоре мне совсем не нравилась. У меня сложилось впечатление, будто его содержимое как-то касается меня и даже поставлено на весы вместе с моими достоинствами.

Когда я закончил рассказ, он нервно постучал пальцами по бумаге и спросил:

— И что же мне делать с этим Сияющим Светом?

— Господин, я собирался повидаться с ним сегодня, но Рукастый говорит, что он уехал.

— Уехал?! Торговец отправился в путь в такой неблагоприятный день? Быть того не может! Он, наверное, решил теперь прятаться где-то, и это неудивительно! Наверняка сообразил, что я с ним сделаю, если, конечно, другие торговцы не доберутся до него первыми!

— Так вы все-таки хотите, чтобы я сходил к нему домой сегодня?

— Да. То есть нет, — поспешно поправился он. Он снова посмотрел на письмо, и какая-то загадочная улыбка пробежала по его лицу — как если бы только что его посетила какая-то приятная мысль. — Думаю, сегодня идти поздновато. Нет, обязательно, конечно, сходи, но только завтра.

— Как скажете, господин. — Самому мне совсем не хотелось тащиться сегодня через весь город в Почтлан.

— А этот Рукастый еще здесь?

— Да. Как я понял, он ищет работу.

— Прекрасно! Передай ему, чтобы никуда не уходил. Я отправлю его с письмом и оценю его службу по достоинству, если он доставит письмо сегодня вечером.

Следующий день застал меня в Почтлане. Этот квартал в северной части столицы Тлателолько сплошь населяли торговцы, от него они даже получили название своего сословия — почтека.

Дома их нельзя было назвать ни дворцами, ни лачугами. Унылые гладкие стены заставляли постороннего безразлично отвести взгляд, ничего и не говоря о людях, живущих за ними. Я знал, что и внутри дома эти все одинаковы — квадратный двор с жилыми помещениями по обе стороны; цветущие растения, призванные ублажать взор и радовать ароматом; и бегающие по двору индюшки и мелкие собачонки, откармливаемые для хозяйского стола. В таком доме обычно проживало по три или даже четыре поколения; ребятишки играли во дворе, а старики, сидя на своих циновках, забавляли окружающих разными историями, предвкушая очередную порцию вина, которое им разрешалось употреблять по возрасту.

Я сам родился в таком доме, разве только меньшего размера. В остальном мой отчий дом отличался от здешнего жилья лишь толщиной слоя побелки на стенах.

Да, и здания здесь были невзрачные, и их обитатели ходили в коротких грубых некрашеных плащах, но ни в одном доме Мехико, за исключением дворца важного сановника, вы не нашли бы богатства и влиятельности больше, чем здесь. Местные жители отправлялись торговать на дальние расстояния; их караваны из обливающихся потом носильщиков доставляли нам большие зеленые перья птицы кецаль, тюки с хлопком, какао-бобами, перцем-чили, каучуком, золотом, серебром, жадеитом и бесчисленным множеством других дорогостоящих товаров.

Торговцы обогащались, а благодаря им и император. Помимо того, они служили императору шпионами, посланцами и доносчиками во время бесконечных войн, помогая приглядывать за подданными и за сбором дани. За их службу свирепый предшественник Монтесумы император Ауицотль пожаловал им особые привилегии и к каждому обращался не иначе как «дядюшка». Впрочем, большинство ацтеков, питавших зависть и недоверие к их богатству, находило для торговцев менее ласковые названия, чем и объяснялось их столь смиренное поведение в обществе.

Слуга проводил меня в крохотную комнатку вроде передней, где, как я догадался, хозяева принимали не слишком важных гостей. Стены здесь по ацтекской традиции украшались изображениями богов, среди которых я признал Ометекутли и Омесиуатль — мужское и женское божества, распределявшие между нами дни рождения, а вместе с ними и предначертанные нам судьбы. Низенький столик посреди комнаты был сплошь уставлен всевозможными угощениями — ароматными тамале, маисовыми лепешками с начинкой, фруктами и сладостями.

В комнате помимо столика из мебели находился еще только огромный тростниковый сундук. Он стоял открытым и был доверху набит добром: цветастыми одежками с яркой опушкой из перьев, обсидиановыми сандалиями и деревянными серьгами. Вещи эти поначалу вызвали у меня удивление, пока по состриженному локону волос, лежавшему посреди этой кучи, я не догадался, кому они принадлежали. В этом наряде омовенный раб танцевал перед гостями последние несколько дней и ночей. Впоследствии такие вещи становились самой драгоценной собственностью его владельца, которую тот хранил до конца своих дней и которую сжигали и захоранивали вместе с ним после его смерти.

Мать Сияющего Света стояла на коленях на циновке перед сундуком. Она приветствовала меня, как и полагалось, учтиво.

— Ты устал с дороги и голоден. Отдохни, поешь.

Я уселся напротив нее, бормоча какие-то вежливые слова. Взяв медовую маисовую лепешку, я принялся жевать ее, чтобы получить время на размышления.

По ее склоненной фигуре, при таком скудном освещении, как дневной свет, едва пробивавшийся сквозь плетеную дверную циновку, я с трудом мог составить представление об этой женщине. По тем мелочам, которые я сумел разглядеть почти впотьмах, — серебряные нити в темных распущенных по плечам волосах, морщинки вокруг глаз и рта, смуглая кожа без единого следа краски, здоровые белые зубы и одежда приглушенных темных тонов, — я понял, что вижу перед собою почтенную женщину средних лет, пребывающую в трауре. Причиной его, как я предположил, являлся ее сын — ибо мне было хорошо известно, что женщины в семьях торговцев объявляли траур всякий раз, когда мужчины отправлялись в дальнее путешествие.

— Меня зовут Оцелохочитль. А ты человек, прибывший от господина Черные Перья? Добро пожаловать! — Она говорила низким звучным голосом и неторопливо, тщательно выбирая слова.

— Благодарю тебя, госпожа. Да, я раб господина Черные Перья.

— И что же понадобилось главному министру от моей бедной семьи?

— Я хотел побеседовать с Сияющим Светом.

— В таком случае ты, почтенный, опоздал. Я сожалею, что ты проделал этот путь напрасно. Мой сын отбыл по торговым делам вчера.

Она наконец подняла голову, и я встретил ее немигающий, твердый взгляд. В голосе ее не чувствовалось дрожи, а на щеках я не заметил следов слез. Только напряженная рука, которой она опиралась на сундук, могла выдать горе или потребность в утешении.

— Как? Неужели вчера?! — Это удивление я изобразил не очень убедительно — слишком нарочитые нотки прозвучали в моем голосе. — Прямо в первый день Тростника?

— А что делать? — Голос ее треснул, как сухая ветка в очаге. — Неужели ты не понимаешь? Ему пришлось уехать, иначе они бы убили его!

— Кто убил бы его? Кредиторы? — Мне сразу вспомнились слова деда торговца о Туманном. А ведь не исключено, что тот был не единственным, кому задолжал Сияющий Свет.

— Я говорю о торговцах! Ты же присутствовал на празднике, не так ли? Ты был там и видел, как этот раб бросился удирать и покончил с собой. Он испортил жертвоприношение и опозорил всех нас. Мой сын тогда понял, что больше никогда не сможет показаться среди людей своего круга, поэтому на следующий день покинул город. Он знал, что отъезжает в неблагоприятный день и в неблагоприятное время года, и не успел он взять с собою в путь ни должных пищевых запасов, ни благословения старших. Он может утонуть в озере, подвергнуться нападению разбойников или оказаться в пасти медведя или пумы; он может погибнуть от холода в горах или от зноя в пустыне. Мы, торговцы, живем с этим на протяжении многих поколений. Вот и отец Сияющего Света погиб от рук дикарей.

Голос ее не срывался на крик и рыдания, но я не мог не заметить, как дрожали ее пальцы, теребившие подол юбки.

— А тебе известно, куда он поехал?

— Он не сказал, но, возможно, подался на восток — куда-нибудь вроде Шикаланко. Он упоминал Шикаланко перед отъездом.

Ага! Шикаланко!

— Как далеко отсюда! — заметил я, лихорадочно пытаясь припомнить, где недавно слышал об этом месте.

— Ну да. Чем дальше, тем лучше!

— Надо полагать, что к тому времени, когда он вернется оттуда, здесь, возможно, забудут и об этом неудачном жертвоприношении, и обо всем таком.

— Он не вернется.

— Ты считаешь, он уехал навсегда, обрек себя на изгнание?

— Нет. Я думаю, что он погибнет. — Она буквально прошептала эти слова, прозвучавшие как шуршание раскаленных углей в жаровне. — Точно так же, как его отец. Тот погиб, когда наш сын был младенцем.

— Да, знаю — твой отец рассказал мне. А муж твой, судя по всему, был очень храбрым человеком. Жаль, что ты потеряла его. Я сочувствую тебе.

— Это случилось очень давно, — проговорила она как ни в чем не бывало. — Но вообще-то да, он был храбрецом, не чета этим хваленым воинам. — Меня удивило, что в этот момент она сумела улыбнуться. — Спасибо тебе за эти слова.

Мне вспомнилась фраза старика, сказанная о ней и о Сияющем Свете. Что имел в виду старик, когда говорил про какие-то вещи, которые «не приводят ни к чему хорошему»?

— А тебе, наверное, было нелегко все эти годы — занималась с делами в одиночку, без мужа, да еще сынок подрастал.

Она посмотрела на меня с любопытством.

— Да, нелегко. Но жены торговцев умеют справляться со всем. Мы ведем все дела, пока наши мужья находятся в отлучке месяцами и даже годами. Нас воспитывают специально для этого. И потом, мы ведь не бедствовали. Император был с нами щедр. Когда торговцы вернулись из Куаутенанко, он богато одарил их маисом и бобами, одеждой из хлопка и кроличьим мехом. Нам никогда не грозил голод, даже после того, как мой отец состарился и не мог уже больше ездить торговать на дальние расстояния. А теперь вот Сияющий Свет собрался открыть свое собственное дело. — Она вдруг порывисто отвернулась и сквозь слезы прибавила: — Вернее, открыл бы, если бы не случилась эта проклятая история!

— Ты имеешь в виду жертвоприношение?

Она только закусила губу, но ничего не ответила.

— А эти старейшины торговых родов приходили сюда как раз из-за этого? — осторожно предположил я. — Они, наверное, разозлились из-за того, что случилось? Что они говорили?

Женщина вдруг сердито хлопнула по полу ладонью:

— А ты как думаешь? Знаешь ли ты, какая это честь — принести в жертву омовенного раба? Всю свою жизнь торговец сгибается в поклоне перед воинами, ходит босой в простой грубой одежке вместо хлопка и уступает дорогу какому-нибудь болвану, которого мог бы скупить с потрохами тысячу раз. А потом в один прекрасный день — только раз в году — ему предоставляется возможность показать, что торговцы ничем не хуже воинов. И вообрази: такого молоденького, как мой Сияющий Свет, выбрали представлять всех нас. Так разве можно удивляться тому, что они разозлились?! — От волнения она даже скрипела зубами. — Знаешь, что мне сейчас довелось испытать? Я выслушивала укоры семерых стариков, объяснявших мне, каким позором мы покрыли свое сословие. Они хотели узнать от меня, где находится Сияющий Свет и где он взял того раба. И мне пришлось терпеть все это, пытаться что-то объяснить, пришлось защищать своего сына и делать вид, будто мне известны его намерения, хотя на самом деле я ничего не знаю, — и все я вынуждена была делать одна, потому что мой отец опять напился до бесчувствия, а этот неблагодарный гаденыш удрал! — Когда она закончила эту речь, тяжкий вздох, близкий к стону, вырвался из ее груди.

— Так ты, выходит, не представляешь, где Сияющий Свет взял этого омовенного раба?

Она громко всхлипнула, потом ответила:

— Он говорил, что приобрел его на большом невольничьем рынке в Ацкапоцалько.

— Но ты ему не поверила.

Оцелохочитль, опустив глаза, разглядывала свои сцепленные замочком руки.

— С этой покупкой он все тянул до последнего, а потом уже оказалось поздно подготовить и обучить раба должным образом. Когда старейшины захотели проверить, как подготовлен раб, и дать Сияющему Свету наставления, он отмахнулся от них. По правде говоря, я понятия не имею, откуда у него этот раб. — Она вскинула голову, и в ее голосе зазвучали горделивые нотки. — И я тебе вот что скажу. Я была рядом со своим отцом, когда тот жертвовал омовенного раба в честь праздника Поднятых Знамен. Это было в самый первый год, когда император позволил торговцам делать пожертвования. И я тебе скажу: тот раб ничем не походил на это жалкое существо, которое где-то раздобыл Сияющий Свет. Он шел, приплясывая, впереди нас и принял смерть как истинный воин. Так что я-то уж знаю, как должно выглядеть настоящее жертвоприношение!

Руки ее нервно смыкались в замочек и размыкались. Я заметил, как она чуть привстала и снова села, выдав свое волнение. Мне стало любопытно, связано ли оно с тем жертвоприношением многолетней давности. Быть может, она снова представила себя совсем молодой женщиной, поднимающейся на Большую Пирамиду, на которой царили запахи и звуки смерти и где впереди нее по ступенькам гордо шагал человек, обреченный ее отцом на смерть.

Я представил себе, что она испытывала в тот момент, когда отцовский раб расстался с жизнью, — я прямо-таки видел ее приоткрытый рот, ее пылающие щеки, сияющие глаза и затаенное дыхание. Я повидал много жертвоприношений, и мне было хорошо знакомо это чувство, эта почти животная радость, какую люди в таких случаях не в силах сдержать. И это отнюдь не кровожадность, а нечто более обширное и обстоятельное — присутствие смерти и утверждение жизни, две вещи, которые мы традиционно не привыкли разделять.

— Я тоже знаю. Когда-то я был жрецом.

Она посмотрела на меня с интересом, и лицо ее залилось румянцем, а на горле затрепетала жилка. Не исключено, что в этот момент она тоже представила меня молодым, одним из тех загадочных и величественных служителей богов, чьи головы венчают короны из перьев, а щеки вымазаны кровью и охрой. Она вдруг нахмурилась:

— Но сейчас ты раб. Как это случилось?

Этот вопрос вернул меня на землю. Об этом мне говорить совсем не хотелось, поэтому я неуклюже перевел разговор на другую тему:

— Моему хозяину нужно знать, где твой сын взял этого раба. Он хочет сам поговорить с Сияющим Светом…

— Зачем?

Я открыл было рот, намереваясь ответить, но тут же приумолк. Что я мог сказать ей, когда подозревал, как в этот самый момент старик Черные Перья, быть может, забавляет себя мыслями о том, какие части тела Сияющего Света ему хотелось бы отрубить в первую очередь? Я только слышал собственный невнятный лепет:

— Он очень беспокоился, что жертвоприношение сорвалось. Ведь он тоже принял участие, послав на помощь меня.

— Да-а… И ты, конечно, помог! — с укором произнесла она. — Если бы ты не упустил этого раба, когда он бросился бежать, все могло бы быть хорошо…

— Я ничего не мог поделать!

— Просто моему сыну следовало было нанять кого-нибудь получше. Кого-нибудь вроде того здоровяка Рукастого, — не слушая меня, продолжала она. — Двое таких, как он, вполне удержали бы того раба.

— Я вообще-то туда не напрашивался! — возмутился я. — Я даже не понимаю, с какой стати меня туда послали! Кто это вообще придумал? Это твой сын попросил, чтобы меня прислали на подмогу?

— Откуда мне знать? Я же говорю, что понятия не имею, чем он занимался.

— Значит, тебе неизвестно, какие дела связывали его с моим хозяином?

— До вчерашнего дня я даже не подозревала, что у них были какие-то общие интересы!

— А как насчет человека, принимавшего у него игорные ставки? Его зовут Туманный.

Этот последний вопрос, похоже, поразил ее словно гром. Она вдруг резко наклонилась вперед, будто ее ударили ножом в живот. Потом она почти так же неожиданно распрямилась, но отвечала, уже не поднимая глаз и совсем тихо:

— Мой сын рассказывает мне… не обо всех своих занятиях. Да и с какой стати он должен докладывать мне обо всем?

— Но он пользовался услугами этого человека? Делал через него тайные денежные ставки на игру?

Я заметил, как она задрожала всем телом.

— Не знаю. Да… вероятно, он участвовал в этом. Послушай, я очень устала! Все утро я принимала у себя старейшин, а теперь вот еще ты пришел с какими-то вопросами, на которые у меня нет ответов. — Взгляд ее потускнел и стал теперь жестким и уклончивым. — Если главный министр хочет поговорить с моим сыном, то пусть тогда ищет его где хочет. Но можешь ему передать, что Сияющего Света здесь нет. Он ушел из дома навстречу смерти. Вот и посмотрим, как отнесется к этому твой хозяин, раб!

Дом торговца стоял на берегу узкого канала. Вдоль него-то я и пошел, теша себя надеждой нанять каноэ, а не тащиться пешком обратно к дому моего хозяина, расположенному в самом центре Теночтитлана. Я чувствовал усталость и уныние, так как не мог похвастаться большими достижениями — разве только установил, что Сияющего Света нет дома, а мать его знает про то, откуда взялся этот жертвенный раб, не больше моего. Я даже не был уверен, стоит ли верить ее словам, будто сын отправился в изгнание.

Жизнь здесь словно замерла. Казалось, ничего не происходило за этими унылыми стенами цвета выбеленных на солнце костей. У ног моих искрилась на позднем утреннем солнышке вода. Я глянул на свое отражение, и мне стало любопытно, что на самом деле увидела Оцелохочитль, когда смотрела на меня.

Интересно, правильно ли я угадал ее мысли во время нашего разговора о смерти омовенного раба? Ведь многие женщины находили жрецов привлекательными. Мы казались им загадочными и зловещими косматыми существами в черных балахонах, не расстающимися со своими окровавленными ножами и распевающими древние гимны. Они считали нас мужественными, потому что мы умели подолгу воздерживаться от пищи и пускать себе кровь, а еще храбро смотреть в лицо богам днем и противостоять сонмищам темных духов, наводняющих ночь. И они не могли заполучить нас, так как мы давали обет безбрачия, и эта недостижимость делала нас еще более интересными в их глазах.

Оцелохочитль была красивой женщиной, к тому же моего возраста; ее образ запал мне в душу, и она никак не оставляла моих мыслей. Но что именно так понравилось мне в ней? Эта ее неистовая гордость за мужа и его подвиг, или нежелание поддаться горю и гневу, или то откровенное неповиновение, какое она выказала посланнику главного министра? А может, что-то тронуло мою душу тогда, когда она поделилась со мною воспоминаниями о первом в ее жизни жертвоприношении. Даже имя ей дали в честь яркого цветка — тигровой лилии, — и я подумал: доведись мне только после знакомства с ней впервые увидеть пламенеющие красно-желтые лепестки цветка, я бы не удивился его виду. Про себя я так и прозвал ее — Лилия…

Я снисходительно улыбнулся своему отражению в воде. Человек, продавшийся в рабство, не должен иметь желаний, запросов или капризов. Всего этого он лишил себя и теперь может только предаваться мечтам — занятию безобидному и безопасному.

Вдруг я заметил, что из воды на меня уставились уже два лица.

От неожиданности я чуть не бухнулся в канал. Оправившись от страха, я отступил от кромки воды и посмотрел на это явление во плоти.

Человек был одет как жрец, плащ разрисован черепами и звездами, на груди набитый табаком мешочек из шкурки оцелота. Волосы у него были такой же длины, как у меня, но не такие сальные и спутанные, как обычно у жреца. Из мочек ушей текла кровь, запекаясь на шее.

В первый момент мне показалось, будто я вижу самого себя в молодости, но когда первое удивление прошло, я начал осознавать разницу.

Начнем с того, что незнакомец был гораздо выше меня ростом, хотя и сутулился, чтобы казаться со мною наравне. Кроме того, его лицо и тело были дочерна вымазаны пастой из сажи. Все жрецы мазали себя сажей — это составляло часть их облика, но этот, похоже, превзошел своих собратьев. Черная жижа покрывала его толстенным слоем и запеклась коркой, которая местами крошилась и отваливалась. Более всего она потрескалась вокруг глаз и рта, и там проглядывала смуглая кожа, в остальном же лицо его ничем не отличалось от какой-то черной маски. Я даже затруднялся определить его возраст, так как под таким слоем сажи никто не сумел бы разглядеть ни одной морщинки.

А он, не переставая улыбаться, сказал:

— Лодку ищешь?

Речь его звучала невнятно — как это часто бывало с жрецами из-за того, что они приносили в жертву свою кровь, прокалывая себе языки шипами кактуса.

Я торопливо огляделся по сторонам. Вокруг не наблюдалось никого, только в нескольких шагах от меня на воде покачивалось каноэ. Лодочник, опершись на весло, стоял спиною ко мне. Судя по несбритому локону на затылке, это был совсем еще молодой паренек.

— Могу подвезти, — предложил незнакомец.

Его неожиданное появление здесь показалось мне подозрительным. Я постарался, чтобы мой ответ не прозвучал неучтиво.

— Спасибо. Я с удовольствием пройдусь пешком.

Улыбка мгновенно исчезла с его вымазанного сажей лица, от которого отвалилось еще несколько сухих кусочков.

— Это вряд ли.

Я тут же получил короткий удар в бок, хотел попятиться, но меня уже держали за руку, и хватка эта была крепче зубов аллигатора. В живот что-то больно кольнуло, и, глянув вниз, я увидел острие ножа, изготовленного из какого-то коричневого металла, похожего на медь, только темнее. Ничего подобного я в жизни не видел.

— Да что это такое?! Отпусти меня!

Железные тиски на руке сжались еще сильнее.

— Давай в лодку!

Незнакомец с ножом выкрутил мне руку и развернул лицом к каноэ. Я беспомощно шатался, потом еще разок дернулся в отчаянной надежде удрать, но тут же опять почувствовал укол ножа — на этот раз меня тыкали в поясницу.

Пока меня гнали к лодке, паренек который стоял в ней, обернулся. Это был Проворный, сын Туманного, — последний раз, когда я его видел и слышал, он принимал у моего хозяина тайные игорные ставки.

В Кополько мы повернули к югу, чтобы пройти вдоль западных берегов острова к Теночтитлану. Юноша греб теперь, стараясь держаться подальше от берегов — то ли боясь врезаться в сушу, то ли усложняя мое возможное бегство, — только я заметил, что оба моих спутника немного расслабились. К моей шее снова приставили нож.

Разговоров я больше не заводил. Теперь, после того как мне едва не перерезали горло, я слишком отчетливо осознал всю опасность своего положения и помалкивал, чтобы не провоцировать Туманного. Я подозревал, что, вернись они к прежнему спору, парень может не выиграть его во второй раз. Зато сейчас, когда берега отдалились, я мог позволить себе оглянуться через плечо.

Солнце закатилось за горы, погрузив противоположный берег озера в тень. Водная гладь была безмятежна. Остров, на котором возвышался Мехико, и окружавшая его дамба защищали это огромное соленое озеро от ветров, иногда налетавших с востока. В отдалении сновали каноэ, но докричаться до них я бы не смог.

Впереди длиннющей низкой стеной пролегала насыпная дорога, соединявшая Мехико с крошечным городком Тлакопан, расположенным на западном берегу озера. К тому времени, когда мы добрались бы до нее, она уже кишела бы путниками, работягами-поденщиками и всякими ремесленниками, разбредающимися по домам в свои городки и деревушки. Движение это то и дело останавливали, чтобы поднять деревянные мосты, соединявшие отрезки насыпи, и пропустить лодки, сгрудившиеся внизу в утомительном ожидании. Я надеялся, что смогу что-нибудь предпринять, когда мы окажемся в этом скоплении.

Ближайший берег сплошь порос ивняком, осокой и кустарником; иногда среди этих зарослей виднелись деревянные мостки причала или глинобитная хижина, чьи выбеленные стены розовели в лучах предзакатного солнца. Пару раз над верхушками ив мелькнула плоская срезанная вершина пирамиды и дымок, лениво поднимавшийся из расположенного на ней храма. За всей этой зеленью скрывалась громада самого величественного на свете города, но здесь было пустынно и безлюдно.

Мое созерцание прервал шумный всплеск весла, и я заметил, как мы стали приближаться к берегу. Я вдруг с ужасом осознал, что до насыпной дороги мы можем и не добраться.

Надеясь понять, куда мы плывем, я резко повернул голову и тотчас же получил укол ножом в шею. Туманный злобно прорычал что-то невнятное, и я поспешил принять прежнюю позу. Паренек снова побледнел, даже сильнее, чем прежде; в глазах его замерло напряженное выражение, губы плотно сжались.

Мы зашли в крохотную заросшую бухточку — возможно, всего лишь прореху между двумя наделами насыпной земли. Вокруг я не заметил ни души. Да и откуда тут кому взяться, если уже начали сгущаться сумерки? И все же мы были здесь не одни — краем глаза я заметил еще одну лодку в зарослях осоки.

Судя по всему, мы близились к конечной цели нашего пути, и я смекнул — если удирать, то сейчас.

— Ну что? Неужели еще не приехали? — Я произнес эти слова словно капризный ребенок, утомленный дальней дорогой и умирающий от скуки и голода после того, как кончились сладкие маисовые лепешки. Я просто надеялся заморочить им голову.

Ответом мне стала напряженная тишина, нарушаемая лишь плеском воды о борт лодки.

Проворный стоял на корме, держа в руке весло, но не погружая его в воду. Он смотрел куда-то мимо меня. Он пошевелил губами, но так ничего и не сказал.

Сзади я услышал чей-то голос — приглушенный и невнятный.

Человек у меня за спиной невольно обернулся на этот голос. Шея моя освободилась от ножа, и я смог пошевелиться. Я бросился вперед, прямо на Проворного — в узкой лодке это был единственный путь к бегству.

— Берегись! — крикнул он, занеся над головою весло.

Его отец опять хотел схватить меня за волосы, но опоздал, так как я уже соскочил со своего места. Он только вырвал мне клок. Я закричал от боли, но не остановился. Плечом я сбил парня с ног и, придавив его коленями, принялся молотить его по роже.

Я ударил его раза три или четыре, прежде чем его папаша оттащил меня. Он снова задрал мне голову и приставил к горлу нож.

— Нет! Не надо! — Помимо криков Проворного, я услышал какой-то шумный всплеск и снова тот же голос, уже более отчетливый, но по-прежнему невнятный.

— Убей его! — За моей спиной почти перешел на визг Туманный. — Неужто не видишь, что происходит? Разве можно оставлять его в живых? Избавиться от него надо — и все!

Проворный уже поднялся на ноги. Лицо его было в крови, глаза вытаращены, и весло высоко поднято над головой.

— Убить так убить! — крикнул он.

Туманный держал меня за волосы, так что увернуться от удара я не мог. Я смотрел, как приближалась ко мне лопасть весла и через мгновение обрушилась на мою голову.

Берег впереди представлял собою искусственный участок суши — край насыпного надела чинампа, не оползающего благодаря натыканным вокруг кольям и ивовым стволам. С большим трудом я забрался на него, цепляясь онемевшими пальцами за переплетенные корни ив, и в изнеможении распластался на сравнительно сухой земле.

Я лежал, уткнувшись лицом в грязную жижу, и понятия не имел, преследовал ли меня кто-нибудь с лодки. Я настолько обессилел, что мне было все равно.

Солнце село. Небо начало темнеть и стало теперь темно-синим. Ивовые ветви у меня над головой свисали зубчатыми тенями, сквозь которые пробивались огни звезд, застывших яркими точками в прозрачном зимнем воздухе.

Я понимал, что, оставшись здесь, замерзну до смерти, но пока мог только лежать, прислушиваясь к шороху голых ветвей, колышущихся над головой.

Я закрыл глаза, но тут же распахнул.

В ветвях что-то шевелилось.

Некоторое время я вглядывался туда, пытаясь различить движение и уже начиная подумывать, не померещилось ли мне. Потом я вдруг сразу и увидел и услышал — огромную птицу, тяжело вспорхнувшую с сука прямо надо мной и опустившуюся на ветку гораздо ниже. На землю посыпались мелкие сучки и перья.

Птица уселась, неловко покачиваясь взад и вперед. Этот ее короткий неуклюжий полет заставил меня усомниться, умеет ли она вообще летать.

Я попытался приподняться, чтобы разглядеть ее получше, но поскользнулся, тяжело брякнулся на задницу и выругался.

Птицу я спугнул. Она взмыла в воздух, снова осыпав меня градом сучков и не оставив после себя ничего, кроме пары оброненных перьев и хриплого крика, разнесшегося над водой.

Не знаю, сколько я просидел там, глядя ей вслед. Судя по всему, достаточно долго, ибо взошедшая луна помогла мне рассмотреть подобранные с земли длинные перья — в ее серебристом свете я увидел, какого необыкновенного красного цвета они были.

Вот тогда-то я и задрожал — но не от холода! Даже для бывшего жреца такая реакция казалась единственно возможной при встрече с посланницей богов — ибо птица эта была не чем иным, как вещим знамением.

Ее хриплые крики, раздающиеся вдалеке, я не перепутал бы ни с чем. Я уже слышал их за несколько мгновений до того, как Проворный огрел меня веслом. Теперь же я разобрал слова. Но что это за птица такая, которая может разговаривать человеческим языком?

— Спаси нас! — раздавалось издалека снова и снова. — Спаси нас! Спаси нас! Спаси!..

Я дополз до циновки, онемевшими пальцами натянул на себя одеяло и свернулся под ним, слишком изможденный, чтобы думать о какой-то там грязи или крови, покрывавших все мое тело.

— Ну и где ты пропадал весь день?

Я издал страдальческий стон.

— Ты вообще когда-нибудь спишь?

— Да как тут уснешь?! — проворчал старик Дорогой. — Одеяло-то я сбросил днем, когда было еще жарко, а теперь вот поди его достань! Замерз я! И снадобий моих никто мне не поднес — вот и на горшок ни разу не сходил!

Чертыхаясь про себя, я встал и укрыл старика одеялом. Принимать слабительное ему было уже поздновато, но бутыль я все же нашел — чтобы подать ему первым делом с утра пораньше. Я хорошенько встряхнул ее и определил, что содержимого хватит еще на пару дней.

— Ну вот, так-то оно лучше. А теперь можешь убаюкать меня — рассказать, где пропадал весь день.

Я поведал ему обо всем, что со мной приключилось. Сам я надеялся поскорее уснуть, только вот чувствовал себя совсем прескверно. Тело мое сотрясала ужасная дрожь, голова трещала. Зато пальцы рук и ног, отмороженные в ледяной воде, а потом еще долго находившиеся на холоде, теперь оттаяли и горели огнем.

— Значит, теперь мечтаешь об этой вдове? — только и сказал старик.

— Не говори глупостей! — проворчал я, стискивая зубы, дабы унять дрожь. — Она из торгового сословия, а я простолюдин и раб, и не за что любить меня. Кроме того, она считает, будто отчасти из-за меня удрал ее сын.

— И вообще она не в твоем вкусе, — насмешливо прибавил он, а когда я не ответил, продолжил: — Только я все же больше переживал бы из-за этого Туманного. Ты и впрямь думаешь, будто наш хозяин отдал тебя ему, расплачиваясь за ставки? А тебе не кажется, что это больно мудреный способ?

— Да. Поначалу я так и думал. Ведь он не может избавиться от меня, передав открыто. Вот я и решил, похищение по сговору стало бы для него самым легким способом. — Мое объяснение звучало убедительно, но я уже понял: все это чушь. Слишком много хлопот, чтобы избавиться от пустячного долга. — Кроме того, зачем тогда Туманному так хотелось убить меня? Какая с меня польза, с мертвого?

— Что верно, то верно. Но его мальчишка хотел спасти тебе жизнь, — напомнил мне старый раб.

— Да, он отпустил меня, — задумчиво ответил я, припоминая перепачканное кровью лицо, свесившееся надо мною с борта лодки. Все приключившееся со мной, казалось, не имело никакого объяснения. Паренек участвовал в моем похищении и ударил меня веслом, хотя сделал это явно ради того, чтобы его папаша не вонзил в меня нож. Но почему, увидев меня плывущим к берегу, он не позвал отца, когда тот искал меня?

— Ну а с птицей что же? — Старик прервал мои размышления. — Ты говоришь, она вещала. Выходит, это было знамение? Или знамение, или колдун, обернувшийся птицей. Ты вот говоришь, что не…

— Нет, это кто-то не из тех колдунов. Их я считаю просто шарлатанами. По мне, так настоящий колдун не попался бы в тюрьму с самого начала. И вообще птица, которую я видел, была слишком большая, чтобы пролезть между прутьями клетки. Колдун бы обернулся чем-то более мелким — колибри, например, или стрижом. А вот знамение…

Я натянул на себя одеяло. В последнее время в Мехико случалось что-то уж больно много знамений. О некоторых я услышал от самого императора, но ходили разговоры и о других — людях с двумя головами; каком-то бестелесном женском голосе, раздававшемся в ночи; молнии, ударившей в храм бога войны.

— Вот знамение — это да. Только что бы оно означало?

Старик хрипло хихикнул.

— Ну… тут ответить просто! Вырви листок из императорской книги — найди колдуна, и он тебе расскажет!

— Очень смешно. — Но дрожь в моем теле наконец начала утихать. Я перевернулся на бок, намереваясь поспать, но старик еще не угомонился.

— Нет, ты меня не понял! — гнул он свое. — Почему бы тебе не нанять колдуна? Пусть он истолкует, что это за птица. Вдруг это и станет ответом на все твои вопросы?

— Я не поддерживаю отношений с колдунами. С настоящими уж точно не знаком.

— Что за вопрос? Я часто хаживал к одному колдуну по имени Сипактли. Он живет в одной деревушке близ Койоакана. Только назови мое имя, и он тебе…

Я вскочил на постели:

— Как ты сказал? Койоакан?

— Нет, я понимаю, это далеко, но если выдвинешься пораньше…

— Койоакан… — Мне сразу припомнилось лицо брата и его таинственное выражение. Я вздрогнул, хотя о холоде уже давно забыл.

— Понятное дело, дешево он тебе не обойдется, — продолжал старик. — Все хорошее дорого стоит.

— Откуда у меня деньги? Ты забыл?

— У меня возьми. Вон в том сундуке есть хлопок. На обращение к колдуну хватит.

Сундуком он называл убогую плетеную коробку с нашими пожитками. Моих там находилось всего ничего — некоторые вещи на память о прошлом жреца, пара потертых плащей и стареньких набедренных повязок, ну и еще что-то по мелочи. У старика барахлишка было побольше — денежки в виде одежды и какао-бобов да пара носогубных пластин, насколько я мог припомнить. Сокровища эти он копил годами — как это делали многие рабы — все ждал дня, когда сможет выкупить себе свободу.

— Нет, я не могу этого принять, — сказал я.

Он вздохнул.

— Яот, ну как ты думаешь, что мне с этим делать? Выкупить себя у старика Черные Перья? А толку? Я даже ходить не могу, и присмотреть за мной некому. Разве только с голоду помереть… Так лучше уж я останусь рабом — здесь хоть прокормят. Я, знаешь ли, собирался… — Он шумно крякнул, словно в горле у него что-то застряло. — Все равно собирался все это оставить тебе. Ну и возьми сейчас оттуда сколько нужно. Считай, будто это задаток к твоему наследству!

От растерянности я не знал, что сказать.

Я годами обслуживал этого старого раба. Я кормил его с ложки, пичкал снадобьями, опорожнял горшок, переворачивал в постели, когда его съедала немочь, да в придачу слушал его бесконечные жалобы — и за все это время мне ни разу не пришло в голову ждать от него большего, чем то, что он уже сделал для меня. И все же до слез меня сейчас пробрала не его щедрость, не намерение все оставить мне, а то, что он давно знал, — я получу эти деньги, когда не смогу уже больше услышать его дребезжащего старческого хныканья.

— Спасибо, — только и смог выдавить я.

Ответом мне был громкий безмятежный храп.

Я вышел из хозяйского дома до рассвета, ни с кем не обмолвившись ни словом. Главный министр еще спал, и меня это устраивало — я не хотел, чтобы он узнал, как я пренебрег его приказом отдыхать. Я прихватил с собой кое-что из денег старика Дорогого, хотя вовсе не собирался делиться даже частью их с каким-то колдуном.

Мой новый приятель Рукастый жил в Атлишко — одном из восточных кварталов города, располагавшемся прямо у самого берега, три или четыре раза в год затопляемого, несмотря даже на дамбу, соленой водой.

Я появился у его дома спозаранок, но жизнь здесь уже вовсю бурлила.

Дети, казалось, были здесь повсюду. Малышня с радостными воплями гоняла по двору индеек и собак при помощи двух человеческих берцовых костей. Двое ребятишек постарше стояли в сторонке, напустив на себя степенно-взрослый вид и явно борясь с искушением — то ли присоединиться к игре, то ли отнять у малышей кости, эту почетную семейную реликвию — останки двух вражеских воинов, собственноручно добытых Рукастым в бою.

Малыши только смерили меня равнодушным взглядом и продолжали игру, зато их старшие братья с интересом следили за мной, пока я через двор шел к жилой половине дома.

Их здоровяк папаша встретил меня на пороге. Плащ на нем был еще более ветхий и поношенный, чем в нашу первую встречу, на лице его я заметил озабоченность.

— Прелесть что за сорванцы! — похвалил я его. — И что, все твои?

Он заглянул мне через плечо.

— Не знаю. А ты скольких видел?

— По-моему, семерых.

— Тогда нет. Двое самых маленьких — моего брата отпрыски. Вообще-то у нас их девять, — объяснил он тоном как будто извиняющимся. — Но старшая дочка теперь замужем, а ее сестру и двух братьев мы отдали в школу. Ицкоатль и Мазатль тоже скоро пойдут туда же — если, конечно, я когда-нибудь не сорвусь и не задушу весь выводок собственными руками! Ой, извини…

Он вернулся через пару минут, отобрав у сорванцов кость, растащив в стороны троих дерущихся карапузов, вытащив четвертого из бани и наорав на двух старших — хотя за что досталось последним, я так и не понял.

— Вот хочешь верь, а хочешь нет, а мы опять ждем прибавления!

— Ты, видать, детишек любишь.

— Да какой там любишь! Просто ничего не могу поделать.

— Да слушай его больше! Он обожает их! — К нашему разговору присоединилась молодая женщина, вышедшая из дома с кипой одеял в руках. Она перевела взгляд с меня на Рукастого. — Ну что, познакомишь?

— Меня зовут Яот.

— Яот? А-а… знаю, знаю! Слыхала про ваши приключения на пирамиде. Как нехорошо все вышло для вас! И для того несчастного человека, которому принадлежал раб!

— Да всему городу уже об этом известно, Атотот, — сухо заметил Рукастый. — И все по твоей милости! Это жена моего брата, — объяснил он. — Их половина дома на той стороне двора, но Атотот целыми днями торчит у нас — языками чешут с моей Ситлали.

— Да. А кто поможет твоей жене подготовиться к родам? — Она посмотрела на меня и улыбнулась. — Нам приходится быть терпеливыми с ним, беднягой. Ему ведь сейчас ой как нелегко!

Рукастый болезненно поморщился.

— Если ты ищешь своих двоих, то посмотри в бане. А собаку, если она еще с ними, я хотел бы получить обратно! — И, уже обращаясь ко мне, он прибавил: — Теперь понимаешь, почему я трачу столько денег на колдунов и на их толкования всех этих рождений?

— Э-э… да в общем-то из-за них я и пришел.

— Из-за рождений?

— Нет. Из-за колдунов. Мне бы надо сходить повидаться с одним.

— А-а!.. Так ты хочешь, чтобы я тебе кого посоветовал…

— Нет, я уже знаю одного человека из Койоакана. Только, видишь ли, у меня при себе много денег для него, вот я и подумал, не мог бы ты пойти со мной — на тот случай, если вдруг вляпаюсь в какие неприятности по дороге? Понятное дело, я тебе заплачу.

Здоровяк посмотрел на меня с подозрением:

— Неприятности? Какие еще неприятности?

— Ну… воры, например.

Я понимал, что он задаст этот вопрос, всю ночь соображал, как бы на него ответить, и в итоге решил соврать. Ну разве я мог объяснить Рукастому, чего ожидал увидеть в Койоакане, когда сам этого не знал? А мрачные намеки моего братца могли Рукастого и вовсе отпугнуть. К тому же, заведи я разговор про воинов, про главного министра и про карательные меры, Рукастый затребовал бы тогда еще больше денег.

Он задумчиво поджал губы.

— Койоакан отсюда далековато будет. Целый день уйдет на дорогу туда и обратно. Нет, конечно, я сходил бы с тобой, только…

Я вздохнул:

— Ладно, скажи уж сразу — сколько ты хочешь?

Я понимал — какова бы ни была цена, дело того стоило. Если Лев говорил про Койоакан правду, то там и впрямь могло произойти все, что угодно, а в таком случае мне потребуется в помощь крепкая, надежная рука.

Судя по описаниям старого раба, деревушка, в которой проживал Сипактли, находилась совсем близко от Койоакана. Обогнув город, мы двинулись вверх по невысокому холму, чьи склоны сплошь занимали поля. Среди этих угодий то и дело встречались крытые тростником хижины из земляного кирпича.

— Там люди живут! — со знанием дела заметил Олень.

— Нет, не живут! — возразил ему брат. — Для жилья они маловаты. Наверное, их строят огородники-горожане, чтобы укрываться от зноя во время полевых работ.

— Вы что, первый день, как на свет родились? — рявкнул на них отец. — Во-первых, говорите потише! Люди здесь живут, так что имейте к ним уважение. — И, уже обращаясь ко мне, он прибавил: — Что-то не слишком здесь жизнь кипит.

Я огляделся по сторонам, потом сказал:

— Да, я вообще никого не вижу. А может, просто работы нет в такое время года?

— Работа есть всегда, — уверил меня мой спутник. — Знал бы ты, что такое работать в поле! Посмотри-ка вон туда. Видишь зимние тыквы? Их никто еще не собрал. А ведь они потеряют урожай, если не почешутся!

Пузатые овощи и впрямь сиротливо лежали, будто всеми забытые, на подстилках из собственной ботвы. Прямо за этими тыквами я заметил невысокий холмик, который поначалу принял за обычный пригорок, пока не разглядел торчащее из него перо и почерневшие, осыпавшиеся остатки земляных кирпичей на его поверхности.

Хоть солнце и пригревало мне спину, я вдруг почувствовал озноб.

— Что это здесь произошло? — спросил я вслух, медленно выговаривая слова.

Мой спутник озадаченно насупился, разглядывая пепелище.

— Может, тут как раз жил огородник, вырастивший эти тыквы? Что, если кто-то опрокинул очаг, а Старый Бог обиделся и сжег весь дом?

Я нервно рассмеялся:

— Надеюсь, здесь жил не Сипактли.

— Я тоже на это надеюсь, учитывая, сколько мы сегодня отмахали. Надо бы походить, посмотреть вокруг. Может, встретим кого, кто скажет, где обитает этот колдун. — Он повернулся к сыновьям, но те его не замечали, занятые перепалкой.

— Я же говорил тебе, что это дома! — орал Олень на брата. — Только ты ведь тупой и не отличишь дома от енотовой норки.

Змей пнул брата по ляжке и благоразумно отбежал в сторону. Глядя, как он улепетывает, я не мог сдержать улыбки. Он был младше и, как я подозревал, сообразительнее братца, за что и заслужил мою симпатию. Он напомнил мне меня в детстве.

— Ума не приложу, что делать с этими балбесами, — проворчал Рукастый. — Скорей бы уж хоть одного отдать в школу!

— Да ну их, пусть играют, — сказал я. — Давай сами кого-нибудь разыщем.

— Ладно, давай. Эй вы, двое! — крикнул он детям. — Мы поднимемся на холм, а вы тут присматривайте за мешком, иначе все останемся голодными!

Пока мы поднимались по склону к ближайшему жилью, я все время оглядывался через плечо — словно ожидал чьего-то преследования, — но кроме двух мальчишек, резвившихся на поле, я не увидел никого.

Рукастый примчался туда первым, так как сломя голову несся по полю, пока я все пытался определить, откуда же раздался этот детский крик.

К тому времени, когда я догнал его, все трое уже стояли посреди пепелища. Мальчишки были живы и здоровы, разве что с ног до головы покрыты серым пеплом. Змей улыбался, а его старший брат выглядел хмурым. Отец располагался между ними, теперь уже не перепуганный, а с видом судьи, пытающегося разобрать неразрешимый спор.

— Я нашел ее! — заявил Змей.

— Ага! А как бы ты ее нашел, если бы я не толкнул тебя в эту кучу? — возразил ему обиженный брат. Сейчас они были похожи на двух воинов-новобранцев, спорящих над телом своего первого пленника и пытающихся договориться, кому достанется главная награда — само тело и правое бедро.

— А что они нашли? — поинтересовался я.

Рукастый молча протянул мне какой-то предмет, уместившийся у меня в ладони. Он оказался на удивление легким и обгоревшим дочерна, но я мгновенно и безошибочно определил, что это была нижняя челюсть человека.

— Теперь понятно, почему тыквы до сих пор лежат на грядке, — заметил я.

— Может, нам поискать другие останки? — предложил Змей.

Отец его пребывал в нерешительности, зато братец уже ворошил груды обгорелых обломков, надеясь откопать себе что-нибудь на память. Мгновение спустя он издал победоносный вопль, радостно вытащив из черной кучи новый обугленный предмет. На этот раз ключицу.

— Слушай, Рукастый…

— Понимаю, мне тоже все не нравится. Но разве их теперь остановишь?

— Но почему никто не собрал кости? — удивлялся я. Мне казалось странным, что родня сгоревшего человека не похоронила его останки. При виде этих небрежно брошенных костей мне сделалось не по себе. Воин, погибший или взятый в плен в бою, еще мог ожидать, что его скалящийся голый череп в память боевой доблести выставят напоказ в доме пленников цомпантли, но человек, погибший нелепой смертью от домашнего пожара, заслуживал более сердобольного отношения.

Если только это действительно была нелепая смерть от несчастного случая.

— Судя по всему, пожар произошел довольно давно, — продолжал я. — Неужели сюда никто не приходил с тех пор?

— Может, и нет. Может, у погибшего не было родни.

— Или его близкие просто побоялись раскопать останки.

Но мой собеседник, похоже, совсем не слушал меня. С легким раздражением и в то же время с гордостью он наблюдал за перепалкой мальчишек, пустившихся теперь в спор о том, кто быстрее и больше наберет человеческих костей.

— Нет, ты посмотри на этих оболтусов! Вот если б они на грядках так работали, мы бы точно никогда не голодали!

Тучи пепла и черной сажи клубились вокруг нас, пока Олень и Змей копошились на пожарище. Все свои находки они скидывали в отдельные кучки. Мне стало любопытно, как они собираются определять победителя — по количеству костей или по весу.

Я подошел к кучке Змея и картинно водрузил поверх нее челюсть. Уже распрямившись, я еще раз посмотрел на кучку — что-то в ней показалось мне не так. Я снова нагнулся и вытащил оттуда кость.

— Змей! — позвал я мальчика.

Тот подошел, задрав ко мне умненькое личико.

— Как думаешь, что это?

— Похоже на бедренную кость, — ответил он с серьезным видом.

— И где ты нашел ее?

Он размышлял над этим вопросом с озадаченным видом садовника, которому поручили выбрать лучшее место для посадки георгинов.

— Вон там, — сказал он наконец.

Из-под пепла проглядывали былые очертания дома. Указанное мальчиком место находилось за его пределами. Судя по осколкам битой посуды и всякому хламу, там, по-видимому, была мусорная куча.

Когда я пошел туда посмотреть, Рукастый догнал меня.

— Что случилось?

— А вот посмотри. — Я протянул ему найденную Змеем кость, а сам опустился на колени и принялся разгребать пепел.

— Она, кажись, не так обгорела, как другие.

— Вот именно, — согласился я. Пальцы мои наткнулись на какой-то твердый шероховатый предмет. — И эта тоже, — прибавил я, вытаскивая новую находку и поднимаясь.

— Эй вы! Так нечестно! — возмущенно завопил Олень. — Ее должен был найти я!

— Заткнись! — прикрикнул на него отец.

— А ведь это еще одна челюсть, — задумчиво заметил Змей. — Только почему она намного меньше, чем та, которую нашел я?

— Потому что она принадлежала ребенку, — сказал я. — Как и вот эта бедренная кость, находящаяся сейчас в руках у твоего отца. Интересно посмотреть, что вы там с братом насобирали. Давай-ка поглядим сначала, что имеется у тебя.

Мы принялись разбирать кости, складывая из них скелеты. Это занятие приводило мальчишек в восторг даже больше, чем предыдущее соревнование, поэтому уже очень скоро перед нами лежали три неполных скелета.

— Вот это, кажется, берцовая, поэтому пусть идет сюда… — говорил Змей, укладывая кость на место с такой точностью, словно художник-мастеровой, выклеивающий перышко к перышку на боевом щите. — Пап, а ты заметил, что оба детских черепа пробиты?

Его отец стоял рядом со мной.

— Ну и что у нас получается?

Я окинул взглядом кости. Два восстановленных скелета были заметно меньше, чем третий.

— Один взрослый и двое детей. Странно вот только, что кости взрослого обгорели куда как сильнее, чем детские. И сын твой прав — взрослый череп целехонек, а детские нет. Как думаешь, почему?

— Не знаю. Я вообще не понимаю, как здесь случился пожар. Видимо, очень быстро разгорелось, раз все трое погибли. Может, от искры из очага тростниковая крыша занялась?

— Может быть. — Я принялся обходить развалины по периметру. То, что находилось внутри, уже успели перерыть и переворошить мальчишки, когда искали кости, но слой сажи и пепла снаружи оставался относительно нетронутым, за исключением задворок, где находилась мусорная куча. Я внимательно осматривал землю под ногами, надеясь разгадать случившееся. Я понятия не имел, что именно ищу, пока не увидел это.

— Допустим, крыша провалилась и обрушилась на них, когда они спали, — предположил Рукастый. — Только все равно непонятно, почему детские кости почти совсем не обгорели.

Рядом с бывшей дверью я заметил что-то наполовину засыпанное землей и опустился на одно колено, чтобы разглядеть получше.

— И опять-таки — где тогда?.. Яот, что ты там нашел?

Я соскреб пепел с предмета и вытащил его, осторожно держа пальцами, словно ядовитое насекомое. Это была желтая кожаная полоска, лишь слегка обгоревшая с одного конца и полностью почерневшая с другого.

Я показал ее Рукастому.

— Ремешок от сандалий.

— Да ну, просто смех какой-то! — сказал он. — Откуда у здешних жителей сандалии? Да и вообще что она нам дает? Все равно ничего не понятно.

Но я-то уже сообразил, кому могли принадлежать сандалии. Удивляюсь только, как я сразу же не рванул обратно в Теночтитлан через все эти холмы, поля и насыпные дороги.

— А дает она нам очень даже хорошую подсказку. — Я еще раз нервно посмотрел вниз с холма. — Этот пожар не был несчастным случаем. И тот, кто потерял здесь этот ремешок, явно пришел сюда не затем, чтобы подать милостыню. И нам надо бы уносить отсюда ноги подобру-поздорову — чем скорее, тем лучше.

— Что-то я не понимаю.

— Не понимаешь? Тогда еще раз посмотри на этот ремешок. — Я помахал у него перед носом кожаной тесемкой, с которой посыпалась сажа. — Видишь, какой большой? Если бы мы нашли сандалии, то не такого размера. Вот и спроси себя теперь — кому принадлежат такие огромные? И вспомни того «остриженного» командира, которого мы видели утром.

— «Остриженный»… — мечтательно проговорил Рукастый. — Они ведь у нас лучшие воины. Они да воины племени отоми. — Он вдруг очнулся от раздумий и изумленно уставился на меня. — Погоди-ка… Ты что же это хочешь сказать?.. — Лицо его вдруг посуровело, и он прибавил уже с угрожающими нотками в голосе; — Яот, а что ты вообще намеревался найти здесь?

Вконец перепуганный, я шепотом, тайком от мальчишек торопливо поведал ему слышанное от брата, прибавив к этому еще историю моего похищения, а также рассказ про вещую птицу и для вящей полноты — про советы старика Дорогого.

— Поэтому, видишь ли, — прибавил я не очень-то уверенно, — я, конечно, надеялся на встречу с колдуном, только почему-то думал, с ним обязательно должно было что-то приключиться.

— И теперь ты нас впутал в эти неприятности с воинами! Вот дурак!

— Говори тише — ты же не хочешь, чтобы мальчики услышали.

— Нет, ты хоть подумал, почему я так разозлился? Что я теперь, по-твоему, должен сказать их матери?

— Я говорил тебе: не бери их.

В ответ на это Рукастый только издал сердитый рык и так топнул ногой, что нас обоих окатило клубами пепла.

— С тобой хлопот не оберешься — я сразу понял это, еще когда увидел тебя впервые! — пробурчал он. — Ну а теперь-то что? Думаешь, они вернутся?

— Откуда мне знать? — Мне уже мерещились бегущие в гору воины с мечами и щитами и со звериным боевым оскалом на лицах. — Думаю только, что нам нужно убираться отсюда как можно скорее.

— Да уж не беспокойся, уберемся, после того как я найду наш мешок с провизией. Но не думай, будто с тобою кто-то поделится! Эй, Олень, Змей! Кто из вас тащил еду?

— Он, — ответил Олень, не отрываясь от своего увлекательного занятия.

Рукастый перевел взгляд на младшего сына, и тот поспешил сообщить:

— Я оставил ее вон там, под кустиком, где сейчас стоит Яот.

Я невольно посмотрел на куст и оглядел все в тени вокруг него.

— А ты уверен? Что-то я не вижу здесь мешка.

Рукастый выругался.

— Нет, это непостижимо! Ну что за дети! Просил же вас всего об одной вещи…

— Но он лежал там! — возмущенно запищал Змей. — Я положил его туда, когда вы решили подняться на холм.

Я подошел к низеньким зарослям, за которыми начинался ступенчатый спуск, и раздвинул ветки со словами:

— Может, он вниз укатился?

Из кустов на меня уставились два вытаращенных глаза.

Поначалу опешив, я отпустил ветки, но потом спохватился и снова потянулся к ним. Бросив мешок Рукастого, незнакомец бросился наутек.

— Вор! — завопил я. — Вон он! Держите его!

Живая добыча мальчишкам понравилась больше, чем какие-то старые кости. Сорвавшись с места и поднимая клубы пыли и пепла, они пустились в погоню.

Напуганный их радостными воплями, беглец остановился, и напрасно, потому что тем временем Рукастый бросился ему наперерез, ревя как медведь:

— Ага! Попался! Ну смотри, если ты сожрал наш обед…

Его пленник не промолвил ни слова, впрочем, это и неудивительно — попробуй-ка пикни, когда на тебя навалился такой здоровяк.

Я спустился к ним и подобрал с земли мешок.

— По-моему, здесь все на месте, — сказал я. — Пошли!

— Нет, погоди. Сначала я хочу взглянуть на этого красавца!

Но гнев на лице Рукастого уступил место удивлению, когда он обнаружил, что поймал ребенка лет девяти-десяти. Кулаки его сжимались и разжимались, и он пребывал в замешательстве, не зная, поколотить мальчишку или отпустить.

— Пап, ты чего? — удивленно пропищал у него за спиной Змей.

Тогда Рукастый, похоже, принял какое-то решение. Он встал и, подхватив ребенка, размашистой походкой зашагал вниз с холма.

— Ну, чего встали? Пошли! — крикнул он нам через плечо. — Уходить отсюда надо!

Мы бросились его догонять.

— Что случилось? — кричал я ему вдогонку. — Я понимаю, мы спешим, но… подожди!

Когда мы поравнялись, он, не замедляя шага, сказал:

— Яот, ты что, ослеп? Неужто не видишь, на кого он похож? Посмотри на его уши — они точь-в-точь как у того человека, которого мы с тобой отправили на смерть!

— Ситлали! — со знанием дела твердил Рукастый. — Она скажет, как поступить.

Жена его застыла в изумлении, когда он принес ребенка домой.

— А я-то думала, ты ходил узнать толкование сна. Чей это ребенок? И как ты умудрился довести своих детей до такого состояния?

В утренние часы женщины в доме Рукастого пекли лепешки, мели двор и стирали пыль с домашних изваяний. Весь остаток дня они проводили за плетением циновок. Ситлали, будучи на сносях, не занималась этой работой — просто наматывала соломенную нить на катушку и присматривала за старшими дочерьми и племянницами. Одним словом, у нее имелось много свободного времени узнать, чем мы занимаемся.

Муж ее опустил глаза, не замечая, что ноги его до колен вымазаны грязью.

— Мы нашли этого постреленка близ деревни. Он пытался стащить у нас обед!

И он подробно поведал ей обо всех событиях дня, она же слушала с возрастающим интересом и недоверчивостью.

— Значит, колдуна ты не нашел, а мальчишкам позволил по уши вымазаться в саже, играя в какие-то кости? — добродушно заключила она, когда он закончил свой рассказ. По взгляду, которым она меня окинула, я понял, что отнесен к числу «этих мальчишек».

— Ну да, — согласился Рукастый.

— Ну что ж, где у нас находится метла, ты знаешь. И не надо думать, будто я с утра примусь вычищать за вами всю грязь. Далее, этот ребенок… — Ситлали говорила сурово, но по морщинкам вокруг глаз я понял, что ей смешно. Мне нравилась эта женщина — произведя на свет девятерых детей, она умудрилась не утратить чувства юмора. «Звезда» — вот что означало ее имя, и оно как нельзя лучше шло ей, к ее излучающему тепло лицу, серьезному в тот момент, когда она разглядывала ребенка.

Рукастый охотно поделился с нею своими соображениями:

— Помнишь омовенного раба, который бросился наутек на Большой Пирамиде? Так вот, это его сын, я уверен. Как думаешь, сколько заплатили бы торговцы, чтобы узнать, откуда он взялся?

Сам предмет обсуждения сидел на корточках посреди комнаты, куда его посадил Рукастый, и, не вынимая изо рта большого пальца, безмолвно слушал разговор окружающих его людей. Он слегка дрожал, хотя день был отнюдь не холодный.

— Ничего твои торговцы не узнают от этого ребенка, если он умрет с голоду, — сурово заметила Звезда. — Сдается мне, никому из вас и в голову не пришло поинтересоваться, когда он в последний раз ел.

Мы с Рукастым виновато переглянулись.

— Но он не говорил нам, что голоден! — попытался возразить я.

Женщина смерила меня таким взглядом, который засушил бы даже кактус.

— А зачем он тогда, по-вашему, стащил у вас мешок с едой? И вообще чего же удивляться, что он с вами не беседовал? Ведь он напуган до смерти! — Она тяжело поднялась, не дожидаясь, когда муж поможет ей, и протянула к ребенку руку: — Пошли со мной! У меня есть кукурузные лепешки. И медовые есть. Ты любишь медовые? Ну конечно, любишь! Кто их не любит. Ну вот, так-то лучше…

Обернувшись и смерив нас укоризненным взглядом, она вывела ребенка из комнаты, держа его за руку. Наш так и не открытый мешок с обедом она унесла с собой.

Дом главного министра стоял на берегу широкого канала. Мой хозяин при желании мог подниматься в свои покои прямо из каноэ по ступенькам, ведущим от самой воды. Это по ним три дня назад притащил меня к хозяину для сурового разговора его ретивый слуга. Сегодня, как и в тот раз, передо мной стояла задача поскорее прошмыгнуть в свою конуру и свернуться там калачиком на циновке.

Но, еще подходя к лестнице, я понял: этого не произойдет. На ступеньках толпился народ — кто стоял, кто сидел в нетерпеливом ожидании. Несколько человек равнодушно скользнули по мне глазами и тут же снова уставились на воду канала. Поднявшись повыше и обернувшись, я понял причину, по которой они здесь собрались.

За спиной у меня кто-то сказал:

— Его светлость господни главный министр скоро будет.

Толпа одобрительно загудела, словно появление моего хозяина могло помочь делу. Не отрывая глаз от предмета, плавающего в воде, я спросил:

— Кто-нибудь послал за жрецом?

— Сиди внутри и будь наготове! — рявкнул слуга, затолкав меня в комнату. — А я поговорю с Точтли.

Точтли, чье имя означало «кролик», был одним из хозяйских носильщиков паланкина. Этот туповатый верзила служил у моего хозяина с детских лет и дорос в конечном счете до бездумной лакейской работы, которая подходила ему как нельзя лучше. Он имел несчастье угодить нам на глаза, когда Колючка тащил меня, после чего ему пришлось последовать за нами. Судя по всему, Колючка отнюдь не собирался провести холодную зимнюю ночь во дворе, сторожа мою дверь, вот и решил, что бедолага Кролик подойдет для этой роли идеально.

Я пробрался в свой угол и сел на циновку, о сне я уже не мечтал. Да и какой сон, когда в голове такой вихрь мыслей?

Почему записку с моим именем оставили на мертвом теле? Связано ли это как-то с колдунами? Я чувствовал, что скорее всего имеется связь, только не понимал какая.

В самом трупе было что-то подозрительное. Чтобы разобраться, мне необходимо было взглянуть на него еще разок. Но как взглянуть, если меня заперли здесь?

Я подозревал, что к тому времени, когда меня выпустят отсюда, будет уже слишком поздно.

Сообразить, куда они спрятали тело, было проще простого. Хозяин мой не стал бы морочить себе этим голову, а у Колючки и мозгов и воображения хватало только на самые очевидные вещи.

Я догадывался, что они не оставили тело на виду. Понятное дело, его необходимо было переместить до того, как оно закоченеет, но унести его совсем далеко посреди ночи они не могли. Наверняка ни мой хозяин, ни его слуга не знали, куда его деть, ведь им было неизвестно, где живут близкие покойника или его друзья. Скорее всего они пристроили его где-то поблизости, надеясь избавиться от утопленника на рассвете.

В нашем городе немногие владельцы домов по ночам освещали свои жилища горящими факелами, но мой хозяин был как раз одним из них. Я взял себе один факел и поспешил к переднему крыльцу, где под широкими ступеньками, ведущими во внутренний двор, хранились в крохотной каморке носилки.

Еще с порога я понял, что тупой слуга не обманул моих ожиданий — тело нашлось там. Почти сразу же я заметил что-то неладное. Я не успел разобраться, в чем дело, как тело зашевелилось и встало на ноги.

Я уронил факел, он упал к моим ногам и почти погас. Впрочем, это не имело значения, ведь здесь горел еще один, воткнутый в стену над моей головой. Я попятился и выставил назад руки, пытаясь найти дверь. Как только я нащупал ее, я собрался дать деру.

Но в этот момент мертвец заговорил:

— И-извиняюсь… Я не должен находиться здесь. Я… уже ухожу.

По голосу я узнал молодого жреца, который вместе с напарником выуживал утопленника из воды. Я сразу же увидел всю картину иначе.

Оказывается, я принял за покойника жреца. Это он так напугал меня, когда поднялся с корточек, по-видимому, сам перепуганный не меньше моего. А мертвец, как я теперь разглядел, находился в сидячей позе на носилках, прислоненный к их высокой спинке, и выглядел вполне мирно, если не считать ужасной резаной раны на горле и отвисшей челюсти, зияющей, как черная дыра. Он по-прежнему оставался голым и на фоне перьев и кроличьих шкур, устилавших спинку паланкина, выглядел еще более жалким, чем в самом начале, когда его только вытащили из воды.

Я подобрал с пола факел, и, надо сказать, сделал это весьма своевременно, ведь иначе здесь могло что-нибудь загореться.

Я во все глаза уставился на жреца. В мерцающем свете факела, среди пляшущих теней его вымазанное сажей лицо казалось непроницаемым. Наблюдая, как он стреляет по сторонам глазами, надеясь убежать, я поймал себя на неуютной мысли, что, возможно, видел его где-то еще до этой ночи.

— Кто ты такой? — спросил я.

— Ельтеот, — ответил он. — Жрец Уицилопочтли.

В голосе его не слышалось дрожи, но скованность и какое-то неестественное спокойствие выдавали его страх, чуть ли не готовность молить о пощаде. Теперь он казался мне даже моложе, чем во время нашего разговора на берегу канала. Разумеется, он говорил правду — он не должен был здесь находиться. Его место было в Доме Жрецов или возле алтаря, где ему надлежало поддерживать огонь и жертвовать свою кровь богам.

Я задал ему вопрос, который напрашивался сам собой.

Смекнув, что проскользнуть мимо меня не удастся, он, похоже, чуточку расслабился.

— Мне стало любопытно, что с ним. — Он указал на тело.

Я шагнул в его сторону и усмехаясь сказал:

— Значит, нас двое таких любознательных!

Он посторонился, давая мне посмотреть на тело, да и сам заглянул через мое плечо. Уже потом я подумал, что тогда он мог спокойно броситься к двери, если бы захотел.

Спустя какое-то время он сказал:

— Он умер от ран, так ведь?

Я буркнул в знак согласия. Я осматривал шею мертвеца, осторожно щупая края резаной раны. Кожа вокруг была холодной, помертвелой и сухой, как если бы в теле совсем не осталось крови.

— От этой раны он, бесспорно, и умер. Интересно, чем ее нанесли?

— Может, мечом? — предположил он.

— Может быть. Рассечено уж больно ровно — слишком ровно для кремневого ножа. По-видимому, обсидиан. — И все же насчет меча я сомневался. — Рана довольно мелковата, не так ли? Скорее всего это был нож или бритва. Мечом ему бы просто снесли голову.

— Не обязательно. Тот, кто наносил удар, мог не иметь достаточно простора для размаха.

Я обернулся и внимательно посмотрел на этого молодого жреца. А он и впрямь не дурак, подумал я, только эта сообразительность когда-нибудь доведет его до неприятностей.

— Ты прав, — согласился я. — Это был или нож из чего-то более твердого, чем кремень, или его убили в тесном пространстве. Или то и другое вместе. А это как раз запросто. Ведь чем меньше в данном случае пространства, тем скорее тот, кто наносил удар, предпочел бы нож. — Я попытался представить себе все тесные пространства, какие могли прийти на ум, — какая-нибудь комнатушка, парилка в бане, ниша на задворках храма. Ведь люди стараются совершать убийства в местах уединенных, сокрытых от посторонних глаз.

Я отошел от мертвеца на шаг, чтобы со стороны осмотреть остальные раны.

— А про эти отметины ты что думаешь? — спросил я.

На сморщенной и посеревшей коже виднелись многочисленные проколы, порезы и вздутия.

— Не знаю, — сказал он. — Но они явно наносились умышленно. Когда ты вошел, я как раз думал над тем, что они похожи и на шрамы после истязаний шипами или раскаленными иглами, какими обычно пользуются жрецы.

— Но зачем это делать?

— Может, хотели наказать?

— Это похоже на правду, — согласился я, так как прекрасно знал, что жрецы именно так и поступают. От страшных воспоминаний я содрогался до сих пор. — Или его хотели заставить заговорить. — Я принялся разглядывать лицо мертвеца. Глаза его были открыты и поблескивали в свете факела. Зрачки еще не помутнели, как обычно случается после наступления смерти. Что, интересно, они видели? Что хотели выудить из него при помощи пытки?

Я смерил жреца пристальным взглядом.

— А почему ты захотел снова посмотреть на тело?

— Да мне все не давали покоя эти отметины. По-моему, с чем-то подобным я уже встречался раньше.

То же самое я мог сказать и про себя. Я тоже видел нечто похожее. Потому и пришел сюда сейчас.

— Понимаешь ли, я удостоен чести служить при храме на Большой Пирамиде, — объяснил он. — Я участвовал в проведении жертвенного обряда на празднике Поднятых Знамен. Так вот там у одного из рабов тоже были подобные отметины — проколы, порезы, ожоги. Я хорошо разглядел их, когда мы укладывали этого человека на жертвенный камень. Я помню…

— Я тоже помню, — перебил его я. — Ведь он был уже мертв, когда попал к вам, так ведь?

Жрец изумленно вытаращился на меня:

— А ты откуда знаешь?

— Я был там. Он прыгнул вниз со ступенек на полпути к вершине. Нам пришлось потом тащить его на самый верх да еще уговаривать пейналя и огненного жреца принять жертву. — Теперь я и сам вспомнил этого Ельтеота — это он встречал нас на верхних ступеньках. — Я тоже заметил тогда эти шрамы.

— Так это был ты?! Ну теперь припоминаю! А как все странно, правда? Ты притащил тогда к нам эту исколотую и изрезанную жертву, а теперь вот мертвое тело точно в таком же состоянии обнаружено прямо перед домом твоего хозяина. Что же происходит? — Он прищурился, внимательно разглядывая меня, а я не сводил глаз с мертвого тела в паланкине.

— Понятия не имею, — медленно проговорил я. — Мне надо хорошенько поразмыслить.

Я все еще пребывал в раздумьях, когда молодой жрец ушел. Потом у меня зашипел и погас факел, и я продолжал размышлять над случившимся уже в темноте.

Я просто не мог пойти к себе в конуру и ждать, пока за мной пришлют. Мне необходимо было вырваться из когтей главного министра. Но как? Я должен как можно быстрее найти этих колдунов и привести их к Монтесуме, да так, чтобы меня не поймал на этом мой хозяин. Тогда я бы отдался на милость императора, и, если он соблаговолил бы, то смог остаться в живых.

Так что мне оставалось одно — выследить этих колдунов. Я соображал лихорадочно — даже взмок, — и тут до меня наконец дошло, как действовать. Я понял и как поймать убийцу человека, найденного нами в канале, и как выяснить, почему на его теле обнаружилось мое имя.

Сам мертвец был половиной послания, а вот второй его половиной являлось мое имя. Либо послание предназначалось мне — я, правда, никак не мог его истолковать, — либо оно было обо мне. Но в любом случае, как я заключил, мне необходимо ответить на него. Я должен дать ответ, и убийца сам придет за мной.

Убийца приведет меня к этим колдунам. Омовенный раб Сияющего Света подвергся столь же жестоким истязаниям, как и мертвец, находившийся сейчас перед моими глазами. Это означало, что оба они побывали в руках одного и того же человека. Омовенный раб оказался одним из тех, за кем охотились мой хозяин и император, к их же числу, стало быть, принадлежал и утопленник, выуженный из канала. И его чудовищная худоба скорее всего объяснялась тем, что его держали в темнице впроголодь.

С другой стороны, Сияющий Свет, даже будь он убийцей, вряд ли мог послать мне эту мрачную «весточку», так как не принадлежал к малому кругу людей, знающих мое полное имя. Но он мог действовать с кем-нибудь сообща. Тот омовенный раб был своеобразным посланием, а тело в канале служило напоминанием.

Тогда же я утратил всякую веру в историю об изгнании Сияющего Света. Я не догадывался, искренне ли верила его мать в то, что говорила, но я решил в любом случае рассказать ей правду.

У меня не хватало времени наведываться к каждому, кто знал точную дату моего рождения, — пусть их и было немного. Да и о чем расспрашивать их — нескольких старых жрецов да моих родственников? И разве признались бы они в чем-то мне, неудачнику и изгою, опозорившему собственную семью?

Я решил лучше найти торговца и через него добраться до убийцы.

Я смотрел на мертвое тело, чьи очертания теперь были уже различимы благодаря забрезжившему на улице свету. Я снова и снова разглядывал его раны и содрогался при мысли о том, какой опасности могу себя подвергнуть, пытаясь устроить западню человеку, способному на такое.

— Я не знаю, кто ты, — неожиданно для себя проговорил я вслух. — Но у нас с тобой есть что-то общее. Обещаю тебе: я поймаю нашего врага!

Шуршание метлы, донесшееся с улицы, и запах костерка возвестили мне, что солнце начало свое восхождение.

Когда я выскользнул из комнатушки под лестницей, небо еще не растеряло густой темной синевы. Где-то в доме наверняка уже пекли лепешки. От этой мысли я почувствовал голод и поймал себя на том, что вожу носом по воздуху. Конечно же, я уловил какой-то дымок, хотя запах казался странным. Помимо обычного аромата кукурузного толокна, чувствовался еще какой-то едкий привкус, которого я не мог распознать.

Я вспомнил, что мне нужно поскорее уносить отсюда ноги да постараться как можно быстрее добраться до дома торговца. Но мне сначала хотелось заглянуть в каморку к старику, и если Кролик еще воевал со своим взбунтовавшимся кишечником, то я смог бы прошмыгнуть в нашу комнату на глазах у метущих двор женщин, а потом и вовсе удрать на улицу.

Осторожно заглянув во двор, я обнаружил, что не все так просто.

Двор никто не мел, а ведь эту работу полагалось делать до рассвета. Я глянул на небо, подумав было, не ошибся ли я со временем, но убедился, что это не так. Такое впечатление, будто женщинам не велели подметать сегодня утром.

Запах дыма ощущался здесь отчетливее. Он ударил мне в нос, и я чуть не чихнул.

Посреди двора на корточках сидел Кролик. Он находился спиною ко мне, поэтому я затруднялся определить его состояние. Кролик был не один — рядом с ним, широко расставив ноги, стоял какой-то человек с огромной деревяшкой в руках и смотрел на нашу со стариком дверь.

Прошмыгнуть мимо них не представлялось никакой возможности. Но я еще некоторое время колебался, после чего решил уйти потихоньку. Мне, конечно, было интересно, почему они там и что это за деревяшка.

Я уже отвернулся, как вдруг понял, на что они оба так увлеченно смотрят. Из-за нашей со стариком двери вырывались клубы дыма.

Не раздумывая я бросился во двор и заорал:

— Эй вы! Там же человек! Давайте вытащим его!

Старый раб уже давно не ходил. Без посторонней помощи он не смог бы выбраться оттуда и сгорел бы заживо или задохнулся.

Я бежал к двери и кричал:

— Ну вы, давайте же, шевелитесь! Чего застыли?

Но оба будто не слышали меня. Они пялились на соседнюю дверь, из-за которой теперь тоже вырывался дым. Я буквально набросился на них, и только тогда они меня заметили. Кролик неуклюже попытался встать на ноги, второй человек резко обернулся.

— Ну ты! — заорал он.

В этот момент клубы дыма окутал и их обоих. Ослабленный стариковым зельем, Кролик беспомощно корчился на коленях, а его приятель зашелся в сухом кашле. Потом дым добрался и до меня, резанув по глазам и забив горло. Задыхаясь, я прохрипел:

— Подожгли, сволочи!

Сквозь слезы я заметил, как приятель Кролика метнулся в мою сторону. Он тоже ничего не видел в дыму, но голос мой узнал.

— Что ты здесь делаешь? — заорал он.

Это был слуга хозяина, а предмет в его руках оказался деревянной колодкой, какие надевают на неблагонадежных рабов на невольничьем рынке.

Ухватив одной рукой колодку, он потянулся ко мне. Я лягнул его. Тогда он откинул деревяшку и бросился на меня, но я проворно увернулся, попутно пнув его еще раз. Он упал.

Я подхватил с земли колодку. Тяжелая и неудобная, она никак не подходила для оружия, но это было все, чем мы оба располагали. Когда слуга попытался подняться на ноги, я со всей силы огрел его этой деревяшкой по голове. Он беззвучно упал лицом в землю.

Шум за спиной напомнил мне о Кролике. Он пытался подняться, одной рукой опираясь на землю, а другой беспомощно отмахиваясь от дыма. Я огрел колодкой и его, он свалился рядом со слугой и затих.

Вся эта драка происходила в полном молчании, поэтому не привлекла ничьего внимания. Я огляделся по сторонам, двор был пуст.

Отойдя в сторону, я пытался отдышаться, одновременно протирая глаза.

Вскоре стало заметно, что клубы дыма, валившие из обеих дверей, порядком уменьшились, теперь оттуда просачивались только ленивые слабые струйки. Я надеялся, что огня больше нет, хотя это никак не повлияло на план, который я намеревался выполнить.

Глотнув побольше воздуха и закутав лицо в плащ, я бросился в нашу со стариком конуру, моментально окунувшись в удушливую раскаленную мглу.

Оказавшись внутри, я сдернул с лица плащ и протер глаза. Дышать было невозможно — как с плащом, так и без него. В кромешной тьме я споткнулся обо что-то мягкое и упал, сильно ударившись коленом. От боли я стиснул зубы, чтобы не закричать и не наглотаться горячего дыма.

Ползая на четвереньках, я нашел то, обо что споткнулся. Это было человеческое тело. Я начал трясти и щипать лежащего на полу, но он не подавал признаков жизни.

Мне не хватало воздуха, и я подумал, что пора было спасаться самому. Головой я ударился о стену и, шаря по ней руками, нащупал внизу, почти у самого пола, какое-то отверстие. Непредусмотрительно сунув туда пальцы, я тут же отдернул их, обжегшись.

Проклятый слуга устроил поджог из соседней комнаты, предварительно проковыряв в глиняной стене дыру. Я представил себе, как он орудовал там, стараясь действовать быстро и бесшумно, чтобы не потревожить нас раньше времени. Кролик, боясь признаться в том, что пренебрег своими обязанностями, конечно же, уверил его, будто я нахожусь в своей комнате, поэтому Колючка предпочел не рисковать, а выкурить меня оттуда при помощи дыма. Он рассчитывал, что я выбегу во двор, задыхаясь от кашля, с разъеденными дымом глазами, и тогда на меня, совершенно беспомощного, наденут колодку.

О жизни старого раба ни хозяин, ни его живодер слуга, разумеется, думать не собирались.

Пятясь задом, я споткнулся о плетеный сундук и вздохнул облегченно — ведь теперь я знал, где выход. Поднявшись, я подхватил с пола сундук и, шатаясь, побрел к выходу, даже не заметив, как треснулся плечом о дверной косяк.

Полдень застал меня в Почтлане, где я задумчиво созерцал каменную стену на задворках владений Сияющего Света.

Ломиться в главные ворота я не собирался. Я пришел сюда с простым сообщением и хотел убедиться, что оно дошло до нужного мне человека — до Лилии, матери Сияющего Света. Единственный способ передать его — до того, как хозяин прислал бы кого-нибудь за мной, или торговец со своими сообщниками попытался бы снова похитить меня, — это возможность встретиться с нею лицом к лицу, думал я. Я намеревался застать ее врасплох, без предупреждения, поразить сообщением и исчезнуть. Значит, мне следовало избегать встречи с ее домашними, а для этого проще всего оказалось перелезть через стену.

Я понимал, что для этого лучше воспользоваться темнотой. Но, будучи пойман днем, я бы просто снова попал к хозяину, зато ночью меня бы отловили уже как вора. К тому же дерево, росшее у самой стены, так манило меня; по нему я без труда мог взобраться на стену.

Решив воспользоваться этой возможностью, я полез. Удача сопутствовала мне и дальше, когда под стеной на противоположной стороне обнаружились густые заросли страстоцвета — удобная площадка для мягкого и бесшумного приземления.

Во дворе все оказалось так же, как в прошлый раз, — только сегодня здесь не сидел старик. Сегодня здесь вообще никого не было. Не то что людей, даже ни одной собаки.

Вздохнув с облегчением, я направился к ближайшей двери. Обычно закрывающая ее циновка, свернутая в рулон, стояла прислоненная к стене, так что вошел я беспрепятственно.

Комната оказалась пустой.

Я выругался про себя, сообразив: конечно, здесь никого нет, а зачем иначе оставлять дверь незавешенной? Я уже собрался выйти, когда что-то меня насторожило.

Нечто странное было в этой комнате.

Понять, для чего она предназначалась, я затруднялся. Как и во всех ацтекских домах, здесь лежала пара сильно потертых циновок и стоял покореженный плетеный сундук. На стенах — убогая мазня в виде каких-то фигур. Мне показалось странным, что стены расписаны только наполовину. Вся дальняя часть комнаты по одну сторону от двери не была разрисована вовсе, и две половины разделяла ровная черта. Либо стену оставили голой с какой-то целью, либо раньше вдоль нее что-то располагалось.

Внимательно изучив это место, я понял, в чем дело. Когда-то здесь была ложная стена, которую снесли и аккуратно соскребли остатки штукатурки, но следы ее виднелись довольно отчетливо.

— Вот, значит, где вы прятали свое добро, — пробормотал я себе под нос. — Интересно, куда оно подевалось теперь.

— Это я тоже хотел бы знать, — раздался голос у меня за спиной. — Только я ведь уже говорил, что о делах тебе лучше беседовать с моей дочерью.

От испуга я громко крякнул. Я поспешно отбежал в глубь комнаты и повернулся лицом к старику.

Дед Сияющего Света стоял на пороге. Его лицо было почти неразличимо впотьмах, но я узнал его по согбенной фигуре и по винному перегару.

— А ты что это здесь делаешь? — как ни в чем не бывало спросил я даже с некоторым укором в голосе. — Я думал, все спят!

— Да вот, пописать приспичило. Тебя увидел да подумал: надобно узнать, зачем пожаловал. — Он помолчал и прибавил, словно его только что осенило: — Кстати, хочу спросить тебя, Яот: а как ты сюда вошел?

Возраст и вино не больно-то сказались на его способности соображать, раз он без труда вспомнил, кто я такой.

— Меня впустил слуга.

— Не мог он впустить. Ты перебрался через стену по дереву. Так ведь? Давно мне надо было его срубить. Один только вред от него. Летом ребятишки лазают, фрукты таскают из сада.

Я по-прежнему стоял в пустой половине комнаты.

— Вот ты, помнится, рассказывал, что вы не храните здесь деньги. — Я оглядывался по сторонам с укоризненным видом.

— Так оно и есть. Раньше хранили. — Мой вопрос явно смутил старика, он даже забыл, что задал его человек, которого запросто можно назвать грабителем. — Внучок мой все вывез отсюда. Сдается мне, кто-нибудь из приятелей помог ему подыскать местечко получше. Только я ведь тебе говорю, спроси лучше…

Его перебил другой голос — мужской, но по-старушечьи сварливый:

— Что здесь происходит? С кем это ты беседуешь?

Старик обернулся и посторонился. В дверном проеме показалось грубое лицо слуги, на котором играла кривая усмешка.

— Вот, Верный, погляди, это наш старый друг — раб главного министра Яот.

— Яот?! — Слуга испуганно отпрянул, словно я ужалил его. — Смотри-ка, и вправду он! Ну что ж, побегу доложу властям — пусть вытурят его отсюда!

— Не надо. — Старик положил руку слуге на плечо. — Сдается мне, он и так уже собирался уходить. Наверное, просто хотел поговорить с Лилией.

— Да, хотел! — поспешил подтвердить я.

— Боюсь, не получится. Ее здесь нет, — сухо сообщил слуга.

— А где же она? — До сих пор мне как-то в голову не приходило, что матери Сияющего Света может не оказаться дома.

— А тебе какое дело? — огрызнулся слуга.

— Зачем тебе это знать? — более мягко поинтересовался старик.

Я замялся, боясь сболтнуть лишнего, хотя впоследствии понял, что одно мое присутствие и так уже меня порядком выдало.

— Я хотел сообщить ей кое-что любопытное.

— Врет он все! — свирепо прорычал слуга.

— Врет, да не совсем, — возразил старик. — Он пришел сюда за каким-то делом, и уж явно не для того, чтобы нас ограбить. — Он смерил меня проницательным взглядом и прибавил: — Уж если бы твоего хозяина интересовали деньги, то он просто потребовал бы их. Так ведь?

— Я больше не служу главному министру, — поспешил сообщить я.

— Вот как? — Старик задумался. — Ну что ж, в конце концов, моей дочери самой решать, выслушать тебя или нет. Она у нас сама себе голова. А ну-ка помолчи! — Последние слова старик адресовал слуге, после чего отвернулся от меня и прибавил: — Попробуй заглянуть на игровое поле в Тлателолько.

Вот так да! Что же, интересно знать, могла делать вдова почтенного торговца на игровом поле?

— Лилия, наверное, пошла расплатиться с игорными долгами сына?

Или у нее имелись более дурные намерения? Как же это я не подумал, что она могла быть заодно с сыном в делишках, которые он проворачивал с Туманным и Проворным? А для подобных встреч более удобного места, чем игровое поле, не найти.

От мысли, что она состоит в сговоре с моими похитителями, меня даже бросило в дрожь.

— Ну вот, а ты уверял, будто твоя дочь ведать не ведает о людских пороках, — укоризненно сказал я. — Теперь-то мне ясно, что она знает о них все!

Тень пробежала по лицу старика, и он отвернулся.

— Только о некоторых.

Я мчался к игровому полю со всех ног, надеясь успеть до того, как все узнают, что я туда направляюсь. Если у Лилии была там назначена встреча с Туманным, то я хотел удивить их обоих.

Когда я прибежал туда, задыхающийся и мокрый от пота, игра была в самом разгаре. И день подходящий — теплый, солнечный, и в то же время не жаркий, а легкая изморось прибивала пыль. Еще издали я слышал глухие удары мяча о кирпичные стены поля.

На трибуны пробраться оказалось не так-то просто, ибо все вокруг кишело народом. Люди вели себя спокойно, как и принято у ацтеков, но так увлеченно и деловито шептались о своих делах, что я боялся кому-нибудь помешать.

Стараясь никого не задеть, я взобрался на одну из каменных скамей и вместе с остальными зрителями стал следить за происходящим на поле.

По нему носились две команды игроков, чьи прически и шрамы свидетельствовали о том, что их обладатели получили хорошую боевую закалку. На игроках были укороченные набедренные повязки и кожаные щитки на коленях и локтях. Эти бравые парни гонялись за мечом так, словно от этого зависела их жизнь. Казалось, они готовы бегать по полю, пока не упадут замертво. Толпа на трибунах шумно подстегивала их.

Мяч темным пятном летал между мечущимися по полю фигурами. Игроки использовали руки и ноги лишь для того, чтобы подняться после падения с земли. Отбивать мяч разрешалось только бедром, ляжкой или ягодицей. Земля была заляпана кровью в тех местах, где падали игроки. В воздухе стоял тяжкий дух пота и крови, к которому примешивался звериный запах всеобщего возбуждения.

Зрелище и впрямь казалось на редкость захватывающим. Зрители, подавшись вперед и выгнув шеи, неотрывно следили за движением мяча. Никто из болельщиков не кричал и не разговаривал громко, шептались, даже когда кому-нибудь из игроков удавалось отбить самый сложный удар, ведь сама игра считалась неким священным ритуалом, за которым наблюдали боги с небес и жрецы на земле.

Здесь же, на трибунах, обычно делались ставки — мешочки какао-бобов, вороха одежды, медные топоры и стержни перьев, начиненные золотым порошком; драгоценные губные пластины и прочие украшения; свежие тыквы, индейки и перепела; кипы дорогущей бумаги из Аматлана и Амакочтитлана и самые ценные для ацтеков предметы — перья. Прямо передо мной лежала кипа роскошных пурпурных перьев из тех, что торговцы и сборщики дани везут в столицу из далеких южных провинций.

Ставки полагалось делать открыто, у всех на виду. Это было главным и единственным правилом, незыблемым законом, который нарушил мой хозяин, заключая тайные сделки с Туманным. Рядом с полем располагались два небольших каменных кольца, вмурованных в стену на высоте двойного человеческого роста. Команда, умудрившаяся пробросить через такое кольцо мяч, выигрывала все, выставленное на кон. На моем веку такого не случалось ни разу, и я не знал никого, кто был бы свидетелем такой удачи.

Я напомнил себе, что пришел сюда разыскать кое-кого, а не ради зрелища, но, шаря глазами по трибунам, я видел только определенного рода публику — в коротких плащах из грубого полотна, с прическами простолюдинов, не добывших в бою ни одного пленника. Попадались, впрочем, и более важные персоны в нарядных облачениях и богато украшенные, но глаза их сверкали азартом не меньше, чем у бедняков. Только одни из них поставили на кон все, другие же могли позволить себе проигрыш. Но торговцев среди этой публики не наблюдалось. И уж тем более не было здесь никаких женщин.

Возможно, она уже ушла, подумал я и решил поспрашивать у сидящих рядом.

Мускулистый малый, лица которого я даже не мог разглядеть — так сильно он свешивался вперед, увлекшись игрой, — скорее всего был игроком. Зато мне повезло с соседом слева.

— Часто сюда приходишь? — спросил я, поймав на себе его взгляд.

Он заулыбался:

— Всегда, когда могу вырваться. За Тлателолько болею, но стараюсь не пропускать и другие игры, даже такие паршивенькие, как эта. А ты?

— Ой, да меня отсюда за руки за ноги не оттащишь!

Игра была в самом разгаре, и сосед разговаривал со мной, не отрывая от поля глаз.

— А народу много, правда? — заговорил я.

— Ну да, — неохотно отозвался он.

— А вот интересно…

Он быстро взглянул на меня:

— Да ты вообще смотришь игру или нет?!

Я немного отодвинулся и сказал:

— Извини. Просто ищу кое-кого.

Бросив тоскливый взгляд на поле, он снова повернулся ко мне, по-видимому решив, что быстрее отделается от назойливого соседа, если как можно исчерпывающе ответит на все вопросы.

— Ну и кого же ты ищешь?

— Одну женщину. Ее зовут Лилия.

Он зашелся в продолжительном кашле, потом сказал:

— Ах вот оно что! А тебе не кажется, что ты выбрал странное место для этого? Может, лучше было бы в саду?

— Лучше для чего? — Я сначала даже растерялся, но потом сообразил, что он подумал, будто я веду речь о любовном свидании.

— Да вот, знаешь ли…

— Нет, не знаю, — отрезал я. — Послушай, я тебе говорю не о какой-то там милашке… Она вдова торговца, и сын у нее взрослый. — Я едва удержался, чтобы не столкнуть его вниз — так мне хотелось избавить его лицо от этой наглой, похабной улыбочки. — Так ты видел ее или нет?

Ничуть не испугавшись моей злости, сосед слева снова отвернулся и уставился на поле.

— Прости, приятель, ничем не могу помочь…

Если он и сказал что-то еще, то я этого уже не слышал.

Игра на поле накалилась, трибуны пришли в движение, некоторые зрители даже повскакивали с мест. Мяч укатился в конец поля, и игроки обеих команд, собравшись вокруг него, ожесточенно спорили, кто виноват и кому теперь доставать мяч из-за веревочного ограждения.

Крепкий юнец справа от меня тоже вскочил на ноги. Повернувшись в мою сторону, он возбужденно закричал:

— Нет, ну ты видел?! Какой удар! Теперь мяч в недоступной зоне. Как его достать теперь? Это ж…

Он вдруг осекся на полуслове, когда встретил мой изумленный взгляд. И тут он тоже узнал меня.

Это был Проворный, сын Туманного.

Издав горлом какой-то невнятный звук, он сорвался с места и бросился было карабкаться по трибунам наверх.

— Эй! — крикнул ему кто-то у меня за спиной. — А ну-ка сядь! Нам из-за тебя не видно!

— Эй! Что ты делаешь? Здесь нет выхода!

Я вскочил, схватил его за локон на макушке и сильно дернул. Парень взвыл от боли и закачался, теряя равновесие.

— Слыхал, что тебе сказали? — рявкнул я. — А ну сядь!

Он плюхнулся на скамью рядом со мной, свирепо зыркая на меня глазами.

Я молчал — у меня просто-напросто пропал дар речи от этой неожиданной встречи, и я мог только дивиться чувству юмора Тескатлипоки, устроившего такое. Подумать только! Этот капризный повелитель случая распорядился так, что на скамье рядом со мной изо всей огромной толпы оказался не кто-нибудь, а именно этот юнец.

— Может, отпустишь мои волосы? Больно же! — как-то по-детски жалобно запротестовал Проворный.

Я еще раз больно дернул его за хвост и отпустил.

— Не вздумай что-нибудь отчебучить, — предупредил я. — Нам с тобой поговорить надо.

— Пожалуйста, — охотно согласился он. — Я вроде слышал, ты ищешь Лилию?

Будь он угрюмым и мрачным, окажи он сопротивление, я бы еще мог выслушать его, но этот его миролюбивый тон меня раздражал.

— Вопросы задавать буду я! — сурово отрезал я. — Сначала ты мне расскажешь, какого черта вы меня похитили!

— Мы не хотели сделать тебе ничего дурного! Нам просто надо было поговорить!

— Что значит «не хотели сделать ничего дурного»? А зачем тогда держали нож у моего горла? И как насчет того трупа в канале? Этому человеку вы тоже не хотели сделать ничего дурного?

— Какого еще трупа?! — Он нахмурился, изображая удивление.

— Того самого, что мы выловили вчера вечером в канале прямо перед домом главного министра. Того самого трупа с небольшеньким посланьицем для меня. Трупа, из-за которого меня чуть не нарядили в колодки. Мне еще повезло, что я не сдох, как один старик, по вашей милости лежащий теперь мертвым в доме моего хозяина.

— О чем ты толкуешь?

— Да ладно, брось притворяться! Ты все понимаешь! И прекрасно знаешь, откуда на этом трупе было столько ран и ожогов — точно таких же, что и на том несчастном, которого Сияющий Свет заставил изображать омовенного раба. Или будешь утверждать, что и про это тебе ничего не известно?

К моему удивлению, он и не думал возражать, только пробормотал, глядя себе под ноги:

— Послушай, не я все это придумал. Разве мог я знать, что все зайдет так далеко? Я-то рассчитывал, они заговорят, как только увидят кактусовые шипы да огонь у себя перед носом…

— Кто это «они»? — спросил я. — Ты имеешь в виду колдунов? — Моментально спохватившись и вспомнив, что нахожусь в общественном месте — пусть окружающие и поглощены игрой, — я понизил голос. Шептаться было противно и неудобно — я сразу почувствовал себя каким-то заговорщиком. — Тех людей, что исчезли из темницы Куаукалько? Где они сейчас?

Он вскинул голову и как бы невзначай оглянулся через плечо.

— Этого я тебе сказать не могу.

— Ну что ж, тогда скажешь самому императору! В тюрьме-то тебе приходилось бывать? Хочешь, опишу тебе в красках, каково там?

— Но я действительно не могу тебе этого сказать!

— Ладно. Где твой отец?

— Мой отец?! — удивился парень.

— Да, твой отец. Туманный.

— Мой отец? — еще раз проговорил он едва уловимым шепотом и почему-то вдруг засмеялся.

Он хихикал, прикрыв рот ладошкой, а я недоуменно смотрел на него. Я был настолько сбит с толку, что даже не подумал треснуть его по затылку или хорошенько встряхнуть. Проворный все еще продолжал веселиться, когда в игре что-то произошло и рев зрительских трибун заставил меня оглянуться на поле. Я даже вскочил, как и все вокруг.

Далеко не сразу я разобрался, в чем дело, — оказывается, мяч все же достиг своей цели и прошел через каменное кольцо в стене.

Потрясенная толпа притихла.

Я повернулся к Проворному, но он исчез — проскользнул среди множества стоящих ног, словно водяная змея между густыми стеблями тростника.

Итак, теперь я знал, что интересующая меня женщина приходила на игровое поле встретиться с Проворным. По какой-то причине она ушла сразу после разговора с ним, и я, заняв единственное свободное место на трибунах, оказался его соседом. Так что боги, как выяснилось, тут были ни при чем.

Вычислить, в каком направлении скрылся Проворный, было не трудно — я догадывался, что его смела толпа. Мне оставалось только идти по следу из утоптанной земли, валяющихся на ней обломков перьев, хлебных крошек и табачного пепла. Следы привели меня к входу на базар в Тлателолько. Сейчас здесь толпилась только небольшая кучка недавних болельщиков. Создавалось впечатление, что никто из них просто не знал, куда теперь податься.

Не обнаружив среди них сынка Туманного, я пристроился в хвосте очереди желающих пройти в ворота рынка. Если Проворный пытался скрыться от меня, то лучшее место, чем рынок, найти было трудно.

Рынок этот являлся своеобразным сердцем Тлателолько — что-то вроде священной площади в Теночтитлане. Ежедневно отовсюду сюда стекалось от сорока до шестидесяти тысяч человек. Одни покупали, другие продавали, кто-то просто любовался на вещи, разложенные на прилавках, бродя между рядов и заводя разговоры с другими охотниками поболтать. Большинство товаров, изготовленных народами, покоренными ацтеками, попадало именно сюда. Здесь они раскладывались на циновках, и за ними присматривали жены, матери и дочери торговцев. Среди этих товаров было все, что вы пожелали бы купить.

Торговля велась везде — на открытых лотках или под навесами. Тут продавались звериные шкуры, выделанная кожа, полотно, дешевые и дорогие сандалии, табак, шоколад и грибы. Имелась также готовая еда и сырье для ее приготовления — фасоль, ваниль, шалфей, жгучий перец и тыквы, кукурузная мука и зерна амаранта, индейки и живые собаки, огромные груды потрохов и лягушки. Было здесь и много посуды — тыквенные бутыли, деревянные блюда, глиняные горшки и кувшины. На рынке вы могли приобрести все, что угодно, для постройки дома и даже целого дворца — канаты, древесину, камень и известковый раствор, любые орудия из кремня, кости и обсидиана и даже наемных работников. Здесь продавалась бумага всех сортов — для письма и для жертвоприношений богам — и даже целые горы ила и навоза, идущих на удобрение полей и огородов.

Я протискивался сквозь толпу, то и дело бормоча извинения; заглядывал через ряды, бестактно вглядываясь в лица прохожих; вытягивая шею, смотрел поверх голов — но Проворного нигде не было.

— Ты покупаешь или нет? — раздраженно крикнул мне один из торговцев, высунувшись из-за клеток с крякающими утками.

— Я ищу парня.

Он повертел головой вокруг.

— Да ты, брат, не туда попал! Тебе надо на невольничий рынок!

— Нет, ты меня не так понял!..

— Ах вон оно что!.. — протянул он с явной неприязнью. — Тогда хоть не орал бы об этом в открытую. Разве не знаешь, что за такие штучки заживо сжигают на костре?

— Нет же! Я вовсе не хочу…

— Ты не хочешь купить утку, а остальное меня не волнует. Поэтому вали отсюда, покуда я не позвал стражу!

Вскоре я и сам отказался от затеи выспрашивать у занятых, увлеченных торгом людей о Проворном — ведь его имя почти никому ни о чем не говорило, а любые описания вызывали только подозрительные взгляды и брань, подобную той, какой меня окатил торговец утками. Но я все же решил добраться до невольничьих рядов. Я знал, что они находятся ближе к одним из ворот, поэтому решил обойти их все, хотя у меня уже не было ни уверенности, ни сил и я все больше склонялся к тому, чтобы вернуться к дому торговца в Почтлане.

Оказавшись в этой мрачной и угрюмой части рынка, я понял, что совершил ошибку.

В жизни мне повезло больше, чем другим. Меня никогда не заковывали в колодки и не выставляли разряженного в пух и прах перед покупателями. Я не попадал на рынок в качестве военного трофея и не был обращен в рабство в наказание за преступление или за долги. Я отказался от свободы добровольно и тем самым избежал самой унизительной рабской участи. На тот момент у меня имелось целых четыре свидетеля, готовых подтвердить законность предстоящей сделки. Очень немногие из людей, подыскивая раба, пытались заглянуть ко мне в рот или пощупать мои руки и ноги, большинство из них с первого взгляда определяли, что работник из меня никудышный, и обращались со мной соответственно. Слуга, купивший меня для главного министра, подыскивал на рынке человека, способного выполнять обязанности секретаря, поэтому его нисколько не озаботил мой чуточку туманный взор, хилая комплекция и дыхание, отдававшее запахом перегара. Все это он, по-видимому, приписал к общей нервозности моей натуры.

Разумеется, положение раба отнюдь не радовало меня, но все могло сложиться и куда как хуже. Вот почему сейчас мне было так тяжело видеть этих людей, вытанцовывающих под барабан перед покупателями. Я смотрел на них и гадал, что скрывается за этими унылыми взорами, не прячутся ли в этих потухших глазах те же чувства, которые когда-то испытывал я, — горькая смесь ненависти и жалости к самому себе, страх за свое будущее и злоба на прошлое. Я пытался представить себе ту цепь безжалостных обстоятельств — нищеты, невзгод или простого невезения, — что привели этих несчастных в столь мрачное место.

— Могу чем-нибудь помочь? — спросил меня один из продавцов — здесь они заметно отличались учтивостью, что в общем-то было и неудивительно — ведь товар-то они предлагали дороже, чем на остальном рынке.

— Да я, знаете ли, ищу… — Тут я умолк, памятуя о брани, которую вызывал своими вопросами в других местах. Поэтому я попробовал зайти с другой стороны и объяснил так: — Я ищу вдову одного торговца по имени Лилия. Ее может сопровождать молодой парень.

Работорговец нахмурился:

— Лилия? Постой-ка, извини. — Он прикрикнул на своих рабов, велев им выстроиться в ровную линейку, потом снова повернулся ко мне: — Лилию я знаю. Она дочь Доброго, вдова Шипопоки, так ведь? Это не ее ли сынок устроил всю эту суматоху на празднике Поднятых Знамен, когда его омовенный раб сиганул вниз с Большой Пирамиды?

— Он самый, — грустно ответил я, гадая про себя, остался ли в Мехико хоть один человек, не слышавший об этой истории.

— Но здесь-то ты ее вряд ли найдешь. Их семья рабами не интересуется — все больше перьями и предметами роскоши. К ювелирам ходил? — Он посмотрел в сторону ювелирных рядов, туда, где на солнце сверкали их драгоценные товары. — Попробуй-ка поискать их там. В том месте уж точно про нее все знают, даже если ее сегодня и не было на рынке.

Я бросился к ювелирам чуть ли не бегом и вскоре уже бродил вдоль расстеленных рядами циновок с золотом, серебром, янтарем, жадеитом, бирюзой, изумрудами и роскошными перьями. Наряду с камнями там лежали и украшения — браслеты, подвески, серьги, губные пластины, металлические блюда и даже просто золотой порошок, насыпанный в длинные полости перьев. Перья продавались и по отдельности, и в виде искусно выполненных мозаичных панно, собранные в роскошные и величественные головные уборы.

Я остановился перед перьями — именно здесь больше всего знали о Лилии. Перья экзотических птиц доставлялись к нам с юга, из таких мест, как Соконуско, где семья разыскиваемой мною женщины имела свои интересы.

Да и пройти мимо них казалось невозможно — так и тянуло полюбоваться на эту красоту. Прямо в самом центре передо мной лежал ритуальный щит — кожаный диск, выложенный синими и красными перьями, изображающими водяное чудовище Ауицотля, чьи клыки, когти и чешуя сверкали золотом. На соседней циновке красовались многочисленные пучки алых перьев — точно такие же я видел совсем недавно на спортивных трибунах, только эти были посвежее. Яркие и сочные, они блестели на солнце, шевелились на ветру и выглядели совсем как на живой птице.

— Нравится? — спросил меня продавец. — Это мой двоюродный брат их привозит. У нас вся семья ими промышляет.

— Да, красота несказанная. Это чьи же? Колпицы?

— Нет, алого попугая. Хвостовые перья.

— И откуда же твой брат их привозит?

Торговец, совсем еще молодой парень, внимательно посмотрел на меня. Его бесхитростная улыбка напомнила мне о Сияющем Свете.

— Это семейный секрет, — сказал он.

— Ах вот оно что! И что же это у вас за семья? — не удержался от вопроса я, проявляя слишком явную заинтересованность.

Продавец перестал улыбаться, а тон его сделался подозрительным.

— Все это принадлежит Доброму и его внуку. А ты почему спрашиваешь?

— Не исключено, у меня для них кое-что имеется, — объяснил я с таинственным видом. — Вернее, лучше сказать, для Лилии. Ты видел ее сегодня? Это ведь она, как я понял, заправляет всеми делами?

— До определенной степени, — проговорил у меня за спиной кто-то.

Я резко обернулся, хотя и так уже знал, кому принадлежит этот голос. Разве мог я его забыть?

Туманный стоял в нескольких шагах от меня, вымазанный сажей еще гуще, чем прежде. Одну руку он прятал под плащом, и я догадывался, что он держал в ней. Кожа у меня на затылке заныла при одном только воспоминании о том странном, необычном металлическом ноже.

— Так что же ты припас для Лилии? — Голос его, как всегда, звучал невнятно, но угрозу в нем я уловил безошибочно.

Я огляделся по сторонам, выглядывая Проворного, и увидел его. Он шел прямо на нас и глазел на меня с откровенным изумлением. Уже через мгновение он сорвался и побежал с криком: «Стой!.. Не надо!..»

Туманный резко обернулся, и я увидел в его руке нож, блеснувший на солнце. Меня удивило, что он замахнулся им на парня.

— Не лезь в это дело! — заорал он. — Если не хочешь…

Я бросился на Туманного, пытаясь дотянуться до ножа. Туманный, сопротивляясь, поддал мне плечом по подбородку. Удар был не сильный, потому что Туманный и сам потерял равновесие, но все же он помешал мне, а Проворный тем временем успел приблизиться к нам. Издав громкий вопль, он схватил меня за плечи и принялся оттаскивать назад. Я пытался вырваться, но он сделал мне подножку, и я упал.

Теперь я стоял на коленях, а мои враги возвышались надо мной. Я ждал удара ножом и только смутно понимал, что делается вокруг. Будто сквозь какую-то пелену я видел суетящиеся фигуры и слышал возбужденные голоса.

— Теперь я его точно прикончу! — Как и в прошлый раз, на лодке, Туманный перестал прикидываться жрецом и говорил отчетливо. Только я почти ничего не соображал из-за такого неожиданно острого поворота событий.

— Нет, нельзя этого делать! — возражал парень. — Мы сначала должны узнать!..

Потом до меня донесся звук удара, громкий вскрик, и одна из падавших на меня теней исчезла.

Я понял, что Проворный исчерпал все свои аргументы.

А еще через мгновение я почувствовал затылком холодное прикосновение ножа.

— Наконец-то! — прошипел Туманный. — Как долго я ждал этого момента!

Вдруг я снова услышал возглас Проворного — сдавленный, пронзительный и полный слез, но очень отчетливый:

— Смотри, вон она идет! Лилия!

— Что-о?! Где?

Я почувствовал облегчение, когда мой мучитель отпустил меня и вскочил на ноги. Пользуясь случаем, я поднялся и побежал прочь наугад, пока Туманный не спохватился и снова не бросился на меня.

— Да где она? Не вижу! Врешь ты все! Смотри, безмозглый ублюдок, из-за тебя он удрал!

Я слышал, как шлепали сзади сандалии Туманного, но уже успел порядком от него оторваться.

Он прекратил преследование и закричал:

— Стой! Держи его! Держи вора!

Тут же я увидел, как в проходе между рядами возникли две мускулистые фигуры. Оба человека замерли, глазея на разыгрывающуюся перед ними сцену, несколько мгновений решали, как поступить, потом побежали мне навстречу.

Я остановился — почти содрал кожу на босых ступнях. Сзади меня преследовал взбесившийся тип с ножом, орущий: «Держи вора!», а навстречу неслись два рыночных стражника, в чьи обязанности входила поимка воров. Времени на раздумья у меня не оставалось — иначе я бы не сделал такой глупости.

Одним прыжком я попробовал перемахнуть через циновки с украшениями в соседний проход. Я-то надеялся, что, выбравшись на свободное пространство, смогу удрать, но вместо этого только треснулся рожей об землю да разнес в пух и прах чей-то лоток.

Я пытался встать на ноги, когда по ушам мне больно резанул пронзительный старушечий крик, а на спину и на голову градом посыпались тумаки. Меня подняли и скрутили мне руки, не переставая наносить удары. Старуха продолжала вопить и злобно браниться, а потом меня чем-то огрели по голове, и я потерял сознание.

— Не вздумай дрыгаться! — раздался женский голос.

А я и не помышлял. Мне казалось, что я уже пытался пошевелиться когда-то очень давно, но боль, тошнота и какое-то противное ощущение внутри моего организма свели все мои потуги на нет.

К тому же я понимал, что скоро умру. Так зачем же дергаться, если все равно ничего не поможет? Я попробовал не дышать из-за боли в ребрах, но добился лишь более мучительных ощущений. И все же я сумел забыться. Я почти полностью отключился, но тут же очнулся из-за резкой боли — словно в меня воткнули обсидиановый нож.

— А ну не дергайся! — Снова тот же голос. Что-то тяжелое навалилось мне на плечо, придавив меня к земле. — Рот открыть можешь?

Я только мычал в ответ, потому что мои губы и язык распухли из-за того, что я их прикусил.

— Ну-ка попробуй выпить вот это.

Я не видел, что мне предлагают, так как не мог поднять веки.

— Выпей! Поможет. Ребра будут не так болеть.

Жидкость потекла мне в рот, проливаясь по щекам и подбородку. Вкус у питья был на редкость мерзкий, напоминал блевотину и обжигал глотку.

Я закашлялся. И от новой боли у меня совсем перехватило дыхание.

— Ну-ка выпей еще немного, — снова послышался этот низкий грудной голос, в котором угадывались обольстительные нотки.

Я был слишком слаб, чтобы отказаться от зловонного пойла. У меня не осталось сил даже выплюнуть его.

— Ну а теперь спи, — сказала женщина.

И я уснул.

Проснулся я на рассвете под звуки дождя и понял, что нахожусь в комнате один.

Дом Лилии не отличался роскошью, но был сложен крепко и имел прочную кровлю. Я лежал на подстилке в сухости и тепле и с удовольствием внимал звукам дождя, хлещущего о дверную циновку.

Боль в голове почти унялась, а вот ребра по-прежнему ныли при каждом вздохе. Я почему-то чувствовал спокойствие — словно стены этого странного дома могли защитить меня от всех напастей. Казалось, будто огромный город с его шумом и суматохой оставил меня в покое, выпихнул меня в это тихое местечко, огородив от императора, моего хозяина, Туманного с его сыном и их таинственного союзника, который знал мое полное имя. Даже Сияющий Свет находился далеко отсюда, хотя это был его дом. Я постепенно начал осознавать, что если бы его мать и впрямь хотела убить или навредить мне, то давно бы уже это сделала. Теперь я начал думать, что, наверное, ошибался на ее счет и ее намерения по отношению ко мне не были такими уж дурными.

Моим безмятежным раздумьям пришел конец, когда дверная циновка вдруг отодвинулась и в комнату торопливо вошли двое.

Раздался мужской голос:

— Лилия, я промок до нитки. Надеюсь, ты что-нибудь придумаешь?

— Ты же знаешь, что всегда можешь рассчитывать на наше гостеприимство, — ласково уверила его она. — У нас есть оленина и индейка, и одежду сухую мы тебе найдем.

Мужчина, похоже, смягчился, и голос его теперь звучал не столь сурово.

— Ладно. Тогда я лучше осмотрю его пока. Поглядим, что там с ребрами. Факела горящего, случайно, не найдется?

Вскоре комнату осветил факел.

Не будь я связан, я бы попробовал удрать. Незнакомец явно был каким-то лекарем, а лекарей, даже хороших, боялись все. Вот и этот коренастый коротышка, чьи движения отличались крайней нервозностью, навис надо мною сейчас, как страшная грозовая туча. При виде узкого длинного ножа, который он откуда-то извлек, у меня сразу пересохло во рту.

— Та-ак… Что тут у нас?..

Я скривился и сморщился еще до того, как он начал разрезать повязку у меня вокруг груди.

— Что, по-прежнему болит?

— Да, — прохрипел я.

— Ну я так и думал. Такие вещи всегда болят сильнее на третий день. Но ты же ведь не станешь принимать снадобье из дохлых ящериц, растворенных в моче?

— На третий день… — Я не верил своим ушам.

— Ну да. Тебя принесли сюда в четвертый день Стервятника. Так ведь, Лилия? А сегодня седьмой день Дождя.

Он распрямился и сунул пальцы в тряпичный мешочек, болтавшийся у него на груди, потом снова склонился надо мной и дунул в сложенные чашей ладони.

Глаза мои, нос и горло чем-то запорошило. Глаза защипало, и они заслезились. Я чихнул.

— Ты что делаешь?! — возмутился я. — Что это такое было?

— Яутли.

— Яутли?! Но ведь его же дают…

— Да, его дают священным жертвам на праздниках Созревания Плодов и Пришествия Богов перед тем, как бросить их заживо в огонь. Разумеется, это яутли. Нам же надо как-то ослабить боль. А теперь веди себя спокойно — я буду взывать к богу.

Его порошок ослабил боль ненамного. Он работал руками, распевая гимн Кецалькоатлю, покровителю всех лекарей и знахарей. Я стиснул зубы, заметив при этом, что, оказывается, потерял их несколько, и извивался на циновке от боли, пальцами буквально разорвав ее края.

Тогда Лилия подошла и нежно, но уверенно сжала мою руку. От удивления я даже не отдернул ее.

— Он идет на поправку, — объявил лекарь. — Я пустил ему кровь, а через денек пусть попарится в горячей баньке с травкой, которую я дам, опухлость с лица спадет. Из дому и со двора пусть не выходит. Я приготовлю для него «змеиное жало», на случай если откроется кашель, на грудь сделаете припарки. А от желудка поставите клизму. — Он посмотрел на меня: — Тебе повезло, что ты выжил. — Он взглянул на дверь: — Идет дождь? Нет? Вот и отлично. А теперь я бы чего-нибудь поел, уж больно голоден!

— Как будто одного пьяницы в этом доме было мало! Ты что же вообразил: я спасла тебе жизнь, чтобы этому старому пропойце было не скучно лакать винище в одиночку?

Сердитый голос Лилии отдавался в моей голове глухими ударами резинового мяча, я с трудом разбирал слова.

— Он же твой отец!

— Да будь он хоть само солнце или бирюзовый принц собственной персоной, все равно останется противным старым пьяницей! Но у него хотя бы есть оправдание!

— У меня тоже, — рискнул возразить я.

— Ну уж нет! Никакого оправдания у тебя нет! Лекарь прописал тебе «змеиное жало», а не вино. Вот «жало» и пей. Ну-ка быстро!

Я поморщился при одном только взгляде на коричневатую жидкость в протянутой мне чаше. Конечно, она была приготовлена не из какого-то там змеиного жала, а из одной травки под названием «коаненепили», используемой для лечения грудных болей. Это я помнил еще со школы. Ее отвратительный запах был мне хорошо знаком, и вкус, по моим подсчетам, хуже оказаться уже не мог. Но я ошибся.

— Неужели нельзя подмешивать сюда варенья, или меда, или чего-нибудь сладенького? — недовольно посетовал я.

— Можно, — уверила Лилия. — Не исключено, что в следующий раз я так и сделаю, если научишься хорошо себя вести!

Между тем вечерело, и прохладный ветерок загнал нас под крышу, где старик без сознания плюхнулся на свою циновку, а я еще долго переваривал чертово зелье да выслушивал наставления о вреде пьянства.

Но проклятое лекарство по крайней мере прочистило мои мозги. Я смотрел на Лилию, сидевшую напротив меня у самой двери, и лучи предзакатного солнца падали прямо на нее. Она выглядела совсем по-другому, только я пока не мог разобрать причины такого преображения.

— А скажи мне одну вещь, Лилия. Если я здесь не для того, чтобы составить компанию в пьянстве для твоего отца, то тогда для чего?

— Чтобы поправиться, разумеется. Стражники отдубасили тебя очень сильно.

— Значит, ты пожалела меня? Ну хорошо, а если к твоим воротам придет нищий оборванец и предложит купить у него какую-нибудь съестную дрянь, неужели ты купишь? Что-то я сомневаюсь.

Я вовсе не ожидал, будто этими словами оскорблю ее. Она обиженно фыркнула и отвернулась. Луч солнца упал на ее щеку, и я понял, что изменилось. В волосах ее по-прежнему была проседь, но кожа стала чище и нежнее.

— Охра? — не удержавшись, спросил я.

— Не поняла?..

— Ты разукрасила лицо?

— Не понимаю, ты о чем? А-а!.. Нет, ничего подобного, — горделиво сообщила она, хотя не сумела до конца скрыть довольной улыбки. — Даже если бы у меня была причина разукрасить лицо, я не могу сделать этого до тех пор, пока мой сын… не вернется. Я сейчас все равно что в трауре. Это всего лишь жирное масло от холода. По ночам смягчает кожу.

Морщинки вокруг ее губ и глаз не разгладились, даже когда она улыбнулась. Мне оставалось только гадать, знавала ли она когда-нибудь более счастливые времена.

Теперь, когда разговор у нас немного наладился, я отважился снова задать свой вопрос:

— Нет, ну скажи, зачем я здесь?

Она вздохнула.

— А ты как думаешь, зачем? Я хотела выяснить у тебя про того раба, которого Сияющий Свет принес в жертву. Поэтому, увидев на рынке, я сочла, что мне послали тебя боги.

— Значит, нам обоим повезло, — скептически заметил я.

— Я должна была поговорить с тобой о том жертвоприношении. Я думала, что смогу выяснить, откуда взялся тот раб и почему он так поступил. Почему мой сын пригласил в провожатые тебя, я знаю и без этого. Он не говорил мне, но это и так ясно. Он понимал, что жертва не подготовлена должным образом, поэтому решил пригласить того, кому хорошо знакомы все эти ритуалы.

— Я сначала тоже так решил, но мне непонятно, почему он остановил свой выбор именно на мне. Ведь он мог обратиться за советом к настоящему жрецу или к своим знакомым торговцам. Как ты думаешь, твой сын попросил моего хозяина одолжить меня ему или тот сам предложил ему мои услуги?

— Понятия не имею.

Тогда я начал размышлять вслух:

— Сияющий Свет где-то узнал мое имя. Что заставило его обратиться к главному министру? Общие знакомства? Ведь они оба имели дела с Туманным. — Я заметил, как при упоминании этого имени Лилия затаила дыхание, однако продолжал свой монолог: — Таким образом, Туманный или его мальчишка Проворный могли подсказать мое имя. Но зачем? — Я тихонько застонал, но на этот раз не от боли, а от более старых мучений. — Кто я такой? Я ведь даже не жрец! Я писец, секретарь, посыльный, я мальчик для битья у проклятого хозяйского слуги! Моя нога не ступала в Дом Жрецов уже больше десятка лет. Так какой же от меня прок?

Лилия молча смотрела на меня.

Только сейчас я заметил, что, оказывается, давно перешел на крик. Кулаки мои были сжаты, лицо искажено. Усилием я прогнал с него эту яростную маску.

— Прости, — тихо извинился я. — Иногда, знаешь ли, воспоминания больно ранят душу.

Она уселась поудобнее и обхватила руками колени.

— Что у тебя произошло, Яот? — серьезно спросила она. — Ты ведь был жрецом. Ты принадлежал богам. Ты служил небесам на вершинах высоких пирамид. Что заставило тебя оставить все это и согласиться стать собственностью другого человека?

— Наверное, боги сами отказались от меня, — спокойно предположил я, хотя рассуждать на эту тему мне было неприятно. — Ты же знаешь, они часто так делают. Им легко наскучить. Они возносят человека на немыслимые вершины затем лишь только, чтобы низвергнуть его с этой высоты. И если кому суждено подобное, то ни сопротивление, ни жалобы не помогут. А я служил самому капризному и переменчивому из них — Тескатлипоке. Неспроста же его называют «врагом на обе руки».

— Нет, что-то увело тебя от служения богам, — настаивала Лилия. — Что же именно? Женщина? Или не поладил с другими жрецами?

— Давно это случилось. — Такого рода вопросы были для меня сейчас сродни уколам острыми шипами. — И теперь мне это безразлично. Давай забудем обо всем.

— Ты не хочешь сказать. — Она отсела подальше, явно уязвленная моей скрытностью, которой никак не ожидала в обмен на свое гостеприимство. — Ну ладно, твое дело!.. — Она посмотрела на дверь, собираясь уйти. — Только я не верю, что тебе это безразлично.

Она поднялась и вышла из комнаты, но уже через мгновение вернулась, зажав в руке какой-то крошечный предмет.

Я догадался, что это, еще до того, как она положила его мне в ладонь, и сердце мое заныло от радости и страха.

Я смотрел на него, потеряв дар речи. Потом на глаза навернулись слезы, и я сумел лишь хрипло выдавить:

— Это мой! А я думал, что потерял его.

— Тогда на рынке ты сжимал его в кулаке. Лекарь хотел надрезать тебе пальцы, чтобы вытащить его, но потом ты сам выпустил его из рук во сне.

Этим крошечным предметом был детский браслет — такой маленький, что теперь не налез бы мне на руку.

— Ты, конечно же, знаешь, что это, — безнадежно предположил я.

— Конечно. Мы ведь тоже отправляем своих детей учиться в Дом Жрецов. В дальних краях мы и торговцы, и жрецы, и знахари, и писцы — мы должны уметь все. — Осторожно и почтительно она взяла у меня плетеный браслетик из хлопковой нити и принялась разглядывать его. — Такой малюсенький! Ты, наверное, получил его при рождении? А потом жрецы забрали его у тебя и повесили в храме как знак твоего посвящения богам.

— Это все, что они мне оставили, — с трудом вымолвил я.

Воспоминания вдруг хлынули потоком, перемешиваясь у меня в голове, — и расчетливая жестокость жрецов; и удушливый смрад храмов, где дым курильниц сливался с запахом крови и смерти; слова гимнов и молитв, которые я до сих пор помнил наизусть; смятение, злоба и отчаяние, ставшие венцом всему этому. Долгие годы я умудрялся жить без этих воспоминаний, прогонять которые мне помогало вино. Они сконцентрировались для меня в этом крошечном браслетике, который я убрал на дно платяного сундука и был счастлив.

Но сейчас браслетик этот был зажат у меня в руке, а женщина, вернувшая его мне, ждала, что я поделюсь с нею своей болью, и я признавал: в какой-то мере она имеет на это право.

Кроме того, я с удивлением для себя отметил, что не хочу ее ухода.

— А знаешь… — Голос мой дрогнул.

Она с готовностью повернула голову:

— Да?

— Знаешь, что бывает во время месяца Поедания Маиса и Бобов, до того, как наступает праздник?

— Месяц Поедания Маиса и Бобов — это время испытаний. Приближается лето, и, если не выпадут дожди, на город обрушится голод, как это произошло шестьдесят лет назад, когда даже знать вынуждена была продавать собственных детей, чтобы прокормиться. Если жрец с запинкой исполнит слова гимна или священного текста во время жертвоприношения, то бог дождя Тлалок может просто отвернуться от нас — опорожнить свои дождевые тучи где-нибудь далеко за горами и оросить водою поля врагов вместо наших. Жрецы старательно готовятся к празднику. Для участия в нем их придирчиво отбирают и отсеивают множество людей.

— Так ты не прошел этих испытаний? — осторожно поинтересовалась она.

— Испытания я прошел! Я проходил их каждый год, начиная с семилетнего возраста! А ты вот послушай, в чем они заключаются! Во-первых, все это происходит во время строжайшего поста, когда в пищу употреблять можно только маисовые лепешки, да и то раз в сутки, в полдень. И вот с наступлением сумерек перед очагом в Доме Жрецов мы устраиваем подношение богу. Для подношения годятся только круглые предметы — колобки из теста, помидоры, перцы подходящей формы. Все это каждый из нас аккуратно складывает горкой перед горящим очагом, и если какой-нибудь из предметов скатится или, хуже того, горка и вовсе развалится, то тебя ждут неприятности.

— Какие неприятности?

— Об этом я расскажу позже, это целая история. А теперь про другую часть испытаний. Когда подношение пищи закончено, ты раздеваешься и совершаешь жертвоприношение крови.

Как наяву я ощутил боль от прокалывания ушных мочек острыми шипами; я помнил, как сочилась оттуда кровь, стекая по плечам и рукам.

— А потом все бегут к озеру. Ночью вода там просто ледяная, но прыгают в нее все — от мала до велика. Все кричат и барахтаются там — многие утверждают: это для того, чтобы привлечь внимание богов или отпугнуть водяное чудище, — но на самом деле я полагаю, что люди просто пытаются согреться. Позже все сидят в Доме Жрецов, дрожа от холода, до самого полудня. Нет, поспать ты, конечно, можешь, этого никто не запрещает, только уснуть тебе не дает холод и голод, и ты ждешь, когда можно будет поесть. Пищу ты получишь в полдень — немного маисовых лепешек с томатным соусом. И это тоже является частью испытания. Ты жадно запихиваешь их себе в рот дрожащими руками и после этого мечтаешь только уснуть.

— В каком, оказывается, долгу мы перед нашими жрецами, — сказала Лилия. По лицу ее при этом блуждало мечтательное выражение.

— Да ты еще и половины всего не знаешь! В полдень ты идешь не спать, а работать. Например, тебя посылают к Ситлальтепек собирать стебли тростника.

— По-моему, я слышала что-то об этом. Это когда жрецы нападают на прохожих?

— Да, на обратном пути. Если те настолько глупы, что сошли с дороги. Да и что тут удивительного? Шайка полуголодных измученных жрецов, претерпевших чудовищные мучения ради спасения какого-то там урожая, встречает на своем пути неблагодарного откормленного ублюдка, искренне считающего, что его маис и бобы растут сами по себе. Конечно, жрецы ограбят его!

Мои речи звучали так пылко, что я сам был потрясен. Лилию рассказ возбудил не меньше моего. Она слегка раскраснелась, губы приоткрылись. По-видимому, в этот момент она воображала себя таким жрецом, представляла себе голод, усталость, нервное истощение и даже то отдохновение души, которое мы испытывали во время радостных моментов дозволенного нам насилия.

— Это тоже считалось частью испытания?

— Изначально, наверное, да. Ведь если ты мог излить свою ярость на случайного прохожего и как ни в чем не бывало вернуться в храм для продолжения бдений, значит, у тебя был шанс… И вот еще что… Тот, кто возвращался в Дом Жрецов последним…

— Считался провалившим испытания?

— Да.

— И что же дальше было с этим человеком?

— Тогда к тебе начинали придираться. То вдруг обнаруживали, что из твоей горки укатился перчик, или твоя набедренная повязка измазана томатным соком, или вдруг замечали, будто ты клюешь носом во время ритуальной службы. В таких случаях тебя волокли к старшему жрецу и заставляли платить штраф тому… кто тебя обвинил.

— Тому, кто обвинил?! — Лилия не могла скрыть удивления. — Но это же глупо! Ведь вы то и дело обвиняли друг друга!

— Ну да, обвиняли. А как еще, по-твоему, мы проводили время? Это было что-то вроде игры, забавы, которая только и скрашивала наше унылое пребывание там. — Я не мог не улыбнуться, вспомнив, как мы, придя промокшие, промерзшие и усталые с озера, начинали ругаться по пустякам. Постепенно такая тихая перепалка переходила в шумную ссору, и каждый норовил во что бы то ни стало отплатить сегодня тому, по чьей милости был сам наказан вчера. — Штраф, который с нас взимали, напрямую зависел от состояния наших кошельков, поэтому сынкам богатых родителей доводилось выплачивать его чаще других. Я же, будучи сыном бедного простолюдина, научился безукоризненно выполнять все, что от меня требовалось.

За годы учебы в Доме Жрецов я и впрямь накопил целую кипу всякого добра, в котором не видел особой пользы, но хранил как память о своих победах над товарищами. Эти победы я с удовольствием вспоминал все годы учебы, разве что кроме последнего.

— А вот пятый день отличался от остальных.

Я закрыл глаза, как будто так мог прогнать всплывшие словно наяву воспоминания о том последнем предпраздничном дне в последний год моего пребывания в Доме Жрецов. Мне даже захотелось заткнуть уши, дабы не слышать ужасных звуков.

Словно издалека до меня донесся голос Лилии, о чем-то спрашивавшей. Когда я открыл глаза, я не посмотрел ей в глаза, а уставился на ее руки, по-прежнему покоившиеся вокруг коленей.

— На пятый день эти игры заканчивались. Всем тогда становилось не до шуток. Теперь провинности уже не измерялись штрафами и бедный платил наравне с богатым. Если в течение первых четырех дней ты мог откупиться какой-нибудь одежкой или мелочью, то на пятый наступала настоящая расплата. Тебя выгоняли из жрецов. За волосы тебя волокли к озеру и там окунали в воду до тех пор, пока ты едва не захлебывался. А те, кто дружил с тобою с детства, теперь забрасывали тебя камнями. А потом тебя оставляли там в одиночестве, и рано или поздно твоим близким становилось известно о твоей участи.

Да, рано или поздно, твердил я про себя, твои близкие приходили и забирали тебя домой, и это являлось самым тяжким унижением и самым жестоким наказанием.

В доме стояла тишина, но я знал, что раскинувшийся за его стенами огромный город — это нагромождение дворцов, лачуг и храмов, в котором обитали многие тысячи живых душ: жрецов, воинов, торговцев, мужчин и женщин, собак и индеек, — город этот никогда не засыпал. Даже сейчас жрецы жгли костры перед храмами, воины приводили в порядок свое боевое облачение, торговцы пересчитывали добро, мужчины и женщины в своих постелях зачинали детей, спали, ворочались во сне и умирали. Боги наблюдали за нами, людьми, неусыпно, как игроки за ходом игры, и самый капризный из них, «великий насмешник» Тескатлипока, державший нас всех на своей ладони, раздумывал над тем, куда бросить следующую горсть фишек.

В какой-то момент мне начало казаться, что комната, в которой я находился, была единственным спокойным местом во всей Вселенной.

— А что за ошибку ты допустил? — спросила Лилия.

Только спустя многие годы я отважился задуматься об этом, но сейчас эти воспоминания не ранили меня, они казались занозой, в конечном счете вышедшей из-под кожи.

— Я никогда не думал, что допущу ошибку. Я успешно проходил эти испытания в течение многих лет и давно уже не боялся пятого дня. Обычно неудачу терпели другие — совсем юные или, наоборот, пожилые, — и мне всегда было их чуточку жалко. Но в себе я оставался уверен. Возможно, чересчур уверен. Да и вышло-то все из-за такого пустяка! Из-за одного-единственного зеленого помидорчика, который мне оставалось положить на верхушку горки. И я сделал это, не нарушив ее, но, когда собрался уже отойти в сторону, будто что-то ужалило меня в шею… Понятия не имею, что это было, — словно меня царапнули чем-то острым или укололи. Мне и больно-то не было, но от неожиданности я неловко отдернул пальцы. Вот тогда-то… — Я невольно сжал кулаки. — Я даже не видел, как покатился этот помидор. Я обернулся к остальным — спросить, в чем дело, кто это подшутил надо мной. Вот тогда-то я и прочел все на их лицах. Они же все смотрели не на меня, а на горку подношений перед очагом, мне показалось, в тот момент в комнате даже никто не дышал. На горку я даже не поглядел. В этом не было нужды. Глубокое потрясение и мой дальнейший приговор я прочел на этих лицах. Я не собирался спорить, оправдываться или убегать, а просто ждал, когда за мной придут. Обреченно и смиренно я сидел перед очагом, в котором столько лет заботливо поддерживал огонь.

— Ты так и не узнал, кто сыграл с тобою эту злую шутку?

Я взглянул на Лилию сквозь слезы. Проморгавшись, я с удивлением заметил, что ее глаза тоже блестят.

— Нет. Я не представляю, кто и как это сделал. Я даже не знаю, человеческих ли это рук было дело. Тогда мне показалось, что этого хотел бог, вот почему я не стал противиться.

Это и впрямь походило на проделки Тескатлипоки, который, как считалось, питал особый интерес к рабам. Вероятно, он и предпочел таким изощренным способом изменить ход событий, в результате которых я стал одним из его подопечных. Но боги всегда выбирают своим орудием людей, поэтому в глубине души я понимал, что выходка, так изменившая мою судьбу, была делом человеческих рук.

— Ты не спишь?

Лунный свет упал на пол из дверного проема. Вытянутая женская тень обозначилась в самой его середине.

— Нет. — Я так заметно дернулся при звуке ее голоса, что притворяться теперь не имело смысла.

Юбка ее метнулась черной тучкой на фоне светового пятна, ноготки на ногах блеснули, как звездочки.

— Зачем ты следил за мной во дворе?

— Я не знал, что это была ты.

Она подошла к моему изголовью, и я приподнялся на локтях, вглядываясь в ее лицо.

— Ведь это мог оказаться кто угодно, — пояснил я. — Слуга моего хозяина или Туманный могли прийти сюда, чтобы прикончить меня. А ты-то… Ты почему вела себя так скрытно?

Она опустилась на колени рядом со мной, низко склонив голову.

— Я не хотела, чтобы меня видели. Ни отец, ни слуги, ни… ты. Я не хотела, чтобы ты слышал, как я молюсь.

Теперь я узнавал в ней ту женщину, с которой познакомился, когда пришел разузнать о Сияющем Свете. И голос был тот же — низкий, грудной. И эти колышущиеся в лунном свете пряди волос… Но главное, я увидел тот же характер, то же нежелание поделиться своей печалью, которую ей в общем-то никогда толком не удавалось скрыть.

Тогда мне, конечно, следовало бы бросить ей вызов, швырнуть ей в лицо правду — что ее сын вовсе не уезжал из города, а вместе с Туманным, Проворным и каким-то их безвестным сообщником пытался лишить меня жизни, и что она, я уверен, тоже была участницей этого заговора, потому что встречалась на игровом поле с парнем вовсе не для того, чтобы заплатить долги сына. Все это мне следовало бы ей сказать тогда.

Но я этого не сделал, так как вдруг забыл про все свои страхи и подозрения, а помнил только то, что видел и слышал в этот вечер, — тихую, почти беззвучную молитву беспомощной женщины, ее дрожащие руки с кровавой бумажкой в руках, ее горе и страх, выглядевшие неподдельными, даже если она мне лгала.

— Ты и в самом деле не веришь, что он вернется?

— Нет… да… не верю. — Слова эти я расслышал с трудом, но потом она вдруг громко всхлипнула.

Всхлипнула как ребенок, и я уже не мог сдерживаться — я протянул к ней руки и обнял ее, и она доверчиво уткнулась плечом в мое костлявое плечо.

Пробудившись, я рывком поднялся и сел.

Было утро — дверная циновка отодвинута, солнечный свет пробивался в комнату, обрисовывая чью-то темную фигуру, тень которой падала поперек моей циновки.

Я снова лег и, как показалось, целую вечность тупо разглядывал эту тень в надежде поскорее стряхнуть с себя сон, пока не понял, что нахожусь в комнате не один.

— Кто тут?..

Лилия не шелохнулась.

— По-моему, ты должен рассказать мне, что случилось на самом деле.

— Ты о чем?

— Я о том, как тебя вышвырнули из Дома Жрецов, Яот. — Она говорила вяло и монотонно, словно произносила заученные фразы. — Расскажи мне, кто так сильно тебя ненавидел и за что!

Памятуя о больных ребрах, я осторожно приподнялся на локтях.

— Что-то я не понимаю. Тебе это зачем.

— Ну пожалуйста! Я привела тебя к себе в дом, я кормила и лечила тебя, я… я… — Она так и не смогла заставить себя упомянуть, что еще сделала для меня. — А я хочу знать всего одну вещь. Кажется, ты мог бы поделиться.

Я был не на шутку озадачен.

— Ну… не знаю!..

— Это произошло из-за женщины?

— А ты что, ревнуешь?

— Только не надо себе льстить. — Она переминалась с ноги на ногу. — Просто отвечай! Из-за той женщины, о которой ты мне говорил? Из-за женщины по имени Маисовый Цвет?

— Лилия, да что все это значит?!

Сонливость развеялась, и вместо нее я вспомнил, как Лилия лечила мои раны и как лежала в моих объятиях ночью. А потом что-то произошло — она оставила меня одного, а теперь вот пришла зачем-то, но я не понимал, чего она хочет.

В ее склоненной позе была какая-то детская решимость во что бы то ни стало заполучить нечто, для нее пока недостижимое.

И я вдруг понял, что ей было нужно.

— Ты это из-за сына, да? — медленно проговорил я. — Туманный со своим мальчишкой похитили его — так же как пытались похитить меня! А теперь они угрожают тебе. Они заставили тебя сказать всем, будто твой сын уехал из дома, чтобы старейшины торговцев не разыскивали его. А нужен им я, они хотят что-то выведать обо мне, и они решили действовать через тебя. Вот в чем дело!

Лицо ее, до тех пор напоминавшее неподвижную каменную статую, вдруг сморщилось, Лилия закрыла его руками и разрыдалась.

— Ты пойми, у моего сына совсем не осталось денег, и он сильно задолжал этому проклятому Туманному. Дошло до того, что мой сын готов был выполнить любую его просьбу. Туманный втянул его в историю с омовенным рабом. Я не знаю, где сын его взял и зачем ему понадобилось приносить раба в жертву богу войны, но он это сделал, а потом встретился с Туманным и рассказал ему о случившемся. Сияющий Свет наверняка думал, будто выполнил поручение сполна. Но домой он не вернулся. Перед уходом он велел мне говорить всем, что уехал надолго, так как после случившегося не сможет теперь скоро показаться в Тлателолько. А через пару дней я получила первое послание. — Она смотрела мне в глаза, часто моргая. — Мне было велено продолжать делать вид, что сын еще не скоро вернется. А еще меня обязали сразу же сообщить автору послания, если увижу тебя.

— Но зачем? Чего им от меня надо?

— Не знаю.

— Не знаешь, а просишь меня рассказать о… той девушке с рынка. — Озноб прошиб меня точно так же, как и вчера, когда я вспомнил, как мы расстались с Маисовым Цветом.

Лилия опустила голову и совсем сникла.

— Я ходила сегодня на встречу с этим парнем. Мне пришлось передать ему все, о чем ты говорил сегодня ночью. Он велел мне узнать больше. — И, горестно всхлипнув, она прибавила: — Пожалуйста, Яот! Ведь они убьют его, если я не расскажу им то, что они хотят знать! Я прошу о такой малости, а ведь она может спасти жизнь моему сыну!

Мне очень не хотелось. Не хотелось вытягивать это событие из огромного запутанного клубка подлостей, ссор и раздоров, из коих сплошь состояла жизнь в Доме Жрецов. Мне было тяжело ворошить эти горькие и болезненные подробности и снова мучиться от чувства вины и утраты.

Но, видя, как судорожно вздрагивают и сотрясаются от рыданий плечи этой женщины, я понимал, что у меня нет выбора.

— Что-то ты сегодня беспокойный.

Я вышел на улицу, надеясь устроиться под фиговым деревом, но не находил себе покоя. На месте мне не сиделось, и я расхаживал по двору, разминая онемелые конечности.

У старика Доброго таких проблем не было.

— Шел бы ты куда-нибудь разминаться в другое место, — разнылся он. — Или уж поменял бы направление, что ли! У меня от тебя голова кругом идет!

Я развернулся и зашагал в обратную сторону. Краем глаза я заметил, как слуга Верный бежит к воротам.

— А выпить не хочешь?

Своему отказу я и сам удивился.

— Мне надо пораскинуть мозгами.

— Ну ладно, не хочешь, как хочешь.

Я соображал, как поступить. Я говорил Лилии, что мне придется уйти отсюда. Но куда? Может, податься в другие страны, далеко-далеко на восток? Пожить, например, среди племени майя? Я бы выучил их варварский язык, срубил бы себе домишко где-нибудь в непроходимых лесах, ловил бы в море рыбу да собирал бы всякие странные предметы, выброшенные на сушу, — вроде того сундука с одеждой, который показывал мне брат.

«Брось эту затею, Яот! — сказал я себе. — Для этого ты слишком стар».

А между тем Верный вернулся с каким-то человеком, которого я не успел разглядеть, так как они оба быстро прошмыгнули в дом.

Я снова вернулся мыслями к тому, о чем мы с Лилией беседовали накануне. Я попробовал представить себе Тельпочтли, но после стольких лет в голове возникал только образ жреца, истощенного, как и все мы тогда, бесконечными постами, вымазанного сажей и перепачканного жертвенной кровью. И та девушка, юная жрица любви, вспоминалась мне не более отчетливо — тугие косы, отброшенные за плечи, да выкрашенные красной кошенилью зубы…

Таких девушек на рынке можно было найти сотни и даже тысячи. И почему я упрямо встречался только с Маисовым Цветом?

— Вид у тебя такой, будто ты с бабой не поладил, — иронично заметил старик Добрый.

— Может, оно и так.

Он усмехнулся:

— Неужто с моей дочкой? Ну-ну, желаю удачи! Такие вещи мужику нужны. А я-то думал, куда это она шастает по ночам?!

— Ничего подобного, все вовсе не так, — поспешил сообщить я. — Она лишь считает меня обузой. Опасной обузой. — Голова у меня в том месте, где она дергала за волосы, до сих пор болела.

Старик издал насмешливый стон.

— Надеюсь, ты не повторил ей того, что я говорил тебе о Сияющем Свете?

— Пришлось повторить, — признался я с беспомощным видом. — Я же должен выяснить, что на уме у Туманного! Не забывай: он дважды пытался похитить меня!

Старик что-то буркнул, не отрывая ото рта бутыли. Кажется, он назвал меня дураком.

Противный, хриплый голос Верного вывел меня из задумчивости:

— Яот! Иди сюда!

Слуга стоял на пороге моей комнаты, у него за спиной маячил пришедший с ним незнакомец.

— Чего тебе? — В душе возникло дурное предчувствие. Я все гадал, кто бы мог быть этим человеком.

— Пора принять лекарство!

— Какое еще лекарство?

Верный посторонился, приглашая меня вовнутрь и загораживая собою находящегося в комнате незнакомца.

— Откуда мне знать, какое лекарство? — огрызнулся он. — Разве я лекарь? Вот этот человек уверяет, что его прислала моя хозяйка, поэтому делай как велено.

Старик Добрый насмешливо крякнул.

— Тогда тебе лучше пойти, сынок. Уж коли моя дочка чего вбила себе в голову, то спорить бесполезно!

— Но мне не нужны никакие лекарства! — возразил я, направляясь все же к двери. — И Лилия ничего мне про это не говорила. — Сам я ее ни о чем не спрашивал, потому что она ушла еще до того, как я проснулся.

Она отправилась на встречу с Проворным и не скрывала этого.

А теперь вот сюда явился какой-то незнакомец, утверждающий, будто она прислала его ко мне с какими-то лекарствами, о которых я не просил.

Ледяной страх сковал мне сердце, буквально перевернул все внутренности, когда я понял, что все это не случайно.

Бежать было уже поздно. Встреча с врагом казалась неминуема.

А Верный продолжал понукать:

— Давай же, иди сюда, неблагодарный ты ублюдок! Одним богам только известно, сколько все это стоит! Ведь она уже трижды откачивала тебя за это время!

Старик снова рассмеялся.

Не обращая внимания на обоих, я зашел вовнутрь.

— Яот!

Словно острые когти заскребли у меня по хребту при звуках этого голоса. Он по-прежнему говорил как жрец. Видимо, это вошло у него в привычку.

Он сидел на корточках в углу. Я попятился, в душе жалея, что комната так мала. Меня интересовало, захватил ли он с собою свой нож. Шагнув со света в темноту, я еще не привык к ней и ничего не видел.

— Чего тебе надо?

До меня донесся коротенький гортанный смешок.

— Хочу предложить тебе одно лекарство.

— Нет, не лекарство ты хочешь мне предложить. — Я изо всех сил старался за высокомерием скрыть страх, почти лишивший меня речи. — Я знаю, кто ты и зачем пришел. — Я сжимал кулаки так, что ногти впились в ладони. Я понятия не имел, как будут развиваться события и к чему мне готовиться.

— Вот как? Но я думаю, Яот, тебе мое лекарство понравится. Ведь оно приготовлено на основе вина!

Из полумрака змеей выползла рука, в которой была зажата бутыль с плескавшимся в ней содержимым.

Я посмотрел на нее так, как смотрят на ядовитого паука. Потом я оглянулся на дверь, словно желая убедиться, что у меня есть путь к отступлению. Но я тут же пожалел, что сделал это, так как яркий дневной свет снова ослепил меня.

— Ну давай же, Яот! — вкрадчиво повторил он. — Возьми мое питье!

Бутыль не была закупорена, и я уловил запах — кисловатый и пьянящий. Только к запаху хорошего вина примешивалась еще какая-то горчинка.

— Не буду я это пить! — крикнул я. — Просто скажи мне, чего тебе от меня надо!

Туманный вдруг выпрыгнул из темноты, набросился на меня и повалил на пол. Из приставленного к моим губам горлышка бутыли мне в горло полилась жидкость, мне оставалось либо глотать ее, либо захлебнуться.

— Ну давай же, пей, ублюдок! — прошипел он.

Я щипался и брыкался, но это не помогало. Ноги и руки мои беспомощно барахтались впотьмах. Навалившийся на меня человек одолевал меня, а прижатая ко рту бутыль не давала мне позвать на помощь. Только когда вся жидкость вылилась мне в рот, он отбросил бутыль в сторону.

— Теонанакатль! — выдохнул я, так как ни с чем не мог перепутать вкуса смертоносных грибочков, называемых «пищей богов». — Это же обсидиановое вино! — Я попытался встать, но тяжелая рука Туманного буквально пригвоздила меня к полу. — Зачем это нужно?

— По-моему, ты знаешь зачем. Ты же сам сказал, что это обсидиановое вино, а его дают тем, кому предстоит принять смерть!

Проклятое пойло прямо-таки обожгло мне все внутренности. Мне необходимо было избавиться от него как можно скорее, пока оно не впиталось в мою кровь и не лишило меня воли. Я корчился изо всех сил, напрягая желудок и глотая воздух, надеясь вызвать тем самым рвоту и исторгнуть из себя проникший в меня яд.

— Я заставил тебя выпить это не потому, что собираюсь убить, — хрипло прошептал Туманный. — Мне нужно, чтобы ты сознавал происходящее, чтобы ты ничего не пропустил…

Я чувствовал, как слабею. На грудь давил уже не просто камень, а целый валун, голова кружилась, а кончики пальцев задрожали. То ли так подействовало на меня страшное снадобье, то ли невозможность дышать. Я то и дело сглатывал слюну, стараясь при этом захватить побольше воздуха.

— Я, видишь ли, дал обещание. Я пообещал Проворному, что не убью тебя, пока ты не расскажешь нам всего. Эта жидкость развяжет тебе язык. Через несколько мгновений ты уже не сможешь сопротивляться.

Я прикусил язык и почувствовал во рту вкус крови. Голос, который звучал в комнате, казался мне каким-то далеким и нечеловеческим.

— Ты помнишь Дом Жрецов, Яот? Помнишь Тельпочтли и девушку-блудницу? Сейчас ты поведаешь о ней все, все расскажешь!..

Грибы начали оказывать действие. Мне показалось, я услышал далекие шаги и голоса; кто-то звал меня по имени:

— Яот! Что это такое? Что случилось?

Нутро у меня скрутило, и отрава вместе с вином хлынула наружу прямо на моего врага. Он грязно выругался, а я, собрав последние силы, откатился в сторону и сдавленным голосом крикнул:

— На помощь! Помогите! Убивают!

Верный, по-видимому, ждал снаружи. Я хотел предостеречь его, но у меня не хватило сил. Мой враг бросился к выходу, оттолкнув слугу. Туманный выскочил во двор, и по крику, который издал Верный, я понял, что слуга получил удар не кулаком.

Нанять лодочника мне было попросту не на что, поэтому я отправился через город пешком, стараясь держаться подальше от мест, где меня могли бы узнать. К счастью, я покидал Почтлан в самое жаркое время дня, когда на улицах встречалось мало прохожих. По дороге я засмотрелся на крохотный домишко, в котором когда-то вырос. Я с тоской глядел на него и гадал, стоило ли мне вообще сюда являться.

Мой хозяин наверняка повсюду разыскивал своего беглого раба, так что оставаться в отчем доме было небезопасно, и уж конечно, я оказался здесь вовсе не затем, чтобы предаться сентиментальным воспоминаниям. И разумеется, не для отдыха — хотя мое избитое тело и ныло буквально все, живот то и дело сводило, а голова, казалось, и вовсе отделялась от плеч.

В общем, как ни крути, а ничего хорошего я здесь не ждал.

Впрочем, выбора у меня не было. Попытка разыскать Сияющего Света и людей, которых я считал его сообщниками, едва не стоила мне жизни, в результате я чувствовал себя преданным и униженным. Теперь же я замыслил еще один план, ничуть не менее опасный, чем та авантюра, из которой я только-только вышел живым. Я намеревался разыскать своего старшего братца и бросить ему вызов — обвинить его в причастности к убийствам в Койоакане и потребовать от него правды обо всем, что касалось главного министра и колдунов, и выведать информацию, которую он до сих пор так тщательно скрывал от меня.

Показаться в его покоях во дворце я бы не отважился из-за боязни быть схваченным моим хозяином или его слугами. Поэтому оставалось только наведаться домой.

Я наблюдал за домом, когда щуплая старушка вышла из него выплеснуть в канал содержимое глиняного горшка. Волосы у нее были пепельно-серые, кожа словно из жеваной бумаги, а руки и ноги такие тонкие, что, казалось, дети могли бы оторвать их. В своей убогой одежонке, с прихрамывающей из-за распухших суставов походкой, она выглядела хрупкой и жалкой, хотя на самом деле таковой не была.

Она покосилась на меня и засеменила обратно во двор.

— Матушка!

— Чего тебе? — бросила она через плечо так, словно разговаривала с посторонним.

— Ты же узнала меня! — Я направился к ней.

Она обернулась, не останавливаясь.

— Узнала? — холодно ответила она. — Нет. Ты напоминаешь мне моего младшего сына, этого забулдыгу Яота. Но ты не можешь быть им. Он раб и служит у главного министра.

Слово «раб» она выплюнула изо рта, словно нечаянно попавшую туда муху, однако не предприняла ни одной попытки преградить мне путь к дому.

Остановившись на пороге, я спросил у нее, где мой отец.

— В Чапультепеке, вместе с твоими братьями. Их призвали на постройку акведука. Всех, кроме Льва, разумеется. Достойный, почетный труд!.. — Она не упустила случая напомнить мне о моем рабском положении и об утраченной возможности трудиться свободно. — Сегодня я их не жду. Повезло тебе, не так ли? — прибавила она с усмешкой.

Значит, с отцом я не увижусь и мне не придется выслушивать всех его обвинений. Я ощутил облегчение, даже не обиделся, когда мать сказала:

— Остатки лепешек они забрали сегодня утром, поэтому не надейся, что тебя здесь накормят.

Хоть братец и назвал Рукастого моим другом, но, судя по тому приему, какой тот оказал нам на рассвете следующего дня, на наши отношения он смотрел совсем по-иному.

— Вот кого я меньше всех хотел бы видеть, так это тебя, — заявил он, не дав мне даже рта раскрыть. — Проваливай отсюда и дружка своего не забудь прихватить!

Я удивленно попятился, с трудом сдерживая желание оглянуться на брата, — мне было интересно, как он отнесся к такому приему. Сам я был одет как всегда — в короткий плащ и набедренную повязку. Лев же внешне еще больше опустился со вчерашнего дня — теперь он носил только старую набедренную повязку, выглядевшую так, словно ее драла свора бешеных собак.

— Да ты хоть послушай сначала! — возмутился я. — Дай все объяснить!

— Нечего объяснять! — Он повернулся, собираясь уйти в дом. Свисавшие с притолоки человеческие волосы задели его по макушке, и он сердито отвел их в сторону. Этот скальп был боевым трофеем и, по-видимому, принадлежал тому же врагу, чьи кости красовались во дворе. — Чего объяснять-то? Как меня отправят на казнь, когда застукают за разговором с тобой? Так этого я знать не хочу!

— Да мы просто хотели побеседовать с тем мальчиком, — сказал я, не сходя с порога.

На наши голоса со двора прибежала Звезда, отчаянно подавая нам знаки вести себя тише.

— Что вы орете, дурни? Хотите, чтобы весь город пронюхал?

Рукастый обернулся и беспомощно развел руками:

— Ну вот, видишь? Я бы не вляпался в эту историю, если бы не послушался тебя. А теперь я кормлю лишний рот да при каждом подозрительном шорохе прячу мальца в маисовый закром, а то не ровен час нагрянет этот злющий прихвостень твоего хозяина. — Он вздохнул, не скрывая раздражения. — Слышь? Ты бы уж лучше зашел, что ли? Эй, Змей! Где ты там? Беги скорее, передай им, что я припозднюсь!

— Ну спасибо, зайду. А что ты там упоминал про слугу моего хозяина? С какой стати ему сюда являться?

— Да вот является, приказы мне отдает. Я же теперь работаю у господина Черные Перья.

— Что-о?! — хором вскричали мы со Львом, потом переглянулись, и я изумленно спросил: — И кем же ты у него работаешь?

— Кем-кем… В подручных я у него, в основном на посылках. Господину Черные Перья нужен надежный человек, особенно с тех пор, как пропал его незаменимый раб. Я ведь уже доставлял от него послания тому торговцу, Сияющему Свету, ну вот, видать, и приглянулся ему своей исполнительностью. — Рукастый перехватил мой беспокойный взгляд, брошенный на дверь. — Да ладно тебе, не волнуйся, не заложу я тебя! Но теперь видишь, в каком я неловком положении? Что я скажу, если меня застанут за разговором с беглым рабом?

Неловкость его положения я, конечно, видел, но я также понимал, в какой опасности нахожусь сам.

— Ну да, согласен, — сказал я, напустив на себя непринужденный вид. — Вот, Лев, значит, про мальчишку лучше забыть.

— Лев?!

Змей бежал к выходу, но при упоминании имени моего брата буквально замер на месте.

В комнате надолго повисла неловкая тишина — Рукастый с сыном таращились на моего брата, тот на меня, а я вообще старался не встречаться ни с кем взглядом.

А ведь следовало ожидать, что сын Рукастого, мальчишка, не занятый пока учебой в школе, знает каждого прославленного воина в Мехико по имени и даже в лицо. Меня бы даже не удивило, если бы оказалось, что ему известны имена и звания всех плененных моим братом врагов.

Наконец Змей обрел дар речи:

— Но… ты же…

Тут я почувствовал, что моему брату уже в тягость эта комедия с переодеванием, и поспешил уточнить:

— Да, он самый и есть — городской страж, главный хранитель порядка.

— Ух ты! Ну надо же!.. Невероятно! Папа!..

К моему удивлению, Рукастый мгновенно пал ниц перед моим братом и заставил сына сделать то же самое. Зато Звезда даже не шелохнулась, только смотрела на мужа и сына так, будто те сошли с ума.

— О господин, мой дом в твоем распоряжении! — с благоговейным почтением проговорил Рукастый. — Я бы никогда не дерзнул предложить тебе эту жалкую лачугу, но я знаю, ты проделал немалый путь, ты устал…

Мой брат, привыкший к такого рода вниманию к своей персоне, постарался изобразить смиренное великодушие:

— Уж больно ты добр, хозяин, я не заслуживаю столь щедрого приема, я всего лишь скромный слуга императора и никогда не стал бы…

— Постой-ка, Лев! — встрял в разговор я. — Ты забыл, что мы здесь по делу? Забыл, о чем мы хотели попросить?

— Да, кстати, что именно привело вас сюда? — сухо вставила Звезда.

В этот момент, привлеченный всеобщей шумихой, в комнату вбежал койоаканский мальчик и, не глядя ни на кого, бросился прямиком к Звезде.

— Что случилось? — спросил он.

— Ничего, Эхекатль, — успокоила его она. — Эти люди просто хотели…

И тут он наконец заметил моего брата и в испуге закричал.

Я не сопротивлялся, когда проклятый слуга гнал меня через двор, как собаку, на привязи, и только понуро подставлял спину и плечи под сыпавшиеся градом удары. Он так обрадовался встрече со мной, что забыл о цели своего прихода.

— Вон каноэ. Быстро туда! — Пинками и тычками он направил меня к ближайшему каналу. Там на воде качалось маленькое двухместное каноэ с лодочником на корме. Он посмотрел на нас с тревогой, когда понял, что сейчас получит второго седока. Но когда он узнал меня, выражение лица его изменилось — сначала на нем появилось удивление, а потом неподдельная радость.

Сердце у меня ушло в пятки. Лодочником был не кто иной, как Кролик, носильщик хозяйского паланкина, которого старик Дорогой одурачил, заставив принять свое дурацкое зелье, и тем самым надолго вывел из строя. Последний раз я видел Кролика, когда тот валялся на земле, получив от меня удар деревянной колодкой.

— А ну лезь в лодку! — рявкнул на меня чертов слуга.

Он пнул меня сзади, когда я занес ногу, чтобы ступить в лодку. Удар пришелся в пах, и меня буквально скрючило от боли. Я рухнул в лодку, и она отчаянно закачалась.

— Погоди, тебя еще и не такое ждет, — пообещал мне Колючка.

Кролик вцепился в борта лодки, чтобы не вывалиться.

— Да где же я для вас обоих место найду?

— Ничего, найдешь, — огрызнулся слуга, перешагивая через меня. — Яот будет лежать тихо, много места не займет. А начнет чудить, так мы его за борт кинем!

— Я что, должен это надеть?!

— Да, будешь ходить в этом, пока сопровождаешь господина, — рявкнул на меня Уицик. — Я вообще не понимаю, чем ты недоволен. Эта одежда как-нибудь получше твоих вонючих обносков.

Я, конечно, мог напомнить ему, что обноски он мне сам и выдал, но предпочел промолчать. Я еще не забыл о формальном предупреждении, которое мог получить в любой момент и таким образом очень скоро оказаться на «цветистом пути смерти». Это был не самый подходящий день для споров с Уициком, поэтому я лишь угрюмо оглядел дурацкую юбочку из перьев да буркнул, что хозяину наверняка хотелось бы, дабы я имел как можно более незаметный вид.

— Вставь себе серьгу в нос, и будешь иметь незаметный вид. Там соберутся богатые, знатные люди — торговцы и прославленные воины. Если станешь расхаживать среди них в своем рванье, как раз станешь выглядеть как белая ворона.

Когда вся эта возня с облачением закончилась, я отправился искать Рукастого.

За короткое время моего отсутствия он полностью прижился в этом хозяйстве и теперь выполнял задания, которые раньше поручались мне. Он, похоже, подкупил моего хозяина своим солидным, уверенным видом. Уицика он нисколько не боялся. Пока я валялся в своей каморке, пытаясь оправиться от побоев, он, несмотря на строжайший запрет Колючки приближаться ко мне, все-таки прорвался. Ему не терпелось объясниться, сообщить мне, что он и не подозревал, что Уицик заявится к нему домой в тот день, когда меня схватили.

— У господина Черные Перья было послание для Сияющего Света, и только мне одному он может доверять такие вещи…

— Да брось, не переживай! В произошедшем нет твоей вины, — проговорил я с рассеянным видом. — Так ты говоришь, носил послания для Сияющего Света? И как же ты их ему передавал?

— Я не передавал их ему лично. Я оставлял их в его доме.

«Ну что ж, это мне на руку», — подумал я, ведь это означало, что Лилия до сих пор является единственным человеком, поддерживающим связь с ее сыном или с его похитителями.

Когда я спросил у Рукастого, как все обошлось тогда у Эхекатля и моего брата, он, улыбаясь, успокоил меня:

— Не волнуйся. Звезда позаботилась о них.

— Как это?

— Пока Уицик возился с тобою, она спрятала их обоих в маисовый закром.

Тут, впервые за долгое время, я улыбнулся, когда представил себе, как Лев, выбравшись из пыльного деревянного ларя, отряхивает с себя шелуху и сыпет ругательствами под безудержный хохот Звезды.

Мой хозяин попросил Рукастого сопровождать нас на застолье. Мне удалось убедить старика Черные Перья, что обычный вооруженный телохранитель попросту спугнет своим видом нашу добычу, да к тому же до смерти перепугает торговцев. Кроме того, напомнил я, среди гостей и без того будет немало воинов.

Рукастому выдали такой же нелепый наряд, как и мне, правда, в отличие от меня он не больно переживал из-за таких пустяков.

— Ты глянь-ка, он никаких денег не жалеет, наш господин! — восхищенно заметил он.

— Да ты бы хоть что понимал в этом! Это же дешевая одежка!

Тут я, конечно, слукавил. Юбочки наши были из перьев цапли, никак не меньше, плащи на кроличьем меху расшиты переливчатыми перьями скворца, браслеты на руках и ногах хоть из простой кожи, а не из шкуры оцелота, но зато безупречной выделки! Я бы не удивился, если бы мой хозяин, боясь оказаться в тени собственных слуг, сам вырядился в дорогущие перья птицы кецаль и в какое-нибудь нефритовое ожерелье.

Выходной наряд господина Черные Перья и впрямь оказался великолепен — синий плащ с узором из бабочек поверх юбки, расшитой золотом тоже в виде малюсеньких бабочек. Браслеты на руках и ногах из золота, а на одной руке даже с инкрустацией из бирюзы. Нефритовые серьги в ушах и в носу, нефритовое ожерелье на шее. Голову его венчал убор из красных перьев колпицы, промеж которых красиво ниспадали вниз длинные сине-зеленые перья птицы кецаль — они блестели и переливались на солнце, когда мой хозяин шагал к каноэ впереди нас.

Горделиво усевшись и расправив вокруг себя плащ, он скомандовал лодочнику:

— В Почтлан!

Я вглядывался в колышущуюся толпу, но в сгустившихся сумерках не мог различить толком ни одного лица. Тогда, набрав полные легкие воздуха и стараясь перекричать грохот барабанов, звуки флейт, труб и топот ног, я взревел во всю глотку:

— Лев!..

Но ни один из плясунов даже не сбился с ритма. Я расстроился и в то же время испытал чувство облегчения. С одной стороны, я радовался, что не привлек ничьего внимания, расстраивало другое — куда подевался мой братец, как только он понадобился мне?

Я снова приготовился крикнуть, но замер, когда из толпы вдруг вывалился человек.

Сначала он, казалось, не понимал, куда бредет, но через несколько секунд его понесло в мою сторону, он чуть выправил походку и пошел ровнее, не мотаясь так уж сильно из стороны в сторону.

— Чего тебе? — рыкнул на меня Лев, когда я повел его в дом, подальше от трясущейся толпы.

Нас занесло в ту же комнату, где отдыхал главный министр, но, судя по его вздрагивающему подбородку, разум его сейчас обитал где-то в другом месте. Рукастого явно тоже не обошли грибочками — судя по тому, как он, напустив слюней, бессмысленно мотал головой.

— Я нашел колдунов.

— О-о, это уже ближе к делу! Давай заберем их и валим отсюда! Где они?

— На лодке! Тельпочтли с сыном, судя по всему, держат их там. Колдуны научили одну птицу громко звать на помощь и выпустили ее…

Мой брат недоверчиво уставился на меня. Лоб его сверкал от испарины, дыхание было частым и прерывистым, но в остальном он, похоже, полностью контролировал себя.

— Ты что, грибов объелся?

— Нет, ты послушай! Помнишь, что произнес омовенный раб Сияющего Света перед смертью? Он говорил о большой лодке. Все приняли его слова за пророчество — думали про те громадные плавающие пирамиды, о которых рассказывал нам император. Но это не так! Он просто пытался объяснить нам, где держали его и остальных пленников! Он хотел сообщить это моему хозяину, так как знал — старик Черные Перья ищет их, и надеялся, что он спасет их от Тельпочтли. А я-то, дурак, понял это только сейчас, когда дед Сияющего Света рассказал мне о птицах, которых разводит. Большие птицы с красным хвостовым оперением, Лев! Это их можно научить говорить! И я сам видел такую птицу на озере в тот день, когда меня похитили Тельпочтли с Проворным! — Я даже застонал, вспомнив, где еще видел следы такой птицы или ей подобных — среди ставок на поле для игры в мяч, прямо перед трибуной, где сидели мы с Проворным; и на рынке в Тлателолько, где Тельпочтли напал на меня, на лотке, принадлежащем семье Сияющего Света. — Колдуны обучили этих птиц и умудрились их выпустить; или те сами упорхнули, пока Тельпочтли со своим парнем гонялись за мной. И держали их, судя по всему, на лодке, на большой лодке — я наткнулся на ее днище, когда удирал вплавь от Тельпочтли. Только тогда я этого не понял, потому что не выныривал, а старался как можно дольше проплыть под водой. Вот там-то и находится склад Тельпочтли! Там тесно, там ограниченное пространство, и мечом не размахнешься, поэтому, чтобы убить человека, нужно орудовать ножом. В общем, это крытый склад на палубе лодки! На озере!

— Если ты покажешь мне, где найти эту лодку, — раздался вдруг тихий голос, от которого мурашки побежали у меня по спине, — я буду обязана тебе больше чем жизнью.

Лев подпрыгнул на месте, как будто не переставал танцевать. Я тоже медленно обернулся.

Лилия стояла в дверях и в упор смотрела на нас. Глаза ее блестели в свете факелов. По кроличьей накидке, плотно запахнутой вокруг плеч, я понял, что она пришла с улицы, а не скрывалась все это время на женской половине.

Язык у меня будто одеревенел. Весь вечер я искал этой встречи, а теперь, когда она произошла, я затруднялся вымолвить хоть слово. Я только и смог как-то грубо прохрипеть ее имя.

Лев немедленно оживился.

— Лилия? Ты мать Сияющего Света? Вот Яот утверждает, что любовничек твоего сына насильственно держит у себя на лодке колдунов!

Братец мой никогда не отличался изяществом манер. Любой другой человек на месте Лилии сейчас бы просто сорвался, но она только смотрела на меня в упор.

— Он моему сыну никакой не… Мы уже говорили об этом, Яот. Сияющий Свет никогда бы не заинтересовался Туманным, во всяком случае, в таком смысле… Чем бы тот человек ни удерживал моего сына, но только не этим! Он… — Она перевела прерывистое дыхание, прежде чем продолжить: — Сияющий Свет скорее всего заинтересовался бы кем-нибудь помоложе. Уж если на то пошло, то его сыном. И если он связался с отцом, то только из-за сына — во всяком случае, поначалу. Не знаю. Я никогда не встречалась с этим Туманным.

— С ним никто не встречался, кроме меня, — сухо заметил я. Меня вдруг пронзила жалость к самому себе. — Тельпочтли ни к кому не приходит сам — ни к тебе, ни к твоему отцу, ни к моему хозяину. Он ко всем подсылает своего сына, зато я встречался с ним трижды, и каждый раз ему почти удавалось убить меня!

— Он что же, до сих пор держит твоего сына в заложниках? — спросил мой брат.

Лилия закрыла лицо руками, и плечи ее беззвучно затряслись. Потом она перевела дыхание и подняла глаза на нас, торопливо моргая.

— Я передала Проворному все, что ты рассказал мне, Яот, насчет той девушки. Он ответил… что этого недостаточно.

— Ну-ну, продолжай, — мрачно отозвался я.

— Это случилось вечером того дня, когда ты поведал мне о девушке. Он сказал, что я должна… что его отец должен прийти ко мне домой на следующий день, и…

— И ты вынуждена была велеть рабу впустить его. Ты впустила этого ублюдка, позволила ему напасть на меня! Я чуть не погиб! Но погиб Верный!

— А то я не знаю! — крикнула она. — Тот парень не говорил, что желает тебе зла. Он только утверждал, будто им нужно кое-что выведать. Не забывай: на карту поставлена жизнь моего сына!

— Моя тоже!

— Яот, успокойся! — вмешался мой братец, стараясь придать голосу как можно больше мягкости.

— И где же в это время находилась ты? — заорал я. — Что, не нашла в себе сил присутствовать?

Она вздрогнула, как будто я ударил ее, и прокричала мне в ответ:

— А где ты думаешь? Я пыталась разыскать своего сына! Проворный велел мне прийти к игровому полю — дескать, там я и найду его. Только… — Голос ее вдруг задрожал, и из груди вырвался протяжный стон. — Только там его не оказалось!

Я задумался, почему так получилось. Возможно, мой несостоявшийся убийца, злясь на постигшую его неудачу, умудрился, удрав из дома Лилии, опередить ее и вернул ее сына на лодку, надеясь, что тот еще ему пригодится, когда он захочет предпринять новую попытку покушения на мою жизнь. Но скорее всего Тельпочтли с самого начала играл с Лилией нечестно и не собирался отдавать ей сына, и она напрасно ходила в то утро на поле. Несмотря на все свое негодование, я не мог не почувствовать к ней жалости.

— Лилия… — спокойно начал я, но Лев перебил меня:

— Пока вы своим криком не разбудили главного министра, я хочу убедиться, правильно ли все понял. Стало быть, ты утверждаешь, нам следует искать лодку? Какую-то большую лодку.

— Верно, — отозвался я.

— И где же мы будем ее искать?

— Она располагалась в маленькой бухточке к западу от города, — сказал я. — Но это было несколько дней назад. Они могли перегнать ее в другое место за это время.

— Выходит, теперь она может быть в любой точке озера? Или даже на других озерах? — В голосе Лилии звучало отчаяние. Тельпочтли выбрал себе надежное укрытие — попробуй-ка отыщи на таких широких водных просторах среди тысяч всевозможных суденышек одну нужную тебе лодку.

— А как она хоть выглядит, эта лодка? — спросил Лев.

— Не знаю, я почти не видел ее — мне тогда было не до того. — Я на минутку задумался. — Если лодку использовали как склад, то она должна быть очень большой — как те суда, на которых ходят по морю майя, вырублена из целого толстого ствола, а может, и из нескольких бревен, скрепленных вместе. Значит, она не может ходить очень быстро и не уплыла далеко — особенно если управляют ею только Тельпочтли со своим парнем. Сообщника-то у них наверняка нет. — Я посмотрел на Лилию, она и не думала оспаривать мои слова.

Мой брат смерил ее пристальным, проницательным взглядом и спросил со всей учтивостью:

— Госпожа, а сегодня вечером ты ходила на доклад к Проворному?

— Неужели нет? Конечно, ходила! — сердито отрезала она. — Я должна была сообщить ему, что Яот здесь. — Она поймала мой беспокойный взгляд. — Да не волнуйся, сегодня он сюда не явится. Слишком много народу.

Да, слишком много, чтобы заманить сюда Тельпочтли, подумал я.

— Стало быть, у вас было заранее оговоренное место для встреч?

— Да. На дамбе в Тлакопане. Он приходит туда ежедневно с наступлением сумерек, на случай, если у меня будут какие-то новости. Мне всякий раз приходится торопиться, пока не развели мосты.

Мы с братом переглянулись, по-видимому, производя в голове одни и те же подсчеты. Если Тельпочтли с Проворным живут на лодке — наверняка там же, где содержатся заложники, — значит, парню каждый день приходится туда возвращаться. И если он пользуется мостами, то лодка должна находиться на привязи где-то на западной стороне озера, на другом конце дамбы, прилегающем к суше.

— А что ты станешь делать, если опоздаешь? — поинтересовался я.

— Просто не увижусь с ним в этот вечер. Буду ждать следующего, если только мы заранее не договоримся встретиться где-нибудь еще, например, на игровом поле.

— Стало быть, к вечеру он спешит попасть на противоположный конец дамбы?

— Да лодку можно спрятать где угодно, в любой заводи или бухточке, — сказал Лев. — Как нам узнать, где именно искать, особенно если они все время передвигаются?

— Не станут они передвигаться каждый день, — возразил я. — И Проворному наверняка не больно-то хочется шататься по всяким закоулкам в темноте. Я не думаю, что вдоль дамбы найдется так уж много мест, где можно спрятать лодку такого большого размера.

— Нам нужен лодочник, который мог бы подсказать, где искать, — проговорил Лев. — Но где нам разыскать его в такую поздноту?

— Что значит «в такую поздноту»? — удивился я. — Неужели ты думаешь, кто-то куда-то вообще пойдет? Пошлешь отряд воинов с утречка пораньше.

— Нет у нас времени, — возразил брат. — Мы должны узнать, где колдуны, прежде чем это сделает твой хозяин.

— Нам надо идти сейчас, — невозмутимо проговорила Лилия.

Я изумленно уставился на них обоих. Тогда женщина напустилась на меня:

— Ты что, не слышал сегодняшнего предсказания? В моем доме кто-то умрет! А мой сын на этой лодке! Поэтому мы не можем мешкать, мы должны идти сейчас же!

— Тебе туда точно нечего соваться! — возразил я. — Это мужское дело!

— На этой лодке мой сын, — повторила она, потом повернулась и направилась к двери. — Можете делать что хотите, а я отправляюсь искать лодочника!

— Правильно! — согласился Лев и последовал за нею.

Я тоже уже сделал пару шагов к двери, когда знакомый голос заставил нас обернуться:

— Это куда же вы так спешите?

Господин Черные Перья сидел, и вид у него был весьма и весьма бодрый. Я мог только восхищаться тем, как грамотно старик переварил грибочки, — только глаза его были чуть выпучены, но подбородок ничуть не дрожал.

Лилия смотрела на него с вызовом. Мы со Львом переглянулись, как мальчишки, пойманные при краже тыкв.

— Итак, мои колдуны находятся на какой-то лодке. Верно? — с нескрываемым злорадством провозгласил мой хозяин, поднимаясь на ноги. — Ну что ж, тогда пойдемте и заберем их!

Гладь озера напоминала отшлифованный обсидиан, а отраженные в воде звезды походили на размывчатые тени, какие можно увидеть в обсидиановом зеркале.

На дамбе не слышно было ни голосов, ни шагов, и на воде не плескали ничьи весла, кроме наших.

Факел Лилии освещал саму дамбу. С тех пор как мы догнали каноэ моего хозяина, их лодочник совсем сник, и Рукастый теперь безо всякого труда шел с ними вровень.

— Во-первых, вы пошли не по той стороне дамбы, — угрюмо сообщил лодочник.

— Ну и что! — беззаботно ответил мой хозяин. — Мосты-то всю ночь разведены. Через последний и перейдем на ту сторону. Пока просто будем плыть к тому берегу, а потом свернем к твоей бухте. У меня нет ни малейшего желания объясняться со стражей, которая несет ночную службу в конце дамбы.

— Ну а если мы найдем лодку Тельпочтли? — сказал я, решив, что пора хоть кому-нибудь завести разговор о деле. — Что тогда будем делать?

— Или заставим его повиноваться, или прикончим. Проворного тоже.

— Ни за что! — Этот возглас вырвался у меня невольно. Когда все пятеро изумленно оборотились в мою сторону, я пояснил: — Нельзя же убить парня просто так, на скорую руку! Вы же не знаете, как все было! Может, его принудили, может, отец заставлял его! — Я повернулся к брату, ища поддержки. — Колдуны, вот что нас интересует. Так давайте и поговорим о них!

В свете факела лицо Льва походило на голый череп, и прочесть его мысли было проще простого.

— Мы заберем колдунов — всех, кто остался — и вернем их туда, где они и должны быть, то есть в тюрьму. Так ведь, господин главный министр? Ведь таков приказ Монтесумы?

После долгого неловкого молчания мой хозяин наконец изрек:

— Все будет зависеть от того, что мы там найдем. И уж там, на месте, буду решать я!

— А мой сын? — воскликнула Лилия.

— Все будет зависеть от обстоятельств, — сердито ответил мой хозяин.

Теперь мы со Львом и Рукастым молча вглядывались в темноту, ожидая черной прорехи в дамбе, означавшей бы, что мы приблизились к мосту и можем переплыть на южную сторону.

Тишину нарушил Рукастый:

— Я все-таки не понимаю, что Сияющий Свет делает на той лодке. Я думал, он отправился по торговым делам. Я же сам видел, как он уезжал! В его каноэ было полно съестных запасов. Это было в первый день Тростника, если помнишь. Ты еще тогда подумал, что глупо пускаться в такой день в дальний путь.

— Видать, съестные запасы он вез для Тельпочтли, Проворного и колдунов, — решил я.

— И это означает, — продолжил мысль мой брат, — что тогда они еще не переругались между собой. Так ведь? Иначе Сияющий Свет не полез бы добровольно к ним в заложники, да еще с таким запасом харчей!

— Но из-за чего им ссориться? — недоумевал Рукастый.

На этот вопрос я ответить затруднялся — откуда мне было знать, что творилось в голове у торговца?

— Вероятно, Сияющий Свет хотел где-нибудь затаиться на время, скрыться с глаз долой от торговцев и тем паче от главного министра! Он велел матери говорить всем, что уехал по торговым делам. Возможно, поэтому тебя, Рукастый, и попросили доставить его послание к моему хозяину — ведь тогда ты смог бы подтвердить, будто он и впрямь отправился куда-то на лодке, полной провизии. А на самом деле он никуда не поехал, ему просто надо было где-то спрятаться. Лодка Тельпочтли оказалась самым подходящим местом. Возможно, после нескольких дней тесного общения с этим порочным юнцом Тельпочтли с Проворным сочли, что от него будет больше толку как от заложника, а не как от гостя. Но только как же тогда…

Я понял, что последние мои рассуждения никуда не годятся. Ведь Лилия говорила мне, будто Сияющий Свет не знал, где находится склад Туманного. А если так, то Сияющий Свет не мог отправиться к Тельпочтли сам — добровольно или по принуждению, — ибо попросту не знал, где его найти.

Но так могло оказаться только при одном условии — если Лилия сказала правду.

У Лилии не было причины лгать мне в этом, и у ее отца тоже — когда он говорил мне то же самое в опустошенной комнате. Но ведь Сияющий Свет мог наврать им обоим.

Как только меня осенила эта мысль, запутанный клубок всех нагромоздившихся за последние дни событий начал распутываться. Все лишние ниточки, все пустые концы и обрывки разом исчезли, и осталась только правда.

Да я и сам, оказывается, знал правду уже сегодня вечером, только не осознавал этого. Я даже поведал об этом Льву и Лилии, не сообразив, что говорю.

— Мы все неправильно себе представляли, — начал было я, но Лев перебил меня:

— Из-за чего они там перессорились, ты спросишь у них сам очень скоро. Вон мост!

Каноэ главного министра нырнуло в черный провал и вдруг исчезло из виду. Мы только услышали тихое шипение затушенного о воду факела, и с этого момента вокруг не видно было ничего, кроме звезд на небе и слабого зловещего свечения самой воды.

Волоча весло по воде, Рукастый подплыл к другой лодке.

— Эта бухта находится чуть южнее Чапультепека. — Лодочник моего хозяина продолжал шептать. — Скоро там будем, вот только найдем акведук. Интересующая вас лодка стоит на якоре у самого входа в бухту, довольно далеко от берега.

— Это и понятно, — пробормотал мой брат. — Он же не хочет, чтобы колдуны попрыгали за борт и удрали вплавь. Нам надо постараться войти в бухту бесшумно и подплыть к ним со стороны берега, чтобы перерезать им возможные пути к суше.

Старик Черные Перья молча толкнул лодочника ногой, и тот неохотно взялся за весло.

На этот раз торговец не стал утруждаться и изменять голос. Но я узнал его сразу, несмотря на то что он теперь так мало походил на голос того приветливого юнца, с которым я познакомился на празднике Поднятых Знамен.

— Это ты, Яот?

Я не знал, что делать. Больше всего мне хотелось броситься в воду и рвануть к берегу. Но на лодке остался мой брат, он находился в лапах врага, и я не мог его оставить.

— Ты бы лучше поговорил со мной, Яот! Мне же надо знать, кого я тут поймал, перед тем как я начну сдирать с него кожу! Сам-то он, похоже, вряд ли скажет — уж больно я ему личико попортил!

Он стоял над телом Льва. Я не знал, в сознании ли находился мой брат, да и жив ли он вообще. Я с удивлением отметил про себя, что меня этот вопрос волнует. Еще несколько дней назад я бы, наверное, не озаботился такими вещами — видимо, я стал относиться к брату иначе, когда узнал, что он так же мучается из-за своего участия в койоаканских событиях, как и я из-за своего изгнания из Дома Жрецов.

К тому же если что-нибудь с ним произошло бы, то мне пришлось бы объясняться с матерью.

— Ну ладно, давай поговорим, — согласился я, не имея ни малейшего желания прыгать в ледяную воду. — На твоем месте я не стал бы его трогать. Это тебе не какой-нибудь простолюдин, которого никто не хватится.

— Я так и подумал! Значит, главный городской страж!

— Главный городской страж?! — изумленно воскликнул Проворный. — Это что же, брат Яота?

— А кто же еще? Ведь моя мать сообщила тебе, что они вместе были на застолье!

Досада опять захлестнула меня. Зачем эта женщина сказала им так много и почему так глупо позволила обвести себя вокруг пальца? А Сияющий Свет между тем продолжал:

— Удачная ночка у меня сегодня выдалась, не правда ли? Это ж надо, отловить и прикончить самого городского стража! Теперь император наверняка щедро наградит меня. Как ты думаешь, Проворный? — Он громко расхохотался, но в его смехе не слышалось веселья, и Проворный почему-то не вторил ему.

— Чего ты хочешь? — сурово спросил я.

— А разве не понятно? Нам нужен ты! Поэтому давай-ка лезь сюда, пока я не начал обдирать кожу с твоего драгоценного братца!

Я запросто мог удрать — берег был не так уж далеко, и даже если бы они бросились в погоню, я бы смог ускользнуть от своих преследователей в темноте. Но я не знал, куда мне бежать. Где я буду прятаться, если и мой хозяин, и император останутся недовольны, колдуны не возвращены, преступники на свободе, тело моего брата станет новым мрачным посланием главному министру, а Рукастый, возможно, утопленником? Так к кому же в этом огромном городе смогу я тогда обратиться?

— Ладно, я иду! — крикнул я. — Только не трожь его, слышишь?

Я перебрался на корму большой лодки, стараясь держаться как можно дальше от Сияющего Света и Проворного.

Ни один из них не сделал в мою сторону ни шага. Под ногами у Сияющего Света лежали какие-то бесформенные груды. Озноб прошиб меня, когда я осознал, что это были человеческие тела, и среди них мой брат.

А между тем на берегу поднялась настоящая суматоха. Из темноты доносились голоса, среди которых я узнал голос хозяина; кто-то отчаянно ломился по кустам.

— Что ты сделал с моим братом?

Сияющий Свет посмотрел себе под ноги, как будто впервые за все время. Я услышал глухой пинок и потом стон моего брата.

— Похоже, он еще жив.

Он перешагнул через тело Льва, и я заметил, как в звездном свете блеснул клинок — он по-прежнему был вооружен мечом.

— Мне нет никакого дела до твоего брата. А вот с тобой нам надо разобраться сейчас же, а потом мы уйдем.

Тут в разговор вмешался Проворный:

— Подожди-ка, Сияющий Свет…

Молодой торговец выступил вперед:

— Подождать? А чего ждать-то? Разве мало тебе того, что рассказала Лилия? У нас нет времени!

Размахивая мечом, он пошел на меня, я же начал судорожно вспоминать воинскую выучку, которую проходил в школе жрецов. Там нас заставляли участвовать в потешных боях с дубинами и даже с оружием, способным пустить настоящую кровь. «Руби сплеча, а не мелкими тычками, — учили нас. — Старайся добраться до ног и рук. Не меть в живот, где рана может быть смертельной, — ведь нам нужны пленники, а не трупы. Ухвати противника за волосы и заставь его подчиниться…»

Но сейчас у меня не было оружия, да и предстоящий бой не предполагал правил, поэтому я попятился.

— Разобраться со мной хочешь? Не понимаю! Зачем нам разбираться?

А между тем шум на берегу усилился. Люди шумели в зарослях тростника, словно гнались за животным. Мой противник замер и прислушался, но глаз с меня не сводил.

— Ты ведь знаешь, кто я?

— Да, знаю, хотя ты и дурачил всех долгое время. Даже когда я понял: никакого Туманного не существует, я не сразу сообразил, что это ты. Я принимал тебя за своего старого соперника Тельпочтли.

Молодой торговец рассмеялся:

— Ты думал, я Тельпочтли? Вот смех! Я не знал, что так хорошо умею перевоплощаться!

— Да, я принял тебя за Тельпочтли и думал, будто Проворный его сын. Я представить себе не мог, кто еще мог ненавидеть меня так сильно, что готов был пойти на убийства, лишь бы добраться до меня. Но потом до меня дошло: под маской жреца мог оказаться только ты и никто иной… Но зачем?! Скажи мне, Сияющий Свет! Зачем тебе все это понадобилось?

Меч снова блеснул в его руке, когда он перехватил его поудобнее. Я не отрываясь смотрел на него и все ждал, когда он хоть на мгновение отведет глаза.

— В самом деле забавно, что ты принял меня за этого Тельпочтли, — задумчиво проговорил он. — Ведь его, знаешь ли, нет в живых — его принесли в жертву тарасканцы. Рассказать, как было дело?

— Ну расскажи.

Я вдруг понял, почему он предложил это, — наслаждаясь вкусом победы, он хотел протянуть удовольствие. А моей задачей было заставить его говорить подольше, тогда я мог дождаться удобного случая и добраться до его меча. Или хотя бы попросить мальчишку Проворного о помощи. Все это время он маячил за спиной у Сияющего Света и как будто хотел что-то сказать, только не находил слов.

— Помнишь ту девушку, Яот? По имени Маисовый Цвет. Нося в утробе дитя, она со своим любовником вынуждена была бежать из города. Ты ведь отлично знаешь почему. Оставшись здесь, они бы встретили свою смерть. Им не нашлось места даже в долине, так как и там никто бы не захотел навлечь на себя гнев ацтеков, пряча их беглецов. Поэтому они попытались уйти через горы. Там-то девушка и умерла. Она умерла в пещере во время родов.

С берега до нас доносились крики.

Сияющий Свет обернулся на звуки.

Пользуясь удобным случаем, я бросился к нему и попытался поднырнуть под меч, но поскользнулся на палубе и свалился к его ногам.

Я лежал, беспомощный перед ним, слушал свист меча в воздухе и представлял, как он того и гляди вонзится мне в спину.

— Нет!..

В последний момент что-то помешало удару меча, и он плашмя опустился у меня меж лопаток. У меня перехватило дыхание, и я ткнулся лицом в палубу, сломав себе нос.

Над головой у меня происходила какая-то возня, шаркали ноги по палубе — мальчишка снова вмешался.

— Нет! — кричал он. — Не надо! Ты разве забыл, что он мой…

— Заткнись! — взвизгнул торговец. — Плевать мне на это! Слышать ничего не хочу! Заткнись!

Он снова взмахнул мечом.

Извернувшись в последний момент, я увидел, как Проворный отскочил назад, но не слишком проворно. Меч плашмя ударил его по груди, и он закачался, споткнулся об одно из мертвых тел под ногами и со стоном ударившись спиною о стену постройки.

Сияющий Свет издал свирепый боевой клич и, занеся над головою меч, снова повернулся ко мне:

— Полюбуйся, что я по твоей милости наделал! Теперь я тебя точно убью! Все кишки наружу выпущу!

— За что?! — задыхаясь, прохрипел я. На этот раз я вовсе не пытался выиграть время, а на самом деле хотел узнать. — Почему ты меня так ненавидишь?

— А ты не знаешь? Тогда послушай! Ребеночек тот как-то взял да выжил. Тельпочтли пришлось отдать его в деревенскую семью, потерявшую сына. Позже, обзаведясь деньжатами, он выкупил его и взял с собою в Цинцунцан.

Цинцунцан был столицей тарасканцев, и выходит, старик Добрый говорил правду насчет бронзового ножа и его происхождения.

— Разумеется, рано или поздно Тельпочтли пришлось пойти по «цветистому пути смерти». Тарасканцы какое-то время терпели его, но, будучи ацтеком, поселившимся среди врагов, он был заранее обречен.

— А что стало с мальчиком?

— Ах ну да, с мальчиком. С сыном Маисового Цвета.

Я затих, когда он начал щекотать мне шею острием ножа.

— Парню удалось бежать. Он пробрался обратно в Теночтитлан. К тому времени он уже вырос — стал стройным и сильным красавцем, — но он оставался нищим чужеземцем. Чем, ты думаешь, он стал заниматься, чтобы как-то выжить в городе, кишащем сводниками и извращенцами? Все, что у него было с собой, — это только бронзовый нож, который он прихватил с собою на память. Жаль, мне так и не удалось вернуть ему этот нож, когда я убил Верного.

Он продолжал царапать мне шею клинком, и я до боли прижимался лбом к палубе. Мне очень хотелось взглянуть на Проворного, который уже не стонал, а как-то по-детски всхлипывал. Если бы он только смог подняться, подумал я, и подкрасться к своему любовнику с веслом в руках…

— Значит, насчет Проворного я все-таки был прав, — сказал я. — Выходит, он и впрямь ребенок Маисового Цвета. А ты занимался с ним…

— Я нашел его на рынке, в самом плачевном состоянии. Я выкупил его у сводника, заплатив за него товарами, которые, как считала эта старая ведьма моя мамаша, я будто бы спустил на азартные игры. Откуда ей было знать, какое удачное приобретение я сделал! И вот мы прекрасно живем вместе — Проворный и я! Нет, это не то, что ты подумал. Мы все делаем дружно и слаженно. Я придумал Туманного, так как не мог заниматься незаконными ставками под своим именем, а Проворный стал его сыном. Сыном, помощником и посыльным. У него все отлично получалось. Он оказался расторопным, сообразительным, хладнокровным, но… Эх, Яот!.. Он мог бы добиться и большего, если бы ты с самого начала не загубил его жизнь!

— Но разве я…

Не сводя с меня глаз, он крикнул через плечо:

— Проворный, почему ты не хочешь рассказать Яоту, что случилось после того, как умерла твоя мать?

Сначала до меня донеслось только частое, хриплое дыхание парня, потом прерывистым голосом он начал говорить, с трудом выдавливая из себя каждое слово:

— Мне… мне рассказал это Тельпочтли… Это было последнее, что он мне рассказал. — Он умолк на время, потом продолжал: — Рожая меня, Маисовый Цвет металась в горячке, впала в беспамятство. В бреду она все время твердила одно и то же имя — твое!.. Она все время повторяла «Яот!» и ни разу не произнесла имя Тельпочтли! Она твердила твое имя… твое!..

Парень умолк, и за него продолжил торговец:

— Как видишь, Яот, его мать истратила свое последнее дыхание на тебя! Не на кого-нибудь, а на тебя, несмотря на то что ты бросил ее и Проворного на произвол судьбы. А ты напрочь забыл о них обоих!

— Прости! — только и смог вымолвить я.

— Если б не твое равнодушие, она могла бы остаться жива, — угрюмо ответил мне Проворный. — Она бы выжила, если б знала, что тебе не все равно. Она стала бы бороться за свою жизнь.

Опершись на ладони, я потихоньку попробовал подняться, но клинок еще больнее ткнулся в мою спину, и мне пришлось снова уткнуться лицом в палубу.

— И чего же ты хочешь от меня теперь, Проворный? — спросил я, стараясь сохранять самообладание. — Ты жаждешь мести?

Его обвинение я считал несправедливым. Ведь не я же заставил Проворного, Тельпочтли и Маисовый Цвет бежать из города. И разве сложилось бы все по-другому, если бы с нею бежал не Тельпочтли, а я? К тому же я не знал, что эта глупая девчонка, оказывается, любила меня.

Вместо Проворного мне ответил Сияющий Свет:

— Мести?! А чего же еще тут можно желать после того, что ты сделал для него и для его матери? После того, как она дважды была продана в рабство, скиталась по городам и вынужденно стала торговать телом! Ты после такого не хотел бы отомстить?! — Он низко наклонился надо мною, у меня даже волосы зашевелились на голове от его дыхания. — Ты не хотел бы отомстить?!

Я задумался. Неужели мальчишка и впрямь желал мне смерти за то, что я когда-то там сказал его матери? Вместо ответа я представил себе последствия своих слов — Маисовый Цвет умерла в горячке в стылой пещере, Тельпочтли тоже встретил свою смерть, и его расчлененное тело сожрали варвары, и вся жизнь Проворного пошла под откос. Но превратился ли он после этого в убийцу?

Сколько раз за все это время он спасал мне жизнь!

— Я бы, может, и хотел отомстить, — ответил я. — И ты бы тоже. Но Проворному месть не нужна! Он просто наделся поговорить со мной, вот и все! Он просто мечтает узнать, кто его отец — я или Тельпочтли! Ведь это так, парень?

У меня кружилась голова — то ли от потери крови, вытекающей из порезов на шее, то ли от облегчения, нахлынувшего на меня, когда я понял, что мальчишка не желает моей смерти. А может быть, она закружилась, так как я наконец узнал правду, сомнения насчет которой мучили меня все эти долгие годы.

Словно издалека до меня донесся голос Проворного:

— Отец!..

— Не называй его так! — рявкнул на него Сияющий Свет и вдруг снова поднял над головой меч. — Ты принадлежишь мне, или забыл? А этот жалкий кусок дерьма нам с тобой никто! Никто! Понял? И сейчас он умрет!

— Ты разве глухой? Не слышал, что я тебе сказал? — заорал я. — Проворный не хочет, чтобы ты это делал!

— Пожалуйста, Сияющий Свет, не надо! — взмолился парень.

— Послушай, Проворный, — со вздохом произнес торговец, — ты еще очень молод и не научился ненавидеть, вот и все. А вот я научился. Благодаря тебе! Я столько раз слушал твою историю, видел, как ты плачешь, даже потом, по ночам, когда ты думал, что я сплю. И я сгорал от гнева и ярости, я мечтал содрать кожу с твоего отца за ту боль, которую он причинил тебе! А ты всего лишь хотел поговорить с ним! Я понимал, что это бесполезно, и все же мирился с этим и даже пообещал тебе помочь выяснить правду. И я сдержал свое обещание. Вспомни, как я ходил в собственный дом, чтобы повидаться с Яотом! Только все эти разговоры пустое занятие, любовь моя! Они ни к чему не приводят. Они только причиняют боль и повергают душу в смятение. И не надо переживать из-за Яота. Ты забудешь о его смерти в два счета, я об этом позабочусь!

— Сияющий Свет!

В устах моего брата это имя прозвучало как непристойность.

Он уже стоял на ногах, шатаясь и держась за корму. Словно не замечая Проворного, он пошел прямиком на торговца, и его густой рыкающий бас источал презрение.

— Да тебя сожгут заживо, поганый извращенец! Ты мерзкий червяк, которому место в куче дерьма! Меня тошнит от тебя! Ты не живешь по-человечески и не умеешь зарабатывать деньги честным путем! — Лев пытался вынудить Сияющего Света сделать первый бросок. — Ты, похоже, даже не можешь сражаться как настоящий мужчина!

После этих слов мой брат получил удар веслом.

Я не шевелился. Я не видел меча и не знал, куда он направлен. Я следил только за своим братом — все еще изрыгая проклятия, он зашатался и рухнул на колени.

— Я не удивляюсь, почему тебе пришлось прятаться здесь на озере среди всякого сброда. Да кто бы тебя пустил в город?! — Лев заметно ослаб и навалился вперед, удерживаясь ладонями о деревянный настил, из горла его вырывался задыхающийся хрип. — Да женщины погнали бы тебя своими метлами, вымели бы из города как мусор!.. Яот! Берегись!

Последние слова Лев прокричал и в то же мгновение вскочил на ноги. Оказывается, он как-то умудрился скинуть с себя плащ и теперь, растянув его, прыгнул на Сияющего Света, чтобы намотать плащ ему на руку, вооруженную мечом.

Я резко откатился в сторону.

Плащ не попал в цель, но Сияющий Свет, пытаясь увернуться от него, поскользнулся и повалился на меня. В настил рядом со мною вонзился острый клинок, с треском расщепив древесину.

Взревев от ярости, Сияющий Свет вырвал из пола меч и бросился на моего брата. Тот вынужден был с голыми руками вступить в схватку. Меч, просвистев в воздухе, задел обе руки моего брата, но удар, к счастью, оказался слабым, а раны неглубокими. Лев не застонал и не крикнул, а когда Сияющий Свет снова занес меч, вдруг распрямился и ударил его ногой в живот, отчего юноша упал навзничь, хватая ртом воздух.

— Вот и попался! — ликующе взревел Лев и, навалившись на противника, схватил его за волосы. — Вот теперь ты мой, дружочек!

— Лев! — заорал я, кое-как поднимаясь на ноги. — Ты же не на поле битвы! Просто прикончи этого ублюдка!

Но я опоздал со своими советами. Сияющий Свет, извиваясь, как скользкая рыбина, вырвался из рук моего брата, оставив ему пук вырванных волос. Зовя Проворного, он бросился к постройке.

Сияющий Свет по-прежнему был вооружен мечом. Изловчившись, он ткнул им назад, едва не задев лицо моего брата. Тот потерял равновесие, а когда встал на ноги, то торговец вновь уже приготовился нападать.

Рядом с ним находился Проворный с веслом в руках.

— И что теперь? — спросил я.

— Торговец мой, — сказал мне брат. — А ты возьми на себя Проворного. Как скажу: «Пошел!», то…

— Постой, но они же вооружены!

— Давай, Яот! Делай, что он говорит! — заорал на меня Сияющий Свет. — Пора с этим кончать!

— Да перестаньте же вы!..

Этот крик Проворного, какой-то тонкий и жалобный, заставил нас всех троих замереть на мгновение и забыть о распре.

— Я же хотел совсем не этого! — продолжал парень. — Я не просил тебя убивать тех людей. Я желал только поговорить с Яотом, выяснить, как все это было.

— Не забывай, я подобрал тебя на рынке!

— Ты запрещал мне покидать город, ты заставлял меня бегать по твоим поручениям, ты держал меня взаперти на этой лодке, ты не давал мне увидеться с ним, не давал мне…

— Ах вот оно что! — завизжал торговец. — Значит, он все-таки переманил тебя! Я потерял тебя навсегда! Но неужели тебе не нужно все это добро? Разве этого мало? Чего тебе не хватает?

Я вдруг понял, что случилось с Сияющим Светом. Долгие годы Лилия баловала и нежила его, а он мечтал вырваться на свободу, и вот плачевный итог — сплошная ложь и нелепая пародия на собственный дом, который они выстроили вместе с Проворным здесь на озере. Проворный всегда полностью зависел от Сияющего Света, но тот не находил покоя, его грызли сомнения и страх: вдруг дружка-любовника отобьет какой-нибудь соперник.

И ему было совершенно наплевать, что соперником этим оказался отец парня.

— Положи меч, Сияющий Свет, — спокойно проговорил я. — Я не тот, кого тебе следует бояться.

Он обвел взглядом нас всех, остановив его на Проворном.

— Все-таки я потерял тебя, — безутешно повторил он, вглядываясь в горестное, встревоженное лицо парня.

Проворный потупился. Весло выскользнуло из его руки и со стуком упало на настил.

— Так не может продолжаться, — пробормотал он.

Сияющий Свет не сказал больше ни слова, а только поднял меч и ринулся вперед. Но не на моего брата, а на меня. С яростным воплем он несся на меня, намереваясь обрушить оружие на мою голову. Я уже не мог ни отскочить, ни защититься. Зато успел Проворный, он налетел на Сияющего Света сзади в тот момент, когда клинок уже начал опускаться.

Тот закачался, но устоял, и в этот момент на него бросился Лев. На этот раз мой брат добрался до рукоятки меча и, вцепившись в нее мертвой хваткой, резко выкрутил руку торговца.

После короткого противостояния Сияющий Свет выпустил из рук оружие. Но оно было ему не нужно. Его интересовал только я. Вырвав меч у Сияющего Света, мой брат даже отлетел назад от неожиданности, и Сияющий Свет снова напал на меня, с размаху ударив своим лбом по моему только что сломанному носу.

Я взвыл от боли и рухнул наземь. Сияющий Свет навалился на меня всем телом. Схватив за горло, он душил меня, тряс и бил головой о деревянный настил, а я только беспомощно дрыгал ногами и хватал руками пустой воздух.

Через мгновение, показавшееся мне вечностью, меч в руках моего брата пришел в движение. Пока он опускался, я успел разглядеть отблеск каждой звездочки на обсидиановом клинке от самого его острия до рукоятки. Он сверкнул в последний раз и погас, словно факел, опущенный в воду, и в то же мгновение я услышал треск — это мой брат раскроил Сияющему Свету череп.

Даже мертвым Сияющий Свет не прекратил меня атаковать, его голова билась об меня, пока мой брат вытаскивал из черепа меч, а когда Лев наконец освободил оружие, он и вовсе рухнул на меня словно в изнеможении.

Отбросив меч в сторону, Лев повернулся к Проворному, готовый сойтись с ним в рукопашной схватке.

Но парень даже не шелохнулся, и весло так и лежало там, где он его уронил. Он стоял, вперив в моего брата потухший, немигающий взор.

После схватки с Сияющим Светом Лев дышал тяжело и прерывисто. Он стоял наготове, готовый свернуть Проворному шею при первом же его шаге, а тот просто молча и безразлично ждал.

Мертвецы бывают очень тяжелыми. Я с трудом выбрался из-под убитого и подошел к брату. В голове все плыло от боли — это давал о себе знать дважды переломанный нос.

Лев смотрел на меня в растерянности.

— Ну и что теперь? — спросил он.

Я перевел взгляд на Проворного.

— И как мы теперь поступим, парень? — спокойно произнес я.

Проворный ничего не сказал, только молча подтолкнул ногой весло, и оно покатилось по залитой кровью палубе в мою сторону. Я поднимать не стал.

— Где колдуны? — задал вопрос Лев.

Проворный заговорил впервые с тех пор, как погиб его любовник.

— Здесь, — только и сказал он.

— Здесь? Но…

Я огляделся вокруг: повсюду на палубе лежали мертвые тела — последствия кровавой бойни.

Мой брат тоже обвел глазами палубу.

— Неужели всех до одного порешили? — Он издал тихий стон отчаяния. — Кто это сделал? Когда?

— Это сделал он.

Я опустился на колени перед одним из трупов и тронул его рукой. Тело перевернулось, и я увидел застывшие выцветшие глаза мертвеца, устремленные к звездам, и распахнутый рот. Тело было холодным, но окоченение уже прошло.

— Этот человек мертв уже несколько дней, — обратился я к Проворному. — А другие?

— Когда ты сбежал от него в его собственном доме, Сияющий Свет просто сошел с ума. Он вернулся сюда и перебил их всех мечом.

— А ты где был в это время? — сурово спросил мой брат.

— Я встречался с его матерью на поле, пытался объяснить ей, что ее сын вряд ли вернется домой. Я тогда не знал, чем он в этот момент занимается, а когда пришел сюда… они все уже лежали на палубе, а он сидел посередине перепачканный кровью и улыбался. — Голос его дрогнул. — Клянусь, я не хотел, чтобы такое произошло! Я хотел только узнать… узнать про отца, но когда Сияющий Свет все это затеял, я уже ничего не мог предпринять!

Я внимательно посмотрел ему в лицо.

— Не могу я понять, зачем тебе понадобилось пройти через все это, чтобы поговорить со мной. Ведь ты мог сделать это в любое время, придя в дом моего хозяина.

— Сияющий Свет запретил мне так поступить. Вдруг ты бы проговорился своему хозяину или кому-то еще, и тогда бы все о нас узнали. Сияющий Свет считал, что для разговора нам необходимо было тебя похитить. Но, как выяснилось потом, он… просто забавлялся! Я слишком поздно понял, что, оказывается, он играет, дурача твоего хозяина. Ему показалась смешной эта затея с жертвоприношением земледельца на празднике Поднятых Знамен, смешной именно потому, что в ней должен был участвовать ты.

— Значит, все-таки старик Добрый был прав, — пробормотал я себе под нос. — Прав, когда решил, будто его внук и Туманный затеяли все это как дурную шутку. А ты почему же не остановил его?

— Я не знал, что он пойдет на такое, думал, он просто шутит. Я все понял, только когда он послал меня потом к твоему хозяину рассказать о случившемся. — Проворный издал тихий стон, в котором звучала откровенная мука. — Он мучил этих людей, колдунов. Истязал их, чтобы выведать их пророчества императору. А они и вправду ничего не знали, да и никакими колдунами, судя по всему, не были, просто земледельцами, что морочат людям голову всякими знахарскими штучками. Но Сияющему Свету это в общем-то было безразлично, ему доставляло удовольствие истязать их, слышать, как они кричат от боли.

— И этот человек был твоим любовником, — сказал я.

— Он спас меня! Он выкупил меня у сводника-торговца и никогда не заставлял меня вернуться на рынок! Он был добр ко мне. Знаешь, каково это, с детства не видеть доброты, знать, что тебя никто не любит? — Он посмотрел мне прямо в глаза. — У меня не было ни отца, ни матери. Меня покупали и продавали столько раз, что я сбился со счета. За меня отдали столько денег, но до Сияющего Света никто не обращался со мной как с человеком, все относились ко мне как к товару, к мешку какао-бобов.

— Что значит, у тебя не было отца? А Тельпочтли? — сурово спросил мой брат.

— Тельпочтли не был мне отцом.

— Откуда тебе знать?! — вскричал я.

— А вот откуда — Тельпочтли и Маисовый Цвет никогда не занимались любовью. Он очень хотел, но не мог. Он был не такой, как ты, и свято соблюдал данные богам обеты. Он истязал свою плоть слишком рьяно и сильно покалечился. Я знаю, потому что сам видел. С Маисовым Цветом они только разговаривали и обнимались — это все, чего иногда могут хотеть мужчины, — прибавил он со знанием дела. — Поэтому в конечном счете ты, Яот, был единственным, кому она отдалась. И я твой сын.

За этими словами скрывалось столько горя и страданий — женщина, мечущаяся в предсмертном бреду с моим именем на устах; наш ребенок, в одиночестве скитающийся среди дикарей, убивших и сожравших его единственного друга и защитника во имя своих чужеземных богов; юноша, переходящий из одних грязных развратных лап в другие; мать, так и не сумевшая разлюбить свое единственное дитя, даже зная о том, что ее сын чудовище; лишившийся рассудка человек, терзаемый какой-то немыслимой ревностью. Я в ужасе закрыл ладонями глаза, потом уши — словно так мог отгородиться от всего этого.

Словно издалека я услышал, как мой брат спросил, почему Тельпочтли относился к Проворному как к своему сыну.

— Ради моей матери. Он был очень предан ей. Он обещал вернуть меня родному отцу. И меня заставил поклясться, что я сделаю это.

Теперь я в полной мере осознал всю глубину всего. Теперь я понял, почему ошиблась Маисовый Цвет и почему боги оказались в конечном счете сильнее нас. Просто им было известно, чем все кончится, они заранее знали исход. Если бы я предвидел, к чему это приведет, я бы никогда не оставил эту женщину. И пусть бы я умер, но не испытал бы того, что испытывал сейчас.

— Прости меня, Проворный! — Свой хриплый голос я услышал будто со стороны.

— И ты меня прости!

Я обнимал и прижимал к себе не крепкого, мускулистого парня, которого раньше видел на лодке и на игральном поле, а ребенка, дрожащего и оплакивающего все, что мы с ним вместе потеряли.