Люди уже привыкли, что полиция ловит не тех, суд судит не так, чиновники делают не то, а депутаты думают не тем местом. У честных простых обывателей возникает желание самим найти справедливость и наказать злодеев.
Полиция обвинила пожилого ювелира Шатилова в налете на свой собственный магазин и в убийстве охранника. Это очень удобная версия! Если дожать старика на допросах, то можно закрывать дело и ставить галочку.
И вот приходится зятю ювелира Вадиму Дунаеву привлекать друзей и расследовать эту историю, а потом и ряд других запутанных дел. Четверо «Мстителей» разоблачают кражи в музеях, взрывы в больнице, убийства при строительстве элитных коттеджей. А в основе всех преступлений лежит жадность маленьких олигархов. У них уже есть все, но они хотят иметь больше, больше и больше…
v 1.0
В это позднее время уютная Мещанская улица затихала и засыпала.
Недалеко был слышен шум Садового кольца, где даже в два часа ночи проносились машины, шурша шинами по сухому бугристому асфальту.
У антикварного салона «Сезам» тускло горел уличный фонарь и тихо музыка играла. Это из квартиры на втором этаже через открытое окно звучал печальный полонез Огинского. Потом его сменили гитарные переборы и томный голос Окуджавы…
Странный ночной концерт слышали трое. Это любитель музыки, который не спал в квартире с открытым окном, да еще две непонятные личности, что стояли внизу у салона «Сезам».
За кустами у серой стены эти двое, одетые во все черное, старались быть незаметными. Они просто сливались с местностью! Странные граждане всем телом прижимались к холодным кирпичам возле арки, ведущей в проходной двор.
Они ждали, когда наверху закроется окно, а любитель ночных серенад угомонится и заснет.
Концерт завершился около трех ночи. В конце Городницкий успел пропеть про атлантов, которые держат небо, Высоцкий про скалолазку, которая шла к вершине, а Визбор про «солнышко лесное».
Потом в комнате на втором этаже все замолчало, закрылись ставни, и погас свет.
Люди в черном решили, что пора работать!
Прямо под окном находился люк в подвал, прикрытый деревянным щитом. Парни подождали еще десять минут и начали свою миссию.
Вероятно, когда-то, еще при царе Горохе, сюда под дом сваливали дрова, торфяные брикеты и уголь. Все это топливо потом сгорало в маленькой котельной и давало тепло всему дому.
Но это было очень давно, когда еще не было сотовых телефонов, картофельных чипсов и батарей центрального отопления.
Старшего парня звали Павел. Он говорил мало, но в каждом слове слышался неповторимый полтавский акцент.
Именно в руках Паши Харченко появились большие красивые кусачки, достойные ребят из МЧС. Этот инструмент за один укус перегрыз замок на деревянном люке.
Старые ржавые петли скрипнули, когда деревянная створка была поднята и прислонена к стене дома.
Путь в подвал был открыт!
Харченко шустро спустился вниз. А второй парень по имени Ефим влезал в подвал осторожно, прикрывая за собой скрипучую крышку.
Как только верхний люк был задраен, Павел из Полтавы включил фонарик. Потом он вынул план здешнего подполья и быстро сориентировался.
— Смотри-ка, Ефим, не обманул строитель. Вот стена под салоном. А там дверь в подвалы ювелира.
— Да, молодец старик. Точно нарисовал. А как думаешь, он до сих пор в лесу сидит?
— А куда он денется? Мы его так пуганули, что он пять лет заикаться будет.
— Я тоже думаю, Паша, что строитель сидит сейчас под сосной и дрожит, как осиновый лист…
Еще вчера утром шеф навел Павла с Ефимом на пенсионера Ивана Прошина, который три года назад был не просто строителем, а маленьким начальником.
Прораб Прошин с бригадой молдаван и таджиков в доме на Мещанской создавал новый антикварный салон «Сезам». Они возились год, соорудив пристройку и переделав подвал.
И вот вчера пенсионера подловили в проходном дворе, за десять секунд скрутили, накинули на голову холщевый мешок и запихнули в багажник синей «Нивы».
От духоты, страха и полумрака дед впал в ступор. Он вышел из полного транса только в лесу за Звенигородом. Ивана Прошина вывели на поляну, сорвали мешок, вручили лопату и приказали копать себе могилу.
От ужаса бывший прораб мог бы поседеть. Но он и так уже был седой, как лунь…
Лопата все время упиралась в корни деревьев, и могила не получалась. Харченко, который был в черной маске, сообщил, что убьет его так и бросит в кусты.
После такой встряски Прошин готов был на все!
Но от него нужен был сущий пустяк. Он должен был вспомнить, как монтировали сигнализацию в «Сезаме» и как можно ночью попасть внутрь, минуя все капканы. А, главное, как легче оттуда выбраться?
Испуганный Прошин выложил все!
Оказалось, что «Сезам» открывался очень просто.
Иван нарисовал планы всех помещений, хранилищ, входов и выходов. По его совету в салон надо было проникать не на первом этаже, а через подвал. Там был дверной проем, который молдаване с внутренней стороны заложили фанерой и заклеили обоями. А с внешней стороны стояла дверь, которая держалась на честном слове.
Понятно, что потом на этот проход никто не ставил сигнализацию. Заходите, люди дорогие!
Харченко обогнул боковую стену и подошел к той самой двери. Опять понадобились мощные кусачки, которые вмиг срезали старый амбарный замок.
Когда открыли дверь, то под светом фонариков чуть покачивалась фанерная плита. Молдаване даже не прикрепили ее! Они просто приставили тонкий лист к двери и заклеили обоями.
Вытащив нож, Ефим прорезал с краев бумагу и потянул на себя фанеру.
«Сезам» открылся без лишних слов!
В подвале салона «Сезам» продавали красивые детали прошлой жизни. Лучи фонариков выхватывали из темноты бронзовые канделябры, печные изразцы, хрустальные люстры, серебряные самовары и даже трактирную шарманку.
Нельзя сказать, что взломщик сейфов Ефим Нилов был образованным вором, но он любил читать про всякие странности и загадки. Он сразу вспомнил исторический факт о том, что музыкальные ящики завезли в Россию из Парижа через Польшу. Бродячие музыканты играли тогда всего одну мелодию, французскую песенку «Шарман Катрин». Так вот, до сих пор этот инструмент в Варшаве называется «Катринка», а у нас — «Шарманка»…
Налетчики быстро прошли торговые залы в подвале и поднялись наверх. Тут было больше приличных вещей — мебель на гнутых ножках, тусклые иконы, ковры, мраморные Купидоны с крылышками и картины в золотых рамах.
Но Харченко четко знал, куда он шел! Пенсионер Ваня Прошин, сидящий сейчас в лесу, все объяснил и нарисовал. Он не только строил «Сезам», но и устранял недоделки, когда салон уже вовсю работал.
Поэтому строитель знал тонкости антикварной торговли.
Рядом с кабинетом директора был стеклянный прилавок, где выставляли дорогую мелочь — серебряные портсигары, николаевские червонцы, табакерки с эмалью, янтарь в золоте и прочие гранатовые браслеты…
Так вот вечером, после закрытия салона черные подносы с этим добром вынимались из витрины и отправлялись в большой сейф в кабинете директора.
Когда Прошин описал вид стального хранилища, Ефим понял, что «Сезам» это не Алмазный фонд. Не тот уровень! Такой сейф он вскроет одной левой!
А еще пенсионер сообщил об охране «Сезама». Есть сигнализация на дверях и окнах, есть один дневной охранник в магазине, но ночных сторожей нет…
И вот тут Прошин ошибся!
Обстоятельства сложились так, что старший охранник салона Василий Ильич Кочергин в эту ночь ночевал в основном зале. Он лежал на антикварном диване времен Евгения Онегина.
Пятидесятилетний майор запаса спал крепко. Он не слышал шагов и тихих разговоров. Его разбудил только скрежет фомки, вскрывающей директорскую дверь.
Если бы охранник Кочергин был из системы МВД, то он бы нашел способ осторожно слинять, сохранив при этом лицо и голову. Но майор служил в танковых войсках. Он встал с дивана и пошел напролом, как ночью по тайге!
На первый взгляд было видно, что дверь ломает хилый человечек. И если бы Василий Ильич вышел с Ефимом Ниловым один на один, то он показал бы ему, где раки зимуют.
Приближаясь к взломщику, майор честно предупредил гада о своих намерениях.
Ефим бросил фомку, поднял руки и стал ждать.
Он знал, что делает. Сбоку от сторожа за стеллажом стоял Павел Харченко. Он стоял, держа в руках сверкающий бронзовый подсвечник.
А майор Кочергин не видел, что делается у него за спиной. Он смотрел только вперед, только туда, где стоял хлипкий человек с поднятыми руками.
Охранник приказал налетчику повернуться лицом к двери, а руки закинуть за спину. Теперь оставалось найти веревку и связать негодяя!
Ефим сделал вид, что собирается выполнить приказ. Но ему хотелось досмотреть развязку первого раунда.
И вот Паша Харченко, как лесная пума, бросился на два шага вперед. Вот над головой охранника сверкнул бронзовый подсвечник. Вот танкист оглянулся, и сразу получил удар по темечку.
Потом старик вяло повалился на пол, загораживая проход между полками у стены и прилавком.
Прежде, чем продолжить работу, хлопцы оттащили охранника в центр зала. Павел объявил, что клиент жив, а потому его стоит связать и заткнуть рот кляпом.
Так они и сделали…
А вскоре, вслед за дверью в директорский кабинет была вскрыта дверца сейфа.
Они разложили на столе и на стульях все подносы, убранные с витрин.
Дорогие вещи блестели и манили. Но шеф велел не зарываться, а взять всего десять предметов. Главное, чтоб среди них был перстень с крупным рубином, который прикреплен на черном бархате между крестом с гранатами и жемчужными бусами.
Подносов с черным бархатом было всего двенадцать. Половину занимали крупные вещи — портсигары, подстаканники, ладанки и иконы-складни в золотых окладах. Отдельно выставлялись золотые часы с боем и николаевские червонцы.
Поэтому, всякие там серьги и браслеты лежали компактно. И Харченко сразу нашел перстень, который просил шеф.
Павел не знал, зачем боссу понадобилось это барахло? Оправа из простого серебра, а камень слишком крупный. Он слишком ярко блестит, и поэтому не смотрится, как настоящий. Таких больших рубинов не бывает! И у него странный цвет, похожий на сок спелой вишни сорта «Владимирка».
Павел положил перстень во внутренний карман. И после этого наступил праздник! Они с Ефимом стали выбирать себе сувениры.
Шеф разрешил им взять еще десять штук любого товара. А это по пять безделушек на брата…
Они искали, где больше золота. И где на ценнике выше цена.
В какой-то момент Павел сгреб дюжину червонцев и засунул их в портсигар. Теперь это одна вещь!
Ефим сделал подобное с золотыми часами. Он упаковал их в вышитую бисером женскую сумочку. Теперь и это одна вещь!
Харченко и Нилов не нарушили приказ шефа. Им досталось по десять «безделушек». Но каждому!
Молодые люди спят крепко и беззаботно. А после шестидесяти часто нападает бессонница. И многих стариков это обстоятельство мучает, как мигрень или зубная боль.
Но ювелир Яков Шатилов почему-то любил эти романтические ночные бдения.
Конечно, если у тебя нет воображения, и если у тебя плохо с памятью, тогда бессонница действительно тяжкий крест. А Яков Романович обожал вспоминать и мечтать.
Где-то за окном на улице Щепкина светились фонари. На полке у телевизора мерно тикали часы. Рядом тихо и нежно храпела его верная Галина Петровна. А Шатилов лежал, смотрел в потолок и вспоминал свою бурную молодость.
Сорок лет назад все было не так, как сейчас!
Теперь он знал, что надо было делать на ночных свиданиях с влюбленными в него девушками. А тогда он не представлял, как надо действовать…
Сегодня он все знал, но уже не мог. И только ночью силой своего воображения он изменял прошлое, рисуя новые картины своих любовных похождений…
Жаль, что это только мечты. Нет в мире совершенства!
В эту ночь антиквар думал о других делах.
Вчера вечером впервые в жизни его задержали офицеры полиции. Взяли под руки и привезли на Петровку. Там его допрашивал полковник Федор Серов.
Разговор был жестким. МУР есть МУР!
Раньше Шатилову тоже приходилось общаться с милицией. Но это были нормальные контакты.
Почти постоянно ребята в форме собирали мелкие взятки. Иногда они искали мелких жуликов. А чаще всего оперативники предлагали Якову Романовичу подписать бумаги о сотрудничестве.
Все знают, что одна из оценок работы ментов и полицаев — количество завербованных агентов. Вот они и привлекали всех подряд.
Но вчера произошло невероятное!
Утром какая-то странная девушка сдала на реализацию серебряный перстень с большим темно-красным камнем. Клиентка предъявила паспорт на имя Вронской Елизаветы Моисеевны. В документе значилось, что ей всего шестнадцать лет.
Шатилов считал себя очень опытным антикваром, но не ювелиром. Он решил, что Вронская принесла искусственный рубин. Поэтому Яков Романович назначил скромную цену и выставил перстень на витрину.
А днем какой-то пронырливый полицейский агент рассмотрел перстень с вишневым камнем и решил, что перед ним натуральный рубин. А это уже совсем другое дело! Это другая цена и другой учет для таких драгоценностей!
Полковник Серов прямо сказал Шатилову, что с такими вишневыми рубинами школьницы по Москве не гуляют.
А чуть позже выяснилось, что у девицы был фальшивый паспорт. Настоящая Лиза Вронская уже два месяца живет в пригороде Лондона в родительском особняке.
Короче говоря, полковник решил, что завтра утром в салоне «Сезам» начинает работать полицейская засада. И если липовая Вронская сдала перстень, то она наверняка захочет получить за него деньги. А значит, что она непременно придет в салон! Придет, и сразу попадет в западню…
В эту ночь не спал еще один человек. Правда, с возрастом у него все было в полном порядке. Когда тебе тридцать лет, то все вокруг должно радовать, цвести и пахнуть. Но это, когда все хорошо. А тут все наоборот…
Михаил Лифанов вчера лишился работы. Его уволил некий господин Трощенко — хозяин механического завода на Шаболовке.
Капитализм иногда хорош для простых людей. Но это только тогда, когда «хозяева жизни» адекватны. Изредка так и бывает.
Но чаще всего российские шахты, скважины, заводы и пароходы в руках шальных жуликов, потерявших ориентиры.
Вот и Лифанов попал в жернова дикого рынка!
В свое время Владимир Трощенко стал предпринимателем. Он предпринимал множество жульнических ходов, чтоб захватить завод. Хитрый хохол обманывал людей, намеренно задерживая зарплаты рабочим и скупая у голодных людей ваучеры или акции.
Получив контрольный пакет, Владимир Иванович стал сворачивать производство, освобождать площади и по серым схемам сдавать помещения в аренду.
Он сдавал все — от заводского Дома культуры и заводоуправления до подвалов под цехами.
Как делается везде, уроженец полтавской деревни Трощенко стал подтягивать в Москву своих земляков. Его правой рукой стал бывший полковник ФСБ Василий Сойкин, который работал под «крышей» Фонда содействия ветеранам.
Миша Лифанов отлично работал на заводе и был на хорошем счету. Но из Полтавы приехала дивчина, которую Василий Михайлович хотел устроить на теплое местечко. И после простой комбинации москвича Лифанова уволили, а хохлушка села на его место.
При расставании Сойкин произнес философскую фразу: «Хозяин — барин». Это закон, по которому теперь жила вся страна.
И совсем неважно, что новый капиталист Трощенко — всего лишь туповатый алкоголик с хитростью деревенского кулака. Раз он сейчас собственник, то значит, что он и хозяин, и барин! А ты, Лифанов, стало быть, его холоп…
Миша не мог заснуть. И дело не в том, что он потерял денежную работу. Это поправимо.
Дело в жгучей обиде.
Мы, славяне, готовы перенести любые лишения, но только подайте нам справедливость! Это нам нужно, как воздух…
После вечернего разговора с полковником Серовым, антиквар Шатилов позвонил старшему охраннику и попросил его переночевать в салоне. Поскольку засада сядет только утром, то хорошо бы подстраховать вишневый камень от всех неприятностей.
Бывший танкист Кочергин сразу согласился. Он даже предложил идею контрольных звонков.
Договорились так — охранник звонит домой антиквару в десять вечера, в одиннадцать, в двенадцать и в час ночи. А потом в шесть утра, в семь и в восемь. В девять Шатилов сам приходит в «Сезам». А в десять начинает работать полицейская засада…
Когда Яков Романович прокрутил в голове все перипетии прошедшего дня, подошел час ночи.
Антиквар принял последний контрольный звонок от Кочергина и начал вспоминать свою молодость.
Перед его глазами возникла первокурсница Оля, с которой он гулял по тенистым аллеям в Нескучном саду. Сейчас он понимал, что девушка ждала поцелуя. Возможно, что она была готова и на большее!
Но молоденький стеснительный студент Яша рассуждал о Кафке, пел девушке Окуджаву и шпарил Есенина. Все «Персидские мотивы» наизусть! Как говорится, «Шагане ты моя, Шагане»…
Около двух ночи антиквар стал в деталях представлять, как он делает с Ольгой все, что нужно делать влюбленным. С этим приятным чувством он и заснул.
А проснулся Шатилов в шесть двадцать.
То, что танкист Кочергин не позвонил, было странно. Это штатские лица могут балбесничать. А офицер приучен делать так, как сказал!
Яков Романович позвонил охраннику на его сотовый. Телефон был доступен, но никто не отвечал.
Тогда антиквар позвонил в салон. Он знал, что танкист будет спать рядом со столиком администратора. Но и этот аппарат не отвечал.
Шатилов начал волноваться!
Он подождал до шести сорока, и его волнение переросло в панику.
Яков Романович судорожно начал одеваться. Прихватив в кладовке молоток, он выбежал на улицу.
В подъезде Шатилов столкнулся с толстой дамой из седьмой квартиры. А уже на улице Щепкина на бегу поздоровался с соседом по гаражу…
На первый взгляд в салоне все было нормально. Дверь в «Сезам» антиквар открыл своими ключами. Внутри было светло, и везде был порядок. Мебель стояла, люстры и картины висели, мраморные Купидоны ждали своих покупателей.
И только взглянув на покореженную дверь своего кабинета, Шатилов понял, что страшное уже произошло.
Подбегая к витринной стойке, антиквар наткнулся на связанного Василия Кочергина. Он лежал на ковре, а вокруг головы темнела кровь.
Охранник застонал, и Яков Романович понял, что надо срочно звонить в «Скорую помощь».
Антиквар отбросил молоток, который отскочил от дивана и упал в лужу крови.
Дрожащими руками Яков Романович вытащил сотовый телефон и набрал знакомый номер «03»…
Это было их свадебное путешествие, хотя медовый месяц они провели полгода назад.
По всем правилам они должны были поехать в вояж сразу после брачной ночи. Но тогда погода в Крыму была мрачная, море холодное, и орхидеи еще не расцвели.
Вообще-то Светлана с Вадиком юмористически воспринимали слова про медовый месяц и свадебное путешествие. Они жили вместе уже три года.
Правда, после похода в ЗАГС кое-что изменилось. Света Шатилова стала Дунаевой. А еще молодые супруги получили штамп в паспорте и отличный повод для шикарного банкета с фатой и криками «Горько».
Но свадьба прошла в феврале, а в июле они начали отдыхать в крымской Ливадии.
Они сняли квартиру на «пятачке». Там, куда подходил автобус из Ялты, и там, где стояло несколько жилых домов. А в ста метрах начинался царский парк со знаменитым дворцом.
Вся обстановка настраивала на торжественный лад. Это был райский уголок! Здесь был волшебный воздух и сказочные виды. Было приятно проходить по тропинкам под пальмами, инжиром и секвойями.
А кругом аромат истории, запах южных цветов и тени забытых предков.
Когда-то вот здесь гуляла семья Николая Второго. А в 1945 году на этой мраморной скамейке сидели Сталин, Черчилль и Рузвельт.
Все это было когда-то. А сейчас тут спускаются к морю Света и Вадим Дунаевы…
Но в это утро жизнь складывалась не так, как хотелось. После завтрака, собираясь на пляж, они повздорили из-за пустяка и десять минут не разговаривали. Потом начали мириться и сразу завалились на кровать.
Через час им расхотелось идти на море. Но лежать целый день тоже как-то неприлично, хотя и приятно.
Можно было поехать в город. Но в разгар июльской жары тащиться в центр Ялты — это скучно и грустно!
Они начали опять собираться на пляж.
Хочешь, не хочешь, а надо!
Именно в этот момент у обоих начала срабатывать интуиция и возникли неприятные предчувствия.
А уже в парке, когда они проходили у стены заросшей вьющейся глицинией, зазвучал романтический голос певца Адамо. Он пел про падающий снег. Это означало, что на телефон Светланы Дунаевой пришло сообщение.
Они остановились между киоском и гранатовым деревом. Здесь слева была тенистая лавочка.
Заслонив телефон от солнца, Света начала читать вслух.
— Утром отца арестовали за убийство. Салон опечатали. Жду вас. Мама… Это все! Вадик, я ничего не поняла.
— Это ошибка! Не может быть, чтоб Яков Романович… Света, ты посмотри, с какого телефона отправлено письмо.
— Я уже посмотрела. Это мама послала.
— А почему Галина Петровна не позвонила?
— Думаю, Вадик, что такие слова легче написать, чем произнести.
— Да, дела! Не зря мы не хотели на пляж идти.
— Какой тут пляж, когда отец в тюрьме.
— Я уверен, Светочка, что Яков Романович не мог убить. Он тихий, робкий и добрый. Он гуманист! Такие не убивают.
— Да, Вадик, папа не мог! Но мама пишет, что он арестован…
— Света, это ошибка! Наши следователи только и делают, что ошибаются. У них план по арестам!
— А нам что делать?
— Срочно собираемся и едем в Симферополь. Первым же рейсом летим в Москву.
— Сейчас лето, Вадик. Билетов нет.
— А мы взятку дадим! Слава богу, не при социализме живем. Деньги портят людей. Сейчас все можно купить! И все можно продать…
Допрос шел как-то вяло. Майор Матвиенко чувствовал, что этот приятный пожилой человек не похож на убийцу. Он рассказал свою версию, которая весьма правдоподобна. Но полковник Серов уже сообщил генералу, что умелыми действиями сотрудников его подразделения убийца задержан.
Да и действительно! Старый антиквар вляпался, как мальчишка.
Против него букет улик!
С вечера Шатилов знал, что в его сейфе дорогой рубин? Знал, а значит, что не хотел его отдавать!.. Он мог инсценировать ограбление? Мог! Но зачем тогда бегать по улице с молотком? Зачем бросать орудие в лужу крови?
Все вокруг знали, что майор Петр Матвиенко идеалист и «белая ворона». Он взяток не берет!
Майор старался бороться с криминалом, а не искать личной выгоды. И поэтому ему не нравился поспешный арест антиквара.
При обыске в дальнем углу салона нашли подсвечник со следами крови. Эксперты работают с важной уликой. И если окажется, что этот бронзовый раритет и есть настоящее орудие убийства, то Шатилова надо отпускать. Но полковник Серов не даст этого сделать.
Майор вел допрос в доверительном ключе. Он не уважал полицейских, которые заранее презирали подозреваемых, как преступников.
— Скажите, Яков Романович, а потерпевший знал про рубин в сейфе.
— Частично. Я сказал, что у меня в кабинете важная улика, и сыщики завтра начнут у нас засаду.
— А вы знали про дверь из подвала?
— Нет! Вернее, я видел ее мельком до перестройки. Но потом решил, что строители заделали вход капитально.
— А ваш управляющий знал о перстне?
— Нет, товарищ майор! Дело в том, что всю работу в салоне ведет мой зять Дунаев Вадим Львович. А я только присматриваю и консультирую. Но сейчас Вадик с моей дочкой находится в Крыму. У них что-то вроде свадебного путешествия.
— Понятно, Яков Романович! У них медовый месяц?
— Не совсем. Это у меня с Галей был медовый месяц. А Светлана до свадьбы уже три года жила с Вадимом. И это неправильно! Но мы с женой смирились. Такая сейчас молодежь!
— Кстати, о молодежи. Попытайтесь, Роман Яковлевич, вспомнить девушку, которая принесла перстень.
— Пытался! Но не могу. Она для меня, как средняя школьница из десятого класса. Вот вы поставьте мне сто китайцев, и я не найду знакомого. Все на одно лицо. Как матрешки на витрине…
— Понятно. Но получается, что девушка не знала, что рубин настоящий.
— Она не знала, товарищ майор! И я принял его за искусственный камень. Или я недосмотрел, или ошибся ваш человек.
— Нет, Яков Романович, наш не мог! Вы — антиквар, а он ювелир…
Встреча с шефом была назначена на Варшавском шоссе. Не на самой трассе, а в переулочке между бывшими заводскими корпусами. Там уже несколько лет стояли некрашеные заборы, пустые бытовки, безлюдные ангары без окон и дверей.
Ворота на заводской двор были открыты, и Павел Харченко лихо въехал туда на своей синей «Ниве».
Они оба вышли из машины, но в заводской корпус на встречу с заказчиком пошел лишь один Павел.
Ефим Нилов остался во дворе, прикрывая тылы.
Харченко должен был встретиться с шефом в пустом коридоре административного корпуса. Здесь было грязно и светло. Недавно все двери были сняты и увезены, а окошек в кабинетах не было уже два года.
Павлу нравилась такая конспирация. Он знал, что шеф его земляк, который дослужился в Москве до полковника. У них в Полтаве это очень уважали!
Павлу было сорок лет. И он еще помнил свое детство. Когда в его деревню после армии возвращались хлопцы, то все смотрели на погоны. Если ты ниже старшего сержанта, то позор! Красивая дивчина на такого и не посмотрит…
Но кто такой сержант, а кто полковник?
Поэтому Харченко очень уважал Михалыча. Он был благодарен шефу за то, что полковник вытащил его из скучного села под Полтавой, поселил в Москве и дал хорошую работу. Ты занят в месяц всего два-три дня, а деньги имеешь нормальные.
Под ботинками Павла скрипели мелкие камни, трещало стекло и шуршали остатки офисных бумаг. Он уже три раза прошел весь коридор до конца.
Харченко спокойно ходил взад-вперед и ждал встречи.
Шеф неожиданно вышел из пустого кабинета и встал на пути Павла. Это был невысокий плотный человек с бородкой. Он больше походил на старого профессора или адвоката.
— Здравствуйте, Михалыч. Я уж давно тут хожу.
— Привет, душегуб! Тебе кто приказывал охранника гробить?
— Так он сам появился. Как черт из табакерки. И я его не гробил. Когда мы уходили, так дед живой еще был.
— Плохо, Паша! Но об этом потом. Сейчас давай перстень.
Харченко полез во внутренний карман куртки и вытащил смятый и грязный носовой платок. Там внутри было завернуто то, ради чего затевалась вся эта комбинация.
Шеф брезгливо взял рубиновый перстень и попытался рассмотреть. Похоже, что это именно та самая вещица.
— Теперь скажи, Паша, зачем ты меня обманул?
— Как это, Михалыч? Да я вас никогда не смогу обмануть!
— Сколько вещей вы взяли себе.
— Ровно по десять штук!
— Но я приказывал всего десять! А в протоколе, Паша, перечислено сорок восемь пропавших предметов. Это как понимать?
— Ошиблись, Михалыч! Там монеты кучкой лежали. Мы посчитали за одну штуку.
— Часы тоже в кучке были? Значит так! Выбросить в реку все вещи, где есть гравировка или особые приметы. Оставить только червонцы и портсигары без надписей.
— Сделаем!
— Теперь вопрос с охранником. Он вас видел?
— Так, в общих чертах. Там темно было, а фонарики только у нас. Когда он на меня посмотрел, то я уже замахнулся. Секунды не прошло!
— Твою рожу и за секунду запомнишь! Значит так. Охранник сейчас в больнице Стеклова. Он в коме, и возле палаты поста нет. Надо все разведать.
— Ясно, шеф. А если он начнет приходить в себя?
— Тогда на месте принимайте решения.
— Какие?
— Решительные и непопулярные!
— Я не понял, Михалыч. Какие решения?
— Кардинальные, Паша!
— Вот теперь все ясно.
Десять лет назад молодой Вадим Дунаев совершил свою первую коммерческую сделку. Подаренные к двадцатилетию деньги пошли на покупку участка по Калужскому шоссе.
Сейчас эта земля, расположенная рядом с Южным Бутово стала золотой. Но молодые супруги не собирались продавать свою ближнюю дачу.
Это не были хоромы. С самого начала просторный щитовой домик Света назвала «Шалашом». И это название закрепилось…
В первый день после прилета из Крыма Вадику удалось встретиться с майором Матвиенко. Тот даже не стал допрашивать Дунаева под протокол. В день, когда в «Сезаме» появилась девушка с вишневым рубином, молодожены были в Ливадии. Они уже больше десяти дней наслаждались ласковым морем, крымским вином и друг другом…
Из беседы с майором Вадик понял, что его тесть будет сидеть пока не найдут настоящего грабителя. Здесь помочь может чудо!
Или охранник Кочергин выйдет из комы и наведет на след. Или где-то всплывут украденные вещи. Или бандиты сами грубо проколются.
Но это все из области возможного, но невероятного.
А так — ничего хорошего! Начальство майора Матвиенко уже получило хорошего подозреваемого с уликами. Зачем искать кого-то другого, когда в кутузке сидит антиквар Шатилов? Легче добиться признания и сдать дело в суд.
Но по тону Петра Матвиенко было ясно, что он не очень верит в виновность Якова Романовича. Не верит, но активно возражать полковнику тоже не будет.
Майор был человек честный, но мягкий.
Светлана оставалась с матерью, утешая ее, а Вадим встретился с одноклассником Мишей Лифановым, и они вместе поехали в Шалаш на Калужском шоссе.
Тут среди тишины, цветов и вишневого сада лучше мыслилось. А подумать было о чем!
— Понимаешь, Миша, нам сейчас надо держаться вместе. Мы должны тестя спасать.
— Да, Вадик. Он у тебя золотой старик. Его надо срочно вытащить на волю.
— Вот именно! А на полицию никакой надежды нет. Только ты нам можешь помочь.
— Не только я. Моя Лера — журналистка. Она многих может на уши поставить.
— Да, Миша, с женами нам повезло! Давай за них выпьем. У меня есть бутылка крымского «Муската». Это настоящее вино, не из магазина. Там у них на Украине тоже рынок. И они тоже дурят нас почем зря! Деньги портят людей…
Они сели за столик между кустами сирени и старыми сливами. Солнце уже заходило, но было тепло, тихо и спокойно. Комаров в это лето почти не было, а соседи наезжали только в выходные.
Для такого случая Дунаев принес из дома хрустальные фужеры и прошлогоднее печенье.
Налили и около минуты смаковали, вдыхая неповторимые ароматы крымской лозы.
— Миша, а ты сам уволился?
— Нет, директор выгнал. Я точно знаю, что работал хорошо, а ему понадобилось на это место своего человека посадить. Мне так и сказали: «Хозяин барин!»
— Ты смотри, Миша, что происходит! Тестя посадили напрасно. Тебя уволили напрасно. И у других то же самое. Очень хочется справедливости. Надо создать честную партию.
— Нормально, Вадим! Ты будешь Генеральный секретарь. А я член Политбюро.
— Нет, серьезно! Вот освободим мы Якова Романовича. Потом накажем твоего Трощенко и других твоих обидчиков. А что дальше? Будет все хуже и хуже. Деньги портят людей…
— Ты прав, Вадик! Очень хочется все вокруг переделать. Так, чтоб для простого народа. Сделать бы такую жизнь, чтоб без взяток, без вранья, без продажной полиции, без карманных судов.
— Все мы не переделаем! Но и терпеть такое нельзя. Скучно жить, Миша, если все время терпеть.
— Это точно!
— Только в открытую на них не попрешь. Нужно что-то вроде тайного общества. Типа «Народные мстители».
— Нормально, Вадик! Будем, как «тимуровцы». Или, как «Зорро». Давай выпьем за тайное общество!
— За справедливость!
Общение с девушками — это особое искусство. Это не каждому дано…
Харченко сразу заявил, что не сможет познакомиться с медсестрами из больницы имени Стеклова. У него, мол, аллергия на баб в белых халатах.
А для Ефима это было пустяком. Он готов был завязать любовь с кем угодно — с врачихой, с секретаршей или с маляршей.
После телефонного звонка лечащему хирургу, стало ясно, что охранник Василий Кочергин вышел из комы. Послезавтра к нему допустят следователя, а потом и всех остальных.
Надо спешить!
Ефим Нилов всегда хвастался, что после часа знакомства может уговорить любую медсестру.
Смена в больнице заканчивалась в шесть вечера, и Ефим устроил засаду в десяти метрах от выхода.
Знакомясь с девушкой, обычно спрашивают о погоде, о времени или о дороге в библиотеку.
Но Нилов искал медсестру точно по месту работы. Он прямо так и спрашивал:
— Девушка, вы не из второй хирургии?
С большим сожалением Ефиму пришлось пропустить симпатичных сестричек из кардиологии, неврологии и урологии.
Только четвертая оказалась из нужного отделения. Именно из того, где в реанимации лежал охранник Кочергин.
Девушка была незамужняя, скромная, не очень красивая и уже критического возраста — где-то в районе двадцати семи лет. Это резко облегчало задачу Нилова.
И действительно, Катя Лопахина почти уже поставила на себе крест. Все подружки по медицинскому училищу не просто вышли замуж, а родили детей. У одной появился даже второй ребенок, а трое успели развестись и найти нового мужа.
А Катя еще ни разу не целовалась! Она скрывала этот позор, но отсутствие семьи скрыть было невозможно. Поэтому она ждала и очень ценила редкое внимание молодых мужчин…
Времени на прелюдию не было, и Ефим сразу пошел в атаку. Он знал, что скромные девушки любят решительных мужчин.
— Подождите, сестричка! Меня зовут Ефим. Вы не злитесь на меня. Про хирургию я глупо спросил.
— Я так и поняла.
— Просто я давно мечтал познакомиться с такой вот красавицей. Вас как зовут?
— Меня зовут Катя. А про красавицу вы, конечно, пошутили.
— Ни в коем случае! Любовь, Катя, она не разбирает черты лица. Она слепа.
— Это я знаю.
— Любят за душу, а не за внешность. И у каждого свой вкус. Кому нравится поп, а кому попадья!
— Это правда.
— У меня, Катя, душа поэта. Вы помните стихи: «Я встретил вас, и все!»
— Помню. Мы это в школе проходили.
— Вот и у меня, как в этих стихах. Теперь я ваш на всю жизнь.
— Правда, Ефим?
— Обижаете, Катя. В этих делах я никогда девушек не обманывал. Можете проверить!
— Как?
— Давайте поближе пообщаемся. Поговорим о нашей будущей жизни, потанцуем и вообще. Вы где живете?
— Мы с подругой снимаем квартирку на Беляево. Но у Марины отпуск, и она уехала в деревню.
— Ясно, Катюша! Значит, что хата свободна и можно ехать. Ради такого дела возьмем такси. Очень хочется, чтоб побыстрее все было…
Ефим взял девушку за руку и повел поближе к оживленной дороге.
Катя Лопахина впервые ощутила такое волнение. Нет, до нее и раньше дотрагивались мужчины. А уж она сама, как медсестра, видела их во всех видах. И делала им уколы во все части тела.
Но это было совсем другое дело! Там были начальники, приятели или больные. А тут ее взял парень, который обещал быть с ней на всю жизнь!
Катя отключилась, как под гипнозом. Она так долго мечтала о встрече со своим любимым, что теперь верила всему. И она готова была на все.
В машине, которая пробиралась через пробки на Профсоюзной улице Ефим обнял девушку и крепко прижал к себе. Это было очень приятно. И Катюша Лопахина уже считала его своим женихом.
А когда в лифте, когда «жених» обхватил ее и поцеловал в губы, она решила, что теперь она уже замужем. И пусть они с Ефимом пока не расписаны и пусть познакомились всего час назад! Это ничего! Так бывает.
Обычное дело — любовь с первого взгляда.
Катя подумала, что после поцелуя они уже близкие люди и должны жить, как муж с женой…
Однокомнатная квартира в панельной коробке была чистенькой и уютной. На столе белела скатерть. А на ней стояла ваза с яблоками.
Ефим часто бывал в женских общежитиях. И почти всегда девушки при нем наводили порядок, собирая со стола грязную посуду, застилая мятую постель и пряча кружевное белье под подушку.
А здесь было совсем другое дело! На полу коврики, на стенах ковры, на тумбочках салфеточки, на подоконниках цветочки.
Нилов даже посмотрел на Катю с шальной мыслью: может и на самом деле жениться на ней…
Они заснули под утро.
Ефим совсем не ожидал, что у неопытной медсестры будет столько страсти.
А в перерывах они говорили о любви, о подругах Екатерины, о врачах и больнице.
Нилов узнал, что днем девушка не пойдет на работу. Но вечером у нее начинается ночное дежурство.
— Катя, а ночью в отделении ты будешь одна?
— Да, милый. Только я и больные.
— А дежурный врач?
— Он из урологии и сам никогда не приходит.
— Подумай, Катя, как потихоньку к тебе пройти?
— Я уже думала. Через охрану нельзя. Но в заборе есть проход со стороны детского сада. А в корпусе есть черный ход. Я открою дверь в одиннадцать вечера…
Днем Ефим начал расспрашивать Катерину про больных: кто, где, как и почему? Особенно его заинтересовало ограбление антикварного салона и пострадавший там охранник.
Катя даже позвонила на пост отделения и узнала, что Василий Кочергин действительно вышел из комы и начал осмысленно говорить. Сегодня утром его перевели в нормальную палату, а потом вдруг направили в элитный одноместный люкс под номером восемь. Непонятно почему, но сам главный врач распорядился именно так.
А завтра утром к Кочергину придет следователь. Сестры сказали, что про ограбление охранник все вспомнил. И прямо в палате будут составлять фоторобот…
Дунаевы и Лифановы, прежде всего, распределили роли. Они решили искать бандитов по разным направлениям.
У них был список похищенного и даже фото некоторых вещей. Поэтому Света Дунаева должна была сесть за компьютер и рассылать письма всем антикварам и ювелирам. Она сообщала, что ее отца Якова Шатилова подставили и посадили в СИЗО. Дальше шла просьба о помощи.
О ситуации с салоном «Сезам» знали многие. Шансов было мало, но цеховая солидарность должна была сработать. Никто не дает своих в обиду. Даже ювелиры.
Журналистка Валерия Лифанова планировала написать серию статей и поднять всю прогрессивную общественность на защиту антиквара Якова Шатилова.
Миша Лифанов искал девушку, которая сдала на продажу перстень с вишневым рубином. Тут сразу наметились два направления.
Первое — покопаться в окружении Лизы Вронской, по документам которой та школьница сдавала дорогой камень. Конечно, Елизавета сейчас в Лондоне, и ее не спросишь. Она могла просто потерять российский паспорт, который ей сейчас не очень нужен. Но возможно, что новая англичанка оставила документ дома или отдала подружке. Надо искать!
А второе направление еще интересней. Сотрудница «Сезама» заметила, что хозяйка рубина сразу из магазина пошла на автобусную остановку. И там к ней начал клеиться одноклассник этой продавщицы некий Герман Шмаков. Они вместе сели в автобус и куда-то поехали. Надо искать!
А Вадик Дунаев, как управляющий салона «Сезам» решил навестить своего сотрудника Василия Ильича Кочергина.
В больнице Стеклова была нормальная деловая обстановка. Встречая посетителей, все медики ждали подарков и взяток.
Получив конверт с пачкой долларов, лечащий врач сразу понял, что больной с травмой головы не простой охранник, а элитный человек. Раз за него платят, то тут нужен специальный уход.
Доктор намекнул Вадиму, что пациент поправляется семимильными шагами. Он уже сам ходит и сам говорит. Кочергина недавно положили в шестиместную палату. Но это ошибка! Через десять минут его переведут в одиночку с телевизором, холодильником и собственным туалетом.
Отдельная палата номер восемь действительно была хороша. Она была похожа на гостиничный номер отеля на четыре звезды.
Как бывший офицер, танкист Кочергин чувствовал себя виноватым. Это все из-за него! Если бы он задержал бандитов, то не было бы кражи, не посадили бы Якова Романовича, не суетился бы Вадим Дунаев.
— Я их найду, Вадим Львович! Я их рожи хорошо запомнил. Завтра придет следователь, и я потребую, чтоб немедленно делали фоторобот.
— А особые приметы у этих людей были?
— Были, Вадим Львович. Один из них был в форме охранника. Я пять лет этим делом занимаюсь и сразу определяю фирму.
— Откуда он?
— Из охранной конторы «Гарднер». Но это я вам говорю, Вадим Львович. А следователю не скажу.
— Почему?
— Мой друг сидит в руководстве «Гарднера». Зачем им лишние заморочки?
— Да, Василий Ильич. Я сам это проверю, но аккуратно.
— Или мы вместе проверим, когда я выйду отсюда.
— Я только вот чего боюсь, Василий Ильич. Вы кому-то говорили, что запомнили бандитов в лицо? И про другие улики?
— Конечно, говорил! И врачам, и сестрам, и ребятам в палате.
— Это плохо! Вдруг эти отморозки проникнут сюда ночью. Они не любят оставлять свидетелей.
— Пусть попробуют! Я им врежу. Скручу обоих, как бобиков.
— Пока не надо, Василий Ильич. Давайте так, я попрошу главного врача, чтоб он дал ключи от своего кабинета. Пойдете туда ночевать. Но только без шума. Пусть все думают, что вы здесь спите…
Найти Германа Шмакова было не таким простым делом. По домашнему телефону подошла мать Геры и сказала, что уже месяц, как рассорилась с сыном. Он ушел, сменил номер телефона. По ее словам, «он живет у очередной шалавы».
Пришлось Лифанову ехать в институт, где периодически появлялся студент Шмаков. Но сегодня для Германа был неприсутственный день.
В шумный перерыв между лекциями Миша Лифанов поодиночке ловил в коридоре однокурсников свободного студента. Один из них за десять баксов согласился дать новый телефон Геры. Этот же парень сообщил, что последние дни Шмаков стал нервный, хмурый и недоверчивый.
Стало ясно, что Герман не пойдет на контакт с неизвестным человеком. Пришлось Михаилу возвращаться в «Сезам» и обращаться к продавщице, которая была его одноклассницей.
Девушка быстро все поняла. Она позвонила Шмакову, на ходу сочиняя таинственную и интригующую историю, где вскользь упоминались школьные подружки Геры. В конце продавщица пригласила парня в антикварный салон.
— Завидую я тебе, Гера. Ты — счастливчик! Но это не телефонный разговор. О деталях скажу при встрече…
Герман был осторожный, но и любопытный.
Он пришел в «Сезам» через час. Одноклассница была в дальнем конце магазина. Она помахала ему рукой, но Шмаков не успел до нее дойти. Кто-то обнял его сзади, сгреб в охапку и потащил в кабинет директора.
Решительными действиями Михаил ошеломил противника. Гера даже подумал, что его взял в оборот полицейский следователь. Парень спросил об этом. Но Лифанов ничего не ответил. А молчание — знак согласия!
Достав лист чистой бумаги, Миша приготовился писать «протокол».
— Вы наверняка знаете, гражданин Шмаков, что в этом салоне произошла кража и нанесение тяжких телесных повреждений охраннику? Это почти убийство!
— Знаю, товарищ следователь. Но не наверняка знаю, а знаю случайно, живу я здесь рядом.
— Это мы знаем. А еще мы знаем, что за день до грабежа вы были около салона и встречались с кем-то на автобусной остановке.
— С кем я встречался? Вы на что намекаете? Если вы про Марианну, то зря! Я ее просто проводить хотел. А она меня сама к себе домой затащила. Но у нас с ней почти ничего не было. Мы только начали чуть-чуть, и я быстро слинял. Ей на вид и шестнадцати нет. Зачем мне под статью лезть?
— Вы уже под нее залезли. Но я попытаюсь вас не привлекать, если вы поможете.
— Как?
— Расскажите все про Марианну. Где и с кем живет? В какой школе учится? Есть ли у нее друзья в уголовной среде?
— Я ни про какую среду не знаю! И про школу ее не знаю! Она вообще мало говорила. Это я всю дорогу трепался. Про ее фигурку, про любовь и всякое такое…
— Об этом, Шмаков, потом поговорим. Что вам известно о Марианне?
— Значит о ней, товарищ следователь?
— Да, о ней!
— Понятно! Марианна живет на Проспекте Мира. Дом, который перед Рижской эстакадой. Напротив булочной. Квартира номер четырнадцать.
— С кем она живет?
— Отца у нее, кажется, нет. Нет, и никогда не было. А про мать она сказала, что та приходит с работы в семь.
— Дальше говорите, Шмаков. Опишите всю обстановку в квартире.
— Обстановка шикарная. Как в музее, или как у олигархов! Но я в квартире мало что видел. Мы, как вошли, так сразу стали целоваться. И она сама тянула меня в спальню. Мне тогда сразу стало ясно, что она хочет! Но я не дурак! Я вырвался и убежал.
— Не верю тебе, Шмаков! Такая девушка тащила в постель, а ты убежал? Твердый ты человек. Кремень!
— Нет, я нормальный человек! Но я трус. Зачем мне с малолеткой под уголовную статью лезть?
В одиннадцать вечера было уже темно. Харченко оставил свою синюю «Ниву» в переулке, и сто метров они прошли пешком. Влюбленная Катя Лопахина точно описала Ефиму дорогу.
Прохожих в этом месте вообще не было. И перелезть через забор детского сада было пустяковой задачей. Нилов легко перемахнул преграду, а вот Харченко задержался и даже порвал куртку.
Потом в углу, где детские грибочки, они обнаружили дыру в заборе — проход на территорию больницы Стеклова.
Теперь оставалось осторожно добраться до хирургического корпуса и найти нужную дверь. Счастливая Катя Лопахина должна была открыть черный ход заранее.
Когда до двери оставалось двадцать метров, Паша Харченко притормозил и затаился. Влюбленная Катя могла встречать своего «жениха», а в этом деле нужна конспирация. Их не должны видеть вместе.
Ефим один пошел вперед. По их плану Харченко должен был сидеть в кустах двадцать минут. Надо подождать, пока Нилов встретит свою «невесту», пока он обнимет ее, пока поцелует. И когда Катя забудет обо всем на свете, то можно начинать действовать…
Поднимаясь на третий этаж, Нилов вспоминал последние сутки. Екатерина, конечно, была не только хороша, но и слишком активна. Должно быть, она к двадцати семи годам изголодалась по мужской ласке и пыталась получить все и сразу.
Такая ненасытность в первые часы их общения нравилась Ефиму. Но потом он утомился! Любовь — хорошее дело, но всему же есть граница…
Подходя к кабинету медсестер, усталый Нилов с удовольствием вспомнил, что идет на последнее свидание с Екатериной. Если протянуть время и начать встречу с легких поцелуев и чашечки кофе, то можно ничего не успеть.
А через двадцать минут Харченко разнесет в щепки палату номер восемь! И тут уже будет не до любви.
Но Ефим просчитался! Счастливая медсестра набросилась на него с порога. Он что-то мямлил про чашечку кофе, но Катя и слушать ничего не хотела. Она тащила его к кушетке. И парень сдался. Мужская гордость заставила его подчиниться.
Пусть без охоты, пусть через силу, но он начал исполнять свой долг!
В последний час медсестра Лопахина ждала любимого. Она была, вроде глухаря на токовище. Девушка ничего не слышала и думала только об одном моменте.
Конечно, она не заметила, как элитный больной Кочергин покинул палату номер восемь и перешел в кабинет главного врача.
И тем более об этом не мог знать Павел Харченко, который поднимался на третий этаж, сжимая в руке осколочную гранату РГД-5.
По коридору он шел, точно зная, где комната дежурной медсестры, а где палата номер восемь.
Открыв дверь этого одноместного люкса, Паша не стал даже зажигать верхний свет. При тусклой лампочке ночника была видна шикарная мебель, деревянная кровать в дальнем углу и что-то лежащее на ней.
Харченко взялся за кольцо, вырвал чеку, наклонился и резким броском покатил гранату по полу…
У него было всего четыре секунды! За это время Павел успел добежать до лестничного пролета и начать спускаться.
Он не знал, что граната закатилась точно под пустую кровать, которую при взрыве приподняло и отбросило в центр комнаты.
Взрывная волна застряла в коридорах третьего этажа, а Харченко был уже внизу. За секунды он пролетел все ступени и повороты. Паша заранее оставил открытой дверь черного хода. Выбежав на улицу, он рванулся к забору, ведущему в детский сад. Там в кустах он будет ждать Нилова…
Ни Ефим, ни Катюша не успели попасть на вершину блаженства. После взрыва им стало не до любви.
Наскоро одевшись, Нилов с Лопахиной выбежали в коридор, где висел туман из пыли, копоти и дыма. С трудом можно было различить, что дверная коробка палаты номер восемь вырвана из стены и валяется посреди прохода.
Нилов взял Катю за руку и потащил к лестнице.
— Милая, мне надо бежать.
— Почему?
— Сейчас полиция приедет. Они скажут, что это теракт и свалят все на меня. Сначала меня посадят, а потом и тебя.
— Как это?
— А вот так, Катя! Это ты знаешь, что я не виноват. А они нарисуют отличную версию. Ты меня привела, а я взорвал.
— И что нам делать?
— Бежим вниз! Я уйду через черный ход, а ты закроешь дверь и опять наверх. Но обо мне ни слова! Я сам тебя найду…
Через три минуты Ефим Нилов сидел в синей «Ниве», которую Харченко медленно вел по спящим переулкам.
В ночной тишине был слышен вой полицейской сирены. Но это было уже далеко…
Не надо быть гением, чтоб понять, кого хотели взорвать в палате номер восемь. Танкист Кочергин сразу поставил все точки на свои места.
Он решил не встречаться с полицией. Во всех газетах пишут о связях силовиков с криминалом. И кто пытался его убить, это еще бабушка надвое сказала.
Василий Ильич сразу после взрыва позвонил Дунаеву. А поскольку кабинет главного врача находился вдалеке от восьмой палаты, Вадим смог пробраться туда и вывезти Кочергина из больницы.
Конечно, пришлось давать взятки врачу и охране, но те, кто берут, обычно об этом молчат.
Не сразу следователи поняли, что в хирургическом отделении пропал охранник Кочергин, пострадавший по делу об ограблении салона «Сезам». Именно тот человек, которого накануне переселили во взорванную палату.
Была даже версия, что взрывной волной больного выбросило из окна. Оперативники побежали вниз, но на газоне следов тела не обнаружили…
Вадим Дунаев повез Кочергина не к себе, а вызвал Мишу Лифанова, который поехал вместе с танкистом на свою дачу.
Все это происходило около двух часов ночи.
Когда они добрались до щитового домика, то им хватило сил только для того, чтоб доползти до диванов.
Засыпая, Лифанов успел сказать стандартную фразу: «Утро вечера мудренее»…
Харченко тоже не спалось. Он с удивлением понял, что не так страшно бить человека подсвечником. Нож, кастет, топор и канделябр — это вещи привычные. А вот бросать гранату под кровать неприятно. Вроде ты не просто убил, а совершил какую-то подлость…
Паша Харченко очень переживал. Он и сам не спал, и Ефиму не давал.
— Послушай, Нилов, ты много раз убивал людей?
— Нет, Паша, не часто. Всего два раза. Да и не люди это были, а сволочи. Один из них — стукач в лагере. А второй — жадный барыга, который кинул нас по-черному.
— Да, таких тварей не жалко. Но вот этот охранник был совсем не при делах. Он случайно подвернулся.
— Это точно! Жалко мужика. Но у каждого своя судьба. И заметь, что мы с тобой исполнители. Нам шеф сказал — мы выполняем.
— Верно, исполнители! А тебе, Нилов, не надоело бегать на побегушках?
— Как тебе сказать, Паша. Можно и так жить, но за хорошие деньги. А что нам платит шеф? Гроши! Это не справедливо.
— И он даже спасибо не говорит! Шеф считает, что мы шестерки! Давай выпьем, Ефим.
— За справедливость!
В два часа ночи Харченко встал, включил свет и пошел к холодильнику.
Ефим тоже встал. Он очень хотел спать, но неприлично отказываться, если тебе предлагают выпить.
Они сели у окна и приняли по сто пятьдесят.
Харченко сразу перестал переживать и начал высказывать крамольные мысли.
— Вот скажи, Ефим, кто делает основную работу? Мы или шеф?
— Мы, Паша!
— А кто гребет большую часть денег? Мы или шеф?
— Он, гад, гребет!
— Это честно?
— Нет, Паша! Шеф нас эксплуатирует, как кулак батраков. Это нельзя терпеть!
— Вот какая ситуация. Низы не могут терпеть, а верхи не хотят делиться прибылью.
— Что будем делать?
— Есть у меня, Нилов, идея…
Они прикончили первую бутылку, и Харченко начал докладывать свой план.
Дело в том, что несколько дней назад Павел был на квартире у шефа. И тот позвонил женщине по имени Эльвира. Это очень странное имя, если не сказать больше!
Харченко слышал, что шеф в ходе разговора уточнял форму перстня, размер и цвет рубина. Создавалось впечатление, что мадам Эльвира заказчица налета на салон «Сезам».
И еще, шеф говорил с ней подобострастно! И даже не как ее подчиненный, а как скромный влюбленный.
Глядя на солидного дядьку, Паша еще тогда подумал, что «седина в бороду, а бес в ребро».
После телефонного разговора с «любовницей» шеф разволновался и, оставив на столе мобильник, пошел на кухню за холодной водкой.
Павлу понадобилось всего двадцать секунд, чтоб определить последний звонок и записать номер. Он сделал это машинально. Тогда он еще не знал, зачем ему это нужно. Но чутье подсказало, что телефон заказчицы может пригодиться. С этого можно срубить большие бабки!
Ему повезло — шеф звонил ей не на сотовый, а по простому городскому номеру.
А вчера Харченко обратился к старому приятелю, специалисту по компьютерам. И уже через час Павел знал, что это квартирный телефон в доме на Проспекте Мира. Некая сорокалетняя гражданка Эльвира Гагина проживает здесь с дочкой Марианной.
— Ты прикинь, Ефим — они вдвоем живут в трехкомнатных хоромах около Рижского вокзала.
— Ну и что?
— Не врубаешься? Раз Эльвира затеяла этот роман с камнем, то значит, что перстень стоит того, чтоб за него платить.
— Ну и что?
— Кончай прикидываться, Ефим! Хоть ты и дурень, но не до такой же степени. Соображай! Сразу видно, что дома у этой дамочки долларов, как листьев в ноябре. Можно лопатой грести!
— Ну и что?
— Ты меня достал, Фима! Раз Эльвира заказчица, то она главарь. Ей первый кнут! Шеф посредник, а мы с тобой так, простые исполнители. Я бросил гранату, и хоть трава не расти.
— Это точно!
— Молодец, Нилов. Начал врубаться, так вот, раз в деле кровь появилась, то этой дамочке светит десятка. Или даже больше. А у нее дочка шестнадцати лет. Очень опасный возраст.
— И что ты, Паша, предлагаешь?
— Предлагаю нагрянуть к бабе, припугнуть ее и немного пощипать.
— Так это шантаж?
— Да, Нилов! Мы понимаем, что это не совсем честно! Но сейчас только так и делают большие деньги…
В пять утра самый крепкий сон.
Майор Матвиенко слышал звонок телефона, но ему казалось, что это звуковой мираж.
Только через минуту мысли начали шевелиться. Они подсказывали, что этот противный звук — продолжение сна. Не надо отвлекаться от подушки и открывать глаза. Все само собой рассосется…
Но звонивший был настойчив.
Пришлось встать, дотянуться до мобильника и включить его. Сразу послышался гнусный голос полковника Серова.
— Спишь, майор!
— Так ведь всего пять утра.
— А я уже давно работаю.
— Что случилось, Федор Матвеевич?
— Вот ты спишь, а враг не дремлет! Короче, в больнице Стеклова взорвали гранату в палате люкс.
— Трупы есть?
— Нет, слава богу!
— А из ФСБ люди были? Взрывы — это по их части, товарищ полковник. Особенно в люксах.
— Были из ФСБ. Сказали, что это не теракт и не хулиганство, а покушение на убийство.
— Но мы-то здесь с какого бока? Пусть наш убойный отдел шевелится.
— Он уже работает. Но, поскольку трупа нет, то дело могут передать нам.
— Почему это?
— Проснись, майор! Ты еще не понял, кто лежал в палате номер восемь? Это наш потерпевший из «Сезама» — охранник Кочергин.
— А как он оказался в люксе? И где он был, когда палата взорвалась?
— Срочно лети, Матвиенко, в больницу и выясняй детали. Трупов там пока нет, но могут быть…
Хорошо, когда начальник дорожит сотрудником и поощряет его мелкими премиями с барского плеча. Можно получить отпуск в летнее время, выгодную подработку на стороне или лишний отгул.
Работа в Музее истории России, как и в других «очагах культуры», не очень престижная. Государство боится интеллигентов. Они всегда могут выйти не на ту площадь и выкрикнуть не тот лозунг. И поэтому власти держат их в черном теле.
В Музее истории ведущим сотрудникам платили хорошо, но очень мало! И Эльвира Гагина пользовалась своим положением незаменимого специалиста. Она уже пятнадцать лет работала в спецхране музея. А последние пять лет была ответственным хранителем самых ценных экспонатов.
Эльвира Семеновна была хозяйкой «Золотой кладовой». Только у нее были ключи от трех больших подвалов под музеем. Там в любое время года была тишина. Там всегда витал неуловимый аромат древностей и драгоценностей.
Подвалы кладовой заполняли шкафы, стеллажи, сейфы и сундуки. В реестрах и книгах учета были записаны десятки тысяч экспонатов. Здесь было оружие, книги, посуда, дорогие безделушки и даже царские и княжеские регалии.
Экспонаты этого спецхрана формировались по простому принципу рыночной экономики. Чем богаче — тем важнее.
Заслуженная боевая шпага Суворова могла попасть в обычный оружейный отдел. Но если какой-нибудь богатый гусар украсил рукоятку сабли золотом и блестящими камнями, то этот клинок попадал на почетное место, в «Золотую кладовую» мадам Эльвиры Гагиной.
В спецхране, как и в других подобных хранилищах, порядок был очень условный. Все вещи были учтены в десятках книг. Места их нахождения часто менялись, и, в конце концов, все запуталось. Порядок держался только на памяти хозяйки. Всем казалось, что если убрать Эльвиру Семеновну, то сразу наступит хаос.
Последняя инвентаризация проводилась в начале девяностых. Тогда не нашли массу золотых вещей, но пропажу свалили на происки коммунистов. Решили, что тот, кто золото партии украл, тот и пощипал драгоценности в кладовой.
Директор музея был из Питера, и поэтому имел связи в Кремле. Ему удавалось избегать проверок. И кому нужен этот контроль? Если в спецхране что-то пропало, то это лишний скандал и упрек демократической власти.
А если ничего не пропало, то зачем проверять?
Эльвира Семеновна взяла в пятницу отгул. Она решила, наконец, заняться воспитанием дочери.
Вернее, Гагина давно поняла, что девочка отбилась от рук. Но до последнего случая Эльвире казалось, что у девочки затянулся переходный возраст. Она думала, что у дочки начали бурлить гормоны, и со временем все проблемы рассосутся сами собой.
Но последний случай перепрыгнул все границы!
И дело даже не в том, что Марианна украла дорогущий рубин. Это, конечно, детское озорство. Но дочка проделала все слишком глупо. Она отнесла перстень в антикварный салон, куда толпами ходят специалисты. Кое-кто из них мог на глаз определить, что в перстне не подкрашенная стекляшка, а настоящий бесценный рубин. Таких в стране всего несколько штук. Раз, два, три — и обчелся!
Если бы из-за шалости Марианны афера раскрылась, то под суд пошли бы минимум три человека. Первой села бы сама Гагина. Потом добрались бы до ее друга и наставника — до Василия Михайловича Сойкина. А потом взяли бы старого ювелира Франца Мунка, который по заказам Эльвиры изумительно делал стразы с драгоценных камней.
Последние дни Эльвира была на взводе, но Сойкин смог исправить ситуацию. Перстень вернулся назад почти без крови. Легкая травма охранника делала ограбление совсем натуральным…
И вот теперь Гагина решила серьезно поговорить с дочкой. Не делать истерик, не кричать и не драться. А увезти семнадцатилетнюю глупышку на дачу и там наставить на путь истинный.
Если тебе нужны деньги, то спроси у мамы, а не воруй перстеньки. Денег у Эльвиры было выше крыши. Недавно Гагина купила квартиру в Лондоне. Даже не квартиру, а уютный домик. Шесть комнат в два уровня и гараж внизу.
Сойкин посоветовал ей еще три года поработать в России. И тогда можно до седых волос обеспечить и себя, и дочку. Там в Англии никто не спросит — откуда у тебя деньги, Эля?
Да и в России никто не спрашивает! Власти театрально возмущаются, шумно обсуждают и ехидно грозят пальчиком…
Идея «Народных мстителей» нравилась Вадиму Дунаеву все больше и больше.
Почти у всех людей есть любимое дело под названием хобби. Кто-то собирает марки, кто-то копается на огороде, кто-то надевает рюкзак и лезет в горы. Но это все для себя, для самоутверждения. Для того, чтоб покрасоваться перед родственниками и друзьями.
В этом всегда есть элемент любования собой. Это такая бравада, показуха и гордыня!
А если тихо и незаметно защищать людей от произвола чиновников, от хамов, воров и жуликов? Есть у кого-нибудь такое хобби? Нет! А жаль…
Когда маленького человека обижает система, то по идее этим должны заниматься депутаты, чиновники, судьи, полиция. Но с них-то какой спрос? У них свои заботы…
У Вадима даже руки чесались! Очень хотелось самому ловить, выводить на чистую воду и наказывать взяточников, казнокрадов и всяких оборотней.
Даешь свободу, равенство и братство!
Но это все будет потом. Первым делом надо освободить тестя. Яков Романович сидел в СИЗО уже неделю. И не было видно конца этому кошмару.
Для полиции важна не логика, а улики!
Есть молоток с кровью и отпечатками Шатилова. Да, это факт!
Антиквар знал о ценности рубина? Да, это факт!
В час ограбления он был в возбужденном состоянии? Да его видели соседи!
Ключи от «Сезама» у подозреваемого были? Были!
Все складывается! Что еще надо для крепкой полицейской версии?
А второе покушение на Кочергина — так это, по мнению следствия, чистая случайность. Или у Шатилова есть сообщники, которые его выгораживают…
Дунаев знал, что ему надо поймать настоящих грабителей. Иначе тестя не освободят… Тут, как в известном фильме — герой Юрского будет сидеть в тюрьме, пока Жеглов не поймает настоящего Фокса. И не одного его, а вместе с Горбатым!
Испуганный Гера Шмаков нарисовал подробный план подходов к дому, где живет малолетка Марианна.
Стараясь размышлять логически, Вадик решил, что здесь самое слабое звено. Если школьница сдала в салон перстень по чужому паспорту, то значит, что она знала правду — вишневый рубин не совсем чист.
Девушка могла стащить камень у тех, кто потом обнаружил пропажу и ограбил «Сезам».
Чем не вариант? Очень логично!
Но любая версия крутится вокруг Марианны Гагиной. И Дунаев решил тянуть за это звено, тем более, что другого у него не было…
Сейчас все реже старушки сидят у подъезда и перемалывают косточки соседям. У пенсионерок появились другие развлечения. Их веселят сериалы с закадровым смехом, шоу с яркими политиками и экранные клоуны в женских нарядах.
Но Вадиму повезло. Во дворе, напротив подъезда, где жила школьница Марианна, расположилась детская площадка с песочницей и с удобными лавочками.
Все дети этого дорогого дома летом были на дачах, а две старушки застряли в городе. У этих бабушек был весьма привлекательный вид. У них не было на голове платочков и очков в толстой оправе. Две пожилые женщины смотрелись, как вдовы профессоров или, в крайнем случае, народных артистов.
Подойдя поближе, Вадим понял, что внешность не всегда обманчива. Старушки со знанием дела критиковали современное искусство. Они считали, что это — «низкопробная безвкусица, которая пытается сказать новое слово».
— Обратите внимание, Вера Петровна, что они, говоря о временах нашей молодости, в один голос ругают цензуру.
— Да! Возможно, это так! Была цензура, но было и высокое искусство. Были спектакли, были фильмы, были композиторы, певцы и поэты. Где это все сейчас?
— Странно, но вместе с цензурой ушло вдохновение и душа. Когда все гоняются за рейтингом, некогда думать об искусстве. Теперь важно не то, что ты сделал, а сколько ты за это получил.
— Верно, Ольга Васильевна. Сейчас творчество подчинено внешним эффектам. В кино все должно летать, визжать или менять пол. А за спиной певцов всегда физкультурники делают зарядку.
— Это еще что, Вера Петровна. Вы помните оперные спектакли, где Онегин в валенках, в тулупе и с двустволкой. А князь Игорь поет арию в шинели НКВД и с маузером.
— И все хвалят эту пошлость. Никто не хочет прослыть ретроградом.
— Точно! Все, как у Андерсена. Нужен ребенок, который крикнет правду: «Люди, а король-то голый! Не надо обманывать себя и других»…
Дунаеву было интересно слушать эту критическую беседу. Он и сам последнее время замечал, что старые фильмы и старые песни ему нравятся больше, чем новомодные потуги творчества.
Подойдя поближе, Вадим постарался очень деликатно войти в разговор.
— Простите, я случайно слышал вашу беседу. Хочу сказать, то я полностью с вами согласен. Раньше человеку не надо было потреблять искусство, как товар. Надо было вслушиваться, вдумываться и переживать. А сейчас молодежь привыкла к готовой жвачке.
— Но вы, уважаемый, тоже почти молодежь.
— Почти, но не совсем. Вот Марианна из этого подъезда — она типичное новое поколение.
— Вы имеете ввиду дочку Эльвиры Гагиной? Это очень странная девушка. У нее совсем нет тормозов!
— Знаю! Я даже хотел с Марианной поговорить, но забыл номер квартиры.
— Квартира номер четырнадцать. Но вы опоздали, молодой человек. Час назад Эльвира с дочкой сели в свой серебристый «БМВ» и укатили на дачу.
— А откуда у Гагиной «БМВ»?
— Вот и я удивляюсь, молодой человек! Эльвира скромный сотрудник Музея истории. Даже не начальник, а какой-то хранитель фондов.
— А куда они направились?
— Пойдемте ко мне, юноша! У меня где-то записан адрес их дачи. Они поехали в Валентиновку. И там, кстати, не щитовой домик, а коттедж! Откуда у Гагиной такой особняк?
На Ярославском шоссе были пробки. Харченко очень боялся того, что в этой суматохе упустит серебристый «БМВ»…
Час назад им очень повезло. Они шли на разведку, пытаясь узнать что-то о женщине, которая командует их шефом. Узнать о той, которая заказала ограбление «Сезама» и убийство охранника.
В ближайшей перспективе Паша с Ефимом хотели плотно прижать ее, испугать и выдавить сто или пятьдесят тысяч баксов.
Но нужен был хороший план! Если они пойдут напролом, то об их шантаже может узнать шеф. И тогда они потеряют больше, чем найдут. Так можно и жизни лишиться!
Поэтому, когда они подошли к двери в квартиру номер четырнадцать, то они не думали сразу врываться и выкручивать хозяйке руки. Они хотели мирно постоять на лестничной площадке, посмотреть, послушать, понюхать.
Но, когда они подходили, то дверь открылась сама, и из квартиры выбежала шальная девица старшего школьного возраста.
За ней вышла суровая женщина сорока пяти лет.
Харченко сразу понял, что это и есть Эльвира Гагина. Только такая надменная дама может командовать шефом, который любого готов скрутить в бараний рог.
Осторожно спустившись вниз, Ефим с Павлом успели заметить серебристый «БМВ», который вяло выруливал со двора.
Синяя «Нива» Харченко догнала машину Гагиной где-то на эстакаде у гостиницы «Космос». После этого Павел прилип к «БМВ», не отпуская его дальше двадцати метров. Все шло хорошо, но волновали пробки на дороге. Если серебристая машинка уйдет в отрыв, то ее можно и не догнать.
За Мытищами, когда они повернули на город Королев, стало немного посвободней.
Харченко перестал дергаться и нервничать. Он начал думать, составлять план и фантазировать.
— Я считаю, Фима, что они поехали на дачу.
— Согласен.
— Мы найдем черные маски, дождемся вечера, перелезем забор и начнем их вязать.
— Согласен.
— Но надо, Ефим, связать их одновременно. Я тебе доверю старшую, а сам буду работать с девчонкой.
— Согласен, Паша. Мне мамаша даже больше нравится…
Коттедж Эльвиры Гагиной размещался на улице Ермоловой. На юге дорога утыкалась в лес. Слева на окраине был пустырь, а справа ворота, куда въехал серебряный «БМВ».
Харченко развернул свою «Ниву» и помчался в Королев. Там обязательно должен быть магазин, торгующий черными женскими колготками. Если натянуть их на голову, то это лучшие маски для таких дачных налетов — и все видно, и узнать невозможно.
Хороший наряд. Просто и даже слегка приятно…
Вчера вечером Миша Лифанов привез на дачу компьютерную программу по составлению фотороботов.
А утром они вместе с бывшим танкистом Кочергиным начали работать. Охраннику трудно было вспоминать лица нападавших. Одного из них он видел пять секунд, а другого вообще мельком. И, кроме того, все это происходило в бликах уличного освещения и в лучах грабительских фонариков.
Но, вероятно, в такие критические минуты сознание работает удивительно четко. Все фиксируется, как на пленку…
Работали над фотороботом без спешки, неторопливо меняя бандитским рожам носы, губы, брови.
Лифанов несколько раз предлагал отвлечься от компьютера, а через час вернуться и посмотреть на экран с другой стороны.
В середине дня Кочергин явно повеселел. Две физиономии, которые появились на экране компьютера, его вполне устроили. Охранник четко узнавал в них налетчиков на «Сезам». И, вероятно, что именно эти гады взорвали гранату в больнице Стеклова.
Теперь их найдут! Отличные получились портреты…
Узнав, что Эльвира Гагина, мать девушки, сдавшей в «Сезам» вишневый рубин, работает в Музее истории России, Вадим первым делом позвонил Валерии Лифановой. Он знал, что сегодня Лера сдает статью. А тот факт, что Гагина была хозяйкой спецхрана, мог повернуть ход поисков.
Была еще середина дня, и журналистка успела найти нужного человека. Друзья познакомили ее с уникальным ювелиром. Исаак Иосифович Литвак только в молодости гранил камни и создавал уникальные украшения. Последние двадцать пять лет он работал экспертом при Гохране. Не сотрудником конторы, а свободным специалистом по особо важным делам.
У Леры была крупная и точная фотография перстня с вишневым рубином. На всякий случай Яков Романович всегда фотографировал вещи, которые брал на реализацию.
Лифанова моментально созвонилась с офисом Литвака. Быстро уговорила старого эксперта и через полчаса сидела в его кабинете.
Перед началом работы Исаак Иосифович решил немного потрепаться.
— Поверьте мне, Валерия, я редко принимаю случайных посетителей. Я всем стал очень нужен. У меня почти нет свободного времени. Но с вами мне захотелось встретиться.
— Почему? Вы читаете нашу «Новую искру»?
— Нет, Лера. Я еще не дорос до вашего журнала. Я его боюсь.
— Почему?
— Со словом «Искра» возникают воспоминания о революциях. Ленин в Женеве, курьеры, большевики, подполье, баррикады. Все это из другой жизни…
— Так почему вы меня пригласили, Исаак Иосифович?
— Не поверите, но мне понравился ваш голос. И тембр, и молодость, и внутреннее напряжение. Я подумал, что вы очень красивая. И вижу, что не ошибся.
— Спасибо!
— Но, хватит лирики. Давайте, Лера, ваше фото. Я немножко знаю Якова Романовича. Постараюсь ему помочь…
Сразу было заметно, что получив снимок, эксперт заинтересовался. Глаза у Литвака загорелись. Он начал искать информацию в своем компьютере. Потом Исаак Иосифович побежал к книжным стеллажам. В конце концов, он улыбнулся и, потирая руки, сел за стол.
— Слушайте меня, Валерия, и не перебивайте. Отвечаю по пунктам. Первое — это настоящий старинный рубин. Из-за цвета и из-за формы он имеет название «Вишневый миндаль».
— Это дорогой камень?
— Очень дорогой! И не только сам по себе, а из-за его истории. По легенде этот рубин принадлежал турецкому шаху. А после взятия Крыма каким-то образом перешел к графу Григорию Потемкину.
— Как интересно, Исаак Иосифович!
— Да, занимательно! Но мы говорим о вишневом камне. Так вот, в 1787 году перед приездом Екатерины в Крым Григорий Александрович заказал диадему с рубином в центре. И уже возвращаясь в столицу, Екатерина надолго остановилась в Харькове. Там на банкете она объявила, что теперь ее фаворит будет именоваться Потемкин-Таврический.
— А что про камень?
— А я, Лера, про него и говорю. На этом же банкете Григорий Александрович вручил императрице диадему с турецким рубином.
— Это, как символ взятия Крыма?
— Да! А знаешь, где сейчас диадема? Она пылится в спецхране Музея истории России. Там хозяйкой работает Эльвира Гагина. Очень страстная дама! Женщина-вамп!
— Но вы, Исаак Иосифович, сказали, что камень на фото настоящий? Так почему он в перстне, а не в диадеме?
— Сам понять не могу!
Получив точный адрес коттеджа Эльвиры Гагиной, Вадим с трудом нашел нужный дом на улице Ермоловой.
Отправляясь в Валентиновку, Дунаев собирался просто поговорить с Марианной и, возможно, с ее матерью. Поговорить с ними и узнать, где они взяли настоящий рубин, почему девочка пришла в «Сезам» с паспортом подруги, кто мог знать об этом и напасть на антикварный салон.
Но, чем дальше уезжал Вадим от дома на Проспекте Мира, тем ясней понимал, что простого разговора не получится. Если этот камень из «Золотой кладовой» Эльвиры, то тут чистый криминал! Музейный грабеж без взлома!
Сейчас многие крупно воруют, но никто в этом не сознается.
Более того, Гагина могла вернуть все в первоначальное состояние. Рубин, возможно, уже лежит в подвалах музея на своем законном месте. Марианна скажет, что на улице нашла перстень со стекляшкой и сдала в салон за маленькие деньги.
И что дальше? О чем ее еще спрашивать?
Нет! Надо проникнуть в коттедж и там найти улики. Это не совсем законно, но как они с нами, так и мы с ними!
Приняв такое смелое решение, Вадим Дунаев пошел осматривать забор особняка Гагиной. Из машины он прихватил три самых важных вещи — фотоаппарат, диктофон и фомку…
По основной улице забор был каменный, и маленьким ломиком его не возьмешь.
Сторона, обращенная к лесу, огорожена гофрированным стальным листом. Здесь тоже не пройти.
А вот на небольшом участке перед спуском в овраг был допотопный штакетник из прошлого века. Тут и фомки не надо! Белые бетонные столбы покосились, нижние доски превратились в труху, а заостренные вертикальные планки держались шатко, как гнилые зубы.
Вадим знал, что проникать на чужой объект лучше ночью. Но летом темнеет поздно, а изображать из себя грибника — глупо. Кто-нибудь заметит и заложит!
Грибники обычно ходят по лесу, а не стоят у трухлявого забора. И потом у грибника в руках лукошко или корзина, а никак не фомка…
Пришлось лечь на замшелый склон около штакетника и руками ломать в труху нижние перекладины и планки.
За две минуты получился приличный лаз.
Коттедж стоял далеко, и между ним и штакетником были дикие заросли кустов, мелкие деревья и две высоченных сосны. Так что, и Вадима трудно разглядеть из окон дома. Но и он не знал, что делается в пяти метрах от него.
Дунаев полз вперед, стараясь не двигать ветки кустов. В детстве он читал детективы, и понимал, что такое конспирация.
Под его локтями, под коленями и под животом попадались коряги и мерзкие влажные рытвины. А еще везде валялся примитивный мусор в виде бывших детских игрушек, мятых жестяных банок и битых бутылок.
В какой-то момент Вадим почувствовал себя разведчиком, ползущим по минному полю в тыл врага.
И это была правда!
Или часть правды…
Нижняя стена коттеджа возникла перед Дунаевым, как мираж. Только что впереди была густая трава, старые пионы, кусты и бурьян, и вдруг нарисовалась бетонная тропинка, а за ней стена в трещинах и проплешинах.
Ясно, что Эльвира Гагина не следила за участком и домом. Раньше у людей была квартира и дача. И они с гордостью обустраивали и то и другое. Достаток рос медленно, но без взрывов и катаклизмов.
Сейчас все не так! Пронырливые граждане, срубив сто тысяч баксов, бросают щитовой домик за Звенигородом и покупают двадцать соток поближе. Они ставят на нем двухэтажный сруб с камином и баней.
А через год к ним приплывает еще большая сумма. Тогда они плюют на сруб и строят каменный коттедж в престижном месте.
А когда они «зарабатывают» несколько миллионов, то бросают все и покупают жилье возле Лондона, Марселя или в Майами.
Очень может быть, что Гагина уже подготовила «запасные аэродромы за бугром». Тем сложнее будет разговор с ней.
Если он вообще состоится…
Вадим задрал голову и осмотрел стену коттеджа. Потом он выполз на бетонную дорожку, ведущую вдоль дома, встал, прижался к стене и мелкими шажками двинулся туда, где совсем не было окон, но был балкончик на втором этаже.
Вспомнив, что в этой стороне гнилой штакетник и живописный склон, ведущий к реке, Дунаев понял, что с этого балкона открывается шикарный вид на просторы русской природы.
Правы были старушки с Проспекта Мира. Где теперь Шишкин с Левитаном? Кто нарисует эту красоту?
Пройдя под балконом, он увидел нишу в стене.
Там аккуратно стояла старая, но на вид еще крепкая деревянная лестница. Она была грубо сбита из тонкого бруса. Это явно была времянка, которую соорудили для себя еще строители коттеджа.
Когда это было? Судя по зарослям вокруг дома, Гагина могла построить этот особняк пять-семь лет назад. И, поскольку, лестница стояла в нише, а не лежала на сырой земле, то она вполне еще могла выдержать не очень толстого человека. Такого, как Вадим Дунаев.
Пятиметровая лестница была тяжела. Он не переносил ее к балкону, а кантовал, переставляя поочередно деревянные ноги.
Наконец удалось без шума прислонить шаткую деревяшку к перилам. Можно было лезть на балкон.
Вадим засунул фомку за брючный ремень, печально посмотрел наверх и полез.
Три первые ступеньки дались легко. Но дальше стало казаться, что перекладины слабо прикреплены и выгибаются во все стороны.
Но назад пути не было!
Держась руками за боковины, Дунаев стремительно взлетел вверх и ухватился за перила.
Чуть передохнув, он оторвался от лестницы и перелез на балкон. Вадим сделал это слишком азартно и, вероятно, оттолкнул от себя последнюю ступеньку.
Лестница отошла от балкона, постояла вертикально и начала заваливаться в заросли, скользя по тонким ветвям деревьев и кустов. Потом она мягко легла в бурьян.
Теперь уж точно, что нет пути назад. Вперед и только вперед!
Дунаев когда-то работал фомкой. Но одно дело вырывать гвозди из старых рам, а другое — тихо вскрывать балконную дверь в элитном коттедже.
Было понятно, что мать и дочь в доме. Но где они там? Если сразу за дверью, то это провал всей операции. Тут уже не до разведки! Очень просто можно получить шваброй по голове или попасть в полицейский обезьянник.
Вадим работал тихо, но легкий скрип ощущался. Потом раздался щелчок, Дверь вздрогнула и приоткрылась.
Дунаев вполз в чужой дом и прикрыл за собой балконную дверь. Чтоб сквозняка не было!
Встав и осмотревшись, разведчик понял, что находится в обжитой спальне. На всех стульях валялись сумочки, платья и белье среднего женского возраста.
Понятно, что и на трюмо был завал банок, склянок и тюбиков. Без сомнения, именно здесь собиралась ночевать Эльвира Гагина.
Дверь спальни была распахнута настежь, и откуда-то из глубины слышались раздраженные женские голоса. Это была явно воспитательная беседа. Мать наставляла дочку на путь истинный…
Дунаев приготовил диктофон и на цыпочках вышел в коридор. Впереди начиналась лестница, которая вела вниз, в большую гостиную на первом этаже. Там был камин и диваны, на которых сидели возбужденные женщины.
Пришлось опять лечь на пол, подползти к краю лестницы и просунуть за балясины тонкий кабель с микрофоном.
Вадим явно пропустил воспитательные наставления Эльвиры о макияже и модной одежде, о вреде курения и алкоголя, о необходимости хранить девичью честь. Но зато на диктофон попала самая интересная часть разговора.
Мать перешла к вишневому рубину, к деньгам и к экономическим вопросам вообще.
— Я надеюсь, Мариша, что ты уже взрослая девочка. Я расскажу тебе про самое важное!
— Про секс, что ли?
— Какой секс? Я хочу рассказать тебе про деньги. Ты должна знать, сколько их у нас, где они хранятся и как добываются.
— Мам, а много у нас баксов?
— Много, Мариша! Очень много. И это не сберкнижка, не квартира на Проспекте Мира, не этот зачуханный коттедж. Это в сотни раз больше!
— Нормально!
— Это очень нормально! Тем более, что деньги не здесь, а там.
— За бугром?
— Да, именно там, где ты сказала. У нас куплен дом в Лондоне и есть крупные счета в английских банках.
— Нормально, мам! Я тебя уважаю!
— Это было бы нормально, Мариша, если бы ты своей глупостью не разрушила все мои планы. Ты зачем украла перстень с рубином? Я тебе мало денег даю?
Девушка пробурчала, что «денег всегда мало» и как-то резко замолчала.
Внизу в гостиной повисла долгая гнетущая пауза. Диктофон записывал только скрип дивана, на котором ерзала Марианна, не зная, что ответить.
Наконец она нашлась.
— Какой рубин, мама. За неделю до этого ты показала тот камень и сказала, что это безделушка, стекляшка, страз.
— Да, Маришка, я показала тебе страз. А в перстне был уже настоящий рубин! Он дороже, чем наш дом в Лондоне. Уникальный камень из диадемы, которую Екатерине подарил сам Потемкин.
— Это тот, чья лестница в Одессе?
— Да, князь Потемкин-Таврический! И лестница в Одессе его, и фильм про восстание на броненосце «Потемкин».
— Мама, но, если в перстне настоящий камень, то что сейчас в диадеме?
— В диадеме страз. А вишневый рубин — вот он!
Вадим постарался подсмотреть, откуда Гагина вытащила перстень. Зеркало над камином четко показало это укромное местечко в районе декольте.
— Мамочка, тебя же могут посадить. Ты скажи, на каких счетах наши деньги.
— Посадить не успеют. Мы скоро с тобой улетим в Англию. Я уже и билеты заказала.
— Когда?
— Через десять дней.
— Почему так рано?
— Из-за твоей глупой выходки, Маришка, мы вляпались в убийство. Понятно, что изъятие перстня из «Сезама» организовал мой друг, но просила-то его я. И не просто так, а за деньги.
— Но охранника из салона только ранили.
— Не все так просто, девочка. Они сначала ударили его подсвечником, а уже в больнице взорвали гранатой на мелкие кусочки. Ты поняла, Мариша, как трудно зарабатывать деньги?
— Я все поняла, мама! Нам надо скорее лететь в Лондон.
— Почему это скорее?
— Раньше я говорила, что нашла паспорт и по нему сдала перстень. Это не совсем правда! Я была в «Сезаме» по документам Лили Вронской. А мы с ней на одной парте сидели. Меня могут быстро вычислить.
— Дура ты, Мариша! Если воруешь, то делай это с умом…
Дунаев вдруг подумал, эти персоны женского рода могут запаниковать. Вот бросят сейчас все и уедут в Одессу. А оттуда можно улететь куда угодно. Было бы желание, деньги и загранпаспорт.
Отползая в спальню с балконом, Вадим решил позвонить следователю Петру Матвиенко. Пусть отличится майор. Здесь есть все важные улики, включая перстень, который на ремешке болтается между грудей Эльвиры Гагиной.
А еще надо позвонить Лере Лифановой. Пусть берет фотографа и мчится сюда. Это как раз для ее журнала. Но тут даже не искра, и не фейерверк.
Это бомба!
Редакция журнала «Новая искра» располагалась в узком переулке за Самотечной площадью. У подъезда старого дома была прикреплена солидная вывеска, но журналисты занимали лишь половину первого этажа. Кабинеты забиты издательской техникой. А все остальное было скромно, тесно и даже бедно.
Сейчас невозможно заработать на печатном слове. Это не пиво, не чипсы и не модные тряпки. Создать хороший журнал сложно, а продать еще труднее.
Но Лариса Лифанова продолжала верить, что пресса несет людям мудрое, доброе, вечное. Еще в Университете им постоянно повторяли глупый лозунг: «Журналисты — четвертая власть».
Возможно, что это так и есть, но где-то в другом месте! В России всегда была только одна сила — власть чиновников. Это ствол системы! А остальные веточки покорны, продажны или малозаметны.
Лариса понимала это, но в глубине души теплилась надежда, что она тоже «власть», что ее голос поможет восстановить справедливость и освободить невиновного антиквара Шатилова.
Уже были написаны три статьи, но редактор Юрий Львович Мунк аккуратно складывал их в долгий ящик.
— Ты пойми, Валерия, мы журнал левых взглядов. Это значит, что мы под постоянным присмотром власти. Если что не так, то они нас сразу придавят! Да, твоя статья яркая, острая, громкая, а доказательств почти нет. Одни эмоции.
— Вот именно, Юрий Львович! Я хочу показать, что наша новая полиция действует, как слепая машина. У них нет вдохновения, нет любви, сострадания и других человеческих чувств.
— Ты не путай, Лифанова! Полиция не церковь. Она не сострадает, а ловит и карает. Так в жизни устроено, что у них закон вместо эмоций.
— Но закон не должен быть выше правды! Вы же понимаете, что Шатилов не виноват. Так, Юрий Львович?
— Да, он не виноват. Но улики говорят, что он виноват. А твой пассаж про диадему Екатерины и про Потемкина — это словоблудие старого ювелира. Мало ли, что камни похожи? Нужно оформить изъятие вещей из музея и провести экспертизу.
— Но это только следователь может сделать.
— Да! Вот ты, Лифанова, с ним и работай. Найди новые факты, тогда и напечатаем…
У Валерии навернулись слезы на глаза. Она очень не хотела показать себя слабой в глазах редактора. И ее спас звонок сотового телефона.
— Извините, Юрий Львович. Я отойду на минутку. Кажется, это что-то важное.
Она убежала для разговора с Вадимом Дунаевым.
А Мунк считал, что вопрос уже решен. Он даже удивился, когда ровно через минуту задорная Лера влетела в кабинет.
— Есть улики и доказательства, Юрий Львович! Железобетонные факты! Нужен фотограф. Я возьму Васю Киселева. И нужна машина!
— Бери мою зеленую «Хонду».
— Это будет не просто статья, товарищ Мунк. Не искра и даже не фейерверк. Это будет бомба!
Даже следователь имеет право отдыхать. В восемь вечера майор Петр Матвиенко позвонил жене и сказал, что едет домой.
Сидевший в этом же кабинете лейтенант Максим Квасов сделал вид, что увлечен документами. Он просто утонул в куче бумаг. И поэтому Петр Петрович позволил сказать жене больше ласковых слов, чем обычно.
Если честно, то Максу показалось, что в разговоре с женой майор намекает на любовь не только в прямом, а и в переносном смысле. А что такое? Дело житейское!
Когда шеф ушел, Квасов поработал около часа и тоже стал сворачивать дела. С этим «Сезамом» голову сломаешь. Правильно сказал Конфуций: нельзя ловить в темной комнате черную кошку? Особенно, если там ее вовсе нет!
Макс Квасов совсем недавно пришел в отдел и ходил в звании «салага». Сотрудники над ним не издевались, но постоянно посмеивались, делая из него шута и мальчика на побегушках. Этому помогали и детская наивность лейтенанта, и его несерьезная фамилия.
Нервы у парня были крепкие, но всему же есть граница. Лейтенант мечтал совершить что-то такое, что сделает его известным сыщиком. Вот тогда он будет со своими обидчиками говорить нехотя и снисходительно.
Он хотел поймать оборотня в генеральских погонах или в одиночку взять банду типа «Черной кошки».
Но это были лишь грезы. Максим Квасов понимал, что в наше время оборотней берут только перед выборами, а банды громит ОМОН под командой полковников и с приглашением ТВ.
Телефон зазвенел, когда Максим был уже на пороге. Он бы мог закрыть дверь и уйти, но молодое оперативное чутье подсказало, что этот звонок очень важен для него.
Звонивший был очень взволнован. Он попросил майора Матвиенко, но, поняв, что тот уже ушел, стал быстро сообщать информацию «дежурному по отделу лейтенанту Квасову».
Разговор длился две минуты, но Макс все понял.
Звонил Дунаев, управляющий «Сезама». Он каким-то образом оказался в коттедже, где находилась девушка, сдавшая в салон перстень. Там же на диване сидела ее мать, укравшая рубин из музея. При них была основная улика — драгоценный камень из какой-то диадемы.
Но главное, что у Дунаева были доказательства того, кто заказал налет на «Сезам» и кто совершил взрыв в больнице имени Стеклова.
В последние секунды разговора Квасов записал номер дома по улице Ермоловой в элитном дачном поселке Валентиновка…
Максим не стал суетиться. Он сел за свой рабочий стол, уставился взглядом в дальний угол, замер и стал активно думать.
По всем правилам об этом звонке он должен сообщить майору Матвиенко. Но это будет неприлично и даже аморально. Квасов знал, что его начальник спешит к жене с определенной целью. Нельзя же вытаскивать шефа из супружеской постели!
Сообщить полковнику Серову можно, но не нужно! Это опытный службист! Он сразу перетянет все одеяло на себя, а «салага» Квасов будет до ночи сидеть в кабинете и отвечать на звонки.
Максим вдруг вспомнил, что речь идет не о захвате банды. Там в коттедже женщина и девочка шестнадцати лет. Не ОМОН же на них вызывать?
И нельзя, в конце концов, беспокоить начальство по шальному телефонному звонку! Надо сесть в машину, поехать в эту Валентиновку и самому все проверить…
Подойдя к своему сейфу, Квасов вынул оттуда пистолет и пару наручников. Потом подумал и прихватил видеокамеру и уголовный кодекс. Надо по горячим следам провести первый допрос и запугать задержанных статьями и сроками.
Чем дальше красное «Рено» лейтенанта Квасова уходило от центра Москвы, тем увереннее он был.
Завтра все изменится в его жизни!
Рано утром он доставит в Управление двух преступниц, протоколы с их признательными показаниями и рубин из диадемы какой-то царицы Екатерины.
Потом Макс предложит майору Матвиенко поехать на задержание отморозков, которые грабили «Сезам» и взрывали больничную палату «люкс»…
Правда, полковник Серов может обидится на Квасова. Но победителей не судят!
Их, обычно, награждают и повышают в должности.
Максим подумал, что через день он перестанет быть «салагой»!
Ему повезло. В этот вечер на Ярославском шоссе было не так много пробок. Красный «Рено» двигался намного быстрее пешеходов…
И налет на антикварный салон, и взрыв в больнице они проводили глубокой ночью. Но здесь-то опушка леса, а не центр Москвы.
Харченко предложил начать штурм коттеджа в десять тридцать.
Участки в Валентиновке очень большие и сильно заросшие. Даже если бабы заорут, то их никто не услышит.
На всякий случай ребята решили работать, натянув на голову темные колготки. Говорить они будут с грузинским акцентом, называя друг друга «кацо».
Но эта конспирация не для полиции. Туда Гагина жаловаться не будет. А вот шефу она сообщит обязательно.
Михалыч догадливый! Но если Эльвира скажет шефу, что на нее напали грузины в черных колготках, то он не будет копать дальше…
Когда стемнело, Павел загнал свою синюю «Ниву» на опушку за коттеджем. Он развернул ее носом на дорогу и предусмотрительно не стал выключать двигатель.
Уже при первом осмотре они поняли, что входить надо со стороны оврага. Там, где гнилой штакетник…
Было совсем темно, и братки не заметили лаз, который соорудил Вадим. Они не собирались лазать на пузе. Их фонарики светили только на уровне груди.
После третьего столба они встали боком к забору в метре друг от друга. По команде они азартно надавили на перекладину плечами.
Двухметровая панель штакетника жалобно скрипнула, треснула и завалилась на невысокие кусты.
Ефим Нилов первым проник на участок. Он шел вперед, раздвигая ветки кустов, которые затем хлестали по Павлу Харченко.
Братки двигались напролом и не хотели даже замечать балкон на втором этаже и приставленную к нему лестницу. Они шли к центральному входу.
Возможно, что Гагина была слишком беспечна, но при постройке особняка она пропустила явную глупость. В дом вело широкое крыльцо, на котором стояла мощная металлическая дверь из пуленепробиваемой стали. А рядом было широкое и низкое окно. Оно просто приглашало грабителей: «Стукни в меня камушком — дверка и откроется».
Ефим посветил фонариком вниз, и сразу нашел под крыльцом обломок кирпича. Он поднял его, размахнулся и бросил.
Стекла были очень хорошие. Они не разбились на крупные куски и не оставили острые зубцы на рамах. Они целиком разлетелись на тысячу мелких блестящих кубиков. Меньше, чем буковки на клавиатуре компьютера.
Стекляшки шуршали под ногами и на крыльце, и в холле коттеджа.
Ефим везде шел первым потому, что у него был пистолет. А Павел в темно-синих колготках изображал отморозка с гранатой в руках.
Они ворвались в гостиную, и одним своим видом ввели в шок и мать, и дочь. Любая из них в принципе была смелой женщиной. Каждая могла нахамить любому, чувствуя его слабину.
Но тут другое дело. Против гранаты не попрешь! А любой наглец трусоват по своей природе.
Одним словом, никто не хотел умирать!
Эльвира Гагина без всякой команды подняла руки вверх. А Маришка отступила к дивану и там аккуратно упала в обморок.
Налетчики еще засветло успели обсудить все детали операции. Они даже разделились на доброго и злого следователя.
По этому плану Ефиму Нилову предстояло обыскать и связать хозяйку дома — плотную и уютную женщину, которой на вид было чуть больше сорока, но меньше пятидесяти.
«В сорок пять — баба ягодка опять».
Фима с глупой улыбкой начал обыскивать женщину. Это мероприятие ему нравилось не меньше, чем возможная добыча.
Давно замечено, что многие бандиты не жадные люди. В своем ремесле их привлекает не материальная сторона, а азарт, риск и власть над людьми.
Мог бы примерный парень Ефим Нилов подойти на улице к красивой богатой женщине и начать ее осматривать руками?
Нет!
А Фима с колготками на голове может! Дамочка будет покорно стоять, боясь его пистолета. А он будет ощупывать ее медленно и со вкусом.
И в этот момент Нилов грубо прокололся. Он залез Эльвире в район декольте и неожиданно для себя вытащил перстень на ремешке.
Обращаясь к Павлу через прорезь в колготках, Ефим закричал с грузинским акцентом.
— Посмотри, кацо! Это же тот рубин, который мы с тобой взяли в «Сезаме». А ты сказал, генацвале, что отдал его шефу? Это что за «Хванчкара» такая?
В ответ Павел Харченко сорвал с головы синие колготки, бросил их в Нилова и вдобавок обложил того шестиэтажным матом.
— Ты что сделал, сука? Вся наша конспирация псу под хвост! Нас теперь шеф на шашлык порежет.
— Извини, Паша. Виноват!
— Не называй имен, придурок! Хотя, какая сейчас разница?
— Ты не сердись, Павлуша! Так что мы теперь с этими бабами будем делать?
— Потом решим. Ты пока свяжи их. Разрежь колготки и вяжи!
Ефима не надо было долго упрашивать. Он повернул Гагину к себе спиной, заломил к пояснице руки, повалил на ковер и сел сверху. Теперь он отложил пистолет, достал нож и начал резать новенькие эластичные колготки…
Через пять минут он уложил Эльвиру поближе к камину и начал его разжигать.
Над школьницей Марианной Павел трудился подольше. Та была в полном обмороке, и не хотелось ее тормошить. Поэтому Харченко ворочал девушку аккуратно и ласково.
Наконец и Мариша легла у камина, который к этому времени вовсю разгорелся…
По всем правилам Вадим Дунаев, который ползал с диктофоном на втором этаже, должен был броситься на выручку женщинам.
Но его сдерживал ряд обстоятельств.
Лежавшие у камина дамы были не самые законопослушные гражданки. Именно они закрутили аферу с рубином. И именно по их милости сидит в СИЗО тихий антиквар Яков Романович Шатилов.
Это первое!
Теперь далее. Отморозок Паша Харченко уже взорвал гранату в больнице Стеклова! Почему он не взорвет ее сейчас? И тогда вместо спасения у камина лягут три трупа, а бандиты уйдут с рубином от князя Потемкина-Таврического…
Дунаев опять отполз в спальню Эльвиры и попытался позвонить «дежурному по отделу лейтенанту Квасову». Но связь здесь брала очень плохо.
Объект был временно недоступен…
Только несколько основных улиц Валентиновки были освещены нормально. На боковых проездах тоже горели сносные фонари. А те участки, которые примыкали к лесу, оврагу и пустырю, тонули в полном мраке.
Лейтенант Квасов с большим трудом нашел крайний дом по улице Ермоловой.
Он тоже не хотел звонить у ворот. Под кнопкой виднелось переговорное устройство и что-то похожее на глазок видеокамеры. Но Макс не хотел переговоров с хозяйкой. Можно спугнуть Гагину, и из коттеджа исчезнут основные улики.
Врага надо брать врасплох и тепленьким!
Лейтенант начал обходить дом.
Сначала вдоль улицы шел каменный забор, потом у леса начались гофрированные стальные листы. А дальше на склоне оврага — трухлявый штакетник.
Максу повезло! Третья секция забора завалилась внутрь, и можно было проникнуть на участок без взлома.
Густые заросли мешали продвигаться вперед, но он шел, пробираясь к центральному входу.
Заметив крыльцо, Квасов вынул пистолет и красиво передернул затвор, вогнав патрон в начало ствола, называемое патронник.
Он и не думал стрелять. Вор должен сидеть в тюрьме, а не лежать в морге. Но оружие придаст задержанию серьезность.
Макс хотел взять женщин на испуг и склонить к раскаянию. На семинарах в Академии МВД они обсуждали подобные ситуации.
Поднимаясь на крыльцо, лейтенант сразу заметил разбитое окно и кучу блестящих стекляшек — белых квадратиков, похожих на кусочки мелкого рафинада.
Это было непонятно, но зато вход в дом был свободен. И Квасова ничто уже не могло остановить. Он стремительно шел на задержание уголовных преступников!
Ворвавшись в гостиную, Макс машинально выкрикнул: «Руки вверх»!
Он и сам почувствовал, что первое его слово грозно звенело, а второе, затухая, пошло вниз…
Еще бы! Две женщины в комнате действительно были, но они, как мумии лежали справа и слева от камина. А в центре гостиной стояли два крепких вооруженных парня.
У Квасова была отменная реакция. За доли секунды он успел оценить обстановку и вспомнить взрыв гранаты в больнице Стеклова.
Макс присел, пропуская над собой первую пулю Фимы Нилова.
Он присел и прыгнул вперед, прячась за кресло, которое было прямо перед Павлом. Тот даже гранату кинуть не мог.
А Квасов прицелился в его правое плечо и выстрелил. Он бы попал с двух метров, но почти одновременно Ефим выстрелил в край пухлого кресла. И поэтому ствол у лейтенанта дрогнул и Харченко получил пулю в грудь.
Теперь в гостиной осталось два соперника. Это напоминало дуэль в салуне на Диком Западе.
Женщины, лежавшие у камина, вообще не могли вмешаться.
Вадим Дунаев все видел со второго этажа. Он бы мог помочь, но не знал как!
А противники не спешили. В каминном зале было много ниш, комодов, шкафов и диванов. Можно было перемещаться, прятаться и стрелять наверняка.
Обойма не беспредельна! После пяти выстрелов они стали экономить патроны. Но, когда Квасов решил сменить позицию и рванулся за буфет, Фима не выдержал и выстрелил навскидку, как по летающей тарелочке.
Нилову повезло. Он попал лейтенанту в плечо. Правда кости остались целы, и пуля прошла навылет, но Макс выронил пистолет и встал столбом в центре гостиной.
А Ефим вышел из ниши за камином и замер в трех шагах от своего противника.
Он мог стрелять сразу, но было приятно поиграть, покуражиться, попытаться увидеть страх в глазах лейтенанта.
Нилов направил ствол и демонстративно взвел курок. Теперь до выстрела оставались секунды!
Вадим Дунаев встал перед лестницей на втором этаже, начал топать, как рота солдат в атаке. При этом он кричал на разные голоса: «Первая рота с пулеметами атакует через окна! Вторая рота — приготовить гранаты! При сопротивлении живым не брать»…
Понятно, что Нилов отвлекся. Не опуская пистолета, он стал оглядываться на окна, высматривая пулеметы. Потом взглянул наверх, откуда в него полетят гранаты.
Его смятение длилось всего три секунды. Но Макс успел улучить момент, нагнуться, поднять левой рукой пистолет и выстрелить три раза.
Если бы на груди Фимы висела стандартная мишень, то «салага» Квасов получил бы отлично. Двадцать восемь из тридцати. Или две десятки и восьмерка.
Лейтенант подошел к телу Нилова и на всякий случай ногой отбросил его пистолет. Но непонятно, почему он не убрал гранату из руки лежащего Харченко.
А Павел был еще жив! Он собирал последние силы, и сквозь прикрытые веки наблюдал за происходящим…
Вот сверху по деревянной лестнице спустился какой-то парень. Он порвал на себе рубаху и перевязал плечо менту.
Они начали развязывать Эльвиру Гагину. Но потом подняли ее и понесли на диван…
Харченко чувствовал, что рана его смертельна. У него оставались секунды. И тогда Паша из Полтавы последним усилием он потянул за кольцо, вытащил чеку и попытался бросить гранату.
Но броска не получилось. Бугристая «лимонка» покатилась в сторону дивана. Туда, где два мужика тремя руками пытались поднять хозяйку особняка и затащить ее на диван.
Взрыв разбросал всех!
Макс и Вадик Дунаев и не думали прикрываться женщиной. Но так получилось, что основной поток осколков попал в тело Эльвиры Гагиной.
Часть горячих кусочков металла досталась Петру Харченко. Но ему было уже все равно.
Лейтенанту Квасову крепко царапнуло щеку.
А Дунаеву навылет прошило верхнюю часть бедра. Именно в том месте, куда обычно делают уколы.
Хотя «Скорая помощь» нужна была всем живым, но они не сразу вызвали медиков. Сначала раненый Максим пробрался на второй этаж и принес простыню с кровати покойной хозяйки коттеджа.
Разрезав полотно на полосы, лейтенант заставил Дунаева снять штаны и начал перевязывать его рану.
В это время очнулась Марианна, но, увидав окровавленные мужские тела, опять грохнулась в обморок.
Когда ребята завершили перевязку и привели себя в приличный вид, они аккуратно развязали девушку и перенесли ее на диван, забыв, что рядом лежит тело ее матери.
Мариша Гагина снова пришла в себя, но, осмотревшись, опять отключилась.
Тогда они вызвали «Скорую помощь» и расширенную оперативную бригаду. Здесь будут нужны и следователи, и сыщики, и патологоанатомы, и криминалисты.
Когда Максим Квасов пошел заранее открыть ворота, то приехала зеленая «Хонда» из издательства «Новая искра».
Лейтенант решил, что может пустить этих журналистов. Других бы не пустил, а тут друзья Вадима Дунаева, который спас ему жизнь.
Более того, Макс понимал, что именно Дунаевы и Лифановы раскрутили это дело, найдя настоящих преступников.
Фотограф Василий Киселев обрадовался, что взял и маленькую видеокамеру. Тут было что снимать!
Первым делом Лера скопировала запись с диктофона Дунаева. Потом успели сделать много снимков и записать на видео интервью Максима и Вадима.
А вот запись Марианны Гагиной не получилась. Она рыдала и каялась. Но среди слез проскакивали дельные слова: «Да, я сдала в „Сезам“ перстень. Я думала, что это страз, а мама принесла с работы настоящий камень. Рубин из какой-то диадемы»…
Через полчаса приехала «Скорая». Понимая ситуацию, они не трогали трупы, а лишь сделали укол Марише Гагиной и провели профессиональную перевязку Дунаеву и лейтенанту Квасову.
В последний момент Валерия Лифанова придумала обложку для нового журнала. Она надела перстень, включила бра и поднесла руку к свету. Потом она подозвала фотографа.
— Василий, сними крупным планом. Ты посмотри, какие блики! А цвет? Это же сок темной вишни…
Киселев успел сделать десять снимков во всех ракурсах.
И тут за воротами загудело, заквакало и замигало синими бликами.
Это приехали криминалисты, следователи и оперативники, которые первым делом выгнали журналистов.
Еще через полчаса приехал майор Матвиенко с дежурной бригадой.
А в два часа ночи появился сам полковник Федор Серов. С ним приехали понятые и после этого работа закипела.
К восьми утра вызвали Директора Музея истории России и группу экспертов по части картин, старинных миниатюр, изделий Карла Фаберже и всякого такого прочего. Оказалось, что в подвале коттеджа есть филиал «Золотой кладовой», хранителем которой была покойная Эльвира Гагина…
«Сейчас не то время». Эту фразу очень любил повторять полковник Федор Серов. Говорил он ее в самых разных ситуациях, и смысл ее каждый раз менялся.
Если, например, следователь проявлял мягкость и не получал признательных показаний, то полковник журил его: «Мы должны действовать наступательно и добиваться своей цели. Сейчас не то время».
Но когда сотрудник при допросе проявлял жесткость или физическую силу, то Серов говорил: «Мы должны уважать людей и действовать в рамках закона. Сейчас не то время».
Совещание по итогам событий в коттедже Гагиной проводили сразу по горячим следам. Ночью никто не спал, и все, включая Федора Серова, вяло слонялись с красными глазами.
Ровно в четырнадцать часов группа офицеров расположилась в кабинете полковника, и Федор Матвеевич начал разбор полетов.
— Я бы мог собрать вас и завтра. Но есть дело, которое нельзя откладывать. Мы бы с вами спать пошли, но на нарах спится плохо.
Серов выдержал паузу, чувствуя, что почти никто не понял его мысль. Чрез минуту он кивнул капитану, который сидел у двери.
— Смирнов, приведите господина Шатилова.
Капитан знал свой маневр. Он быстро выбежал в коридор и почти сразу вернулся с пожилым антикваром. Он провел его к директорскому столу, перед которым стоял улыбающийся полковник Смирнов.
— Дорогой наш Яков Романович. Мы все хотим извиниться перед вами. Вы свободны! Наши сотрудники, рискуя жизнью, нашли настоящих преступников.
— Спасибо вам! Я всегда верил, что есть справедливость.
— Именно так, Яков Романович. Виновные в вашем незаконном аресте, включая майора Матвиенко, будут наказаны.
— Не надо никого наказывать, товарищ полковник.
— Нет, надо! Сейчас не то время. Мы должны к людям относиться, как к людям, а не хватать по каждому подозрению. Кстати, ваш зять, Яков Романович, очень нам помог. Извините нас, дорогой, и поезжайте домой.
— Да, конечно.
— Смирнов! Проводи антиквара и отвези его туда, куда он скажет.
Когда Шатилов ушел, полковник немного приободрился. В нем проснулась гордость.
— Ведь можем мы работать, если захотим! И особенно Квасов молодец. Действовал решительно и энергично. Даже раненый не покинул поле боя.
Максим встал, ожидая, что полковник представит его к ордену. Он даже приготовился крикнуть «Служу России»!
Но Серов свел все к общим фразам.
— Мы подумаем, лейтенант, как вас поощрить. Или повышение в должности, или даже медаль. Но я считаю, что лучше всего премия в размере оклада. Сейчас не то время. Сейчас деньги важнее всего! Ты согласен, лейтенант?
— Я на все согласен.
— Молодец! А вот майору Матвиенко я объявлю устное замечание. Но не сегодня, а потом. А сейчас все по домам и спать! Завтра будем музей ворошить. Там у Гагиной могли быть сообщники…
Когда все разошлись, полковник проверил, что двойная дверь его кабинета закрыта плотно.
Он достал из сейфа чистый мобильник, подошел к окну и, нажимая кнопки, набрал номер.
— Привет, Михалыч! Все чисто! Ты, как в рубашке родился.
— Меньше эмоций, полковник. Давай подробности.
— Значит так. В известном тебе коттедже три трупа — Эльвира и оба твоих парня. Девчонка о тебе ничего не знает. При обыске никаких ссылок на тебя нет.
— А как товар?
— Вот тут, Михалыч, очень плохо. Мы все конфисковали, включая вишневый рубин. А что я мог сделать? Слишком много народа вокруг.
— Это понятно, полковник. Но, баба с воза — кобыле легче! На дом в Лондоне у меня доверенность. Я успею продать. И все счета Эльвиры под моим контролем.
— Под нашим контролем, Михалыч! Все, как в комсомольской песне: «Тебе половина и мне половина»…
— Не бойся. Я свое слово держу.
— Отлично! Ты, кстати, Михалыч, передай привет своему шефу. Пусть помнит, что он у меня на крючке. Твой Трощенко хоть и директор завода, но чуть не провалил дело фирмы Годунова!
— Все решим, полковник. Еще не вечер!
В жизни часто бывает, что одно случайное слово всю жизнь преследует человека.
Генеральный директор фирмы «Пикник» слышал эту историю десятки раз.
Он слышал ее и от самого дедушки, и от родителей, и от старших братьев.
Борис Иванович родился в семье, носящей известную фамилию Годуновы. И, когда ему было всего три дня его родственники, собрались на банкет. Кроме тостов, восторгов и поздравлений они решали важную задачу — надо было придумать имя парню.
Уже через полчаса застолья дед новорожденного был во хмелю. На правах старшего он взял слово и заявил, что его предки из царского рода, и кто-то, наконец, должен носить гордое имя Борис Годунов.
Никто не стал возражать. Раньше дед говорил, что он из рабочих и крестьян. А теперь все обрадовались, что они из дворян и когда-то жили в Кремле, а их предки, судя по опере, общались с юродивым по имени Василий Блаженный.
Вопрос об имени новорожденного решился прямо за столом. И очень быстро, без дискуссий и голосований.
Так будущий директор строительной фирмы стал Борисом Годуновым.
Имя не мешало ему жить, но постоянные шуточки раздражали. И когда в клубе СМУ 15 его выбирали Генеральным директором «Пикника», он был уверен, что кто-то обязательно крикнет: «Бориску на царство»?
Крикнули трое!
На первый взгляд Борис Иванович был примерный семьянин. Он очень не любил изменять своей жене. Хотя делал это постоянно!
Но всегда смущался и действовал очень осторожно!
В свои пятьдесят лет Годунов чувствовал, что возможности его не безграничны. А это значит, что когда-то он прекратит наслаждаться женщинами. И надо успеть, как можно больше! Надо спешить! Ведь каждая новая знакомая, она всегда другая и всегда лучше, чем предыдущая.
Некоторые женщины умеют увлечь с первого взгляда. У них в глазах бегают такие чертики, которые опьяняют, зовут за собой и обещают райское блаженство.
Тамара Марчук пришла к Борису Ивановичу с деловым визитом и сразу взглянула на него именно такими завлекательными глазками.
Она спрашивала у директора «Пикника» об условиях покупки коттеджа возле деревни Власюки. Она что-то щебетала и чирикала, а он отвечал невпопад.
Годунов был зачарован ее взглядом!
Потом он осмелел, стал рассыпать комплименты и предложил вечером обсудить эту проблему в шикарном ресторане.
Женщина сразу согласилась.
Тамаре Марчук было всего тридцать пять. Это тот прелестный возраст, когда женщины уже почти все знают, многое умеют и очень хотят.
Она была очень похожа на настоящую украинку — карие очи, черные брови. А волосы пышные и сверкающие, как антрацит.
В ресторане витала романтическая обстановка. Тут не было яркого света, гомона жующих посетителей, звона посуды и снующих повсюду официантов.
Годунов провел Тамару в угол зала, где легкая ширма отделяла их от всего остального мира.
Они пили шампанское и смотрели в глаза друг другу. Потом начали танцевать под тихую ресторанную музыку. И Тамарочка не отстранялась от него, чтоб изобразить из себя недотрогу.
Она прижималась к Годунову всем телом, а у него возникали приятные предчувствия, кружилась голова, и поднималось настроение.
Танцуя медленный фокстрот, они обнимали друг друга, и она шептала: «Милый! Я не могу больше ждать. Поедем ко мне. Это недалеко. Нам никто не помешает. Муж уехал на неделю в Питер»…
Трудно найти мужчину, который бы устоял от такой перспективы. А Борис Годунов всегда был настроен на очередной роман. Он быстро расплатился, и они побежали искать машину…
Уже в такси они начали целоваться. Поэтому он не замечал времени и не видел, куда они ехали. Или на Кутузовский проспект, или на Ленинский, или вообще в Южное Бутово.
Машина остановилась во дворе какого-то дома, и вскоре Тамара привела его в шикарную квартиру на втором этаже.
Через пять минут они уже были в просторной спальне. Любовь могла начаться сразу, но Тома отвлеклась, заявляя, что муж ревнив, но она защитит себя. При этом она открыла тумбочку и выложила на столик пистолет системы «Вальтер».
Годунов воспринял это, как шутку, промолчал и начал активно работать.
Он уже подходил к вершине блаженства, когда за его голой спиной раздался дикий крик.
Не очень соображая, что происходит, Борис Иванович неуклюже развернулся и встал с кровати. Тамара тоже сползла на пол и встала рядом, прижимаясь плечом.
В дверях спальни стоял крепкий парень с шальными глазами. Он уже не орал, а злобно хрипел, сжимая в руке дубинку типа кухонной скалки.
Используя секунды замешательства, украинка Марчук защебетала в самое ухо Годунова: «Это мой муж. Он зверь! Он сначала меня убьет, а потом порежет тебя на отдельные органы».
Муж Тамары очнулся! Его губы исказила злорадная усмешка победившего гладиатора. Вот сейчас ему дадут отмашку и он зарубит своих соперников!
Гладиатор с поднятой вверх скалкой начал играть мускулами и приближаться мелкими шажками.
Недоделанные любовники отошли за столик и прижались спинами к стене. До развязки оставались секунды!
Тамара Марчук схватила со стола пистолет системы «Вальтер» и насильно всунула его в руку Годунова. При этом она прижалась к его плечу и зашептала: «Спаси меня, Боря! Он убьет нас! Ну, будь же мужчиной»…
Если бы строитель Годунов был внимательней, то на полке высокого комода, стоящего напротив, он увидел бы видеокамеру с зеленым огоньком наверху. Устройство работало, а объектив захватывал большую часть кровати, самого Бориса Ивановича с пистолетом и Тамарочку в пикантной одежде. Вернее — без нее!
А грозный муж в белой футболке наступал сбоку, шипя и брызжа слюной.
Когда ревнивец приблизился и взмахнул дубинкой, в Годунове закипела кровь российского самодержца. Царь я или не царь?
Он поднял пистолет и начал нажимать на спусковой крючок. Как хорошо, что кто-то заранее снял «Вальтер» с предохранителя и передернул затвор.
Он стрелял, стараясь попасть в грудь.
Годунов сразу увидел, что в центре белой футболки что-то вспучилось, разорвалось и растеклось широким красным пятном.
После каждого выстрела из ствола вылетал сноп огня, справа отскакивала горячая гильза, а муж конвульсивно хватался за грудь, но никак не падал.
Когда затвор отскочил назад, Борис понял, что патроны кончились.
И вот тут ревнивый муж развернулся кровавой грудью на камеру, зафиксировал пробоины и упал на ковер.
Годунов сгреб в охапку брюки и все остальное. Но он же не мог одеваться при трупе! И Борис Иванович, осторожно обходя тело, проскользнул в коридор.
А через две секунды там появилась голая Тома со своей одеждой.
— Я провожу тебя, дорогой!
— Да, наверное. Я совсем не знаю, где мы. А мне надо побыстрей уехать в центр. Помоги, Тома!
— Помогу, раз такое событие.
— Да, очень неудачно получилось.
— Все хорошо, Боря. Я его совсем не любила. Мне надо только труп спрятать и стереть с пистолета твои отпечатки.
Тамара шустро побежала в спальню. Годунов не сомневался, что она уничтожает улики. И зря!
Встав перед камерой, Марчук взяла двумя пальцами теплый «Вальтер» и опустила его в приготовленный прозрачный пакетик.
Когда они вышли во двор, то Тамара махнула рукой, ловя такси. И машина сразу подкатила.
Находясь в полном стрессе, Борис Иванович даже не понял, что это была та же машина, которая привезла их сюда.
Водитель часто поворачивал в незнакомые улочки, переулки и проезды…
Оставшись во дворе, Тома махнула рукой и поднялась в квартиру на втором этаже.
Артур Барыкин уже снял запачканную футболку и смыл с тела «кровь». Он ходил по спальне, массируя центр груди.
— Я не думал, Тома, что эта штука так больно взрывается. Очень натурально!
— А чего это ты, Артур, не знал? В сериалах артистов всегда так убивают.
— Это в боевиках! А я актер мелодрамы. Мы все больше любовь играем. Кстати, Тамара, мне кажется, что этот старик тебя раззадорил, но не завершил?
— Не твое дело, хам!
— Так, может быть, мы продолжим?
— Пошел вон, котяра!
Тамара подошла к комоду, нащупала на камере кнопку и нажала ее. Зеленый огонек погас.
И тогда черноволосая Тома Марчук повернулась к малоизвестному артисту Барыкину. В ее глазах опять появились увлекательные чертики.
— Дурак ты, Артур! Сначала камеру выключи, а потом в постель тяни…
После освобождения антиквара Якова Шатилова из СИЗО дела в его салоне «Сезам» пошли в гору. Много шума наделали статьи Валерии Лифановой в журнале «Новая искра». Но и другие бульварные газеты с удовольствием обсуждали посадку Якова Романовича, ловкость воров, грубые ошибки полиции и кровавую развязку в коттедже мадам Гагиной.
Особенно смачно все писали о Екатерине с Потемкиным и о драгоценном вишневом рубине, который лежал на прилавке «Сезама» по цене стекляшки.
Одним словом, магазину Шатилова была сделана бесплатная реклама, и народ повалил валом.
Кто-то вспомнил, что у него на антресолях хранится красивый мельхиоровый самовар, сделанный в Варшаве в год восстания на броненосце «Потемкин». Кто-то принес красивую кожаную папку, привезенную дедом из главного бункера разбитого Берлина.
Многие искали в своих шкафах и комодах подобие вишневого рубина. Не обязательно, чтоб это был драгоценный камень. Главное, чтоб вещь была старинная и дорогая…
У Дунаевых и Лифановых в первую неделю хватало впечатлений от перестрелки на даче в Валентиновке. Особенно обсуждали взрыв гранаты и удачное ранение Дунаева. Сквозное ранение в верхней трети бедра уже почти зажило, но Вадим еще долго не мог сидеть.
Особенно гордилась собой журналистка Лера Лифанова.
— Это из-за меня, Вадик, вся Москва знает, что ты не пощадил своей задницы, спасая любимого тестя.
— Не иронизируй, Валерия! Это боевая рана. А Яков Романович отличный тесть. У меня и теща хорошая.
— А скажи, Дунаев, ты так активно родственника спасал или боролся за правду?
— Кстати, ребята, о справедливости. Десять дней назад вы поддержали мою идею о «Народных мстителях». Пора нам подумать, как отплатить живоглоту Трощенко и его холую Сойкину…
Благородные мстители были всегда. А когда их не хватало, то обиженный бедный народ придумывал себе легенды о храбрых покровителях.
Кто сейчас точно скажет, какими на самом деле были Робин Гуд, Григорий Котовский, лихой Зорро и Юрий Деточкин.
Где тут миф, а где правда?
Но очевидно, что, видя, как наверху воруют и жульничают, народ ждет ярких действий, а не говорильни и гуляний по бульварам…
Вадим вспомнил о Владимире Трощенко, обидчике Миши Лифанова.
Это очень любопытная фигура. На первый взгляд — он вполне добродушный жуликоватый простак на уровне сельского кулака с Полтавщины.
Иногда он напускает на себя солидность, чтоб соответствовать статусу Директора большого механического завода. Но при этом только становится смешным, как сантехник в мантии профессора.
Приехав сорок лет назад в Москву, Вова Трощенко отучился в институте и начал карабкаться по заводской служебной лестнице. Используя услужливость, гибкость и преданность, он к началу девяностых дорос до главного инженера.
В рамках дикого капитализма вместе с директором завода они скупили у рабочих ваучеры и акции, постоянно задерживая зарплату. А когда завод был уже в их руках стали сокращать производство, продавать, все что можно и сдавать помещения по серой схеме.
Потом директором завода стал Трощенко. И тут у него совсем снесло крышу. Он решил, что он великий капиталист, барин и хозяин жизни.
Знающий человек рассказывал Мише Лифанову, как однажды в Крыму, покупая себе очередной коттедж, Владимир Трощенко, будучи в легком подпитии, в ресторане гостиницы «Форос» залез на стол и стал швырять во все стороны пачки долларов. Сорок тысяч баксов разлетелись, как конфетти на Новый год…
Но все это эмоции! Вадим Дунаев понимал, что этого мало. Не все складывается, как он планировал.
— Я знаю, Миша, что этот буржуй тебя уволил. Он сделал это подло и гнусно. Но тут можно лишь морду ему набить. А мы решили мстить тем, кто грабит народ. Это дело принципа!
— Да, Вадим. Я знаю, что Трощенко всю жизнь юлил, ловчил и химичил. Но последнее время он ворует по крупному. Надо только доказать.
— Вот именно! И как будем доказывать?
— Ты, конечно, понимаешь, Вадим, что у меня на заводе есть свои люди. Не друзья, а так — хорошие приятели. Но нам нужен такой человек, который вхож в кабинет директора.
— Секретарша?
— Нет, секретарша не подойдет! Мадам Кузина преданная шавка Трощенко. И Сойкин держит ее в руках. Она все еще считает, что он полковник КГБ.
— Но кто-то еще у тебя есть?
— Есть. Ты только моей Лере о ней не говори.
— Ясно, Мишка! Романы на стороне крутишь?
— Какие романы? Это просто подруга, Маша Федина, уборщица на восьмом этаже. Она поздним вечером убирает в кабинете Трощенко. Очень симпатичная девушка примерно тридцати лет.
— Да, Миша. Если сказать твоей Валерии, что тут простое знакомство, то она не поверит. Но эта твоя Маша все сделает, что ты попросишь?
— Я гарантирую, Вадим. Маша — очень хорошая! Она для меня все сделает!
— Верю! Вот уж точно — Маша плюс Миша…
Многие мужики, выходя на пенсию, теряют себя. Они маются у пивных ларьков, проводят время на рыбалках и в компаниях дворовых бездельников. Как говорят — вино, кино и домино!
Так проходят лучшие годы.
Но бывшие сотрудники спецслужб как-то быстро находят себя в новой жизни…
Закончив службу, полковник запаса Сойкин первые годы работал в охранных фирмах и пытался писать мемуары. Но потом случайно встретил своего земляка из-под Полтавы, который по линии матери оказался еще и дальним родственником.
Директор Трощенко в это время был в трансе. На него, как и на многих других «наехала» группа рейдеров. Они собирались захватить завод, а, главное, территорию под его цехами. Нынче земля на Шаболовке идет на вес золота!
Заводская «крыша» исправно получала деньги, но перед рейдерами спасовала.
А Сойкин за какую-то сотню тысяч баксов нашел бывших генералов ФСБ, которые, в свою очередь, вышли на действующих силовиков из разных контор.
И началась битва за собственность!
Особенно помог делу милицейский полковник Федор Серов. Он был активен, умен и жаден до денег.
Понятно, что вскоре «солдаты невидимого фронта» победили, и рейдеры позорно бежали.
После этого Василий Сойкин стал спасителем завода. Он создал какой-то «Фонд содействия органам» и поселился рядом с Трощенко, заняв шесть кабинетов бывшего заводоуправления…
Уже через год Василий Михайлович стал правой рукой директора. А потом как-то стало вообще непонятно, кто кем управляет.
Не без оснований Сойкин начал считать, что он главный на заводе…
Несколько лет назад, лечась в далеком подмосковном санатории, Сойкин встретил супругов Марчук, недавно приехавших с Украины.
Муж, пятидесятилетний Денис Иванович Марчук был отличный специалист именно по той болезни, которая мучила Василия Сойкина.
И вот полковник перетаскивает в Москву доктора. А вместе с ним в столицу переезжает жена — тридцатипятилетняя Тамара Марчук.
Эта хитрая и бойкая украиночка сразу поняла, что на данном этапе ей надо очень крепко держаться за полковника.
И она держалась за него! И в прямом, и в переносном смысле…
Их отношения были очень сложные. Из-за болячек и возраста Сойкин был уже плохим любовником. Но сам процесс ему еще нравился. Пусть даже в упрощенном и в усеченном виде.
Василий Михайлович с детства любил именно таких дивчин — пышных, крепеньких, черноволосых и кареглазых хохлушек.
В молодости он только облизывался, глядя на них! А сейчас вот она, в твоем полном распоряжении. Но нет уже того восторга. Есть удовольствие, но нет бурной радости и блаженства.
Вместо «половодья чувств» лишь небольшие ручьи, лужи и заводи…
Где мои семнадцать лет?
Но авантюристка Тамара Марчук кроме редких приятных минут давала Сойкину много полезного. Она уже несколько лет была его агентом для специальных поручений.
Они вместе делали большие деньги. И это для Василия Михайловича было не меньшим наслаждением, чем невнятные телодвижения в постели.
Сойкин жил один в приличной трехкомнатной квартире. Именно там стояла кровать, напротив которой работала видеокамера с зеленым огоньком наверху.
Именно здесь его ждала Тамара с отчетом о проделанной работе.
— Показывай, Томка, что у тебя получилось.
— Днем я с ним познакомилась. Вечером ресторан со свечами, с шампанским и черной икрой.
— Хорошо поела?
— Нет, Вася! Не успела! Я сюда его тащила, как ты и велел.
— Молодец! Хвалю за службу!
— Смотри, Васенька, вот он входит.
— Так он уже голый?
— Да! Мы с ним на пороге разделись.
— Но ты, Тамарочка, очень хороша! Вамп, а не женщина! Это ты специально на камеру развернулась?
— Да! Я же знала, кто будет смотреть…
— Ну, здесь я прокручу вперед! И так понятно, что он с тобой делает. Не Борис Годунов, а кот мартовский!
Сойкин долго искал на кассете то место, где появляется артист Артур Барыкин. Это был личный агент полковника Федора Серова. Этот парень уже пятый раз играл убитого выстрелом в сердце.
Это была вершина его творчества! Если в первых случаях на него покушались в подвалах и гаражах. То тут было все, о чем может мечтать актер — уютная яркая спальня, голая партнерша и близкая камера, точно передающая мимику ужаса перед смертью.
Все ненужное Марчук удалила с диска. Последним кадром было то, как Тома берет «Вальтер» с отпечатками Годунова и аккуратно укладывает его в чистый пакетик. Теперь это смертельная улика! Вещественное доказательство, которое перевесит сотни других…
— Нормально, Тамара! Играла свою роль, как народная артистка. Как Любовь Орлова!
— Ей легче было. Она укутается в халат и речи говорит. А тут роль без слов, и играй, в чем мать родила.
— Молодец, очень естественно! Ты гильзы от холостых выбросила?
— Выкинула.
— А артист к тебе не приставал?
— Было дело, Вася. Но он лишь попробовал для порядка, а я так его отшила, что он думать забыл. Живу я с тобой, и больше ни с кем!
— А муж? А Годунов?
— Муж — необходимость. Годунов — работа. А люблю я только тебя. Особенно, когда ты подарки даришь…
Не следующий день работа совсем не клеилась. Директор фирмы «Пикник» Борис Годунов отменил все совещания и впал в транс. Он сидел за столом, поддерживая голову, чтоб она не качалась из стороны в сторону.
Вчера он впервые убил человека!
Правда, Тамара собиралась все замять. Но как? Она должна убрать куда-то труп мужа. Она же не унесет его одна!
Годунов понял, что он должен помочь.
Он нажал кнопку вызова секретаря.
Пришла толстая и веселая Вероника. Последний год, когда она, наконец, вышла замуж, молодая женщина просто светилась счастьем. Но Борис Иванович был не в том настроении. Он разговаривал сухо, резко и даже зло.
— Не надо все время улыбаться, Вера! Это признак глупости.
— Спасибо вам, Борис Иванович! Раньше вы меня за это хвалили, а теперь, значит, приехали. Я дурой стала? Мне увольняться или как?
— Или как! Если ты умная, Вероника, то скажи — ты запомнила вчерашнюю посетительницу? Такая вся крепенькая, черненькая и грудастая.
— Такую не хочешь, а запомнишь! На ней же печати ставить некуда. У нее ужимки мартышки, а в глазах стервозность.
— Прекрати свое критиканство! Ты лучше скажи, Вероника, она свои координаты оставила? Телефон, адрес, название фирмы?
— Не оставила!
— А ты, Вера, сама и не спросила?
— Очень она мне нужна! Мой вам совет, Борис Иванович — таких баб надо за версту обходить.
— Но ее паспорт ты в руках держала?
— Зачем? Мне что, в ЗАГС с ней идти?
Вероника плавно удалилась, а Годунов начал думать. Ситуация пока не обострялась, но запутывалась.
Он совсем не знает, где живет Тома, а она знает о нем многое. Почти все!
Теперь в любой момент может открыться дверь, и в его кабинет войдут полицейские с наручниками. А потом прокурор и следователи с протоколами…
Наступали тревожные времена!
Борис Годунов в принципе гордился, что он из царского рода. Но его предок не нашел общего языка с народом, и поэтому плохо кончил.
Правда, те времена были очень смутные!
Сначала в Угличе случайно погиб царевич Дмитрий, а все думали, что это козни царя Бориса.
Потом в стране сплошной неурожай, а все подумали, что это из-за Бориса.
В Боярской думе сидели одни воры и жулики. А народ считал, что это царь виноват.
И люди начали роптать, и сбросили Бориса!
А затем в Москву вместе с поляками вошел Гришка Отрепьев. А с севера надвинулись шведы. И тут вообще началась чехарда!
Одно слово — смутное время!
Но, наконец, пришли Иван Сусанин, Кузьма Минин, князь Пожарский и новый царь Михаил Романов. Его люди закрепили вертикаль власти, началась крепкая стабильность и маленький рост экономики…
Директор «Пикника» знал эту историю в общих чертах. Он хорошо помнил, что тот Борис Годунов очень плохо кончил! И это, якобы, из-за того, что он убил царевича Дмитрия.
Как, кстати звали мужа Тамары?
Не Дмитрий ли?
В каморке уборщицы на восьмом этаже было просторно, но душно. Здесь с советских времен стоял высокий деревянный шкаф, вешалка, пять стульев и какие-то коробки. Тут пахло мокрыми тряпками, стиральным порошком и пластмассой новых ведер.
Мишу Лифанова знала на заводе каждая вторая собака. Чтоб пробраться сюда ему пришлось перекрасить в черный цвет волосы и брови, приклеить грузинские усы и закрыть голубые глаза темными очками в тяжелой оправе.
А еще он хромал, проходя через пост охраны.
Поскольку здание заводоуправления расчетливый Трощенко сдавал десяткам фирм, бюро пропусков не работало, и вахтер стоял для мебели.
Вадим с Мишей сразу прошли к лифту, поднялись на восьмой этаж, огляделись и нырнули в темную каморку, которая находилась как раз напротив кабинета директора.
До конца рабочего дня оставалось полчаса.
Правда, мало кто придерживался офисного распорядка. У каждой фирмы был свой устав, и никто туда не совался.
В восемь вечера в каморку заглянула Маша Федина. Потихоньку гремя ведрами, она сообщила, что Трощенко собирается уходить. Какая-то контора наградила его медалью «Отличник машиностроения», и директор собирался ехать на награждение и на банкет.
В восемь тридцать с этажа ушел последний человек, и ребята начали работать.
Выбрав два стула покрепче, они разместили на шкафу устройство размером с томик Гоголя. Выдвижная антенна уткнулась в потолок, а чуть заметный синий огонек сообщал, что прибор готов к работе.
Когда они вошли в кабинет Владимира Трощенко, Маша драила полы в комнате отдыха директора. У него еще была собственная столовая, ванная и все остальное.
Тех жучков, которые принес Вадим Дунаев, должно было хватить везде. Собственно говоря, он мог бы достать и больше, но приемное устройство записывало только пять каналов.
Липучки позволяли разместить передатчики везде — под столом, за часами, в телефоне или на холодильнике.
Важнее всего было директорское кресло в кабинете и буфетная комната для тайных переговоров.
Через десять минут все жучки спрятались по своим местам. Теперь по их плану Маша Федина ходила по кабинету и громко пела любимую песню Володи Трощенко:
Забежав в каморку и взобравшись на стулья, Вадим с Михаилом убедились, что все каналы приема работают в штатном режиме.
Контора пишет!
Владимир Трощенко никак не мог подавить в себе комплекс неполноценности. Чем старше и богаче он становился, тем больше походил на конюха из полтавского села.
И дело тут не во внешности. Лицо вполне среднее. Костюмчик от лучших модельеров. Часы на руке за восемь тысяч баксов.
Но как-то все не так!
В советские времена ходил анекдот про дворника, который был очень похож на Карла Маркса. И перед каким-то юбилеем его вызвали в органы и велели побриться.
— Бороду-то я сбрею. Но у меня умище в глазах светится! Это куда девать?
Так вот, интеллекта в глазах Трощенко было мало. Если честно, то его вообще не было.
На его лице была печать сильно пьющей личности и интересами деревенского сторожа. При этом взгляд был колючий, жесткий и властный.
Богатые люди с комплексом неполноценности — всегда маленькие тираны. Все они, имея деньги, стараются подняться над другими. Кто-то строит набор яхт и берет на себя футбольные клубы, кто-то раскручивает дочерей, как знаменитых певиц, а кто-то покупает французские замки времен Людовика…
Володя Трощенко любил награды и звания. Каждый год он несколько раз становился орденоносцем, лауреатом или почетным профессором. Месяц назад он получил звезду под названием «За честь и достоинство».
У нас есть много фирм, которые хорошо зарабатывают, продавая эти игрушки для богачей.
Сейчас все продается, кроме чести и достоинства!
Но у директора Трощенко была еще одна страсть. Он был игрок! Но не в смысле карт или рулетки. Имея характер авантюриста, Владимир Иванович готов был влезть в любое опасное, но прибыльное дело.
Именно такую аферу он недавно разработал вместе со своей правой рукой — бывшим полковником Василием Сойкиным.
Дело вот в чем!
Несколько лет назад заводские станки были вывезены в район Твери и установлены в лагере не очень строгого режима. Заключенные точили детали спустя рукава, а Трощенко получал заметную прибыль.
Так вот совсем рядом с лагерем в волжском городке Знаменске работал богатый химический завод «Клинвуд», у которого было много отходов в бочках. Нехорошие вещества! Очень ядовитые! Если ликвидировать эту дрянь по всем правилам, то это дорого. Это десятки миллионов. И не в рублях, и даже не в долларах. Бери выше!
И тогда, ощущая запах денег, Сойкин поехал в Знаменск, встретился с руководством «Клинвуда», наврал им с три короба о своих связях и пообещал найти отличную «Фирму по утилизации бочек».
Он так заговорил химиков, что без всякого договора получил в задаток весьма круглую сумму.
Оставался пустяк! Надо вывезти и спрятать две сотни бочек.
Знать бы куда!
Трощенко понимал, что разговор с Борисом Годуновым будет сложным. Но это вам не «крестики-нолики». Это что-то вроде шахмат!
Директор строительной фирмы «Пикник» был приглашен под невнятным предлогом. Якобы, почти все руководство завода хочет купить коттеджи под Звенигородом.
А именно там возле деревни Власюки Годунов получил участок на сто коттеджей.
И представитель царского рода купился на эту удочку хитрого Трощенко.
Игра началась!
Борис Годунов вошел в кабинет осторожно. Он последние два дня боялся всего. И в приглашении на завод он чувствовал какой-то подвох.
И он не ошибся!
Директор Трощенко встал из — за стола, пошел навстречу и сам усадил гостя рядом с собой. На то место, откуда хорошо был виден телевизор.
Хозяин без всяких предисловий нажал на пульт, и пошло-поехало увлекательное кино.
Вот с пистолетом в руке голый Годунов. А вот обнаженная Тамара — пышная, черноволосая и кареглазая.
Вот со скалкой появляется спина мужа. Он замахивается и отходит в сторону, освобождая экран.
А в кадре Борис Иванович, стреляющий в безоружного человека. Муж-то давно уронил скалку.
Потом поворот умирающей жертвы, и кровавые пятна на его груди…
На этом Трощенко нажал на паузу.
— Ну, как, дорогой мой Годунов. Занятное кино? Жить стало лучше, жить стало веселее. Да?
— Что вы от меня хотите?
— Любви.
— В каком смысле?
— В смысле взаимопонимания. У меня есть просьба до вас. Даже не просьба, а так — маленькая мелочь.
— Какая?
— Молодец, Боря! У нас пошел деловой разговор. Начинаем сотрудничать. Спасибо за доверие.
— Постойте, Трощенко! Я еще ничего не обещал. Могу и отказаться!
— Ишь, как ты заговорил! Тогда продолжаем смотреть кино.
Хозяин кабинета нажал кнопку пульта, и появились кадры уже без Годунова.
Вот Тамара прячет в пакет «Вальтер» с его отпечатками.
А вот какой-то джип возле его дома. Потом он же, но в лесу. Два мужика вытаскивают из багажника тело в ковре и две лопаты.
— Ну как, Годунов, впечатляет? Отпечатки на стволе ваши. Труп закопали возле вашего дома. Тамара даст любые показания. А это для вас пятнадцать лет строгого режима.
— Я понял. Говорите, что от меня требуется.
— Другое дело, Годунов! Так-то лучше. И делать вам надо всего с гулькин клюв!
— Что надо делать!
— Значит так. У тебя, Годунов, есть сто больших участков под Звенигородом. И три крайних площадки у самого леса.
— Да, это так. Мы пока только общий забор сделали. Это у деревни Власюки.
— Молодец, Годунов! Так вот — завтра отгороди эти три участка высоким забором и поставь ворота со стороны леса.
— Сделаю. Но зачем.
— А затем, что возле города Тверь есть городок Знаменск. А там находится богатая фирма, завод «Клинвуд». Они химики. И у них есть двести нехороших бочек…
— Что это такое?
— Тебе не все равно, Годунов? Это какая-то дрянь, но без радиации…
В России трудно установить западные порядки и внедрить нам европейский склад ума. У нас слишком много чудаков, для которых смысл жизни не в деньгах, а в чем-то душевном, мечтательном и загадочном.
А что делать?
У нас непостижимая русская натура! Другой менталитет, другое понятие о добре и зле.
Мы еще помним, как во времена Юрия Гагарина парень с гитарой пел про «голубые города». А другой певец сообщал, что едет «за туманом, за мечтами и за запахом тайги». Так вот этого чудака не поняли бы ни британцы, ни немцы, ни всякие разные шведы.
Западники знают, что надо работать, а не гоняться за влажными атмосферными явлениям!
Европейцы уверены, что надо делать деньги!
Они, дураки, считают, что в деньгах счастье…
Студент Герман Мамочкин тоже был чудаком и мечтателем. Поступив в педагогический институт, он стал считать себя русским интеллигентом, который всю жизнь будет трудиться для народа и «сеять разумное, доброе и вечное».
Гера даже стал носить тонкие круглые очки и отпустил бородку. И так же, как Чехов, он работал над собой и «по капле выдавливал из себя раба».
Три года назад Герман Юрьевич окончил ВУЗ и стал педагогом с красным дипломом.
Сейчас после окончания института нет никаких распределений.
Сейчас свобода, и поэтому никто не собирается преподавать в сельских школах.
А вот молодой учитель истории Мамочкин нашел подмосковный поселок Власюки. Рядом было романтическое место, о котором Гера слышал еще в детстве — «Звенигород не пригород, а город небольшой».
В этих самых Власюках была школа, но добрые люди намекнули, что она дышит на ладан. И возродить ее может только чудо.
Именно поэтому учитель Мамочкин поехал возрождать деревню. Раз он русский интеллигент, то должен просвещать народ, а не нефтью торговать!
Торгашей в России и так много…
За три года Мамочкину удалось много сделать. Школу не закрыли, а слегка отремонтировали. Приняли на работу двух учителей из ближнего зарубежья и физкультурника — бывшего капитана второго ранга.
Герман создал при школе что-то вроде клуба с библиотекой, одним компьютером и с субботними лекциями, которые читал он сам.
А еще он организовал группу по защите природы. Что-то вроде ячейки «Гринпис». В нее входило всего три человека — сам Гера, физкультурник и медсестра Ирочка Забелина, помощница местного фельдшера.
Она приехала из Сибири и появилась во Власюках всего три месяца назад. И Герман сразу понял, что про Ирочку нельзя говорить без радостных эмоций. Он считал ее идеалом доброты, красоты и женственности.
Любовь слепа! Мамочкин не замечал, что у медсестры много недостатков. У нее слишком крупные веснушки, она слишком капризна и, самое неприятное — она любит программу «Кривое зеркало».
За три месяца знакомства их отношения заметно продвинулись. Они стали гулять при луне вдоль пустынных берегов речки Кривуши. Последний месяц они ходили обнявшись, тесно прижимаясь друг к другу.
Неделю назад Герман попытался нежно поцеловать Ирочку в щеку. А она развернулась, подставляя губы.
От испуга Гера промахнулся и поцелуй пришелся в шею, куда-то под левое ухо. Но это было восхитительно!
После этого весь остаток ночи Мамочкин терзался, уверяя себя, что, как честный человек, он обязан жениться. Надо только решить, делать ли предложение сразу или подождать еще месяц?
А вчера произошло событие, которое ускорило развязку.
Ночью на деревянном мосту через Кривушу Ира Забелина подвернула ногу. Герман удержал ее, обнимая за талию и за плечи. И тогда медсестра развернула робкого учителя, прижала его к перилам и стала жадно целовать.
Понятно, что у Мамочкина голова пошла кругом. Только через минуту он начал отвечать, а потом и вообще осмелел. Он прошептал ей про любовь…
Это была пятница.
А когда в два часа ночи Герман проводил Ирину до ее дома, они договорились, что в субботу пойдут в дальний лес за речкой Кривушей. И пойдут не за грибами-ягодами, а на пикник с ночевкой.
Русский интеллигент Мамочкин уже на крыльце в самый последний момент сделал намек на предложение. Он сообщил Ирине, что возьмет с собой только одну палатку.
— Ты не против, Ирочка? Я понимаю, что это неудобно, но нам придется спать вместе. Согласна?
— Я-то согласна, Гера. Но боюсь, что ты опять испугаешься.
— Нет, любимая! С тобой я не боюсь ничего. Теперь мы всю жизнь будем спать в одной палатке…
Встреча группы «Народных мстителей» была срочной и чрезвычайной.
Свое тайное общество все четверо воспринимали, как шутку, как детскую игру в скаутов, в «Зарницу» или в «Тимуровцев».
Но вот вопросы, которые собирались решать «Мстители», были вполне серьезны.
Они и подумать не могли, что микрофоны, поставленные ими в кабинете у Владимира Трощенко, принесут столько информации. Понятно, что директор химичил, уходил от налогов, брал и давал взятки. Но чтоб такое? Никто не ожидал!
Речь шла не о мошенничестве или жульничестве. На кону стояло преступление века! Двести бочек могли отравить все водохранилища на Запад от Москвы.
Как-то само собой считалось, что Вадим Дунаев главный в квартете мстителей. Именно он включил запись разговора Трощенко и Бориса Годунова. И именно он начал обсуждение темы.
— Значит так! Эту запись мы сделали незаконно. Ее нельзя использовать, как доказательство. Иначе мы сядем, а Трощенко выкрутится! Я прав?
— Да, Вадим.
— Получается, что нам нужны веские улики. Такие доказательства, которые можно предъявит следствию. Верно?
— Верно, Вадим!
— Но действовать надо срочно. Иначе этот буржуй перетравим массу людей. Точно?
— Точно, Вадим!
— Доказательства мы можем получить только возле Звенигорода. Мы даже знаем точное место, куда приедут бочки. Это село Власюки. Именно возле него фирма «Пикник» строит коттеджи. Я не ошибаюсь?
— Все так, Вадим!
— Значит так, мы с гражданкой Дунаевой завтра едем в эти самые Власюки. Под видом туристов. Ты согласна, Светка?
— Согласна.
— Так! Наша дорогая Лифанова, как журналистка, ищет материалы по городу Знаменску, по заводу «Клинвуд» и, понятно, по фирме Бориса Годунова. Это для будущей статьи пригодится. Хорошо, Лера?
— Хорошо.
— А Михаил Лифанов обсуждает вопрос с Максом. Это теперь наш человек! Он трепаться не будет. Верно, Миша?
— Точно! Максим Квасов, хоть и лейтенант полиции, но человек правильный. Подстрахует в нужный момент…
Они решили, что выйдут из Власюков поодиночке.
Понятно, что их особые отношения перестали быть секретом в селе. Но одно дело, когда молодежь гуляет и слушает соловьев. А совсем другое, когда предстоит ночевка в одной палатке.
Народ нормально воспринял бы тракториста с дояркой. Но если такое вытворяет учитель с медсестрой — это разврат!
Геру Мамочкина волновала еще одна вещь. Он чувствовал некое раздвоение своей личности.
Учитель хотел повести Ирочку за реку Кривушу. Но не в глухой романтический лес, а туда, где прямо на берегу какая-то фирма начала строительство коттеджей. Он хотел сделать фото этого безобразия и поднять общественность на борьбу. Надо охранять родную природу!
Именно это и беспокоило Германа. Он никак не мог понять, что для него главнее в этот день. Или первая любовь с Ириной, или спасение берегов Кривуши…
Они встретились в шесть часов вечера в дубраве за мостом.
У Германа за плечами был неуклюжий рюкзак, а в руках маленький баул с палаткой. А Ира Забелина принесла две пухлые сумки.
Сегодня утром они наспех договорились о том, кто и какие вещи возьмет. Но наверняка что-то забыли или перепутали.
Когда уходишь в лес более чем на сутки, нужно очень много. Необходимы котелки для воды и супа. Пригодится топор и лопатка. Надо взять продукты, включая чай, сахар и картошку. И, конечно, посуда, одежда и одно одеяло на двоих…
Они шли вдоль берега реки и через двадцать минут уткнулись в забор фирмы «Пикник». Дальше дороги не было. Тупик! Но зато рядом была уютная полянка и удобный спуск к реке.
За забором было абсолютно тихо. Похоже, что на стройке не было ни одной живой души.
Идеальное место для тайного ночлега.
До заката оставалось несколько часов. Они сразу начали обустраиваться, ставя на поляне палатку, разводя костер и подвешивая над ним котелки для вечернего чая.
Когда совсем стемнело, послышались трели соловья. А, может быть, других птиц. Но все было очень романтично и красиво.
Влюбленные сидели на берегу и целовались. Но вчера, когда они делали это в первый раз, все было торопливо, сумбурно и страстно. А сейчас они смаковали, растягивая удовольствие.
— Скажи, Гера, а до меня у тебя много девушек было?
— Это как?
— Ну, ты раньше много раз целовался?
— Ни разу!
— Я так и подумала. Ты совсем неопытный и стеснительный. Как десятиклассник.
— А как ты, Ира. Ты очень опытная?
— Не очень. Но уж побольше тебя! Первый раз, когда у меня день рождения был. Родители пошли провожать гостей, а я с одним парнем в бутылочку играла.
— Понятно, Ира! Но был и второй раз?
— Был. Это когда в училище нас направили на практику. На ночном дежурстве подвалил ко мне аспирант в очках, прижал к стенке и стал целовать.
— Ты дала ему по морде?
— Хотела, но он меня плотно держал. Я вначале немножко брыкалась, а потом решила не дергаться.
— А дальше что было?
— Ничего не было, Гера. Он, конечно, хотел большего, но я не отдалась! Я все сберегла для тебя. Тебе приятно?
— И да, и нет! Я, Иришка, очень ревнивый. Долго буду вспоминать и этого очкарика, и того с бутылочкой…
Они долго молчали и смотрели на воду, которая искрилась в свете молоденькой луны.
Ирина ругала себя за глупую откровенность. Это была непонятная бравада. Ей вдруг понравилось быть опытней его. Вот она и ляпнула правду-матку! Хорошо, что сказала не все, а только малую часть.
А в душе Германа метались разные чувства — злость, ревность, брезгливость. Но победила жалость и снисхождение. Ему показалось, что Ирочка полностью откровенна перед ним. Таких девушек очень мало!
А еще ему показалось, что Ира очень мучается из-за этих двух позорных случаев. Ее нельзя сейчас оттолкнуть. Он бы посчитал себя подлецом!
Через десять минут Ира Забелина немного ожила. Она встала, сняла обувь, подошла к реке и вошла в воду почти по колено.
— Иди сюда, Гера! Вода, как парное молоко. Ужасно теплая. Давай купаться!
— Давай! Я пойду в палатку надену плавки.
— А зачем? Я купальник вообще не взяла. Предлагаю поплавать так.
— Как?
— Так! Совсем без всего. Я так люблю, Гера, что совсем тебя не стесняюсь. А ты?
— И я люблю…
Ирина отошла чуть в сторону. Она понимала, что сейчас на нее падает свет молодой луны, и она будет похожа на русалку.
Она медленно поднимала платье, снимая его над головой. Потом на прибрежную траву легло и все остальное.
Это была необыкновенная пьянящая красота. Герман видел такое первый раз в жизни. Он встал и замер, как скульптура с острова Пасхи.
Было понятно, что Ирина не хочет входить в воду сама. Она ждет его!
И тогда учитель Мамочкин начал торопливо раздеваться. Все снялось быстро, но дрожащие руки никак не могли расстегнуть маленькие пуговички на груди.
И тогда он с треском рванул на себе рубаху и сбросил ее на траву…
Когда они входили в воду, Герман прошептал странную фразу.
— Знаешь, Ира. Мы с тобой похожи на Адама и Еву с картины Альбрехта Дюрера. Только у тех фиговые листочки, а мы как-то так…
— А ты против? Так даже красивее, чем у твоего Альбрехта! Натуральное, Гера, всегда лучше…
Каждая профессия накладывает отпечаток на любого человека. Артисты продолжают играть и в жизни, учителя учат всех подряд, а чиновники берут взятки при любом удобном случае.
Майор полиции Юрий Дробышев был недавно уволен по собственному желанию руководства. Он попал как раз под компанию по чистке рядов. До этого момента майора долго терпели, но всему же есть граница!
Еще будучи лейтенантом Юрий Иванович честно старался избавить Москву от криминала. Он подозревал всех и старался посадить как можно больше народа. Была уверенность, что среди арестованных наверняка окажутся и преступники.
Когда молодого сотрудника стали критиковать за брак в работе, Дробышев стал выбивать из подследственных признания. Он пытался делать это не сам, а через своих агентов и заключенных СИЗО, сидящих по другим статьям.
В ход шли банальные побои, угрозы разглашения семейных тайн, а также намеки на возможную расправу с женой и детьми.
Большинство подписывало признательные показания, и Юрий Иванович и сам начинал верить, что поймал матерого преступника.
За пятнадцать лет Дробышев добрел до майора.
Его методы использовали многие, но все делали это аккуратно. А Юрий Иванович разбушевался. Он начал лупить подозреваемых прямо в кабинете, применяя лишнюю жестокость и оставляя следы.
Это был явный перебор!
Наконец, от этого субъекта освободились! Чтоб не порочил честные ряды российской полиции, и чтоб не мешал работать другим…
Уже через месяц после увольнения Дробышева подобрал Василий Михайлович Сойкин. Ему нужен был опытный, беспринципный и жестокий человек.
Теперь у Юрия Ивановича была новая должность — майор для особых поручений…
На этот раз Дробышев был недоволен заданием.
Его завезли в глухомань под Звенигородом, наспех сколотили для него домик размером с голубятню и оставили охранять котлован пятиметровой глубины.
Все это было на участке в шестьдесят соток, который был огорожен высоким забором.
Вчера неожиданно приехал Сойкин с каким-то типом по фамилии Годунов. Вслед за ними прибыли четыре грузовика. Несколько часов рабочие сгружали в котлован бочки. Потом они уехали также неожиданно, как и появились.
Перед отъездом Сойкин вручил Дробышеву снайперскую винтовку и приказал охранять груз, как золотой запас Родины!
У майора запаса не было семи пядей во лбу, но и он сообразил, что бочки заполнили ровно половину котлована. А значит, что скоро привезут еще сто штук и уложат их на дно. А потом бульдозер навсегда завалит это добро землей.
Что бы там ни было, но Дробышев недавно носил погоны. Он привык выполнять свою работу четко, быстро и качественно!
Оставшись один, он осмотрел высокий забор и порадовался, что нигде не было не только дыр, но даже просветов и щелей.
Больше всего майора волновала роща за забором. Почти все деревья росли у реки и имели тонкие стволы. Что-то вроде ивы, ветлы и орешника. На них удержится только мышь или, в крайнем случае, белка.
Но подальше от реки Кривуши сразу за забором росли три высоченных березы и мощный дуб.
Дробышев подошел поближе и понял, что две толстых ветки дуба нависли над участком. В охране объекта это было самое слабое звено…
К ночи Юрий Иванович сделал две важных вещи.
Первое — он в груде земли из котлована вырыл себе лежбище. Что-то вроде снайперского укрытия, с которого хорошо просматривался дуб.
Второе — когда совсем стемнело, он провел разведку, обходя забор по периметру.
Он решил начать обход с открытой стороны, выходящей на дорогу, а закончить на том лесистом участке, который примыкает к реке Кривуша. Именно там, где росли три березы и неудобный дуб.
Дробышев вышел за ворота в полночь.
Осмотр первых участков забора не представлял труда. Он шел по тропинке, мощным фонарем освещая столбы и высокие листы гофрированной стали.
Все пока было чисто — ни прорывов, ни подкопов, ни приставных лестниц.
На последнем участке возникли сложности.
Забор шел к реке прямо по опушке густого леса. Тропинка петляла, уходя в сторону то на пять, то на десять метров.
Дробышев двигался медленно, вслушиваясь в ночные шорохи леса. Ему не было страшно. Но в прохладном воздухе растворялась настороженная сказочная атмосфера. Казалось, что за каждым кустом сидит леший, в ветвях притаились кикиморы.
Подходя поближе к реке, охранник услышал посторонние звуки. Так могла стонать выпь или сова.
Но, подходя поближе к реке, Дробышев чувствовал, что это человеческие звуки.
Когда потянуло запахом погасшего костра, и когда стала видна крыша маленькой палатки, Юрий Иванович погасил фонарь.
Если здесь лагерь из трех-пяти палаток, то это опасно. Защитники природы обычно работают группой.
Но когда Дробышев подполз вплотную, стало ясно, что у реки стоит всего одна палатка, а в ней развлекается всего одна парочка.
Охранник подождал пять минут, слушая невнятные звуки и наблюдая, как мерно раскачивается брезент.
Нет, эта парочка не представляет опасности для объекта. Эти влюбленные туристы заняты конкретным делом. Им и завтра будет не до забора, котлована и спрятанных бочек…
Немного завидуя парню в палатке, Дробышев отполз на тропинку, встал, зажег фонарь и быстрым шагом пошел к воротам.
В двух километрах от объекта светились окна деревни Власюки. Юрию Ивановичу очень захотелось пойти туда и поближе познакомиться с народом. Там наверняка есть молодые вдовушки или разведенки, которые готовы на мимолетную любовь.
Дробышев вздохнул, зная, что никуда он не пойдет. Покинуть свой пост — это почти дезертирство. А как бывший офицер, он умел стойко переносить «тяготы и лишения» воинской службы.
Добравшись до своей сторожки, Юрий Иванович лег спать, поставив будильник на четыре часа.
Он был уверен, что до рассвета ничего не случится…
После выхода из СИЗО антиквар Шатилов почти не отдыхал. Через день он появился в салоне «Сезам» и начал входить в курс дела.
А потом возник вопрос о свадебном путешествии Светланы и Вадика Дунаевых.
Они только начали проводить время в Ливадии, когда пришлось сорваться и срочно лететь в Москву.
Но теперь Шатилов настаивал, чтоб его дочь с мужем продолжила прерванный «медовый месяц».
Дунаевы согласились, но с одним условием — отдыхать они будут не в экзотическом Крыму, а в нашем родном Подмосковье.
Был известен даже точный адрес — деревня Власюки на реке Кривуше. Это где-то недалеко от Звенигорода…
Последняя партия отходов с химзавода «Клинвуд» прибыла в семь утра.
Дробышев открыл ворота и запустил сразу все грузовики. Трое рабочих стали потихоньку спускать вниз бочки, по доскам скатывать их в котлован и расставлять на свободные места.
К десяти утра работа была закончена.
Шофера машин и грузчики дождались Сойкина, получили от него щедрую оплату и уехали, обещая забыть все, что они делали здесь, у деревни Власюки.
Настроение у Василия Михайловича Сойкина было приподнятое. На пять часов вечера он заказал экскаватор. Тот самый, который копал этот котлован.
К вечеру все будет засыпано, и завтра можно будет разровнять участки бульдозером, завести чернозема и засеять газон.
И через месяц здесь будет травка, как на футбольном поле.
Сойкин хотел подмигнуть охраннику, но неподвижный Дробышев испуганно смотрел вперед и вверх. Туда, где над забором росли три большие березы и огромный дуб.
Машинально посмотрев в эту же сторону, Василий Михайлович тоже замер. На толстой дубовой ветке, которая нависала над забором, лежал какой-то парень.
Этот тип влез сюда только что! Еще минуту назад его там не было. Сойкин точно помнил, что совсем недавно смотрел на этот красивый столетний дуб.
Сначала в руках у лазутчика был бинокль. Он смотрел на проселок вдоль леса. Там на малой скорости удалялись грузовики. Потом он глянул в котлован, а затем на них — на Дробышева и на Сойкина.
Дальше началось ужасное!
Лежащий на ветке разведчик оставил в покое бинокль и достал из кармана куртки фотоаппарат.
Он сделал несколько снимков котлована с бочками, а потом навел объектив на двух застывших мужчин.
Сойкин сразу оживился. Он не хотел оставлять явных улик. Василий Михайлович просто бросился за глиняный холмик, упал на землю и прикрыл голову руками.
А Дробышев, пряча лицо, метнулся к своему снайперскому «лежбищу» на земляном валу у котлована. Там на одеяле лежала винтовка с оптическим прицелом…
Они спали обнявшись.
Проснувшись, они были абсолютно счастливы. Им казалось, что этой ночью они прорвались в какой-то иной мир, где всегда будет восторг, радость и доброта.
Их разбудил тарахтящий шум моторов и противный скрип железных бочек, трущихся в кузовах грузовиков и скатывающихся по доскам в котлован.
Машины стояли всего в пятидесяти метрах от их любимой палатки. Грузчики спускали последние бочки и готовились в обратный путь…
Все мысли, чувства и эмоции Германа Мамочкина были заполнены воспоминаниями о вчерашней ночи. Это был праздник души и тела! Только эти моменты были в его жизни настоящими и великими! А все остальное смотрелось мелким, сухим, невзрачным и банальным.
Но потом Герману вспомнилась Кривуша, живая, теплая и чистая вода.
И опять у него закипела злость на буржуев, которые застроят берега коттеджами и убьют беззащитную речку.
Ирочка приоткрыла глаза и сразу опять зажмурилась. Она начала мурлыкать, тискать Геру и щекотать его. Всем своим видом она требовала продолжения банкета!
Но Мамочкин выскользнул из ее объятий и начал натягивать джинсы.
— Понимаешь, Иришка, я люблю тебя постоянно, но есть важные дела.
— К черту все дела, Гера! Я тебя хочу! Не уходи никуда. Или я обижусь.
— Не злись, Ирочка. Я тоже хочу. Но чуть потом. Тут работы на двадцать минут. Помоги мне, и все будет быстрее.
— Что надо делать?
— Ты вчера видела забор у реки.
— Забор, как забор! Здесь коттеджи будут строить. Дорогу сделают. Для Власюков только лучше будет.
— Так, но не совсем. Они часть леса захватят, отрежут деревенским путь к воде, а речку загадят. В Кривуше чистейшая вода, а будет болото.
Ирине нравилась такая настойчивость будущего мужа. Она еще плохо знала Германа. Внешне он казался умным, добрым и мягкотелым. Как «маменькин сынок».
И фамилия Мамочкин очень шла ему. Ира даже представляла, как будет командовать мужем.
Но в этом разговоре о коттеджах Гера проявлял напор, злость и мужскую волю.
— Хорошо, Герман. Давай договоримся так — я помогаю тебе двадцать минут, а потом возвращаемся в палатку. И тогда ты весь мой!
— Я, Иринушка, всегда твой!
— А что сейчас делать? Как мне помогать?
— Я залезу на дуб у забора, а ты стой внизу и страхуй. Так надежней…
Забелина натянула на голое тело спортивные брюки и мятую футболку. Потом она сунула ноги в кроссовки и выползла из палатки.
А Герман распихивал по карманам куртки блокнот, бинокль, компас, фотокамеру…
Когда они подошли к дубу, было слышно, что рядом открываются боковые ворота, выпускающие грузовики на волю.
Мамочкин бросился к опушке леса. Прячась за придорожными кустами, он успел записать номера всех четырех машин.
Затем Герман вернулся к дубу, оставил Ирине блокнот и начал карабкаться вверх.
Это был не парковый ровненький дуб. У дерева осталось много низких сучков и обломанных веток.
Мамочкин быстро добрался до толстой ветки, которая нависала над забором. Разместившись на ней, он достал армейский бинокль.
Вначале он принял бочки на дне котлована за необычный фундамент. Но мощная оптика дала возможность увидеть маркировку на сером металле. Знак, похожий на «Веселый Роджер», не оставлял никаких сомнений.
Герману даже показалось, что он различил на бочках две крупные буквы «ЯД».
Дрожащими руками он спрятал бинокль и достал фотоаппарат. Надо срочно снять и весь котлован и тех людей, которые неподвижно стояли у сторожки.
Фотографируя бочки, Мамочкин пытался приблизить значки и тексты маркировок.
Краем глаза он заметил, что те двое, что те двое, которые замерли около фанерного домика, вдруг встрепенулись и начали действовать.
Один из них бросился на землю и стал отползать за глиняный холмик. А второй спрятался за насыпь у котлована, и в его руках появилось что-то напоминающее винтовку.
Герман хотел сфотографировать стрелка, но не успел. Грохнул выстрел! Что-то горячее скользнуло по его плечу. И одновременно он ощутил, как сзади пуля со скрежетом втиснулась в жесткую древесину старого дуба.
Это была пристрелка.
Ясно, что через две-три секунды последует новый выстрел, и вторая пуля не промахнется. Ползти назад уже не было смысла.
Мамочкину удалось впихнуть камеру в мягкий чехол и отбросить ее за забор. Потом он развернулся и крикнул: «Беги, Ира! Здесь бандиты…»
Но Забелина не могла бежать.
Подождав Геру под дубом, он сама попыталась взобраться наверх. И у нее это получилось!
Ирина стояла на верхнем сучке и видела все: котлован с бочками, Германа, лежащего на боковой ветке и стрелка, притаившегося за земляным отвалом.
После первого выстрела она не кричала из-за шока. Пуля ударила прямо в ствол, за которым она пряталась.
Забелина видела, как ее жених бросил ей фотоаппарат, как он крикнул, спасая ее…
Второй раз Дробышев не промахнулся!
Ирочка видела, что Мамочкин вздрогнул и стал сползать с ветки, падая в котлован, который начинался в полуметре от забора.
Девушка вдруг поняла, что вместе с Германом вниз упало все! Пропали ее надежды на добрую семейную жизнь. Растворилась мечта о милом интеллигентном отце для своих детей. Исчезли планы на московскую квартиру Геры Мамочкина.
И вот тут она завопила и заорала. Это был даже не крик, а вой.
Она привлекла к себе внимание, и третья пуля Дробышева впилась в кору у ее головы. Потом он встал и, держа винтовку наперевес, побежал к воротам.
Ирина не хотела умирать. Она понимала, что через минуту человек с ружьем появится около дуба.
Медсестра Забелина спрыгнула с дерева, подняла фотоаппарат Германа и побежала к палатке. Там она схватила только сумку с документами и быстро спустилась к реке.
Когда она замерла на берегу, ей показалось, что она слышит скрип ворот. Если так, то стрелок отстает на минуту.
Стараясь не оставлять следов, Ира вошла в воду. Глубина в середине Кривуши была ей по грудь. Напротив их палатки на том берегу была тихая заводь, покрытая зарослями камыша и осоки.
Здесь было совсем мелко, и Забелина пройдя три метра, присела и развернулась лицом к берегу с палаткой.
И тут появился стрелок.
Ирина не видела его за камышами, но она его чувствовала. Вот он сбил ногой котелки над костром. Вот он начал вытаскивать все из палатки, гремя полупустым рюкзаком и сумками.
И это хорошо! Раз он принялся за обыск, то значит не будет ее искать и преследовать.
Она осторожно села на дно, прижимая к груди сумку с документами, с блокнотом Германа и с его фотоаппаратом.
Теплая вода была ей по пояс. Так можно хоть целый день сидеть, наблюдая за стрекозами и водомерками.
Жаль только, что нельзя размахивать руками, отгоняя комаров! Ветра сейчас нет, и камыши не должны шевелиться…
Сейчас деревню не удивишь иномарками.
Вот и красивый красный «Пежо» Дунаевых спокойно въехал в село Власюки. Но местные мальчишки, игравшие возле стены местного магазина, даже не оглянулись, когда Вадим притормозил в пяти метрах от них.
Пришлось выйти из машины и попытаться наладить контакт с местным населением.
В магазине было пусто, и продавщица искренне обрадовалась посетителям. Поскольку заведение было частным, девушка переняла московские правила торговли. Она подбежала с широкой улыбкой, поздоровалась и начала предлагать свои услуги.
— Здравствуйте. Меня зовут Катя. У нас здесь все есть! Товар свежий — я сама контролирую. Вам для пикника?
— Нет, мы сюда приехали на две-три недели. Хотим здесь во Власюках комнату снять. А еще лучше — отдельный домик. У нас что-то вроде свадебного путешествия.
— Поздравляю! Вот молодцы. Многие распишутся и едут в экзотику. В крайнем случае — в Сочи. А чаще в Египет или еще подальше.
— Да, а мы вот решили в родных местах.
— Правильно! У нас и лес, и грибы, и речка. А главное — тишина и покой. Влюбленным это и надо, а не пальмы и пляжи. Верно?
— Да, Катя. Мы именно так и подумали.
— Медовый месяц — это праздник! Я вот три раза замуж выходила. И каждый раз все слаще и слаще.
— Но мы пока в первый раз. И думаем, что навсегда.
— Ой, все так мечтают. И все ошибаются.
— А как насчет дома, Катя? У кого можно остановиться?
— Ой, я заговорилась. Значит так, если вам нужен маленький отдельный домик, то это у Даши Федюкиной. Там всего две комнаты, но в спальне широченная кровать с пружинным матрацем. Как раз для этого дела…
Через час Ирина поняла, что вода в камышах не такая уж теплая. Все, что было ниже пояса, замерзло, сжалось и онемело. Кожа на икрах, бедрах и в других местах посинела и покрылась крупными пупырышками.
Надеясь, что стрелок ушел с берега, девушка осторожно легла на воду и, ласково раздвигая камыши, поползла к кустам. Там было одно местечко, где можно было забраться на сушу под прикрытием лозы и ивняка.
На песчаной дюне Забелина нашла солнечную полянку и, стащив с себя спортивный костюм, легла отогреваться.
Забелина не считала себя полной дурой, но сейчас она никак не могла привести мысли в стройное состояние. Они гуляли во все стороны, ершились и путались.
Ей часто вспоминалось ночное купание голышом, долгие восторги в палатке и красивые слова на рассвете.
Потом представлялся страшный могильный дуб и стрелок, который в одно мгновение разрушил всю ее жизнь…
Это были образы, а не мысли. Она хотела рассуждать здраво и найти выход, но думалось плохо.
Одно было ясно — она свидетель убийства Германа, и стрелок будет преследовать ее, пока не убьет и не закопает.
А это значит, что во Власюки возвращаться нельзя. И возле стройки околачиваться нельзя. И на автовокзал идти нельзя. И в Звенигород нельзя!
Никуда нельзя!
Можно лишь прятаться в глухом лесу, подальше от людей, машин и магазинов.
Через час отогрелось тело, чуть попозже отошли мозги. Хотя Забелина была блондинкой, но она начала думать системно и логично.
Стрелок видел, что Мамочкин фотографировал котлован и бочки. Это смертельная улика. И значит, что этот гад не убьет ее, пока не найдет аппарат.
Камера — это гарантия ее жизни. Нельзя держать ее при себе. Надо спрятать ее, но там, где ее не сможет найти кто-то другой. Только у заветной подруги!
Единственной надежной подругой у Забелиной была Даша Федюкина. Они были соседями, и Дарья всю жизнь была для Ирины наставницей. Сначала она учила ее, как играть в куклы, потом наставляла по части моды и косметики, а последние годы обучала разным женским хитростям и тонкостям флирта с ребятами.
Уже пять лет назад Ира во всех подробностях знала, что нельзя делать при контактах с мужчинами, что можно, как и до какой степени…
Вечером Забелина опять перебралась на другой берег Кривуши.
Там, где стояла их палатка было чисто.
Кто-то прибрал на месте их ночного счастья.
И не просто прибрал, а сделал это идеально. Понятно, что не было самой палатки и крупных вещей. Но не было и консервных банок, конфетных бумажек, пустых бутылок и котелка над костром.
Не было и самого кострища! На его месте рос чахлый куст.
Не было заготовленных дров и даже дырок, куда втыкали колышки от палатки.
Вокруг был лес девственной чистоты! Как у художника Шишкина…
Потеряв представление об осторожности, уставшая Забелина подошла к дубу, с которого сегодня утром рухнул подстреленный Герман Мамочкин.
Ира вскарабкалась повыше и еще раз удивилась — котлована с бочками уже не было! Вместо этого провала была ровная укатанная площадь, засыпанная песком и торфом. Очевидно, что здесь уже посеяли газон.
На площадке были поставлены пять строительных вагончиков, между которыми проложены дорожки из бетонных плит. А кое-где торчали пересаженные из леса кусты и чахлые деревца.
Трудно себе представить, что на семиметровой глубине стоят бочки и лежит убитый Мамочкин.
Ирина даже засомневалась, не спала ли она раньше. А был ли у нее парень? И все это мечты о любви?
Но воспоминания о вчерашней ночи перевесили все опасения. Они были такие четкие, яркие, очень волнующие и живые.
Все это было потому, что этого не могло не быть!
Поздним вечером по лесным опушкам Забелина обошла село Власюки и оказалась у огородов, которые полого спускались к пруду. У воды на окраине картофельных полей стояли разные баньки.
У Ирины была маленькая развалюха из старых серых бревен. А рядом стояла соседская баня — та, которая принадлежала Дарье Федюкиной. Это были хоромы с предбанником и забором, выводящим к пруду.
Многие в селе использовали один банный день в неделю. А Дарья мылась, когда хотела. Вот и сейчас над ее сауной струился дым, и в окошке горел свет.
Ирина почти ползла, прячась за ивами у пруда.
Она проскользнула за забор, вошла в предбанник и начала раздеваться.
Поскольку Даша жила одна, Забелина даже не сомневалась, кто там плещется за стеной. А стесняться друг друга подруги не привыкли. Они очень часто мылись вместе.
Ирина разоблачилась, схватила тазик и, распахнув дверь, ворвалась в светлую, жаркую и мокрую комнатку с печью.
Здесь было все на месте — и полки, и шайки, и распаренные веники.
Вот только перед Забелиной стояла не Дарья, а какая-то намыленная влюбленная парочка. Они втроем надолго замерли, осматривая друг друга и пытаясь понять, что такое происходит.
Наконец Ирина прикрылась шайкой и начала отступать к двери, пробормотав, что она баней ошиблась…
К избе подруги Забелина идти побоялась. Там вполне могла быть засада. И поэтому она огородами пробралась к заднему крыльцу и начала бросать камушки в окошки.
Наконец Дарья вышла и тихо сказала в темноту:
— Ирина, ты что ли? Заходи! Я дома одна…
— А кто у тебя в бане?
— Это туристы из Москвы. Я их в отдельном домике поселила.
— Туристы? Я сейчас видела, какие это туристы!
— Дура ты, Ирка! Если ты про это, то у них медовый месяц…
Встречаться с богатыми людьми в их кабинетах — пустое дело. Там они ведут себя не как люди, а как хозяева. Они чувствуют себя в своей тарелке — вокруг родные стены, любимые секретарши, почтительные подчиненные и суровая охрана.
Нет! Богатых надо ловить или в семейном гнезде, или на нейтральной почве.
Домашний адрес Бориса Годунова Лера нашла быстро. Поскольку в фирме пикник сообщили, что шеф на совещании, Лифанова смела позвонила Раисе Годуновой и напросилась на интервью.
Раисе Павловне было всего тридцать пять, и она была не очень сильна в политике. Но интуитивно она поинтересовалась у Валерии о ее журнале.
— Как, мадам Годунова? Вы не слышали о «Новой искре»? Странно! Наш девиз: «Из искры возгорится пламя».
— Вот об этом я что-то слышала.
— Наш журнал зажигает, он самый гламурный. Мы почти всю Рублевку описали. Про их семейные тайны, про мебель в квартирах, про посуду, белье и другие интимные вещи.
— Да, сейчас почти везде так пишут. И еще по десять фотографий во всех видах.
— Да, везде! Но мы лучше других. Наши клиенты всегда в восторге…
Они договорились на восемь вечера.
Годунов обычно приходит в шесть тридцать. И за полтора часа Раиса Павловна собиралась подготовить мужа к съемкам в семейных интерьерах.
Но все получилось шиворот-навыворот.
Борис Годунов действительно пришел в половине седьмого. Но в восемь вечера его дома не было…
Девушки забрались на чердак. И только там при свете тусклого фонарика Ирина начала рассказывать подруге детали своей жизни за последние двое суток. Она не сразу сообщила о смерти Германа. Ей было гораздо легче рассказывать все последовательно. Сначала о сборах, приготовлениях и мечтах. Потом о встрече далеко за селом, о первых поцелуях, о палатке на берегу реки Кривуши.
Вначале Дарья воспринимала слова соседки, как веселую прелюдию страстной любви.
Когда начался рассказ о ночном купании, Федюкина совсем оживилась и стала требовать подробности — где, как и за какое место?
Описывая то, что происходило потом в палатке, Ирина рыдала во все глаза, а подруга улыбалась, принимая нервозность и слезы за нормальную реакцию от «первого раза».
Потом Забелина сообщила о дубе над забором, о котловане, о выстреле и о бегстве от киллера…
Когда Ира рассказывала последний веселый эпизод, как она все перепутала и ворвалась в баню к молодоженам Дунаевым, то Федюкина уже не смеялась. Она поняла, что они влипли в чужую криминальную разборку на миллионы долларов.
Там, где большие деньги, там всегда предательство, кровь и смерть.
Дурой Дарья не была! Она сразу поняла, что и она, и Иришка — свидетельницы. И не простые, а из тех, которых в живых не оставляют…
В звенящей ночной тишине даже с чердака было слышно абсолютно все!
Вот внизу заскрипели доски на крыльце.
Вот кто-то внятно постучал в избу.
Вот лениво заскрипела дверь. В сенях послышались шаги и шепот. Потом что-то со звоном грохнулось на пол, покатилось пустое ведро и с этажерки посыпались стеклянные банки…
Дарья попыталась приободрить подругу.
— Успокойся, Ирочка. Киллеры так не ходят. Они вползают, как мышки. А тут — стадо слонов в посудной лавке…
Убить человека не так сложно.
Сложно решиться на это, а еще трудней забыть и успокоиться. Можно отвлечься на минуту-две-три. Но потом призрак убитого тобой человека будет возникать повсюду. И его не прогнать и не испугать!
Годунов чувствовал, как натягиваются и звенят его нервы, как тяжелеет и раскалывается голова, как кровь стучит в глазах, в висках и на кончиках пальцев…
То, что предложила его Раиса, могло отвлечь на несколько часов. Годунов с радостью стал готовиться к фотосъемкам о семейном уюте. Он даже постоял перед зеркалом, репетируя приятную улыбку.
Супруги вместе убирали квартиру, готовя места и позы для удачных снимков.
Труднее всего было в комнате старшей дочери. У нее уже были свои привычки, свои вкусы и свои кумиры. Не первый взгляд ее комната напоминала свалку дорогих вещей в элегантном интерьере.
Но больше всего Бориса Ивановича раздражала любовь дочери к современным сериалам. И ведь она не смотрела нормальные фильмы про МУР, про разбитые фонари, про ментовские войны и про другие тайны следствия.
Нет! Ее увлекали слезливые и слащавые мелодрамы про Золушек, к которым скачут принцы на белых конях.
Все стены ее комнаты были завешены журнальными фотографиями сериальных красавчиков и целующихся пар.
Годунов впервые глянул на эту галерею и удивился. Столько нормальных молодых мужиков не идут работать, а ломают комедию, охмуряя юных девиц.
Всматриваясь в масляные глазки этих кумиров, Борис Иванович застыл на одном знакомом лице.
Это был он! Это был муж Тамары. Это был человек, которого он убил пять дней назад…
— Раиса, это что за тип?
— Что ты так нервничаешь, Боря. Это артист. Не самый известный, но мелькающий в сериалах.
— Кто это, Рая?
— Сейчас посмотрю. Тут же написано. Вот — это Артур Барыкин из театра «Три тополя».
— Где это?
— Догадайся с трех раз! Даже дураку понятно, что этот театр на Плющихе.
Через три минуты Годунов позвонил в театр, представился заместителем министра культуры и к телефону подбежал главный администратор «Трех тополей» Кирилл Трошкин.
— Послушайте, Трошкин, у вас сегодня играет Артур Барыкин?
— Так точно, товарищ Годунов! У него маленькая роль. Сегодня он выходит во втором акте.
— А вчера он играл?
— Нет, не играл, товарищ Годунов. Но мне кажется, что он был на репетиции.
— А еще днем раньше?
— Вот тут Артур блистал в главной роли. Я сам его видел на сцене.
— Значит, позавчера Барыкин был жив?
— Точно так, товарищ Годунов! Играл живо, ярко и талантливо. Наш Артур не гений, но около того…
Ничего не говоря жене, Борис выбежал из квартиры.
Он еще ничему не верил. Ему надо было наяву пощупать артиста и посмотреть в его наглые глаза.
Годунову надо было убедиться, что он не убийца!
Эту новость надо было осознать. В спешке можно наломать дров! Именно поэтому Борис Иванович пошел в театр пешком. А это добрая треть садового кольца.
До Плющихи он добрался за час…
Находясь в кабинете директора Трощенко и докладывая ему обстановку, Сойкин понимал, что все идет наперекосяк.
В районе села Власюки пряталась девица, которая видела котлован, бочки и убийство фотографа на дубу.
Более того — на руках у этой беглянки была камера, на которой улики на десять лет строгого режима. И это для самого Василия Сойкина. А для бывшего майора Дробышева — на все пятнадцать лет.
Этот стрелок за весь день успел лишь узнать, что бегает от него некая Ира Забелина. Во Власюках она не появлялась, на платформу электрички не выходила, на шоссе замечена не была…
Но случай с Забелиной — это полбеды! Она сейчас сильно запугана. Девка может неделю сидеть в глубине леса и дрожать мелкой дрожью.
А вот то, что случилось только что с артистом, это катастрофа!
Пять минут назад позвонил Барыкин и сказал, что у администратора театра им интересовался замминистра Годунов. А поскольку таких чиновников в Министерстве культуры нет, то значит, что на актера вышел директор «Пикника». Другими словами, рушится их стройная конструкция, а почва уходит из-под ног.
И решение надо принимать не просто быстро или срочно, а немедленно!
Владимир Трощенко не хотел крови. Но он с детства помнил, что законы капитализма жестоки. Тут никто никого не щадит!
Как там у писателя О.Генри? «Мне жаль, Билл, что твоя пегая сломала ногу. Но мой „Боливар“ не вынесет двоих».
— Значит так, Сойкин. Я знаю, что у тебя есть крутые ребята. Пусть мчатся в театр и кардинально решают с Барыкиным. Все! Артист доигрался.
— Да, нам такой свидетель не нужен. А как решать с девкой из Власюков?
— Найти ее, найти камеру, а потом концы в воду. Ты подошли своему майору помощников.
— Ясно. Но первым делом работаем с актером…
Снизу раздался приятный мужской голос:
— Дашенька, вы уже спите? Простите нас, пожалуйста. Мы были в бане, а дверь в наш дом захлопнулась. У вас нет запасного ключа.
— Есть ключ! Только подождите внизу. Я на чердаке. Сейчас спущусь.
Дарья с Ириной переглянулись. Похоже, что они думали об одном и том же. Можно слезть по лестнице, найти запасные ключи, отдать их москвичам и пожелать «Спокойной ночи».
Но нельзя же никому не верить!
Вполне можно рассказать этим туристам всю правду. Не звери же они! Что-то посоветуют или как-то помогут…
— Ну, как решаешь, Ирка? Вместе спускаемся?
— Я даже и не знаю.
— Нормальная пара. Обязательно помогут.
— Это ты смотри, Даша. Ты лучше знаешь. Я-то их мельком видела. Мы даже познакомиться не успели.
— Тогда полезли вниз. Я — первая, а ты за мной…
Спектакль уже начался.
Решив не рваться в закрытую дверь, Годунов стал обходить здание в поисках служебного входа.
Как он и предполагал, в маленьком холле его встретила старая вахтерша. Возможно, что и она была актрисой. А когда ее лишили ролей, она не смогла оставить театр.
Напрямую предлагать этой женщине взятку было опасно. Это молодежь считает сцену местом шоу-бизнеса. А старики говорили, что театр, это храм искусства.
Надо было найти к этой интеллигентной вахтерше особый подход. И Борис назвался дядей актера Артура Барыкина. Он сообщил, что утром прилетел из Магадана, а завтра улетает в Воркуту.
Актерами не становятся. Ими рождаются!
Годунов играл превосходно. Он смог разжалобить старушку. Он заставил ее поверить в ту чушь, которую он нес со слезами на глазах.
Последней каплей была крупная купюра, которую Борис Иванович положил на стол. При этом он сказал, что это не взятка, а цена самого дорогого, самого важного билета. Это цена за встречу с его племянником…
Пока вахтерша продумывала этот текст и решала, как отказаться от денег, Годунов пробежал пять шагов вперед и свернул в театральные коридоры.
Чем ближе он подходил к кулисам, тем больше чувствовалась суматоха. Из артистических комнат выбегали гримеры и костюмеры, динамики сообщали с скором окончании антракта и называли актеров, которым надо было быть на сцене. В числе других Борис услышал фамилию Артура Барыкина.
Кто-то из снующих по коридору артистов подсказал Годунову нужный путь. Гримерная Артура оказалась в темном закутке.
Распахнув дверь, Борис Иванович увидел его.
Это был именно тот самый человек, который недавно играл роль мужа черноволосой Тамары. Тогда он так красиво умирал после выстрелов Годунова.
Подлец! Лицедей! Фигляр! Шут гороховый…
Странно, но и сейчас у артиста было странное испуганное лицо. Во взгляде был страх и дикий ужас, который невозможно сыграть.
И глаза Барыкина смотрели не на вошедшего Годунова, а куда-то в левый угол комнатки. Там стояла фигура в капюшоне и с длинным пистолетом в руках.
Еще до выстрела Борис Иванович догадался, что это киллер. И он был прав!
Раздался тихий глухой шлепок, не громче пощечина. Артур начал оседать на пол. Он схватился за грудь, пытаясь остановить боль и поток яркой крови.
А человек в куртке с капюшоном сделал шаг вперед, опустил ствол и произвел точный контрольный выстрел.
Потом киллер развернулся и рукояткой пистолета вмазал Годунову в висок.
Медленно падая, Борис Иванович увидел, как стрелок протирает оружие.
Он не потерял сознание. Он чувствовал, как киллер вкладывает пистолет в его руку…
После того, как хлопнула дверь, Годунов очнулся почти моментально.
Он встал и попытался бежать за киллером.
Не выпуская из рук «ТТ» с глушителем, Борис бежал по коридору, шатаясь в разные стороны и распихивая плечами всех, кто был за кулисами.
Киллер спиной чувствовал погоню. Он выскочил на сцену в момент открытия занавеса. Не слыша аплодисментов, стрелок перепрыгнул рампу и побежал между рядами.
Через пять секунд этот же трюк проделал Борис Годунов. Он размахивал пистолетом и излучал азарт победителя.
Они пробежали через большое фойе с буфетом и билетершами.
Поскольку киллер оказался на улице несколько раньше, он успел добежать до своего «Форда», сесть в него и, набирая скорость, начать разворот на Плющиху.
Еще три секунды, и убийца скрылся бы за поворотом. И Годунову ничего не оставалось делать, как стрелять.
Он выпустил три пули по шинам «Форда» и попал…
Глядя на Вадима и вспоминая баню, Ирина немного смущалась, но только первые пять минут. Потом она разошлась, рассказывая свою трагическую историю.
В какой-то момент ей показалось, что Дунаевы и сами в теме. Светлана первая спросила про бочки на берегу Кривуши, а Вадик упомянул фамилию строителя коттеджей — Борис Годунов.
По ходу разговора москвичи что-то уточняли и записывали. Ирина реально поверила, что эти ребята могут ее спасти. И поэтому в конце разговора она выложила все свои козыри.
Первое — это блокнот Германа с записями номеров грузовиков, которые привезли бочки.
Второе и главное — камера с фотографиями котлована, бочек и людей на площадке.
Вадим принес из машины ноутбук, и они начали просматривать снимки. Их было всего шесть штук.
На одном были два испуганных человека на краю ямы. А на других весь котлован и бочки с максимально увеличенными маркировками. Можно даже прочесть детали — что там внутри и где это изготовлено…
С Вадима не сходила торжествующая улыбка. Он несколько раз повторял, что это главная улика, что это бомба и месть за какого-то Мишу Лифанова.
— Скажи, Ирочка, а твой жених точно погиб?
— Да! Я же сама на дуб залезла, и видела, что вторая пуля прямо пол бейсболку попала.
— Он на бочки упал?
— Да! Герман прямо в котлован свалился. Я думаю, что они там его и закопали.
— Почему?
— Так я, Вадим, все разведала. Я же вечером опять на тот дуб полезла. Все за забором зачистили, гады! Ни ямы, ни бочек, ни Германа. Ровная площадка с дорожками, бытовками, кустиками и черноземом под газон.
— Но ты молодец, Ирочка. Завтра утром мы вывезем тебя в Москву.
— Зачем?
— Иначе нельзя. Сейчас ты главный враг и для киллера, и для Сойкина, и для Трощенко.
— А это кто такие?
— Это два дурака, которые очень любят деньги, и считают себя хозяевами жизни.
— Они очень богатые?
— Да! Но они думают, что в этом их счастье. А на самом деле деньги портят людей! Они делают их глупыми, злыми, завистливыми и жестокими…
Сотовые телефоны — самое полезное изобретение!
В первые две минуты на телефон полиции поступило больше десяти звонков с улицы Плющиха. Прохожие информировали о перестрелке возле театра «Три тополя» и сообщали приметы бандита с длинным пистолетом.
Очень быстро примчались две патрульные машины. И еще быстрее стрелка скрутили и упаковали в наручники.
Почти сразу же в театре обнаружился труп актера Барыкина, и пришлось вызывать полную бригаду сыщиков, включая следователя, судмедэксперта и криминалиста.
А через час взволнованный Годунов сидел в кабинете майора Матвиенко, который решил начать допрос в доверительной обстановке.
С одной стороны против задержанного были все улики. Вахтерша сообщила, что он обманным путем проник в храм искусства. Потом многие видели, как он метался по театральным закоулкам и искал Барыкина. Затем он бегал по сцене, по залу, по фойе и по улице с тем самым пистолетом, из которого был убит молодой талантливый артист.
Но с другой стороны все как-то не складывалось.
Задержанный — богатый бизнесмен. Такие люди сами не убивают. Они нанимают дорогих киллеров.
Фамилия Борис Годунов — царская и возвышенная. Тут надо благородные дела делать, а не за пистолет хвататься.
Далее — актер убит профессионально, с контрольным выстрелом. А все сотрудники фирмы «Пикник», которых удалось найти и опросить лейтенанту Квасову, говорили, что их шеф — человек добродушный и спокойный. Более того, все отмечали Годунова, как отличного семьянина.
Очень много нестыковок…
Максим Квасов снял с подозреваемого наручники и предложил кофе.
Майор Матвиенко начал допрос, как дружескую беседу. Как разговор двух приятелей о досадном и глупом происшествии.
— Что случилось, Борис Иванович? Никто не верит, что вы хотели убить артиста.
— Я хотел, товарищ следователь, но не успел! Его убил другой. Тот, за которым я гнался. Он успел сесть в «Форд», а я пробил ему шины.
— «Форд» мы нашли. Эту машину угнали в Лужниках за час до убийства. Угонщик сбежал. Но стреляли-то в него вы!
— Да, я стрелял. Потому, что он киллер.
— Допустим. Но вы, Борис Иванович, сами сказали, что хотели убить Барыкина. Почему? Чем вам артист так насолил?
— Это долгая история, товарищ следователь. Сначала ко мне в офис пришла Тамара. Это было две недели назад.
— Борис Иванович, все равно мне придется писать протокол. Вы уж сразу назовите фамилию этой Тамары.
— Не знаю! Но она такая чернявая, пухленькая и чертики в глазах. Очень соблазнительная женщина. Когда она пригласила меня домой, я просто разрывался, как осел. И жену обидеть нехорошо, и такое пропустить невозможно.
— И вы поехали к ней домой?
— Каюсь, товарищ следователь. Я поехал!
— Я попрошу адрес этой Тамары.
— Не знаю! В такси она меня так целовала, что я всякую ориентировку потерял.
— Это понятно, гражданин Годунов. Но причем здесь артист Барыкин.
— Он главный в этой комедии! Я все подробно расскажу. Мы с Тамарой были в постели, и в самый разгар входит ее муж! И кто бы вы думали?
— Кто?
— Артур Барыкин! Ну, мы, конечно, в полной панике. А актер идет на меня со скалкой. Тут Тамара сует мне в руку пистолет…
— Это тот, который у вас изъяли?
— Да нет, товарищ следователь! Сегодня был «ТТ» с глушителем. А тогда маленький «Вальтер». Так вот — Барыкин идет на меня с дубиной, а я машинально стреляю ему в грудь. Три раза!
— Убили?
— Убил! Вернее, я тогда думал, что убил, а он комедию ломал. Сегодня смотрю у дочки фото — Артур жив и в театре играет.
— И вы, Борис Иванович, сразу поехали в «Три тополя»?
— Сразу поехал! Думал узнать, почему он так со мной поступил! Я врываюсь в его артистическую, а там уже киллер стоит.
— Значит, что стреляли в артиста не вы, а он?
— Он, товарищ следователь! Сначала киллер выстрелил в Артуру в грудь. Затем произвел контрольный в голову. А потом стер отпечатки и передал ствол мне.
— Так сразу и передал?
— Нет, не сразу! Он сначала ударил меня рукояткой в лоб. Вот смотрите — под волосами шишка. До сих пор больно…
Майор встал и начал ходить по кабинету. Затем, приняв решение, он подозвал Максима Квасова.
— Значит так, лейтенант. Разговор закончен. Надевай на него наручники и вызывай конвой.
— Правильно, Петр Петрович! Этот Борис Годунов под психа косит. Точно, как тот юродивый, у которого ребята копейку украли.
— Да, он почти Василий Блаженный. Но вот косит он под дурака, или он натуральный псих — пусть завтра медики разбираются.
— Не разберутся! Он такую историю придумал, что у любого шизика мозги набекрень пойдут…
Опасность была реальной!
Вадим Дунаев решил вывозить Иру Забелину на трех машинах.
В полночь он позвонил Мише Лифанову и долго объяснял обстановку. Он убеждал, что свидетелей такого уровня непременно убивают. Поэтому надо просить лейтенанта Квасова обеспечить защиту.
И если Максим хочет стать старшим лейтенантом, то он сделает все, как надо…
Лифанов позвонил в час ночи и сообщил, что они с Квасовым приедут в девять утра.
Гостевой домик был слишком мал, чтоб удобно разместить там четверых человек. Поэтому Дунаевы, проводя свой медовый месяц, остались на месте. А подруги пошли в большую избу.
Предварительно были закрыты ставни на всех окнах и наглухо заперты двери. Две перины перенесли на чердак и подтянули наверх лестницу.
Кроме того, девушки получили от Вадима строгое указание — без его команды из дома ни шагу. Ни в огород, ни в сортир, ни в баню!
Около девяти утра Дунаевых разбудил истошный женский визг. Две подруги красиво выли и орали на разные лады.
Вадим наскоро оделся и выбежал во двор. Светлана осталась на месте, дозваниваясь до Лифанова или Максима Квасова.
Дунаеву приходилось спешить, поскольку панические крики с чердака усиливались.
Внешне со стороны палисадника все было в порядке. Центральная дверь в доме и ставни были заперты наглухо.
И боковые ставни были заперты.
Стало ясно, что злодей проник там, где была пристройка к дому. Из просторного чулана на кухню вела обычная дверь с легким внутренним засовом. Тут просто, как в сказке — надави, деточка, плечом, дверка и откроется…
Приходилось идти быстро, но осторожно. Если внутри вчерашний стрелок, то с пулей не поспоришь!
Начиная с чулана, Вадик не шел во весь рост, шурша половицами, а быстро по-пластунски полз вперед.
Дверь в кухню была взломана! И можно было порадоваться, что версия подтвердилась. Тут было не до радости!
Дикие вопли с чердака заглушали все другие звуки. Но Дунаев смог расслышать глухие удары, идущие сверху, деревянные скрипы и противный скрежет.
Заглянув в гостиную, где сбоку наверху был люк на чердак, он увидел любопытную картину…
Последние сутки Дробышев работал, как робот. Получив приказ найти и уничтожить свидетельницу, он рыскал по окрестностям Власюков и проводил разведку в самом селе.
Сам Сойкин тем временем вызывал экскаваторы и бульдозеры, засыпал котлован, засевал по торфу газон и расставлял по участку бытовки…
Под утро Дробышев оказался у магазина во Власюках. Там уже собралась очередь из двух человек. У них был гордый, но слегка помятый вид.
Увидав третьего, они стали добрее духом. И поэтому со всем своим добродушием они начали сообщать незнакомцу все местные новости. Глаза у них были мутные, речь не очень связная, но Дробышев ловко навел их на нужную тему.
Они сначала сообщили, что медсестра Ирка Забелина просто тащится за учителем по имени Герман. Она перед ним из платья выскакивает, а он — ноль внимания!
Но раньше Иришка скромная была. Этим шашням научила ее подруга — Дашка Федюкина. Вон ее дом на отшибе села…
Из всего этого бормотанья Дробышев четко понял, где наверняка прячется свидетельница.
Оставив мужикам премию, майор потихоньку пошел к дому Дарьи Федюкиной…
Поскольку подруги затащили лестницу наверх Дробышев начал строить пирамиду. Он подтащил к стене шаткий стол. Поставил на него две лавки, а сверху взгромоздил табуретку.
Находясь наверху, бывший майор пытался топором взломать засов люка. И это ему удалось! Но теперь предстояло приподнять деревянный квадрат. А на нем, вероятно, сидели две девки, своими телами защищая вход на чердак.
И вот он уже почти у цели! Сейчас рывком он поднимет крышку и сбросит орущих девиц с люка. Потом поднимет винтовку, лежащую на столе, и завершит дело.
Дунаев тоже первым делом заметил оружие. Винтовка соблазнительно покачивалась вместе со всей пирамидой. А до приклада был всего метр. Но это, если лежать на пороге гостиной. А если встать, то вот она! Бери и стреляй.
Но вот стрелять в безоружного бандита Вадим не хотел. Так не положено!
И тогда Дунаев встал во весь рост, стянул со стола винтовку, взял ее за ствол, размахнулся, как дубиной, и смачно ударил по крайней ножке стола…
Они сломались одновременно!
У винтовки отлетел в угол приклад и жалобно звякнул расколовшийся оптический прицел.
А ножка треснула и согнулась в три погибели, держась на честном слове.
Если стол на трех ножках, то стоять он может. Но не очень долго.
Через две секунды пирамида заколебалась и начала стремительно рушиться.
Сначала с наклоненного стола скатились две лавки. Потом слетел табурет. А затем свалился сам Дробышев.
Прямых переломов у него не было, но при падении он хорошо трахнулся всеми частями тела. А напротив него стоял крепкий парень с винтовочным стволом в руках.
В этом раскладе Дробышев был ближе к двери в чулан. Он развернулся и побежал на побитых ногах.
Вадим бросился за ним.
Уже во дворе Дробышев, пытаясь выбежать на улицу и добраться до своей машины, увидел страшное!
К воротам подъехали две машины, одна из которых была явно полицейская.
На бегу бывший майор развернулся и побежал вниз. Туда, где огороды, где пруд и баня.
Вадим догонял его слева, не давая убежать в лес. А Миша Лифанов с Максом Квасовым и двумя сержантами обходили Дробышева со стороны пруда.
Бывшему майору ничего не оставалось делать. Или сдаваться, или идти в баню.
Он забежал в сруб Дарьи Федюкиной. Там было еще тепло, пахло мылом и распаренными вениками.
Обрезком бревна Юрий Иванович запер мощную дверь и занял оборону…
Большая часть статьи была у Леры готова. Недостающие сведения и самые последние новости Миша Лифанов надиктовал жене прямо из Власюков.
Дробышев еще из бани не вышел, но через окошко начал вести переговоры с лейтенантом. Он уже активно сдавал подельников, выгораживая себя.
Когда бывший майор все-таки вышел и получил свои наручники, Максим Квасов решил поехать к реке Кривуше и там за забором задержать Сойкина и всех, кто окажется там.
Это пока не арест, но лучше взять их сейчас, чем потом отлавливать по всему миру…
Таким образом, у Леры Лифановой были все материалы для разгромной статьи.
Она вошла в кабинет главного редактора Юрия Мунка с видом победителя.
Юрий Львович долго читал текст. Где-то восторгался, поднимая вверх большой палец, где-то удивлялся, разводя руками. Но в самом конце он погрустнел.
— Отличная статья, Лера!
— Спасибо, Юрий Львович.
— Это шедевр журналистики! Но печатать мы его не будем.
— Почему?
— Пойми меня, Валерия, правильно. Наш еженедельник называется «Новая искра». Не взрыв, не бомба и не пожар. Искра, она значительно скромнее и осторожней.
— Не понимаю, Юрий Львович!
— Вот ты, Лера, пишешь, что директор Трощенко жулик и вор. А его пока еще даже не арестовали.
— Арестуют!
— Или вот — пенсионер ФСБ Сойкин у тебя организатор трех убийств. А суда еще не было. Где твоя презумпция невиновности. Так нас с тобой за клевету упекут.
— Я слышала о новом законе. Получается, что до суда вообще нельзя писать ни о ком.
— Правильно, Лера. Даже, если ты точно знаешь, что твой герой вор, заведи на него уголовное дело, проведи суд и после приговора пиши.
— Но я не могу завести дело! А те, кто могут, не очень хотят. Мы пять лет будем ждать. И о чем тогда писать, Юрий Львович?
— Пиши о том, что можно. Пиши о гламуре, о гороскопах, о кулинарных рецептах, о колдунах и магах.
— Но мы же «Новая искра»!
— Поискрили немного и хватит! Сейчас, Лера, другие времена…
Полковник Серов сверкал, как блин на Масленицу. Сотрудники отдела майора Матвиенко раскрыли важнейшее дело. Тут и несколько убийств, и мошенничество, и спасение подмосковных рек.
И опять отличился лейтенант Квасов.
Всем были обещаны ордена, медали и благодарности.
И на вопрос Максима об аресте Трощенко полковник радостно согласился.
— Надо брать этого гада. Но и горячку нечего пороть. Он пока ничего не знает про показания Годунова и Дробышева. Так Матвиенко?
— Да, он думает, что во Власюках обычная проверка. И Сойкин пока ведет себя спокойно. Про убийства мы ему не говорили, а на стройке коттеджей он «якобы» оказался случайно.
— Вот и хорошо! Давай-ка, майор, сегодня выпускай Сойкина на подписку о невыезде. Будто бы мы ничего о нем не знаем. А завтра утром готовим усиленную бригаду и нагрянем к Трощенко на завод. Вот тогда и начнем полную раскрутку. Все ясно?
— Так точно, товарищ полковник!
— А я еще раз скажу — молодцы, ребятки. Хорошо поработали!
* * *
Когда все ушли, полковник проверил, насколько плотно закрыты двери, и подошел к сейфу. Там в глубине верхней полки лежала коробка с сотовыми телефонами. Они попали к нему разными путями, но ни один не был зарегистрирован на него.
На каждом мобильнике стоял номер. Трощенко полковник звонил редко по шестому мобильнику.
Директор откликнулся сразу.
— Привет, друг! Это Федор тебя беспокоит.
— Я понял, полковник. Что, плохо дело?
— Хуже некуда! Ты в Лондоне давно не был.
— Собираюсь завтра полететь.
— Завтра поздно будет. Ты лети сегодня в Киев. А оттуда утром хоть в Вену, хоть в Прагу.
— Понял, полковник. За мной не заржавеет!
— Очень надеюсь…
* * *
Серов подошел к окну и с тоскою посмотрел на уютные московские улицы.
Была вторая половина дня. Надо обязательно проследить, чтоб Матвиенко отпустил Сойкина на подписку.
Ясно, что у Василия Михайловича припрятан загранпаспорт. Уходить от слежки он умеет. А деньги и все остальное у него уже там, на запасных аэродромах.
* * *
Полковник улыбнулся, вспомнив жилище Сойкина в Лондоне. Красивый домик! И хорошо, что они соседи. Пусть Василий Михайлович поживет рядом и постережет его недвижимость.
Не велика работа за то, что Серов сделал для него сегодня. Он ему жизнь спас.
За три убийства Сойкину светило пожизненное…