Дверь класса широко распахнулась, и на пороге показалась округлая, как снежная баба, школьная сторожиха тётя Даша.

— Так что кончайте, ребятушки! — ласково пропела она и незаметно подмигнула классу.

Раздался смех.

Анна Семёновна подняла голову и удивлённо посмотрела на сторожиху.

— В чём дело, Дарья Михайловна?

— Кончайте уроки, говорю, — тётя Даша сложила на животе полные руки и улыбнулась ещё шире, так, словно не ребят, а её ждали долгие летние каникулы, — замыкание, видать, приключилось… Так что звонок не работает. Вот я и хожу с объявлением по классам.

Анна Семёновна закрыла классный журнал и вышла из-за стола.

Ребята зашумели, захлопали крышками парт, собирая учебники. Кое-кто даже успел выскочить в коридор.

— Тише, ребята, успокойтесь и сядьте на место.

Анна Семёновна сказала это негромко, но так, что сразу все услышали. Она спокойно ждала, пока все усядутся за парты. Шум в классе начал понемногу стихать. Заложив, по привычке, руки за спину, Анна Семёновна медленно прошлась вдоль рядов.

— Ну что ж, ребята, вот и прозвенел, так сказать, последний звонок в этом учебном году, — тихо произнесла Анна Семёновна. При слове «звонок» ребята невольно заулыбались. На последней парте дурашливо хихикнул Митька Соколов.

— Тётя Даша прозвенела — кончайте, ребятушки! — выкрикнул он и сморщился, отчего круглое, румяное лицо его стало удивительно похожим на морщинистое лицо старухи. Ребята, уже не сдерживаясь, прыснули, виновато кося глаза на Анну Семёновну.

Санька Лепягин не спеша повернулся к Митьке и дал ему увесистый подзатыльник.

— Не ерепенься, балаболка! — сказал он.

Митька втянул голову в плечи и, быстро оглядев смеющихся ребят своими выпуклыми, как у совёнка, глазами, заулыбался ещё веселей, всем своим видом показывая, что он нисколько не обижен. Ведь Санька его друг.

Анна Семёновна укоризненно покачала головой.

— Вы перешли в четвёртый класс, ребята. А что же такое четвёртый класс?

В это время Гошка почувствовал, как кто-то тихонько толкнул его в бок. Рядом с партой упал сложенный вчетверо листок из тетради. Гошка быстро нагнулся, поднял листок и с опаской посмотрел на мать. Видела или нет?

— Четвёртый класс, ребята, — это новая, ещё не открытая вами земля. Путешествуя по ней, вы побываете в дальних и ближних странах. Подниметесь на самые высокие горы, проплывёте по самым знаменитым рекам…

«Не видала», — успокоился Гошка, глядя на оживлённое лицо матери. Ему нравилось, когда она сравнивала учёбу в школе с увлекательным, полным чудесных тайн путешествием. Наверно, не только он, но и все ребята навсегда запомнили первый урок арифметики ещё в первом классе. Анна Семёновна вышла тогда на середину класса и сказала:

— Внимание! Начинаем наше путешествие по удивительной стране АРИФМЕТИКЕ! В этой стране живут ЦИФРЫ. Они, так же как и вы, дружат друг с другом, ссорятся, выручают друг друга из беды, делятся на группы и даже… воюют!

Ребята недоверчиво зашушукались.

— Да, да! — весело продолжала Анна Семёновна. — Смотрите…

Она взяла мел и крупно вывела на доске:

— Два! Два! — закричали ребята.

— Вот видите. Если дружат один и один, то это уже целых ДВА!

Сейчас Анна Семёновна говорила о том, что этой весной их приняли в юную армию ленинцев, и поэтому на каникулах они должны не только отдыхать и набираться сил для путешествия по четвёртому классу, но и помогать совхозу.

Не сводя внимательных глаз с матери, Гошка сунул записку в парту.

— Читай же! — тихо прошипели сзади.

Гошка оглянулся. Ким сидел, скрестив руки на груди, и смотрел на Анну Семёновну так внимательно, словно боялся пропустить хоть слово. Только тёмные глаза его сузились и стали похожи на две полоски, проведённые углем под широкими, сросшимися на переносице бровями.

«Сразу и сердится, — подумал Гошка. — А если мать заметит? Небось была бы у самого мать учительница, так сразу бы узнал, как это приятно, когда попадает и в школе, и дома…»

Он вздохнул и осторожно развернул записку под партой.

В конце записки вместо печати две скрещенные сабли — личный знак Неустрашимого.

— Георгий, что-нибудь интересное?

— А? Нет… — Гошка поспешно сунул записку в парту.

— Странно. Ты так увлекся. Надеюсь, это не секрет?

Анна Семёновна подошла, вытащила записку из парты.

— Мама!

— Что? — учительница нахмурилась.

— Анна Семёновна, отдайте, пожалуйста, — заторопился Гошка, — это нужно… Я… я больше не буду… последний раз! Отдайте, пожалуйста…

— Чужие письма читать нельзя! — Ким резко поднялся и, вздёрнув острый подбородок вверх, хмуро посмотрел на учительницу. — Вы… Вы же сами говорили…

— Ох-хо! — изумлённо выдохнул Митька Соколов.

Санька Лепягин подпёр подбородок кулаком и нахохлился, переводя насторожённый взгляд с учительницы на Кима.

Класс притих, выжидая.

— Ты прав, Ким. Нельзя. Так же, как и заниматься посторонними делами на уроке, — медленно сказала Анна Семёновна, не отводя от Кима пристального взгляда. В классе стояла напряжённая, гнетущая тишина. Гошка опустил голову, боясь встретиться с суровым взглядом матери.

— Тем более, что это даже не письмо, — Анна Семёновна мельком взглянула на записку и недоумённо пожала плечами, — абракадабра какая-то! У тебя есть ещё что-нибудь ко мне, Ким?

Ким упрямо мотнул головой.

— Если можно… отдайте, пожалуйста, записку… — всё ещё сохраняя угрюмый вид, нерешительно сказал он.

Анна Семёновна неожиданно усмехнулась. Глубокая ямочка на её подбородке дрогнула.

— Ах, Ким, Ким, и когда ты только поумнеешь? — мягко сказала она.

Ким растерянно посмотрел на учительницу. Этого ещё не хватало! От волнения смуглые щёки его стали совсем тёмными.

— Я не дурак, — глухо сказал он, угадывая за своей спиной насмешливый взгляд Саньки Лепягина.

— Это верно. Но умный человек не может быть злым. Зло — всегда несправедливость. Садись. Георгий, возьми свою записку.

— Спасибо, ма… Спасибо, Анна Семёновна! — испытывая огромное облегчение и радость, сказал Гошка.

Это просто здорово, что мать перестала сердиться. А то, глядишь, ещё и дома попало бы ни за что ни про что… А всё Ким. И чего полез? Ну, прочла бы… подумаешь, беда…

— Так вот, ребята, я надеюсь, что за лето вы не только окрепнете, но и поумнеете. Георгий Захаров будет более внимателен на уроках и перестанет заниматься…

— Абракабаброй! — выкрикнул Митька.

В классе дружно рассмеялись. Гошка, не поворачивая головы, показал за спиной Митьке кулак. Митька дёрнулся было, но Санька спокойно положил руку на плечо Митьки.

— Сиди… пусть потешится.

— А чего он? — Глаза у Митьки стали невинными, как у младенца. — Тоже, нашёлся…

Анна Семёновна строго посмотрела на Митьку.

— Дмитрий Соколов станет более уравновешенным и серьёзным, а Ким Знаменский и Александр Лепягин прекратят, наконец, эту нелепую войну и подружатся.

Гошка подумал, что мать, конечно, засадит его летом за учебники. Противная грамматика! И как это Саньке Лепягину удаётся получать по всем предметам пятёрки? Такой вредный тип — и вдруг пятёрки? Как же… ни за что они с ним не подружатся. Пусть лучше не лезет в чужие дела…

Анна Семёновна ещё раз поздравила ребят с окончанием учебного года.

Ребята обрадованно зашумели. Девчонки окружили учительницу, а мальчишки нетерпеливо ринулись к выходу. Гошка постарался незаметно проскользнуть мимо матери. Сегодня его очередь дежурить по дому. А кому же охота в такой день заниматься домашним хозяйством? Ничего с Юлькой не станется, если она ещё раз подежурит.

На крыльце его поджидал Ким.

— Пароль запомнил?

— Ага.

— Записку сожги.

— Есть.

Ким заложил учебники за ремень и, сунув руки в карманы, нарочито медленно пошел к калитке мимо толпившихся у крыльца приборовских ребят.

— Эй ты… Неустрашимый! Мы всё равно твою пещеру отберём! — закричал Митька, кривляясь и подпрыгивая на месте. — Эт-та, как его… нашёлся хозяин! Вечером…

— Помолчи, — быстро одёрнул его Санька, — болтаешь много.

— А чего? — Митька обидчиво шмыгнул носом и надулся.

Но Санька уже повернулся к ребятам. Сжав губы, он коротко свистнул.

— Айда, братва!

Приборовские гурьбой двинулись за Санькой. Позади всех, надув губы, уныло плёлся Митька. Поравнявшись с Кимом, он не удержался и показал врагу нос.

— Эй ты… дурак неустрашимый!

— Пошёл отсюда! — цыкнул Ким и сделал рукой жест, за которым обычно следует подзатыльник.

Митька пустился наутёк. Тем более, что рядом с Кимом выросла широкоплечая фигура Гошки. Отбежав немного, он погрозил кулаком и крикнул:

— Ладно… ещё посмотрите!

Село Заборовье, в котором жили Гошка и Ким, стояло на берегу небольшой порожистой реки Каменки. Конечно, Каменка — не Волга. По ней летом не то что на пароходе, но и на лодке не проплывёшь. Сядешь на мель или на перекате застрянешь. В середине лета Каменку можно перейти вброд, даже не замочив ног, — прыгая с камня на камень. Но весной и осенью с Каменкой шутки плохи. Наполненная талыми водами или осенними дождями, она вздувается и выходит из обрывистых берегов, как настоящая река. Тёмные, холодные волны, подгоняя друг друга, стремительно несутся к старому деревянному мосту, каждый раз грозя снести его и навсегда разъединить два села. На правом берегу маленькое, всею в несколько изб, Заборовье. На левом — Приборовье. Большое. В три улицы, с центральной усадьбой совхоза «Красный Октябрь», машинно-тракторным парком и фермами. Вот только школу три года назад построили в Заборовье. На месте старой, разбитой бомбой церкви. В пору разлива даже Гошкина сестрёнка Юлька не достаёт на середине реки дна, хотя она и плавает лучше всех мальчишек.

Оба берега реки густо поросли колючим кустарником. Только в одном месте, со стороны Заборовья, у подножия высокого каменистого холма за мостом — небольшой песчаный плёс, тесно прижатый к воде зарослями ивняка.

Сюда-то и спешил Гошка к назначенному в записке времени.

Неподалёку от подножия холма Гошку остановил грозный окрик:

— Стой на месте! Ты кто такой?

— Свой.

— Ага, свой… А пароль знаешь?

— Знаю.

Из колючих зарослей шиповника вынырнула тощая фигурка первоклассника Тимки. Когда Тимка пришёл в школу, оказалось, что из всего класса только Тимка уже умеет читать, писать и даже считать до ста.

— Кто тебя научил? — удивилась учительница.

— А никто… Я самоучкой!

С тех пор одна учительница, да ещё мать звали его по имени. Все остальные — Самоучкой.

— А я сегодня часовой, — важно сказал Самоучка, — и ещё полковник! Вот только погонов нету…

— Погоны — ерунда. У меня тоже нету. Ты, Самоучка, стереги лучше, а то приборовские знаешь какие хитрые!

— Ага. Я же не маленький. Я пароль спрашиваю! — Тимка поправил деревянное ружьё за плечами и спрятался в кустах.

Вход в пещеру был довольно высоко, на самой середине крутого холма. Густые заросли бледно-зелёной, словно усыпанной мукой, лебеды и шершавого окопника сочно хрустели под ногами. Подобравшись к пещере, Гошка оглянулся по сторонам и, не заметив ничего подозрительного, откинул в сторону кусок старой мешковины с нашитыми на него листьями лебеды.

Из тёмной глубины пещеры доносился приглушённый говор. Так и есть. Гошка вздохнул. Все ребята уже собрались, а он…

— Гошка, тоже мне полковник! Всегда после всех опаздываешь!

Ким сидел на чурбаке возле большого ящика из-под конфет. Старый офицерский китель и железная каска на голове придавали ему грозный вид.

«Вот какой, — обиделся Гошка, — всё сам да сам каску носит. Договорились же по очереди».

— А ну-ка, доложи, почему опоздал?

Гошка вытянулся и, больно стукнув босыми пятками одна о другую, по всем правилам приложил ладонь к взлохмаченной голове.

— Товарищ главный генерал Неустрашимый…

— Опять двадцать пять! — досадливо поморщился Ким, поправляя сползавшую на глаза каску. — Учишь, учишь… Ну где ты видел, чтоб настоящие полковники к волосам честь прикладывали?

Раздался весёлый смех. В неясном свете огарка свечи лица собравшихся в пещере ребят были почти не видны.

— Да, товарищ генерал, из-за Юльки опоздал… — Гошка сокрушённо развёл руками. — Эта Рыжая всегда прицепится, когда не надо…

— А я на днях рыбу удил, — сказал Тимкин брат Колька, — такой клёв был, такой… — он вздохнул и мечтательно почесал за ухом, — лучше не надо. Во, какая рыба шла!

— Врёшь, поди, — сказал агрономов сын Борька.

— Сам врёшь! — обиделся Колька. — Вот как дам сейчас — сразу поверишь!

— Дальше рассказывай, — закричали ребята, — а ты, Борька, лучше молчи!

— Снял с крючка последнюю краснопёрку, — продолжал Колька, — ну, думаю, в ведёрке-то, поди, штук двадцать бултыхаются! Смотал удочки, только за ведро, оно чуть поодаль стояло, а ведёрко как есть пустое. Только запах от рыбы остался!

— А с чего? — Гошка подсел ближе к Кольке. — Упрыгали?

Колька покосился на Гошку и сплюнул.

— Как же, упрыгали! Держи карман шире. Это Рыжая, Юлька твоя… Пусть теперь только попадётся — узнает, что почём!

— А чего она?

— А ну её, неохота даже говорить. Подкралась, как лиса какая, сзади. Я, значит, рыбу с крючка — и в ведро, а она тихонько, чтобы я не слышал, выудит её из ведра — и в речку… Так всю и повыпускала.

От хохота ребят пламя свечи начало приплясывать и чуть совсем не погасло.

— Вот здорово! — заливался агрономов Борька. — Вот это Рыжая!

— Кончайте, ребята! — Ким вытащил из ящика большую карту и расстелил на коленях. — Гошка, давай пиши приказ! — властно сказал он.

— Какой такой приказ? — удивился Гошка.

— Опять двадцать пять! — Ким рассердился. Он резко двинул назад сползшую на глаза каску и постучал себя пальцем по лбу. — И до чего же ты тёмный народ, Гошка! Ну, что, по-твоему, делают начальники штабов?

— Как что? Воюют! — уверенно ответил Гошка. — Выбежит из штаба — тр-р-р-р! Бах-ба-ба-ба-бах — и капут всем фашистам!

— Тр-р-р-р! — сердито передразнил его Ким. — Бах-ба-ба-бах! Это каждый дурак сумеет! Начальники штабов всегда приказы пишут, вот что! Без приказа ни одна война не начинается. Помнишь, как в книге «Генерал Доватор»? — Ким возбуждённо взмахнул руками и привстал. Карта упала на пол. Но Ким даже не заметил. — Приехал генерал в полк и к начальнику штаба. «Пиши, — говорит, — приказ: бить фашистов изо всех сил!» А наши только этого и ждали. Вскочил генерал Доватор на коня: «Эскадро-о-он, к бою! Марш! Марш!» И по тылам немецким… «Сабли наголо-о-о-о! Ать! Ать! Держись, гитлеры!»

— Верно, — сказал Колька, — я тоже про это в книге читал. Ох, и здорово наши чесали фашистов! Как дадут, как дадут!

— У генерала Доватора знаешь, сколько орденов было? Не сосчитать! Про него во всём мире знают! — гордо сказал Ким.

— А в Италии? — спросил Гошка. — Мне мать на день рождения книжку Чиполлино подарила… Это луковица такая итальянская. Мировецкая книга! Я уже несколько страниц прочёл.

Ким нетерпеливо заёрзал.

— И что ты, Гошка, всегда лезешь с чем не надо? Тут про дело говорят, а ты про луковицу какую-то…

— А Италия за нас? — упрямо продолжал Гошка.

— Конечно, за нас! А за кого же ещё?

Гошка удовлетворённо шмыгнул носом.

— А-как надо приказ писать? — примирительно спросил он, желая задобрить друга. Гошка очень не любил, когда Ким сердился.

— Я знаю, как надо, — сказал Колька. Он широко открыл рот, набирая побольше воздуха, и, зажмурившись, выпалил без запинки:

— Приказ по всем нашим войскам! От самого главного генерала! Приказываю вам с сегодняшнего дня бить всех фашистиков в хвост и гриву! Вот!

Он открыл плаза и обвёл ребят победным взглядом.

— Здорово! — восхитился Гошка.

— Ничего, — сдержанно заметил Ким, — только нам сейчас это не подойдёт.

Он вытащил из ящика синюю тетрадь в косую линейку и огрызок карандаша.

— Держи, Гошка. Я буду диктовать.

Сунув руку за борт кителя, Ким нахмурил брови и, немного помолчав, решительно сказал:

— Пиши. Приказ номер сто. По несокрушимой дивизии «Красная стрела». Наши разведчики узнали, что приборовкие противники хвастаются и грозят захватить нашу пещеру.

— И пляж, — подсказал Колька.

— И кусок песка под названием «пляж», — продолжал Ким. — Это пещера наша. Приборовские не имеют на неё никакого права. Приказываю всем полковникам несокрушимой и непобедимой дивизии «Красная стрела» гнать с нашего берега приборовских в шею! Пленных не брать. Победа или смерть! Ура, товарищи!

— Ур-р-р-р-а-а-а! — рявкнули полковники.

В пещере голоса неузнаваемо менялись, и дружное «ура» прозвучало гулко, как в пустой бочке. Хлипкое пламя свечи испуганно дёрнулось и погасло.

В наступившей глухой тишине стало слышно, как со стен пещеры, шурша, осыпается песок.

Где-то внизу, на обоих берегах реки, шла жизнь. По мосту, скрипя колесами, ехали телеги с удобрениями. Совхозные пастухи, щёлкая бичами, сгоняли стада на вечернюю дойку. В совхозном клубе играла музыка.

В пещеру не доносилось ни звука. От земляного поля тянуло пронизывающей сыростью. Ким чиркнул спичкой и зажёг тонкий фитиль огарка. Окинув взглядом притихших в темноте ребят, он неожиданно весело улыбнулся и, лихо сдвинув каску со лба на затылок, громко запел:

Что вы, черти, приуныли? Эй ты, Гошка, чёрт, пиши…

Ребята оживились.

— Пусть приборовские только сунутся! — выкрикнул Гошка, чувствуя необыкновенный прилив сил. Скажи ему сейчас Ким разнести всё Приборовье вдребезги — разнёс бы!

— Колька, завтра с утра собери в лесу побольше шишек, — прогнав улыбку с лица, уже властно распорядился Ким.

— Не смогу, — Колька виновато почесал за ухом, — с батькой завтра с утра в бригаду Озеро-село поедем. Кустарник опрыскивать этим… как его… гер… гарбацинами.

— Гербецидами, — поправил его агрономов Борька, — эх ты… гарбацина!

— Неважно, — быстро сказал Ким, придержав Кольку за руку, — зато ты, Борька, вчера от Митьки Соколова улепётывал со всех ног. А он послабее тебя. Ну, что молчишь?

Борька скривил губы и ничего не ответил.

— Жаль, Колька. Возвращайся побыстрее, — спокойно продолжал Ким. — Ну, тогда ты, Борька. Вся надежда только на тебя осталась. Нам без снарядов зарез, — и Ким выразительно провёл ребром ладони ниже подбородка.

— Ладно, — пробурчал польщённый Борька. — Я завтра еще до солнца встану и наберу.

Получив задания, ребята начали расходиться по одному, чтобы не привлекать внимания противника.

Последними уходили Гошка с Кимом. Они спрятали карту и тетрадку с приказом под ящик. Потушили свечу и, замаскировав вход в пещеру мешковиной и сухими ветками, начали осторожно спускаться вниз.

Над рекой было прохладно и тихо. За мостом, в зарослях камыша, сердито верещали лягушки. Левый берег вместе с кустарником и избами Приборовья слился в одну тёмную линию. И только на самом кончике высокого, устремлённого к небу шпиля на крыше совхозного клуба ещё задержался последний красноватый луч солнца.

Кое-где в домах засверкали огни. С каждой минутой их становилось всё больше и больше.

— Поздно как, — поёжился Гошка.

От реки тянуло влажной вечерней сыростью. Мальчишки побежали вдоль берега. Не успевший ещё остыть песок приятно согревал ноги.

Неожиданно в тёмном месиве кустов за холмом послышался жалобный стон. Затем какой-то непонятный, дёргающий за сердце скрежет.

— Ой, что это? — бежавший впереди Гошка остановился и схватил Кима за руку. — Там… там… в кустах, смотри, тёмное… Ой, шевелится!

— Сейчас я узнаю, что это, — как можно беспечнее сказал Ким. С трудом пересилив страх, он сделал осторожный шаг вперёд.

— Ким, н-не х-ходи, — простонал Гошка, удерживая друга за руку. — Вдруг оно кусается? Бежим отсюда скорее, а? — Гошка потянул Кима в противоположную сторону. — Бежим…

Ким решительно выдернул руку из потных пальцев Гошки. Бежать? Ну, нет. Пусть хоть сто чудовищ взвоют разом. Генерал Неустрашимый ещё ни перед кем не отступал! Он глубоко вздохнул и ринулся на шевелящееся в кустах тёмное пятно. Гошка ойкнул и закрыл лицо руками.

Раздвинув кусты, Ким остановился и присвистнул. Подложив под голову ружьё, на охапке сухих веток спал часовой Тимка-Самоучка. Он стонал, дёргался и скрипел зубами, словно и во сне продолжал сражаться с врагами.

Ким присел на корточки и потряс Тимку за плечо.

— Тим… проснись… Тим…

Тимка всхлипнул, поднял голову и обиженно потёр заспанные глаза.

— Ты чего же, Тимка, спишь тут, а?

— Да-а-а, думаешь, не страшно было? — Тимка ещё раз всхлипнул и обиженно надул губы. — Я ждал, ждал, когда ты придёшь, и уснул… Сам говорил — приду, а сам не пришёл…

— Ну, как же, Тимка, я пришёл, видишь? А ну, быстро отдай рапорт, как и положено часовому, да ещё полковнику!

Тимка недоверчиво глянул на Кима и, увидев, что Ким не смеётся, радостно вскочил. Схватив ружьё, он быстро вытер нос рукавом и, улыбаясь во весь рот, закричал:

— Товарищ генерал Неустрашимый, это я, часовой Тимка, тут стою. Никого чужих кругом не было. Один раз пробегал козёл Авоська и Гошкина мать. Она его ужинать искала. — Тимка подтянул штаны и жалобно закончил: — Есть как охота…

— Молодец, товарищ Тимка-часовой! Ты храбрый человек, — громко, чтобы слышал Гошка, сказал Ким и отдал счастливому Тимке честь. — А теперь быстро домой!

— Спасибо! — пискнул Тимка и, оседлав ружьё, гикая и подхлёстывая его веткой, понёсся сквозь кусты домой.

Мальчишки выбрались из кустов и помчались по узкой тропинке, почти не видной среди молодого ельника, в сторону Заборовья.

Впереди бежал Гошка. Он громко пел. Недавний страх сменил приступ отваги.

Выкрикивал Гошка и лихо хлестал хворостиной по тонким веткам еловой поросли. Прошлогодние листья мягко шуршали под ногами. Звонко пощёлкивали сухие ветки. Лёгкий ветерок разносил смолистый запах сосен. Капли холодной росы слетали с веток и колко холодили разгорячённые лица мальчишек.

— Завтра с утра на рыбалку пойдём! — крикнул Ким. — Удочки готовы?

— Ага! На озере в Копанях, говорят, рыбы развелось — ужас! Можно руками брать, правда!

— Смотри не проспи!

— Я?! У меня знаешь, какой сон? Я, если хочешь, хоть десять дней могу совсем не спать!

За толстыми стволами сосен неясно забелело здание школы. За школой длинной цепочкой сияли огни Заборовья.

Внезапно из-за поворота на тропинку выскочили тёмные фигуры. Резкий свист вспугнул стаю грачей на кривом вязе возле школы.

— В обход, братва! — одна из фигур взмахнула рукой и бросилась наперерез Гошке. «Санька! — мелькнуло в голове Гошки. — Засада!»

— Ки-им! — отчаянно закричал он и в ту же минуту почувствовал на плече горячую ладонь Кима.

— Быстрее! — прошептал Ким. — Становись спина к спине… убежать не успеем… их много!

Они едва успели стать спина к спине, когда приборовские окружили их со всех сторон. Некоторое время Ким и Гошка отчаянно отбивались. Чувствуя за своей спиной тёплое плечо товарища, Гошка молотил кулаками, как заведённый.

— Держись, Гошка! — хрипло выкрикнул Ким.

— Держись, Ким! Ага-а! Вот вы как?! П-получайте… Аг-га!

Пот заливал Гошке глаза. Из разбитой губы текла кровь. Перед глазами назойливо мельтешили оранжевые мошки.

Неожиданно что-то шершавое больно стянуло руки. Гошка отчаянно дёрнулся, пытаясь вывернуться, и ничком свалился наземь.

— А-а-а-а! Эт-та… как его… попались субчики-голубчики!

Гошка поднял голову и почувствовал, как жгучая влага наполнила глаза. Рядом с ним на земле лежал Ким. Руки его были связаны за спиной. Рубашка разорвана до пояса. В тёмных волосах запутались колючие шишки репейника. Из носа Кима капала темная кровь. Увидев кровь, Гошка почувствовал лёгкую тошноту.

Приборовские сбились в кучу и о чём-то горячо спорили. Только Митька Соколов сидел на корточках в ногах связанного Кима.

— Посмотрим теперь, чья возьмёт! — торжествовал Митька. — Эт-та… как его… генерал нашёлся!

— Заткнись, — хмуро посоветовал Ким.

— А ты не пугай, не пугай… Не очень-то! Видали мы таких пугачей! — Митька вскочил и стукнул Кима ногой в бок.

Приборовские наконец кончили совещаться и окружили пленников. Санька легонько дал Митьке по шее:

— Лежачий он… не видишь? — и развязал пленникам ноги.

— Пошли, — коротко сказал он.

— А куда? — поинтересовался Гошка.

— За кудыкину гору, — Санька быстро пошёл вперёд. Следом за ним, подталкивая в спину, приборовские повели пленников.

Наверное, на всю жизнь запомнит Гошка этот позорный путь со связанными за спиной руками, под градом насмешек.

— Попался, генерал! Ха-ха-ха!

— А Гошка-то, Гошка! Ха-ха-ха! Абракабабрик несчастный!

— Они думают, пляж навсегда ихний!

— А пещера? Пусть теперь поплачут! Хозяева!

Друзей провели через всё Приборовье и заперли в сарае.

Запах прелой соломы и навоза ударил в нос. Сквозь широкие щели в крыше сарая неясно светили звёзды. В дальнем углу тяжело ворочался и хрюкал во сне подсвинок. Темного освоившись в темноте, Гошка перекатился поближе к Киму.

— Надолго они нас з-заперли?

— Не знаю… — сказал Ким и вдруг застонал, как от мучительной боли.

— Ты чего? Раненый? — испуганно спросил Гошка.

— Ну да, раненый… лучше б я был убитый!

— Совсем? — ужаснулся Гошка.

— Совсем… чем так вот… Всё село видело, как нас вели…

— Ага. Всё. Прямо как в кино глаза таращили… — печально подтвердил Гошка.

— Вот видишь! Теперь мы только кровью сможем смыть свой позор.

— Лучше чем-нибудь другим, а? Я её знаешь как боюсь… Когда Юлька с крыши упала и нос разбила, меня потом два дня тошнило, сколько у неё кровищи вытекло…

— И что ты за человек, Гошка! Это же только так говорится… когда надо позор смывать.

— А-а… тогда ладно, давай смывать! — успокоился Гошка и через минуту тоскливо вздохнул: — Есть как охота… просто живот к спине приклеился…

Загремел замок… Дверь распахнулась, и на пороге сарая показался Санька с керосиновым фонарём в руках. Он поставил фонарь на перевёрнутую вверх дном бочку у дверей и выпрямился, расставив тонкие ноги в широких отцовских сапогах. За спиной Саньки виднелась ехидная физиономия Митьки Соколова.

«Во время драки был босиком, а сейчас сапоги для виду надел, Ястреб несчастный!» — подумал Гошка.

«Ястреб» было старое Санькино прозвище. Он и впрямь походил на ястреба. Всегда насторожённый, немногословный, с зоркими маленькими глазами и клювастым носом.

— Вояки… — презрительно сказал Санька, хмуро глядя на пленников, а Митька приставил ладони с растопыренными пальцами к своему носу и, кривляясь, пропел:

Кулаки Кима сжались. Он рванулся вперёд и, как подкошенный, рухнул на холодный земляной пол. Санькин ремень туго стянул ему ноги.

Гошка ободряюще кивнул другу и повернул лицо к Саньке, чувствуя, как жарко запылали щёки.

— Что тебе от нас надо?

— Что бы вы… эт-та… как его… чтобы и духу вашего в пещере не было… и на пляже! — выкрикнул Митька.

— Помолчи, — Санька отвёл рукой Митьку в сторону и шагнул вперёд. — Генералы нашлись… полковники… — Он вытащил из кармана штанов тетрадку с приказом и, разорвав её на куски, бросил на пол. Следом за тетрадкой на пол полетели куски разорванной карты.

Гошка чуть не заплакал от обиды. Такой мировой приказ получился — и на тебе… А карта? Где они теперь другую возьмут? Это что же значит? Пещера окончательно потеряна для них?

— Ничего у тебя не выйдет, — твёрдо сказал Ким, — пещера всё равно наша. Мы её нашли. И пляжа вам не видать. Он на нашей стороне реки. Ищите себе другое место…

— Это вы ищите другое, а нам и на этом не холодно! — сказал Митька. — Лучше сразу сдавайтесь!

Скосив чёрные глаза, Ким посмотрел на широкое, исцарапанное лицо Гошки с грязными подтёками на щеках.

— Гошка, пой!

— Да ты что? — Гошка от удивления раскрыл рот.

— Пой, говорю! — властно крикнул Ким и первый запел:

— Рехнулись! — удивлённо взвизгнул Митька, во все лаза глядя на орущих дикими голосами пленников.

— Ладно, — пробурчал Санька, — надоест петь… подумают… Айда, Митрий, есть охота, — он подтянул сползшие с худых бёдер штаны, — там мать картошки с салом нажарила… пахнет!

— Айда! Тоже… эт-та… как его… герои нашлись! — Митька хихикнул и следом за Санькой вышел из сарая, прихватив по дороге фонарь.

Дверь захлопнулась.

Пленникам сразу расхотелось петь. Гошка втянул носом воздух и сглотнул слюну. Даже сквозь запах прелой соломы в сарай пробивался аппетитный, мутящий сознание запах свежей картошки с салом и луком.

— Что делать будем? — тоскливо спросил он. В таких случаях он всегда полагался на своего более находчивого друга.

Ким не отвечал.

— Ты чего молчишь? — обеспокоенно спросил Гошка, вглядываясь в темноту сарая. — Ким, а Ким… не молчи… — Гошка стыдился признаться другу, что ещё с детства отчаянно боится темноты. С тех самых пор, когда он однажды проснулся во время пожара. — Ну, скажи чего-нибудь, Ким…

— Не мешай. Я думаю, — сказал Ким.

— А про что? Как мы позор смывать будем?

— И про это. Бежать нам надо, Гошка, вот что, — решительно сказал Ким.

— Надо, — согласился Гошка, — вот если бы руки развязать, а то и не пошевелишься… и штаны у меня все разорванные…

— С развязанными руками и дурак убежит… Я знаешь про что вспомнил? Как в кино этот, наш мушкетер, попал в плен к кардиналам, а потом перегрыз верёвки и убежал…

— А мушкетёры за нас?

— А то! Здорово они тогда давали этим фашистикам-кардиналам… Раз! Раз! Шпагами… Ой!

— Ты чего? Болит что-нибудь?

— Верёвка в руки врезалась… Гошка, давай грызи верёвки!

— Как же я буду их грызть? — удивился Гошка. — Если они за спиной? Что ли, у меня зубы на затылке?

Двери сарая неожиданно распахнулись, и вошла мать Саньки, толстая и смешливая доярка тётя Маруся. В одной руке она держала фонарь, а в другой — ведро с пойлом. Приятели хорошо знали Санькину мать, потому что тётю Марусю на каждом собрании совхоза торжественно выбирали в президиум.

— Ой, кто это? — испуганно вскрикнула она и подняла фонарь над головой. Гошка отвернулся. Свет с непривычки больно резал глаза, да и Санькина мать на расправу скорая — это всем известно. Но тётя Маруся неожиданно рассмеялась.

— Никак кавказские пленники?! Опять бои разводили? Вот горе-то ещё с вами, чисто петухи. Неужто вы меж собой кусок берега поделить не можете?

Друзья смущённо молчали.

— Ишь примолкли… — Тётя Маруся поставила фонарь на бочку и вылила пойло в кормушку. Подсвинок хрюкнул, и через минуту в сарае раздалось жадное, хлюпающее чавканье. — Небось стыдно? Матерей только в волнение вводите, паршивцы. А ну-ка, давайте я вас сейчас мигом освобожу, пока мой герой освобождает чугун от картошки. Может, и мне ещё медаль за спасение младенцев последует…

Тётя Маруся ловко распутала верёвки и ремни, стягивавшие руки и ноги пленников, и поддала им сзади по увесистому шлепку.

— Двигайте, с богом!

Мальчишки не заставили себя долго упрашивать.

— Да смотрите, — крикнула им вслед тётя Маруся, — ещё раз подерётесь — уши оборву, не посмотрю, кто чей!

Направленный метким ударом мяч летел прямо на него. Гошка испуганно заметался в воротах. Ким всегда бьёт под самую штангу — попробуй возьми! Гошка прыгнул навстречу мячу, но мяч выскользнул из рук и начал, вертясь и подпрыгивая, бить его по голове, оглушая стремительным звоном. Гошка ошалело замотал головой, закрыл уши руками, но мяч звенел всё сильнее и сильнее, словно разом взялись звонить все будильники Заборовья.

— А-а-а-а! — отчаянно закричал Гошка и проснулся. С минуту он испуганно смотрел по сторонам, узнавая и не узнавая привычную обстановку. Комната вся светилась розовато-жёлтыми пятнами. Пятна мелко рябились на потолке, на оклеенных светлыми обоями дощатых стенах и… звенели.

Гошка ахнул и вытащил из-под подушки будильник.

— Ну и ну! Вот это да! Чуть совсем не проспал!

Он начал быстро одеваться, изо всех сил стараясь не шуметь. Мать, измученная занятиями в вечерней школе, спала соседней комнате. Она ложилась спать очень поздно и всегда строго-настрого наказывала не тревожить её по утрам. Гошка и не думал её тревожить. Особенно сегодня. После вчерашней драки.

Натягивая рубашку, он исподлобья взглянул на стол, где аккуратной стопкой возвышались книги.

— С завтрашнего дня будешь сидеть дома до тех пор, пока не прочтёшь всё, — сказала Анна Семёновна вечером, когда Гошка вернулся домой из плена с разбитой губой и в разорванных штанах.

Легко сказать — сиди дома и читай! А рыбалка? А захваченная врагами пещера? Ну, нет… Гошка вытащил из-под кровати мешочек с картошкой и, крадучись, вышел в сени, где его ждали приготовленные с вечера удочки.

Удочек на месте не оказалось.

Гошка растерянно зашарил рукой вдоль дощатых стен, в тёмном углу за кадкой с квашеной капустой — нет, как испарились! Куда же они могли деваться? А что, если мать всё-таки заметила и спрятала? Да нет, не станет она ничего тайком делать, не тот характер. А может, Ким уже прибегал и взял?

Гошка выбежал на крыльцо и остолбенел. На свежем от утренней росы горбатом крыльце, зажав удочки между колен, сидя спала Юлька. Рыжая и вредная Гошкина сестра.

Гошка даже всплеснул в отчаянии руками. И как теперь выручать удочки? Затаив дыхание, Гошка начал осторожно подкрадываться к Юльке. Шаг… другой… сейчас он выхватит удочки и…

Расшатанные доски жалобно скрипнули. Юлька вздрогнула, подняла голову и сонно улыбнулась брату.

— Ага, не ушли без меня! — сказала она, зябко поёживаясь. — А я всю ночь тут просидела, и ни капельки не страшно было…

— Рассказывай… — прошипел Гошка сквозь зубы. — Отдай удочки! У-у… рыжая вредина!

— Сам такой! — миролюбиво сказала Юлька и ещё крепче зажала удочки руками и коленями. — Думаешь, только ты на рыбалку хочешь, да?

— Иди, кто тебе не даёт?

— Ага, какой хитрый… вы все места знаете…

— Нужна ты нам! Отдай удочки!

— А вот и не отдам. А если не возьмёте с собой, ка-ак закричу — сразу мама проснётся!

Гошка отпустил удочки и присел рядом с сестрой на ступеньку крыльца.

«Просто обалдеть можно, до чего не везёт! — горестно подумал он. — И что за наказанье эта Юлька!»

Гошка старательно изобразил ласковую улыбку и обнял Юльку за плечи.

— Юленька, — таким тонким голосом сказал он, что даже самому стало противно, — у нас свои дела есть, серьёзные…

— Какие дела? — насторожилась Юлька. — Тайные?

— Ужасно тайные… — Гошка оглянулся по сторонам и, сощурив глаза, сказал в самое ухо Юльке зловещим шёпотом: — Мы не на рыбалку идём, а это… позор смывать… кровью!

— А удочки? — недоверчиво спросила Юлька и тоже невольно оглянулась по сторонам.

— Удочки — это так… — Гошка обречённо махнул рукой. — Для коне… коне… в общем, для обману…

— Как настоящие партизаны? — восхитилась Юлька и с уважением посмотрела на брата.

— Ага. Мы всё — как партизаны…

— Значит, вы подвиг совершите? — перебила его Юлька, думая о чём-то своём.

— Конечно, подвиг! — воодушевился Гошка. — А то как же? Нам с Кимом подвиг совершить — раз плюнуть! — гордо закончил он и осторожно потянул удочки к себе.

Юлька медленно поднялась с крыльца.

— Я с вами… — прерывающимся от волнения голосом сказала она и решительно выдернула удочки из рук Гошки, — я тоже хочу подвиг!

Гошка почувствовал, как глаза у него начинают наполняться срезами. Неужели все его старания пропали даром? «Уж если Рыжая прицепится — ни за что не отстанет, пока своего не добьётся, — горестно подумал он. — Что же делать?»

Юлька тревожно наблюдала за братом.

Неожиданно в голове Гошки мелькнула спасительная мысль.

— Юля, — проникновенно начал он, — мы можем там погибнуть…

— Ну и пусть, — упрямо сказала Юлька, — я не боюсь!

— А мама? — вкрадчиво продолжал Гошка. — Кто же будет её утешением на старости?

У Юльки растерянно дрогнули губы.

— Вот видишь… я обязательно погибну, совершая подвиг, — Гошка чуть не заплакал от жалости к себе, — и буду лежать один… и некому отомстить за меня…

Юлька шмыгнула носом. В зелёных глазах её сверкнули слёзы. Она шагнула к Гошке и протянула ему удочки.

— Иди, Гоша, я провожу тебя.

— Куда? — испугался Гошка, чувствуя, что его план снова начинает рушиться.

— На подвиг. До калитки.

Ещё не веря в удачу, Гошка взял удочки и медленно пошёл к калитке, искоса поглядывая на сестру.

Юлька шла рядом с ним, придерживая Гошку за руку.

— Иди, Гоша, я отомщу за тебя, — сказала она у калитки. В глазах её светились отчаяние и решимость.

Окрылённый удачей, Гошка чуть не запел во весь голос, но вовремя вспомнил, что окно в комнате Анны Семёновны выходит на улицу. И, ни разу не оглянувшись на тонкую фигурку сестры у калитки, Гошка весело понёсся по дороге, радуясь, что так здорово удалось провести Юльку.

Во дворе дома, где жил Ким, стояла сонная утренняя тишина. «Неужто спит?» — удивился Гошка. Он спрятал удочки в придорожных кустах и ловко перелез через низкий штакетник, отделяющий двор от улицы. Окно Кима выходило на грядки с клубникой и было распахнуто настежь. Низкие, разлапистые кусты клубники тяжело опирались тонкими сучьями на костыли-подпорки. Под резными, густо-зелёными листьями кое-где уже краснели на солнце ягоды. Гошка воровато оглянулся по сторонам. Никого. Тогда он присел в канаву возле грядки и сорвал несколько ягод. Мясистые клубничины окрашивали пальцы в розовый цвет. Сладкий сок струился по подбородку. Гошка даже сопел от удовольствия.

Неожиданно за его спиной тонко пискнула железная калитка. Гошка вздрогнул и ужом скользнул в колючие заросли малинника у забора.

По каменистой дорожке шла к дому мать Кима, парторг совхоза Нина Петровна. Следом за нею, понуро опустив лысую, как бильярдный шар, голову, плёлся завклубом Данилов, по прозвищу Кудрявый.

Дойдя до грядок с клубникой, Нина Петровна остановилась, сунула руки в карманы голубой клетчатой курточки и повернулась к Данилову. Тяжёлый узел чёрных вьющихся волос на затылке слегка оттягивал её голову назад, отчего она невольно смотрела на собеседника свысока.

— Не серьёзный вы человек, Николай Ильич, удивительно даже… в вашем-то возрасте…

— Так, голубушка Нина Петровна, — сокрушённо промямлил Кудрявый, обеими руками прижимая к груди соломенную шляпу. — Фактически вас заверяю — запутался я в этих планах… То одно, то другое, да и возраст мой преклонный, не мальчик по бригадам бегать.

— Да бросьте вы искать оправдание! — перебила его Нина Петровна. — Ребят возьмите.

— Что вы, что вы! — Данилов испуганно взмахнул шляпой: — Не с руки мне с ними возиться! Видели бы вчера, какую они драку затеяли…

— Ещё бы не видеть… всю ночь сыну на синяки примочки ставила… — Нина Петровна вздохнула.

— Вот видите?! — обрадовался Данилов. — А вы говорите…

— Ну ладно, там посмотрим. Как дела с утверждением списка погибших? Скульптор настоятельно торопит. Боится, что не успеет высечь на плите… Памятник-то почти готов.

Гошка чуть не выскочил из малинника, когда услышал о памятнике. Вот это новость! Подумать только, что никто из ребят ещё ничего не знает. Даже Ким. Иначе он рассказал бы. Гошка представил себе удивлённые лица ребят, когда он выложит им эту новость, и, не сдержавшись, радостно хмыкнул.

— Кто там? — вскрикнула Нина Петровна.

Гошка замер.

— Странно. Может, мне показалось?

— Нет, нет, — сказал Данилов, — я тоже слышал. Там кто-то засмеялся.

Гошка прижался к холодной земле, стараясь не дышать. Прошуршали шаги. Упругие ветки раздвинулись, и Гошка увидел прямо над собой удивлённое лицо Нины Петровны.

— Гоша?!

— Не-е-е! — пискнул Гошка, пятясь на четвереньках к забору. Он так растерялся, что даже забыл выбросить зажатые в кулаке ягоды.

— Если не ты, то кто же? — Нина Петровна засмеялась.

— Ну, в общем… как его… это… — бормотал Гошка, всё ещё надеясь благополучно скрыться.

Нина Петровна приподняла Гошку за плечи и поставила перед собой.

— Может быть, ты после вчерашнего побоища дома не ночевал?

— Не-е… я… как его… вообще дома… — Гошка поднял глаза и, увидев прикушенную от смеха нижнюю губу Нины Петровны, приободрился. Он по опыту знал, что когда взрослые сердятся по-настоящему, они не смеются.

— Так что же ты делал здесь в такую рань?

Гошка даже прикрыл глаза в поисках выхода.

— Я, тётя Нина, шёл себе и шёл, а он стоит… стоит и стоит… Вот прямо тут, — Гошка ткнул розовым от клубничного сока пальцем в сторону грядок, — я себе думаю: зачем ему стоять?

— Да кто же стоит? — не выдержала Нина Петровна.

— Ну, он… плечи — во! — Гошка вытаращил глаза и широко в стороны развёл руками. — А сам весь как есть чёрный! Я тогда и…

— Врёт он! Что вы его слушаете? — возмутился Данилов. Он цепко схватил Гошку за руку и попытался разжать побелевшие от напряжения пальцы. — Ягоды воровал в чужом саду, хулиган! А ещё сын учительницы!

— Бросьте, Николай Ильич, что вы в самом деле?!

— Нет, нет, Нина Петровна, — кипятился Кудрявый, — ворьё! Сегодня у вас очистят сад, а завтра у меня!

— Да-а… у вас две собаки… — обиделся Гошка.

— Вот видите, видите? — подхватил Кудрявый. — Сам сознался: если бы не собаки, давно в саду пусто было бы! Не-ет!

— А вы, оказывается, энергичный… И злые собаки?

— Великолепные! — гордо сказал Данилов и, поймав взгляд Нины Петровны, осекся. — Нина Петровна, вы же, собственно, не так поняли… это… это же охотничьи.

Нина Петровна усмехнулась и покачала головой. Повернувшись к Гошке, она легонько щёлкнула его по носу. — Ладно, иди пасись, герой… Пойдёмте, Николай Ильич, покажите мне список, — и она ушла в дом.

Гошка с сожалением посмотрел на аппетитные грядки. Теперь ему совсем не хотелось клубники. Он подошёл к окну и позвал:

— Ки-им!

Ким не отзывался.

— Ким! Да Ким же!

В ответ ни звука.

— Ким! Ну, просто обалдеть можно, до чего соня! — окончательно рассердился Гошка и полез в окно.

На кровати никого не было. Клетчатое одеяло, которое Нина. Петровна почему-то называла пледом, валялось на полу, рядом с будильником. А весь пол был усыпан мелкими гвоздиками, кусками проволоки, железными опилками.

— Ким! — уже неуверенно, на всякий случай, позвал ещё раз Гошка.

Неужели друг не дождался его и ушел один? Конечно. А всё из-за этой Рыжей! И потом, в малиннике он потерял, наверное, целый час…

Гошка огорчённо вздохнул и… увидел в углу, за книжным шкафом, удочки Кима.

— Дела-а-а! — Гошка удивлённо присвистнул.

Перемахнув забор, он подошёл к кустам, где были спрятаны его удочки, и задумался. Куда же мог деться Ким? Где его искать?

— Н-о-о-о, каурые!

Из-за поворота дороги выехала телега. Совхозный конюх, дед Матвеич, стоя на одном колене, лихо натягивал ременные вожжи.

— Н-о-о-о, ласковыя!

Телега скрипела и тряслась на колеях и выбоинах пыльной дороги. На телеге рядком, свесив ноги, сидели двое. Толстая старуха в белой шляпке и золотых очках и худой большеголовый мальчишка. Над головой мальчишки старуха держала раскрытый зонт. Мальчишка вертел головой во все стороны, смеялся и болтал ногами в новеньких красных сандалиях.

— Эй ты, барышня! — не выдержал Гошка. Он первый раз видел, чтобы мальчишек прятали от солнца под зонтиками.

Мальчишка удивлённо взглянул на Гошку и пожал плечами.

Гошка рассердился. Подумаешь, какой задавака нашёлся!

— Задавака первый сорт, куда едешь? На курорт! — крикнул он и показал мальчишке кулак.

И в этот самый момент он услышал за спиной грозный окрик матери:

— Георгий!

Гошка испуганно вздрогнул и оглянулся. Анна Семёновна подобрала чёрную шёлковую юбку и легко перепрыгнула глубокую канаву с водой, отделяющую большак от призаборной тропинки, где в тени кустов стоял Гошка.

— Ты… ты кого это убивать собрался, негодный мальчишка?

Она тяжело дышала. На бледном лице выступили крупные капли пота.

— Н-никого, мам… — Гошка был до того ошеломлён, что даже улыбнулся.

— Так… — Анна Семёновна прерывисто вздохнула и тыльной стороной ладони вытерла мокрый лоб. — Так… и ты… ты ещё смеешь улыбаться?!

На виске у неё начала биться голубая жилка.

— Отвечай сейчас же, как ты посмел уйти из дому, и… бог знает как напугать сестру?

Гошка опустил голову и начал пристально изучать грязный большой палец левой ноги. Он молчал и наполнялся обидой. Разболтала… Вот и доверяй после этого девчонкам; ну, погоди, Рыжая!

— Каждый день одно и то же… каждый день… — Анна Семёновна круто повернулась и быстро пошла вперёд. Плечи её вздрагивали.

— Мам… ну чего ты? — Гошка бросился следом за матерью. Пусть что угодно, лишь бы не плакала! Злая обида на Юльку распирала ему грудь. Вот, всё из-за неё!

У своего дома он догнал мать и забежал вперёд.

— Мам… ну чего ты? Не надо, мам…

— Что не надо? — Анна Семёновна остановилась и, откинув со лба густую тёмно-рыжую прядь, в упор посмотрела на Гошку влажными глазами.

— Ну, это самое… — подавленно проговорил Гошка и мрачно посмотрел на свои запылённые, исцарапанные ноги.

— Что же всё-таки это самое? — строго, как на уроке, переспросила мать.

— Ну, это…

Анна Семёновна обхватила Гошкино лицо прохладными ладонями и заглянула ему в глаза.

— Стыдно? — с надеждой спросила она.

Гошка только вздохнул. И куда это мог задеваться Ким? Сидели бы они сейчас на берегу озера, таскали скользких щук одна за другой, а кругом лес, тишина и небо вверху синее-синее…

— Вот и хорошо. Я рада, что ты всё понял. Возьми-ка топор и наколи дров.

— Мам… я всё, всё сделаю. Можно мне только на полчасика?

Из открытых дверей дома на крыльцо выбежала растрёпанная Юлька. Она посмотрела на Гошку широко открытыми зеленоватыми, как у матери, глазами и с трудом сквозь слёзы проговорила:

— Гош… ты… ты… я не могла… маме… если… раз ты… погибнешь… а подвиг… ты уже сделал подвиг?

Гошка съёжился, словно на дворе трещал сорокаградусный мороз, и искоса посмотрел на мать. Анна Семёновна стояла молча, заложив руки за спину, и пристально смотрела на Гошку.

— К-какой ещё… подвиг? — пробормотал он. — И не думал даже… Чего ты выдумала?

— Я? — изумилась Юлька. Слёзы мгновенно высохли у неё на лице. — Ты же сам… сам… — Сжав кулаки, она подкупила к Гошке. — Я выдумала? Значит… значит… ты самый-самый обманщик и трус!

— Трус?! Вот как дам сейчас, сразу узнаешь, кто трус!

Анна Семёновна обняла Юльку за плечи и повела в дом. В дверях она обернулась и быстро сказала:

— Чтобы дрова были наколоты… герой! — губы у неё дрогнули. Анна Семёновна быстро прикрыла лицо рукой и закрыла за собой дверь. Гошка так и не понял: засмеялась она или заплакала.

Несколько минут Гошка яростно колол дрова. Сама разболтала и сама же ещё обзывается… И что за несчастное утро сегодня выдалось? Рыбалка сорвалась, Ким пропал, и неизвестно куда… Вспомнив о Киме, Гошка вытер пот и присел на берёзовый чурбак. А что, если с ним беда? «Конечно, беда», — уже уверенно подумал Гошка, иначе Ким давно бы уже прибежал.

Гошка решительно всадил топор в чурбак и, крадучись, перелез через забор за домом.

А Ким в это время одиноко сидел на берегу реки, уткнув нос в согнутые колени. На душе у него было сумрачно и горько. Левая нога противно занемела от долгого сидения в неудобной позе, но он боялся даже пошевелиться. В том месте, где сомкнулись железные челюсти капкана, коричневая кожа на ноге покраснела и припухла.

Как всё по-дурацки вышло! Называется, отомстил…

На рассвете, приклепав к капканам замки и несколько раз проверив их, Ким прибежал к пещере, чтобы успеть поставить ловушки до ухода на рыбалку. Один капкан он поставил у самого входа в пещеру, а другой на тропинке. Притрусив капканы сверху песком и забросав сухой травой, Ким на минуту остановился полюбоваться своей работой.

Здорово получилось! То-то Гошка удивится. Ему бы никогда до этого не додуматься. Теперь можно будет и посмотреть, чья пещера!

А уходя, он случайно споткнулся о камень и…

Сколько времени он уже здесь сидит? Ким посмотрел из-под руки на солнце. Оно стояло довольно высоко. Близился полдень. Ким вздохнул. Гошка давно уже на озере. Сидит себе на берегу и ловит рыбу. Ему хорошо, а тут…

Внезапно за спиной Кима послышались лёгкие шаги. Ким хотел оглянуться, но остался сидеть неподвижно, в той же позе, чутко прислушиваясь к шагам за спиной. Хорошо, если это кто-нибудь из их села. А если приборовские?

— Здравствуй, — раздался над головой Кима весёлый мальчишеский голос.

— Привет, — Ким поднял глаза и увидел прямо перед собой незнакомого мальчишку с альбомом для рисования в руках. Незнакомец с интересом разглядывал Кима, чуть склонив набок голову в белой панаме.

«Откуда он взялся?» — удивлённо подумал Ким, в свою очередь презрительно глядя на тонкие белые ноги мальчишки в новых красных сандалиях.

Всех ребят совхоза Ким знал наперечёт. Даже из дальних бригад. И дачники к ним в село никогда до сих пор не приезжали. Очень далеко от Ленинграда. Почти всю ночь надо на поезде ехать да от станции километров десять на лошадях трястись. Удовольствие маленькое.

— Тебе больно?

Ким промолчал.

— А я знаю. Ты Прометей! — сказал незнакомец.

— А ты-то кто?! — Ким нахмурился. Если бы не капкан, он показал бы этому хлюпику, как насмехаться над генералом Неустрашимым. То, что этот мальчишка хлюпик, Ким понял сразу. Кто же из уважающих себя парней нацепит на голову девчоночью панаму?

— Ты не знаешь, кто такой Прометей? — в голосе «хлюпика» послышалось такое искреннее удивление, что Ким невольно смутился. И это ещё больше настроило его против незнакомца.

— У нас в совхозе такие не водятся, — пробурчал он. Ким не привык, чтобы его учили. Ну, взрослые — другое дело, а то такой же мальчишка, да ещё наряженный, как девчонка…

— Чего ты пристал, как смола? — взорвался Ким. — Звали тебя сюда? Нет? Так и проваливай, пока не получил!

Мальчик удивлённо пожал плечами. Потом спокойно положил альбом и присел рядом с Кимом на песок.

— Я пришел безоружным, как друг, а не как враг. Почему ты кричишь на меня? — спросил он.

— Хочу и кричу! Вот как дам сейчас — сразу узнаешь!

— Ты не можешь меня ударить, — невозмутимо сказал мальчик. — Когда Миклухо-Маклай пришел безоружным к папуасам, они не тронули его.

— Какой еще Маклуха?

— Не Маклуха, а Миклухо-Маклай. Знаменитый путешественник. Ты читал про него?

— А тебе какое дело? — не сдавался Ким. Он был совершенно сбит с толку открытым дружелюбием «хлюпика». — Приехал сюда насмехаться?

— Нет. Я приехал с бабушкой поправляться. Я зимой болел двухсторонней крупозной пневмонией.

Ким был поражён. Он не понял ни слова и именно поэтому почувствовал к незнакомцу невольное уважение. Много ли найдётся в совхозе ребят, которым удалось перенести болезнь с таким мудрёным названием? Да ни одного! А «хлюпик» говорит об этом спокойно, словно у него был насморк.

— Мы к бабушкиной кузине приехали в гости, — продолжал мальчик.

— К какой Зине? — не понял Ким.

— Не к Зине, а к кузине. Так двоюродная сестра называется.

Ким уже с нескрываемым удивлением смотрел на незнакомца. У его матери много всяких сестёр: и двоюродных, и троюродных, но среди них нет ни одной кузины…

— А про Прометея ты правда не знаешь? Он был герой. Он отнял у богов огонь и принёс его людям, а боги за это приковали его к скале. Если хочешь, я тебе дам почитать «Двенадцать подвигов Геракла». Мы с бабушкой её часто вслух читаем.

Сравнение с героем очень понравилось Киму. Он смутился. Среди мальчишек совхоза было не принято вот так просто, в глаза, говорить человеку приятные слова. Другое дело — ругать. Стараясь скрыть замешательство, Ким насмешливо сказал:

— Враки. Богов нет.

— Верно, — к огорчению Кима, охотно согласился мальчик. — Это легенда. А тебя кто приковал?

— Никто. Сам поставил. Стал уходить, споткнулся и попал.

— Сам поставил? А на кого? Разве здесь водятся какие-нибудь звери?

— Это не на зверей, — сказал Ким, чувствуя какую-то странную неловкость от этого разговора, и вдруг снова рассердился: — Ну чего ты пристал? Помог бы лучше освободиться…

— А как?

— Замок надо отомкнуть…

— А где ключ?

— Где, где… Был бы ключ, было бы о чём разговаривать! Дома он, на гвоздике за шкафом висит.

— Как же быть? Тебе очень больно? — обеспокоенно спросил мальчик.

— А ты думал? — гордо сказал Ким, радуясь, что хоть в чём-то оказался сильнее этого чудного мальчишки. — Это тебе не пневмония. Сам бы попробовал, давно бы мамочку позвал.

— Послушай, а если я схожу к тебе домой и возьму ключ? — сказал мальчик, не обращая внимания на злые слова Кима.

— Не пойдёт, — Ким отрицательно мотнул головой. — Не хватало ещё, чтобы мать узнала. Она сегодня с утра дома — готовится к собранию.

— Боишься матери?

— Нет, не боюсь. Просто она всегда здорово переживает, когда со мной что-нибудь случается.

— Да-а-а, — протянул раздумчиво мальчик, — положение хуже губернаторского, как говорит бабушка. — Внезапно он оживился и вскочил на ноги. — Эврика! Ты этот замок где взял?

— Мать в сельпо купила для веранды, — удивлённо глядя на оживлённое лицо мальчишки, сказал Ким.

— И нам Лидия Ивановна такой же оставила для чулана, — обрадованно сказал мальчик и начал быстро взбираться вверх по холму. — Ты только подожди, я сейчас! — крикнул он.

Подожди… как будто Ким мог куда-нибудь уйти без его помощи! Смешной какой!.. Интересно, что у него в альбоме нарисовано? Надо будет обязательно взять эту книгу, про подвиги Геракла. Подвиги — это, конечно, про войну, а больше всего на свете Ким любил военные книги. Раз, раз, шашки к бою! Ур-ра! Впереди всех, на лихом коне!

— Есть! — мальчишка кубарем скатился с холма и отомкнул замок капкана. — Ура! Назло всем богам мы освободили Прометея! — радостно закричал он и спохватился: — Подожди, подожди, я помогу.

Подхватив Кима под мышки, он протащил его к воде. Ким присел на берег и опустил ногу в воду. Прохладная вода мягко, словно губами, прильнула к больному месту, сняла боль. Ким облегчённо вздохнул.

— Что? Помогло?

Ким молча кивнул головой и лёг на спину, подложив под голову руки. Хорошо было лежать просто так, молча, и смотреть, как плывут высоко в небе облака. Пушистые белые шапки, разбросанные кучками по небу. Мальчик проследил за взглядом Кима.

— Они кучевыми называются, — сказал он, — значит, погода будет хорошая.

— А ты откуда знаешь?

— Мне бабушка показывала. А когда всё небо как будто в мелких барашках, — это перисто-кучевые, — значит, будет дождь. Моя бабушка много знает. Она вулканолог.

— Чего, чего? — Ким даже приподнялся.

— Вулканолог. Вулканы изучает, — мальчик сказал это так спокойно, словно его бабушка делала игрушки для детского сада.

Ким не верил своим ушам. Чтобы какая-то старуха изучала вулканы! Что же он думает — на дурака напал?

— Ну, хватит, — сказал Ким и покрутил пальцем возле уха. — Вулканы изучает… Да кто поверит, чтобы старуха влезла на гору? А лава, камни… Страсть! Тут мужик испугается. Я думал, ты дельный, а ты… — Ким сердито сплюнул.

Мальчик пожал плечами и неожиданно весело рассмеялся.

— Ты думаешь, что бабушка всегда была старухой? Она молодая была, отчаянная. Я на фотографии видел, как она по горам лазила. Она даже на войне была разведчицей. У неё орден есть за то, что она фашистам однажды настоящую западню устроила… Да, кстати, а ты на кого капкан поставил?

Ким промолчал.

— Почему молчишь? Тайна?

Ким поморщился и сел, обхватив колени руками.

— Ну чего ты пристал? — устало сказал он. — Поставил и поставил… На Саньку Лепягина и Митьку Соколова. Они хотят отнять у нас пещеру, понял?

— Нет, — сказал мальчишка. — Неужели ты на людей поставил капканы?

— На каких там людей?! Тебе же русским языком сказано: на Саньку Лепягина и Митьку…

Мальчик вскочил. Он хотел что-то сказать, но над его головой взметнулась чья-то рука, и он упал на песок.

Над распростёртым незнакомцем, сжав кулаки, стоял Гошка.

— Ты чего пристал к Киму? — грозно спросил он.

Мальчик медленно поднялся, стряхнул песок и укоризненно, с презрительной жалостью посмотрел на Кима.

— Эх ты… — он поднял альбом и медленно пошёл по берегу.

— Ну зачем ты так? — сказал Ким Гошке. — Что он тебе сделал?

— А чего он? Я с утра весь взволнованный, думал, с тобой беда, а он руками машет! — всё ещё запальчиво сказал Гошка, присаживаясь.

— Всегда ты так… сначала руками, а потом уже головой, — недовольно сказал Ким. Ему было очень неловко перед мальчишкой, освободившим его из беды.

— Послушай! — крикнул Ким. — Подожди! Не бойся!

— Ну, что? — мальчик остановился и невозмутимо посмотрел на друзей. — Я не боюсь.

Ким и сам не знал, для чего он остановил мальчишку. Он только чувствовал, что нельзя отпускать его просто так. Надо что-то сказать ему, но что?

— Ты… ты где живёшь? Тебя как зовут?

Мальчишка промолчал, пристально глядя на противоположный берег реки.

— Алёша, — наконец сказал он. — А тебя?

— Ким, а его Гошка. Иди сюда, Алёха, Гошка же не нарочно. Он думал, что ты на меня грозишься. Да ты не бойся, он не тронет.

Алёша спокойно подошёл к друзьям. В движениях его не чувствовалось никакой робости.

— Ты должен извиниться, если хочешь, чтобы я с тобой разговаривал, — сказал он, твёрдо глядя на Гошку.

— Кто? Я? — Гошка открыл рот. Он был так возмущён, что забыл закрыть рот и так остался сидеть с открытым ртом.

— Ты. Если ты, конечно, не трус. Только трусы боятся признать, что они были неправы.

— Я — трус? — Гошка вскочил и вопросительно глянул на Кима, словно спрашивая у него разрешения показать этому нахалу, кто трус.

— Извинись, — сказал Ким. Ему было обидно за друга, и в то же время этот странный мальчишка подавлял его уверенностью в своей правоте.

— Ладно. Чего там… Я же не знал, — промямлил вконец обескураженный Гошка. Первый раз в жизни ему пришлось доказывать свою храбрость не на кулаках.

Вечерело. Алёша устало выпрямился и захлопнул альбом. Пора домой.

Лёгкий ветер налетел с берега, зашуршал в осоке. Потянуло свежестью. Косые лучи заходящего солнца скользили по поверхности воды, вспыхивая дрожащими искорками на гребешках мелких волн. Казалось, что река покрылась сверкающей золотистой чешуёй. А у самого берега, в тени громадного, как богатырская шапка, сизого валуна, вода была тиха и прозрачна, словно в аквариуме. На самом дне, среди тёмных ошмётков ила, юрились мальки. Медленно покачивалась на воде лягушачья икра. Над жирной зеленью осоки, трепеща синими крылышками, висели стрекозы.

Алёша счастливо улыбнулся. В следующий раз он обязательно захватит с собой краски, чтобы нарисовать всё это: речку в солнечной чешуе, богатырскую каменную шапку, полузатонувшую в зеленоватой воде, тёмный лес за рекой и эту дымчатую каёмку облаков, плывущих низко-низко над зубчатыми верхушками сосен.

Алёша прижмурил глаза и откинулся на спину. Облака стали похожи на неведомую флотилию кораблей с раздутыми парусами. Корабли медленно плывут над лесом. Над рекой. Над селом. Далеко, далеко, к неоткрытым землям. Вот так же уходили в плавание русские моряки на поиски Антарктиды. Михаил Лазарев, мичман Новосильский. Только недавно Алёша прочёл о них в книге «Они были первыми».

Два растянутых книзу четырёхугольных облачка оторвались от стаи и поплыли чуть в стороне.

— Удивительно! — прошептал Алёша, всматриваясь. Он приподнялся, открыл альбом и быстрыми взмахами карандаша нарисовал на чистой странице облака. Но это были уже не облака. Это бом-брамсели шлюпов «Восток» и «Мирный» показались на горизонте, среди бушующих волн океана. Впереди шлюп «Мирный». На капитанском мостике — командир Михаил Лазарев. Рядом с ним мичман Новосильский. «Берег! — кричит мичман. — Берег!»

Лазарев смотрит в подзорную трубу.

Вот она, Антарктида!

Алёша нарисовал чёрные, заснеженные скалы. Ему казалось, что он слышит, как ликуют матросы. Эх, если бы Алёша был тогда с ними! Ведь они первыми из всех людей на земном шаре увидели Антарктиду!..

Прошуршала галька. Прямо на Алёшу бежала по берегу девчонка. Голубой сарафан цеплялся за кусты. Рыжие косички расплелись, и красные ленты вились по ветру за её спиной огненными струйками. Легко перескакивая через камни, девчонка добежала до валуна и взобралась на вершину шапки. Не замечая Алёши, она быстрыми движениями загорелых рук сбросила сарафан и взялась за трусики.

Алёша растерялся. Девчонка не знает, что он здесь. Она думает, что она одна на берегу. Он хотел окликнуть её и растерянно кашлянул. Девчонка мгновенно обернулась и, подхватив сарафан, прижала его к груди.

— Ты кто? — спросила она угрожающе. — Откуда ты взялся?

— Я? Я Алёша…

Девчонка облегчённо рассмеялась, словно то, что у незнакомого мальчишки было имя, делало его безопасным.

— А я Юлька, — сказала она и дружелюбно улыбнулась, сморщив широкий, чуть вздёрнутый нос, густо усеянный веснушками. — А ты дразниться будешь?

— Нет. А зачем? — удивлённо спросил Алёша.

— Не знаю… только все мальчишки дразнятся. Рыжая, Рыжая, будто я виноватая, — Юлька тряхнула головой. Изжелта-красные, словно вымытые в солнечных лучах волосы рассыпались по её плечам.

— Не буду, — твёрдо пообещал Алёша. — Это просто здорово, что ты такая…

— Какая? — Юлька кокетливо прищурилась и спрыгнула с валуна на землю.

— Ну, рыжая, что ли…

Юлька нахмурилась.

— Дразнишься?

— Нет, что ты! — заторопился Алёша, боясь, что девчонка не поймёт его и убежит. — У тебя в волосах как будто солнце навсегда застряло, правда! Я тебя нарисовать хочу. Можно?

— Рисуй, если хочешь, — великодушно согласилась Юлька, польщённая вниманием мальчика. — Я видела, как рисуют. К нам в село в прошлом году приезжал один художник. Только он всё красивых рисовал. Не веришь? Я сама видела. На самом деле она простая, а на рисунке красивая.

— Это он их так видел, — пояснил Алёша.

— А ты меня какой видишь, красивой?

— Нет. Это не то слово. У тебя рот большой, нос… Ну, в общем, не такие, какие считаются красивыми, а вот всё вместе…

Юлька внезапно взмахнула сарафаном, лихорадочно напялила его на себя задом наперёд и зло, сквозь слёзы крикнула:

— И не надо! Подумаешь, какой нашёлся! Иди, ищи себе красивых…

Алёша растерянно вскочил.

— Юлька, что ты?! Подожди, я тебе всё объясню! Я…

Но голубой сарафан Юльки уже скрылся в кустах.

Как нехорошо всё получилось! Алёша сел на землю и обхватил голову руками. Очень нехорошо! Надо обязательно разыскать эту рыжую Юльку, объяснить ей…

— Алёша! — раздалось с вершины обрыва, под которым сидел Алёша. Он поднял голову и взглянул вверх.

Бабушка стояла на самом краю обрыва, как на капитанском мостике, приложив руки рупором ко рту. Ветер раздувал её юбку, лохматил выбившиеся из-под белой шляпки розовые от солнца волосы.

— Иди же скорее домой. Пора обедать! — в голосе бабушки слышалось нетерпение.

Алёша вздохнул и начал карабкаться по обрыву вверх.

Кособокая трёхоконная избушка, в которой поселились на даче Алёша с бабушкой, стояла на пригорке возле реки. Две старые ветвистые берёзы подпирали избушку с двух сторон, чтобы не унесло ветром. Густые ветки шатром переплелись над крышей, и поэтому даже в самые солнечные дни в комнатах и на крыльце царил зелёный лесной полумрак.

Когда Алёша, запыхавшись, вбежал во двор, бабушка уже сидела на крыльце. Рядом с крыльцом на двух кирпичах стоял керогаз с кипящей кастрюлей. В одной руке бабушка держала раскрытую поваренную книгу, а другой сосредоточенно помешивала в кастрюле деревянной ложкой.

— Это неостроумно, Алексей, заставлять меня бегать по деревне, как школьницу, — проворчала она, не глядя на Алёшу. — Пока я искала тебя, вот это варево, — она сердито постучала ложкой по закопчённому боку кастрюли, — наполовину выкипело!

Алёша виновато пожал плечами и, желая задобрить бабушку, шумно втянул носом воздух.

— Ух, как чудесно пахнет!

— Правда? — бабушка подозрительно взглянула на внука поверх очков.

— Ну конечно же, бабушка! Просто голова кружится!

— Ты становишься мелким подхалимом, Алексей, — не сдаваясь, проворчала бабушка и, не выдержав, горделиво улыбнулась. — Я же говорила твоей матери, что сумею справиться с домашним хозяйством. Суп, кажется, на самом деле удался! Не хватает только сметаны.

— Ничего, бабушка, и без сметаны будет вкусно.

— Нет. Без сметаны нельзя. Здесь вот написано — сметану добавлять по вкусу. Раз написано, значит, будем добавлять! — и бабушка решительно постучала согнутым пальцем по книге. — Марш за сметаной.

— А куда? — спросил Алёша.

— Третий дом после школы. Под черепичной крышей. Найдёшь?

— Найду! — крикнул Алёша, выбегая со двора.

И в этот миг он увидел Юльку. Она прыгала через верёвку возле своего дома. И как прыгала! Казалось, не верёвка крутится вокруг Юльки, а она сама, золотистая, тонкая, вертится, как заведённая, вокруг верёвки, едва касаясь земли упругими ногами.

Возле Юльки, открыв восторженно рот, стоял худой белобрысый мальчишка с одним погоном на розовой в белую полоску майке. За лямкой коротких штанов торчал деревянный наган. За спиной на толстой бельевой верёвке болталось деревянное ружьё.

— Ты, Самоучка, не сбивайся всё время… считай как следует! — крикнула Юлька и завертелась ещё быстрее.

— Сама говорила — по очереди, а сама одна прыгаешь! — обиженно сказал мальчишка и поправил сползающий с плеча погон. — Я уже целых сто раз насчитал, а ты всё прыгаешь и прыгаешь…

Алёша нерешительно помахал Юльке рукой.

Юлька тут же, словно только и ждала, когда Алёша подойдёт поближе, перестала прыгать и, не глядя на Алёшу, громко сказала:

— Бывают же на свете такие люди, которые наляпают на бумагу краски и думают, что они самые красивые… а сами собаку с кошкой путают.

Самоучка прыснул в кулак и заморгал белёсыми ресницами.

— А кто это?

— Да разные… ходят здесь, слабаки! — небрежно бросила Юлька.

Кровь обожгла Алёше лицо. Лучше бы Юлька ударила его. Он непроизвольно сжал кулаки и стремительно шагнул вперёд.

Юлька отшатнулась, инстинктивно заслонила лицо руками, но тут же отдёрнула руки и, вызывающе подняв голову, презрительно посмотрела Алёше в глаза.

— Ты чего к ней лезешь? — закричал Самоучка и, выхватив из-за лямки штанов наган, наставил его на Алёшу. — А ну, подыми руки вверх! Лучше сразу сдавайся!

— Что же ты? Бей! Слабо? — тихо, сквозь зубы сказала Юлька.

— Извини… с девчонками не дерусь, — глухо ответил Алёша. «Мужчина, поднявший руку на женщину, не мужчина», — так говорила бабушка.

— Слабак! — сказала Юлька и лихо сплюнула сквозь щербинку в зубах прямо под ноги Алёше. Потом Юлька звонко цокнула верёвкой о сухую землю, перепрыгнула через неё. — Приехал сюда выхваляться! Художник какой нашёлся!

— Перестань! Слышишь? Сейчас же перестань! — звенящим от обиды голосом сказал Алёша и, поймав верёвку на лету, дёрнул её к себе.

— Отдай! — крикнула Юлька. — Отдай!

— Не лезь, не лезь! — тряся наганом, закричал Самоучка. — А ещё большой называется! Вот я Киму скажу…

Некоторое время они молча, изо всех сил старались перетянуть верёвку каждый на свою сторону. Алёша уже и сам начал понимать, в какое глупое положение он попал. Зачем ему нужна эта дурацкая верёвка? Он хотел было выпустить верёвку, но в это время она неожиданно порвалась на самой середине. Юлька отлетела назад, ударилась спиной о сосновые доски забора и упала. Крупные слёзы хлынули из её глаз. Она нагнулась и вытерла подолом сарафана светлую каплю под носом.

— Дурак! Ты… ты самый противный, какие бывают! Уходи отсюда!

— Вот какой! — Тимка-Самоучка бросился к Юльке и попытался приподнять её с земли. — Мы себе прыгали, а ты зачем пришёл?

Алёша растерялся. Кто же знал, что верёвка порвётся? И зачем он только её схватил?

— Юля, я не хотел… — Он взял Юльку за руку, но девочка молча вырвала руку и отвернулась, всхлипывая.

— Не хотел, а зачем тогда верёвку дёргал? — обиженно сказал Тимка-Самоучка. — Когда не хочут — не дёргают, вот!

— Я правда не хотел… Извини, Юля, я очень тебя прошу!

Юлька молчала. Тогда Алёша снова почувствовал себя оскорблённым. Почему она такая злопамятная? Ведь видно же, что человек раскаялся, так нет, надо заставлять его чуть ли не на коленях вымаливать прощение! Он постоял немного в нерешительности, то и дело поглядывая на Юльку, в надежде, что она, наконец, перестанет плакать и простит его. Но Юлька отвернулась лицом к забору, и Алёше были видны только худые загорелые плечи девочки и две вздрагивающие на спине тонкие рыжие косички.

Теперь она окончательно его запрезирает. Ну и пусть! Алёша утешил себя сравнением с героями любимых книжек. Все они терпели несправедливости, но это же не мешало им совершать разные подвиги? Пусть себе презирает его сколько хочет — у него свой путь. Путь мужчины, героя, и он не свернёт с него. Никогда! Тем более, что бабушка ждёт сметану, а он… Но не может же он так просто уйти и оставить Юльку плачущей?

— Юля, послушай… хочешь, я тебе что-то подарю?

Косички на Юлькиной спине перестали вздрагивать.

— А чего? — заинтересованно спросил Самоучка и придвинулся ближе к Алёше. Алёша вытащил из кармана коробочку с отшлифованными цветными стёклами. Подарок бабушки. Он вытряхнул стёкла на ладонь и протянул Юльке.

— Смотри!

Юлька глянула через плечо. Стёкла сверкали на Алёшиной ладони разноцветными огоньками. Слёзы мгновенно высохли на её лице.

— Ой, что это?

— Огонёчки! — восторженно прошептал Самоучка.

Алёша поднёс красное стекло к Юлькиным глазам.

— Красиво? Всё красное, как на Марсе, правда?

— Ага, даже лучше! На, Тимка, посмотри скорее…

Тимка осторожно взял стекло, повертел его в руках и посмотрел через него на Юльку. Рот его удивлённо раскрылся.

— Ой-ё-ей! — немного испуганно завопил он. — Юлька, какая ты! Вся-превся красная, как… как помидора!

Тимка выронил стёклышко и, схватившись за голову, винтом закружился на месте.

— Вся-превся как помидора, дора, дора, помидора!

— А ты… а ты… весь зелёный огурец!

Юлька с Тимкой выхватывали из коробочки стёкла, наводили их друг на друга и валились на траву от хохота.

Алёша до слёз хохотал, глядя на них. Он и сам так же веселился, когда бабушка привезла ему в подарок эти чудесные стёкла.

— Юля, ты больше не сердишься на меня? — спросил он, когда Юлька притихла, уже не в силах больше хохотать.

— Не-е, — замотала головой Юлька, нисколечко!

— Тебе очень больно было?

— Вовсе и не больно, а что?

— Ага, не больно, — сказал Тимка, не отрывая от глаза жёлтое стекло, — а плакала тогда зачем?

— Мне скакалку было жалко. Она дарёная, — Юлька села, поджав под себя ноги, и с некоторой тревогой посмотрела на Алёшу. — А ты взаправду мне стёклышки подарил, насовсем?

Алёша кивнул.

— Все, все?

— Все.

— Ой, спасибо! — задохнулась Юлька, прижав кулаки к груди. Лицо ее порозовело, а большие зелёноватые глаза сияли такой откровенной радостью, что Алёше вдруг захотелось погладить её по лицу. Он смущённо отвернулся, жалея, что больше нечего ей подарить.

Между тем Юлька выхватила стёкла из рук Тимки и стала бережно укладывать их в коробку.

— Юлька, какая ты, — заныл Тимка, — я же ещё не насмотрелся!

— Зачем ты их прячешь? — удивлённо спросил Алёша, неприятно поражённый переменой, происшедшей с Юлькой.

— А если потеряется какое? — озабоченно сказала Юлька, шаря рукой в траве.

Тимка нетерпеливо заёрзал на месте и схватил Алёшу за рукав.

— А мне? Пусть она и мне даст хоть самое маленькое…

— Не дам, — отрезала Юлька, — ты сразу потеряешь!

— Не потеряю, Юля, чесслово, не потеряю, — в голосе Тимки послышались слёзы.

— Сказала не дам — и не дам!

Тимка жалобно посмотрел на Алёшу и, всхлипнув, вытер кулаком слезинку на щеке.

— Жадина ты, — сказал он с осуждением.

— Кто? Я? — опешила Юлька. Она встала на колени и схватила Тимку за плечо, на котором болтался почти оторванный погон. — Это я жадина?!

Тимка упрямо мотнул головой.

Юлька отпустила Тимку, молча взяла коробку, зачем-то встряхнула её и в упор посмотрела на Алёшу, словно ища у него поддержки. Алёша опустил голову. Ему было неловко и стыдно за неё. Неужели она действительно пожалела дать Тимке хотя бы одно стёклышко? Ведь он, Алёша, ради неё не пожалел целую коробку…

— Вот ты какой, — тихо сказала Юлька, бледнея, и, неожиданно вскочив на ноги, раскрыла коробку и высыпала стёкла на голову Алёше.

— На! Получай свои противные стекляшки! — крикнула она. — Не надо мне! Не надо! Не надо! — и убежала в дом.

Алёша обескураженно смотрел ей вслед. Вот и пойми после этого девчонок.

Рядом с ним довольно сопел Тимка, собирая рассыпанные на траве стёкла.

Когда Алёша вернулся домой, бабушка лежала на кровати, прикрыв лицо журналом «Огонёк», и тихо, с присвистом похрапывала. На столе у окна печально стыли две тарелки с супом.

Алёша на цыпочках прошёл к столу и, присев на самый кончик табуретки, жадно принялся за суп. Только сейчас он почувствовал, как был голоден. Суп был немного пересолен, холодный жир неприятно сковывал губы, но Алёша готов был приняться и за вторую тарелку.

Скрипнула кровать. Журнал сполз с бабушкиного лица, и Алёша увидел прищуренный глаз, внимательно наблюдавший за ним. Мальчик поперхнулся, перестал есть.

Бабушка приподнялась и села, опираясь рукой на подушку.

— Что же ты? Продолжай, — сказала она, — приятно смотреть, как ест человек с чистой совестью.

— Бабушка, я не виноват, честное слово! — воскликнул Алёша со всей искренностью, на какую только был способен, и даже приложил обе руки к сердцу. — Здесь, понимаешь, есть одна девчонка, Юлька…

— Очень приятно, но какое она имеет отношение к сметане?

— Никакого, но я… но она… мы вначале поссорились, а она…

— Ты обидел девочку? — холодно спросила бабушка.

— Я не хотел, я… я хотел подарить ей твои цветные стёкла.

Взгляд бабушки потеплел. Уж очень несчастный вид был у Алёши.

— Это не мои стёкла, а твои. Ты вправе был ими распоряжаться. Можешь доедать свой суп.

Бабушка встала и пошла в чулан. Мимоходом она потрепала Алёшу по плечу маленькой горячей ладонью. Это означало мир. Бабушка больше не сердится. За все свои одиннадцать лет жизни на земле Алёша ещё не встречал человека лучше бабушки, если, конечно, не считать маму. Но с мамой он виделся каждый день и никогда не задумывался, какая она. Мама и мама. А вот бабушка — другое дело. Она почти никогда не бывала дома. До этого года она месяцами пропадала в экспедициях и привозила оттуда Алёше в подарок кусочки застывшей чёрной лавы. Алёша всегда чувствовал себя с бабушкой легко и разговаривал свободно, почти как с одноклассниками. А как он был счастлив, когда бабушка заявила маме, что поскольку она теперь пенсионерка, то уезжает с Алёшей на всё лето к кузине Лидии в деревню! До сих пор Алёша ещё никогда не бывал в деревне.

Ветер сердито хлопнул форточкой и вздул занавески до самого потолка.

— Смотри, какой ветер поднялся, — сказала бабушка и вздохнула. — Так и кажется, что снесёт избушку.

— Ну и что же, — засмеялся Алёша, — тётя Лида новую построит!

— Глупый ты ещё, Алексей. Разве Лиде поднять одной? Если бы Степан был жив… — бабушка посмотрела на портрет в чёрной резной раме, висевший в переднем углу комнаты.

На портрете, удивлённо приподняв густые кустики бровей, напряжённо сложив большие бугристые руки на коленях, сидел на табуретке худой солдат — муж Лидии Ивановны, бабушкиной двоюродной сестры, Степан Карцев, погибший в самом начале войны.

— Бабушка, а ты видела его хоть когда-нибудь? — спросил Алёша.

— Видела. Он приезжал к нам в Ленинград в сороковом году.

— Ну, приезжал, а потом что? — снова спросил Алёша.

— А потом началась война, — сказала бабушка и стала убирать посуду со стола.

— И он сразу же, с первого дня пошёл на фронт?

Бабушка промолчала, но Алёша уже не нуждался в ответе. Конечно, с первых дней. С автоматом в руках, мужественный и скромный, дядя Степан совершал один героический подвиг за другим. Вот он пробирается в тыл к немцам, взрывает гранатой штаб и берёт в плен немецкого генерала…

Или нет… Нашим войскам угрожает окружение. Со всех сторон наступают вражеские танки. Бойцы растеряны. Командир убит. Тогда дядя Степан хватает знамя и, выскочив из окопа, хрипло кричит: «За мной, ребята! Ур-ра-а! Не посрамим трусостью землю русскую!»

Странно, почему у дяди Степана на портрете нет орденов?

— Бабушка, а дядя Степан был героем?

Бабушка недовольно поджала губы.

— Тебе обязательно героя подавай, а просто человека — это мало?

— Да нет… я не о том. Ну, он тоже, наверное, совершил что-нибудь героическое?

— А как же. Шашку в руки — и «Ур-ря!» — насмешливо сказала бабушка и вдруг рассердилась: — Работник был дядя Степан, настоящий работник. Он и на войну пошёл, как на работу — тяжёлую, страшную и нужную. Ушёл и не вернулся. Великая ему память, Алёша, за это. За всех нас. И обидно мне, что для тебя только тот и герой, кто «ура» кричит и шашкой машет…

«Как же так, — подумал Алёша, — как же так? Ушёл и не вернулся… и ничего, ничего после него не осталось. Только портрет… Нет, не может человек так просто уйти, словно его никогда и не было. Не может. Что-то же должно после него остаться?!»

Он пристально, с каким-то новым для себя интересом вгляделся в портрет, словно ища в нём разгадку. Ему вдруг показалось, что солдат слышит и видит всё, что происходит в комнате, и ему неловко и непривычно сидеть день за днём просто так, ничего не делая… Будто он присел на минуту отдохнуть после тяжёлой работы, сложил усталые руки на коленях и задумался.

Интересно, о чём он думает? И какой он был тогда, когда строил этот дом? О чём он мечтал? Ведь все люди о чём-нибудь мечтают…

Кто-то громко застучал в сенцах, чертыхнулся, налетев на пустое ведро. Дверь распахнулась, и в комнату вошёл старик Матвеич, тот самый, что привёз Алёшу в деревню. У порога он снял свою зелёную пограничную фуражку, повесил её на крюк и не спеша пригладил обеими руками редкие седые волосы на висках.

— Сумерничаешь, значит?

— Сумерничаю, — ответил Алёша.

— Ишь ты… — Матвеич достал кисет и свернул толстую цигарку. Едкая струя махорочного дыма вышибла из глаз Алёши слезу. Он замахал руками, разгоняя дым, и закашлялся.

— Зыбкий, — осуждающе сказал Матвеич. — Нешто мужик должен махоркиного духу бояться?

— Я… я не боюсь. Я просто не привык, — запротестовал Алёша.

— Оно и видно, — Матвеич покрутил головой и сел на табуретку у стола, широко расставив ноги в больших кирзовых сапогах. — А бабка-то где?

Вошла бабушка. Увидев Матвеича, она вытерла руки о фартук и зажгла электричество. В комнате сразу стало уютнее.

— А я слышу — что-то стукнуло. Думала, Алёша…

Матвеич кашлянул в кулак и, поплевав на палец, притушил цигарку.

— Шёл мимо, дай, думаю, зайду, не надо ли чего? Люди вы в наших местах необжитые, да и Лида перед отъездом наказывала забор подправить и в чулане замок навесить.

— Спасибо. Я рассчитаюсь за работу.

Матвеич искоса глянул на бабушку из-под дряблых красноватых век и насмешливо хмыкнул:

— Ишь ты… с деньгой, значит.

— Я, право, не хотела вас обидеть, — растерялась бабушка, — но так уж водится…

— Так уж исстари ведётся — за копейку сердце бьётся? — сказал Матвеич, посмеиваясь. Толстые, как два помазка, усы его при каждом слове смешно подрагивали прокуренными до желтизны концами. — Иное дело деньгой ценится, иное — добрым словом славится, вот так-то, красавица. Деньга сквозь пальцы струйкой текёть, красно слово с людьми живёть.

Бабушка всплеснула руками.

— Это великолепно! Да вы настоящий клад, Матвеич! Я обязательно всё это запишу.

— Ишь ты… понравилось, значит? Я тебе, молодуха, полную избу присказок наговорю, коль захочешь, а сестре своей отпиши: Матвеич, мол, твой наказ выполнил. Завтра, как с лошадьми управлюсь, так и начну.

— Обязательно напишу. Спасибо вам, Матвеич.

— Не мне спасибо говори, — строго сказал Матвеич и кивнул на портрет дяди Степана, — вот кому. Для него делаю.

— Вы знаете дядю Степана? — удивился Алёша. Всё это время он сидел тихо, примостившись на маленькой скамеечке у ног бабушки, и внимательно прислушивался к разговору.

— Степана-то? — Матвеич вздохнул и опустил жилистую руку чуть ниже голенища сапога. — Вот с таких годов знаю.

Белые брови Матвеича дрогнули.

Он опустил голову и забарабанил пальцами по колену. То ли о чём-то задумавшись, то ли что-то припоминая.

— Хороший был мужик, природный, — наконец сказал Матвеич.

— Как это природный?

Матвеич потрепал Алёшу по плечу и кивнул бабушке:

— А малец-то у тебя вострый растёт, сметливый. Вот и Степан такой же был. На всякое явление жизни своё понятие имел.

— Это верно. — Бабушка сняла очки и стала медленно протирать стёкла носовым платком. — Жаль его. И Лидию жаль.

Матвеич согласно кивнул.

— Как не жаль. У нас в селе, почитай, в каждой избе такая памятка висит. Им-то что, — он кивнул на Алёшу, им невдомёк, что за люди были. Висят себе портреты на стенах, вроде грамоты. А для меня каждый из них, как живой, и посейчас. Эх, да что говорить! — Матвеич закурил цигарку и поднялся. — Бывайте. Завтра зайду.

— Нет, нет, — бабушка надела очки и встала из-за стола. Стоя она была почти на голову выше Матвеича. — Сейчас чай вскипит. Очень вас прошу. Алёша, а тебе пора спать.

— Ну, бабушка… — взмолился Алёша.

— Со-олдат Алёха! Вы-ыполнять приказание! — зычно гаркнул Матвеич и замер по стойке смирно, грозно шевеля усами.

Алёша невольно рассмеялся, вздохнул и с удручённым видом принялся стелить постель.

Бабушка открыла окно. В комнату пахнуло вечерней свежестью, сладковатым запахом свежескошенного сена с поймы реки и огуречным цветом.

Алёше не спалось. Сквозь неплотно прикрытую дверь из соседней комнаты пробивался свет. Матвеич пил чай вприкуску, с хрустом разгрызая сахар. Бабушка негромко позвякивала ложкой о край стакана и что-то говорила. «Вот так всегда, — обиженно подумал Алёша, — когда что-нибудь интересное спать!» Он прислушался к разговору.

— Вот ты, молодуха, женщина учёная, — хрипловатый басок Матвеича словно размяк от горячего чая и журчал довольно, размеренно. Чувствовалось, что старик приготовился к долгой и приятной беседе.

— Полно вам, Матвеич, какая я молодуха! — бабушка рассмеялась.

— А что ж, тебе сколько годков-то? Нынче на пенсию попала? А мне, считай, за семьдесят. Я, милая, ещё пятый год помню. Плесни-ка ещё стакашек… Вот ты, молодуха, женщина учёная, объясни-ка мне такое положение вещей. Я, понимаешь, последнее время всё об этом думаю. Вот ты говоришь, жаль Степана. А мне не только Степана. Я их всех помню. С одними вместе рос, других сызмальства знал. Вот я и думаю: портрет что? Картинка… Кто знает — вспомянет, кто не знает — мимо пройдёт… на одной жале память слабая. А молодые-то произрастают, что они знают о них? Ничего не знают. Им и в голову не ложится, что каждый камешек здесь праведной кровью политый, понимаешь мою мысль? Гордость должны иметь за них. А гордость не жалью питается, а делом…

Алёша героически боролся со сном. Ему очень хотелось дослушать всё, что скажет старик Матвеич, но разве он был в силах бороться с дремотно-звенящей тишиной летней ночи.

Краешек светлого месяца выплыл из-за тучки и заглянул в комнату. Какая-то птица прошелестела в кустах. «Спать, — цвиркнула она, — спать!»

«Делом помнить… делом. А как? Каким делом?» — ещё успел подумать Алёша. Через минуту он уже крепко спал.

В эту ночь долго не мог заснуть и Ким. Он ворочался с боку на бок и вздыхал. Неудача с капканом, разгром пещеры и позорный плен сильно пошатнули авторитет «генерала». И ещё этот новенький, Алёшка. После встречи с Алёшей на берегу Ким чувствовал себя уязвлённым. Надо этого «хлюпика» поставить на место. Впрочем, неприязнь Кима к Алёше несколько смягчало то обстоятельство, что Алёша всё же помог ему освободиться из капкана. Ну и что ж из этого? Пришёл бы Гошка раньше — он бы помог. И всё-таки Ким чувствовал, что после всего случившегося ребята перестали относиться к нему с прежним уважением. Даже Тимка-первоклассник и тот отказался отдать Киму погоны, которые ему подарил Кудрявый. «Один погон дам, а сразу два не дам». Кто же это видел генералов с одним погоном? Если и дальше так пойдёт, то, чего доброго, Санька Лепягин и совсем его одолеет. Надо что-то делать. Эх, вот если бы бокс изучить, тогда приборовские и близко не могли бы подойти к пещере. Он бы всех одной рукой на месте уложил. А как его изучить, если… если… Ким возбуждённо вскочил и потёр рукой лоб. Как же он забыл?!

На днях, когда мать перебирала отцовские книги, Ким увидел среди них одну стоящую книжонку, но тогда он не обратил на неё особого внимания…

Ким присел на корточки перед книжным шкафом и начал лихорадочно рыться в книгах. Стоп! Вот она. «Руководство по изучению японской борьбы джиу-джитсу». Даже лучше, чем бокс. Отец говорил, что у них в полку все офицеры её изучали. Ну, Лепягин, теперь держись! Жалко, что отец в командировке, он бы показал для начала пару приёмов.

Ким сунул под подушку книгу и удовлетворённо закрыл глаза. Ничего, сами как-нибудь разберёмся.

Рано утром Ким поднял с постели заспанного Гошку и, ни слова не говоря, потащил его к реке, под обрыв, где была укромная, закрытая со всех сторон кустами полянка.

— Порядок, — сказал Ким, когда колючие ветки кустов сомкнулись за ними плотной стеной. Он вытащил из-за пазухи книжку и потряс ею перед носом недоумевающего Гошки.

— Будем изучать борьбу!

— Какую борьбу? — удивился Гошка, с некоторой опаской поглядывая на тонкую жёлтую книжку в руках друга.

— Джиу-джитсу! — торжественно провозгласил Ким.

— А зачем она нам? — ещё больше удивился Гошка.

— Увидишь! — Ким торопливо перелистал книжку. — Вот написано… так, так… ага, сейчас! — он сунул книжку под майку и быстрым движением правой руки вывернул Гошкину руку за спину.

— Обалдел?! — завопил Гошка. — Больно же… Ты приёмы давай показывай, а не руки крути…

— Эй, Ким! Гошка! — из кустов на полянку выскочила запыхавшаяся Юлька. Подбежав к ребятам, она с тревожным любопытством уставилась на их разгорячённые борьбой лица.

— Вы чего? На самом деле дерётесь или понарошку?

— Тебе-то что за печаль? — буркнул Гошка. — Всегда ты, Юлька, лезешь в чужие дела.

— А ничего. Сцепились, как два петуха из-за хлебной корки, чуть что не кукарекают, — хихикнула Юлька и тут же, хитро улыбнувшись, спросила: — Может, вам солнцем головы напекло?

Гошка сжал кулаки и двинулся к сестре. Он совершенно не выносил иронии и терялся, когда над ним смеялись. В таких случаях он долго не раздумывал…

— Спокойно, спокойно, Гош, — Ким положил руку на плечо товарища и повернулся к Юльке: — Шла бы ты отсюда по-хорошему, а то…

— А то что? — на всякий случай делая шаг назад, полюбопытствовала Юлька.

— Ничего. Нам публика ни к чему, поняла?

— Подумаешь! — Юлька поджала губы и демонстративно уселась на некотором расстоянии от ребят с таким видом, словно оказывала им великое одолжение.

— А я сейчас в Приборовье была, — сообщила она, как бы между прочим, глядя куда-то в сторону.

— Ну и что?

— Ничего… Саньку с Митькой видела.

Ребята насторожились. Юлька определённо пришла сообщить им что-то важное, но они промолчали, зная по опыту: если Юльке дать понять, что очень интересуешься её рассказом, она нарочно будет тянуть, болтать всякую ерунду, но только не о том, ради чего пришла.

— Подумаешь, — Ким пожал плечами.

— Делов куча… — как можно равнодушнее сказал Гошка.

— Да? Эх вы… Они такое против нас задумали, такое…

— А пусть себе выдумывают, что хотят, хоть наводнение с пожаром, — Ким многозначительно подмигнул Гошке. — Интересно, что они там придумали, эти приборовские.

— Настоящее оружие, вот что! — выпалила Юлька, удивлённая и рассерженная равнодушием ребят, и тут же, перебивая сама себя, затараторила: — Мама говорит: «Сходи за хлебом, а то Гошки не доищешься». А между прочим, Гошенька, сегодня твоя очередь по дому дежурить. Ты думаешь, если мама тебя простила за вчерашнее, так и всё? Так я и буду каждый раз вместо тебя работать?

— Юлька, ты о главном давай, — не выдержал Ким.

— А я, что ли, не о главном? — обиделась Юлька. — Если он такой лодырь… Ну, вот. Иду я, значит, в наш магазин, а там — санитарный день. Я тогда взяла и пошла в Приборовье. Иду себе, иду и вдруг вижу… на кладбище приборовские мальчишки что-то строят. Я хотела подойти поближе, посмотреть, а Митька вдруг как заорёт: «Пацаны! Рыжая идёт! Атас!» Я ему ещё за рыжую покажу! Ну, они сразу всё побросали и встали в ряд, чтобы я не видела… а я всё равно увидела… — Юлька замолчала и, хитро прищурив глаза, окинула настороженно слушающих ребят победным взглядом. — Пушку они строят! Настоящую!

— Ври больше! — недоверчиво протянул Гошка.

— Не веришь? Бывают же такие люди — Фомы неверящие. Как дадут они вам из пушки, так от вашей пещеры только воспоминание останется. Небось тогда поверишь.

— Подожди, подожди, — сказал Ким, — а из чего они её строят?

— Не знаю. Я только дуло видела и колёса.

— Эх ты! «Разведчица»! Рассмотреть как следует и то не смогла!

— А ты пойди сам и рассмотри, — сказала Юлька и повернулась к брату, — а тебя, Гошенька, мама велела домой позвать, и быстро!

Ким задумался. Интересно, что это за пушка? Из чего они её строят? Конечно, это Санькина придумка — у него отец плотник. Недаром Санька и в школе на уроках труда из дерева лучше всех всякие вещи делает…

— Надо идти в разведку… — наконец сказал Ким и решительно поднялся, — узнать их планы, и тогда мы тоже сможем кое-что придумать.

— А что?

— Увидите, — загадочно ответил Ким.

Откровенно говоря, ничего более определённого он и не смог бы сейчас ответить. Известие о пушке поколебало его уверенность в собственных силах, но не мог же он признаться в этом своим друзьям!

Гошка растерянно посмотрел на друга.

— Ким, как же быть? Меня мать зовёт…

— Иди, если зовёт. Я один пойду.

— Одному нельзя, — убеждённо сказал Гошка, — мало ли что? Слушай, Ры… Юлька, скажи маме, что не нашла меня, а?

— Как же я скажу, если нашла?

— Да иди ты домой! Я сказал — пойду один. Ничего не случится.

Гошка медленно полез по обрыву вверх, цепляясь руками за ветки кустов. У самой вершины он остановился и умоляюще посмотрел на Юльку:

— Ну, что тебе стоит, а?

Юлька нетерпеливо топнула ногой.

— Иди скорее, мама не любит ждать, сам знаешь.

— И до чего же ты вредный человек, Рыжая, — вздохнул Гошка, — тебя по-человечески просят, а ты…

— По-человечески, — передразнила брата Юлька. — Я тебе сразу сказала — попусту врать не буду, и не проси, а если ты за Кима боишься, то… Ким, возьми меня с собой. Я пригожусь, вот увидишь!

— Да на что ты мне нужна?!

— А что, Ким, возьми её, — обрадовался Гошка. — Она знаешь какая? У неё удар — во! Просто обалдеть можно, до чего ловкая! Юлька, а ну сожми кулак… а теперь руки согни — видал, какие мускулы! Она с Митькой запросто справляется, правда!

Ким засмеялся. Вот положение! Он ничего не имел против Юльки, тем более, что независимый характер Рыжей, её острый язык и умение постоять за себя он не раз уже испытал на собственном опыте, но чтобы он, Ким, связался с девчонкой, да ещё в таком серьёзном деле?! Ну, нет…

Гошка с тревожным ожиданием смотрел на друга. Ким понимал, какая борьба происходила сейчас в верном Гошкином сердце. Если он не возьмёт с собой Юльку — Гошка наверняка не пойдёт домой, а ослушаться Анну Семёновну побаивались даже самые отчаянные ученики их класса…

— Ладно, Рыжая, пошли! — сказал Ким.

Гошка быстро вскарабкался на вершину обрыва.

— Смотри же, если что — сразу сообщай! — крикнул он и со всех ног помчался домой.

Ким махнул ему рукой и, нахмурив брови, строго взглянул на притихшую Юльку.

— Сама напросилась, Рыжая, так слушай, что тебе говорить будут. Воинскую дисциплину понимаешь?

— Ага! — с готовностью подтвердила Юлька. От радости, что мальчишки, пусть не очень охотно, но всё-таки приняли её в свою компанию, она готова была сейчас взять на себя какие угодно обязательства и простила бы Киму не только «Рыжую», но и «Серо-буро-малиновую».

— Постой здесь, я только сбегаю в пещеру за биноклем, — распорядился Ким.

— Ладно, иди, я подожду, — охотно согласилась Юлька.

Ким рассердился.

— Не «ладно», а «есть, товарищ генерал!»

Юлька недоумённо посмотрела на Кима, а затем понимающе кивнула. Что ж, дисциплина есть дисциплина… Она сделала широкий шаг вперёд, приставила к растрёпанным волосам ладонь и, вытаращив свои и без того круглые кошачьи глаза, звонко отчеканила:

— Есть, товарищ генерал!

— То-то, — удовлетворённо проворчал Ким, — учи вас.

Пробежав по берегу к холму, Ким раздвинул руками кусты и удивлённо присвистнул. Мешковина, служившая дверью, была приоткрыта… В пещере кто-то был! Неужели Санька Лепягин или Митька? Да нет… Юлька же только что видела их в Приборовье…

Густая тьма прижала Кима к влажной стене пещеры. Он постоял минуту, пока глаза привыкли к темноте, а затем, придерживаясь рукой за стену, прошёл вглубь, насторожённо прислушиваясь к чужому дыханию.

— Кто здесь?

Тишина.

— Я спрашиваю, кто здесь?

В ответ ни звука. Только чьё-то ровное, спокойное дыхание…

Ким быстро прошёл к большому ящику, привычным движением руки нашарил коробку с ёлочными свечами. Дрожащий розовый огонёк заплясал на тёмных стенах, на земляном, плотно утрамбованном полу…

— Фью-ю-ю, — присвистнул Ким. За ящиком, на охапке сухих листьев, покрытых старой тряпичной дорожкой, сладко спал Алёша, подложив под голову свой альбом… Рядом с ним на полу аккуратными пучками лежали травы, коробка с красками и огарок свечи.

— Послушай, — Ким потряс Алёшу за плечо, — ты как сюда попал?

Алёша открыл глаза и сонно потянулся.

— Я долго спал?

— Не знаю. Как ты сюда попал?

— Сидел, сидел, думал, думал и уснул… чудеса? — Алёша дружелюбно улыбнулся Киму. — Там, на дворе, такая жарища, а здесь хорошо, прохладно…

— Послушай, ты что, меня за дурака принимаешь? — нахмурился Ким. — Как ты сюда попал?

— Просто, траву собирал и случайно наткнулся, а что? Нельзя?

— Нельзя. Это наш штаб, понял?

— Чей штаб?

— Наш с Гошкой.

— И всё это сами вырыли? Здорово! — восхитился Алёша, не обращая внимания на хмуро сведённые брови Кима. — Просто очень здорово!

— Не совсем… — нехотя признался Ким, — мы только кое-что переделали. А вообще-то эта пулемётная точка была во время войны. Отсюда наши мост простреливали, не давали немцам переправиться на эту сторону… Мы знаешь сколько гильз насобирали? Целый ящик! И на стенах разные надписи, смотри…

Алёша поднялся и встал рядом с Кимом. Пещера была небольшая, но взрослый человек мог стоять в ней во весь рост, не сгибаясь. Глинистые влажные стены по углам закреплены тонкими рейками, а посередине, упираясь раструбом в потолок, стоял замшелый зеленоватый столб. На полу, возле задней стены, стоял большой ящик, заменяющий стол. Ким оперся рукой о ящик и высоко над головой поднял свечку.

— Вот, — сказал он, — видишь?

«1942 г. Мл. лейтенант Овчаров и мл. серж. Феоктистов».

Ниже виднелась еще одна надпись:

«1942 г. фрицы убили лейтенанта. Прощай, Юра! Вчера тебе исполнилось 19 лет».

— А теперь иди сюда, — сказал Ким, — смотри…

На противоположной стене была ещё одна надпись:

«Мы отрезаны. Точка».

— Видал? А теперь это наш штаб, — твёрдо сказал Ким и неожиданно рассмеялся. Алёша вздрогнул, таким странным и неуместным показался ему в эту минуту весёлый смех Кима. — Приборовские, как ни старались, так и не смогли отнять у нас пещеру. Мы их и близко к ней не подпустим.

— А где гильзы? — тихо спросил Алёша.

— Зачем тебе?

— Покажи.

Ким нагнулся и вытащил из большого ящика картонную коробку, доверху наполненную стреляными винтовочными гильзами. В углу коробки — клубок пулемётной ленты. Свернутый кусок сдвоенной серой парусины, начинённый металлическими трубками. Алёша взволнованно провёл рукой по зазубринам ленты — ощутимой, живой нити, связавшей далёкое прошлое с настоящим.

— Смотри, что мы ещё нашли, — сказал Ким и подал Алёше помятую солдатскую каску с дыркой от пули. — Наповал, наверное…

Алёша молча смотрел на каску. Наповал… Вот так и дядя Степан — ушёл и не вернулся… И этот, кто здесь воевал, тоже. И ничего, ничего после него не осталось, только каска с дыркой от пули и надписи на стенах…

— Знаешь, может быть, он не был убит, а только ранен?

— Кто? — не понял Ким.

— Он… чья каска, — сказал Алёша, — я даже уверен, что он остался жив, — и, уловив откровенно изумлённый взгляд Кима, заторопился: — Понимаешь… ну, можем же мы так думать? Если даже он и убит, так ведь это для них, — Алёша махнул рукой в сторону реки, словно там ещё были фашисты, — а не для нас. Мне всегда ужасно обидно, когда в кино или в книгах самые хорошие погибают. По-моему, это несправедливо. Если человек герой — он должен жить, а если трус, тогда, конечно… Правда?

— А дырка в каске? От такой раны не встанешь!

— А может, она у него и не на голове была в это время? Может, она просто так лежала? А может… ты только представь себе. Вот тут он лежал у пулемёта… видишь, если в дверь выставить дуло — весь мост как на ладони. А фашисты с той стороны шли… Когда у него все патроны кончились, он снял каску, положил её на самое видное место, чтобы фашисты думали, что он убит, а сам потихоньку выскользнул и по кустам — к партизанам…

— А пулемёт оставил?

— Зачем? С собой взял или… или в речку спустил, чтобы фашистам не достался.

— Откуда ты знаешь? Ты же не видел? Может, это и не так всё было?

— Конечно, может быть, и не так. Может быть, он раненый, весь в крови всё-таки продолжал стрелять до тех пор, пока не подоспели наши. А фашистам так и не удалось переправиться на эту сторону! Слушай, Ким, давай я нарисую его. Вдруг он остался жив и приедет сюда? Пусть он увидит, что мы не забыли…

— Чудак ты, честное слово, — покачал головой Ким, с удивлением глядя на возбуждённое лицо Алёши, — говоришь, как будто правда…

— Конечно! — убеждённо воскликнул Алёша и положил руку Киму на плечо, как будто хотел передать ему часть своей веры. — Бабушка говорит: если сильно верить, то обязательно исполнится. Только надо что-нибудь делать для этого, а не просто так, понимаешь? Если просто так сидеть, тогда, конечно, нечего и ждать…

— А что мы можем сделать? — с сомнением сказал Ким, невольно заражаясь уверенностью Алёши. — Только нарисовать, и всё…

— И нарисовать! Он будет здесь, как будто с нами, понимаешь? Ведь ты же не можешь сподличать, если он будет на тебя смотреть?

— Да, — сказал Ким. — Только… только ты же его никогда не видел?

— Ну и что же? Это ведь будет просто солдат… как памятник.

— Ки-и-и-им! — раздался внизу истошный вопль Юльки. — Скоро ты-ы-ы?! Я уже вся изжарилась на солнце-е-е!

Ким поспешно снял со стены картонную трубку со вставленными в неё увеличительными стёклами:

— Заговорился, а меня дело ждёт.

— Какое?

— Потом расскажу. Тайна, — важно ответил Ким, разом превращаясь из мальчишки в сурового, неприступного воина, разведчика. — Идёшь?

— Нет, — сказал Алёша и присел на ящик, — я ещё здесь немного побуду, подумаю.

Он поднял с пола альбом, краски и прислушался к удаляющемуся шуршанью гальки под ногами Кима, а затем выглянул из пещеры. Юлька, размахивая руками, бежала следом за Кимом по берегу и что-то говорила ему на ходу.

Когда они совсем скрылись за кустами, Алёша вышел из пещеры и опустил за собой мешковину. Ему стыдно было признаться даже самому себе, что он просто-напросто испугался встречи с Юлькой. Это было неприятно. Ладно, как только Ким с Юлькой вернутся, он сразу же подойдёт к ней и скажет всё, что думает. Всё! И про стёкла. Пусть это даже смертельно обидит её. Но странно… Почему-то совсем не хочется обижать Юльку. Какая у неё замечательная улыбка… Его солдат у пулемёта тоже будет улыбаться. Да, да! Напряжённо, зло и в то же время радостно от сознания, что они не пройдут! Он лежит у пулемёта, заправленного последней лентой, раненый, отрезанный от своих и… улыбается, глядя, как в бессильной злобе падают у моста враги.

Алёша присел на валун и начал торопливо делать первый набросок.

Пройдя по берегу мимо моста, Ким остановился.

— Переплывём здесь.

— Зачем? — удивилась Юлька. — Можно же просто по мосту перейти! Я и то думаю: зачем ты мимо моста прошёл?

Ким оскорблённо вздохнул. Ничего-то эти девчонки не понимают в военном деле!

— Ты гулять идёшь или на разведку? Где это видано, чтобы разведчики по мостам переходили? Скажи лучше, что просто струсила вплавь…

— Я? — Юлька быстрым движением сдёрнула с себя сарафан и прыгнула в воду.

— Куда ты?! — сердито крикнул Ким, — Сарафан возьми. Что же ты, так и пойдёшь в разведку в одних трусах?

Юлька молча вылезла из воды и, прыгая на одной ноге, чтобы вытряхнуть из уха воду, подхватила сарафан.

— Бывают такие люди на свете, — сказала она, — которые всё время только кричат на других. А если… если другие не знали…

— Не знали… — примирительно проворчал Ким. — На разведку идёшь, а не к тётке в гости — соображать надо! — он и сам почувствовал, что перехватил.

Юлька привязала к голове сарафан, и ребята поплыли против течения, забирая наискосок, чтобы незаметно выйти огородами к лепягинскому двору. Холодный поток стремительно подхватил их и понёс.

— Ты не жди меня… П-плыви скорей! — крикнул Ким. Он с трудом боролся с течением, гребя одной рукой, — в другой, высоко над водой, он держал завёрнутую в майку подзорную трубу.

Юлька упрямо мотнула головой и остановилась, отчаянно работая руками и ногами, чтобы удержаться на месте. Мало ли что могло случиться? Правда, река в этом месте не очень широкая, метров сто, и за день они переплывали её совершенно свободно туда и обратно. Но сейчас они плыли не просто так, ради удовольствия, а на разведку, и Юлька, полная ответственности за общее дело, старалась всё время держаться поближе к Киму — вдруг ему понадобится помощь?

Наконец река оказалась позади. Они проплыли ещё немного вдоль обрывистого берега в поисках отмели и, отплёвываясь, хватая побелевшими губами воздух, выползли на берег.

Ким с трудом натянул на лиловое от холода тело сухую майку и бросился врастяжку на траву.

— С-сейчас б-бы на н-наш п-песок… г-горячий… — стуча зубами, мечтательно сказал он, глядя, как Юлька, стоя над ним, отжимает волосы непослушными, побелевшими пальцами.

Внезапно она нагнулась и прошептала:

— Смотри!

Ким приподнялся на локте и взглянул на дорогу, в просвет между кустами.

По дороге, весело напевая, скакал на одной ноге Митька и катил впереди себя два велосипедных колеса. Вот он поравнялся с разведчиками. Ким и Юлька затаили дыхание. Если Митька их заметит — всё пропало.

— Ой, Ким… я… я… — неожиданно простонала Юлька и, зажав рот рукой, замотала головой. В лицо Кима полетели холодные брызги.

— Ты что? С ума сошла? — испуганно зашипел Ким, вытираясь.

— Ой… а… а… а… а я не хочу, а оно… оно… а… Апчхи!

Митька остановился и, по-собачьи склонив голову набок, прислушался.

— Ой, — снова тоскливо простонала Юлька и жалобно посмотрела на Кима полными слёз глазами, — ой… а…

Ким стремительно бросился к Юльке и, навалившись на неё всем телом, прижал её голову к земле.

— Нашла тоже время, — в отчаянии прошептал он, — теперь всё сорвётся…

Сделай Митька ещё один шаг — и он открыл бы их убежище. Но помощь пришла, как всегда, неожиданно и с той стороны, откуда они её совсем не ждали. Их выручила Митькина мать. Она выбежала из дома в сопровождении орущей диким голосом Митькиной сестрёнки Нюрки как раз в ту минуту, когда Митька уже собирался раздвинуть руками кусты.

— Ты что же это вещи разоряешь?! — закричала мать на всю улицу. — Свой велосипед разорил, так теперь за сестрин принялся? А ну, вертай назад!

Митька вздрогнул, как от удара, и, подхватив колёса, вихрем промчался мимо разведчиков, даже не заметив их.

— Ма-а-а… колёсики-и-и… — басом ревела Нюрка, — колёсики-и-и…

— Митька-а! Тебе что, позакладало? Вертай домой, окаянный! Ну, погодь, придёшь домой, я с тебя штаны-то спущу!

— Ма-а-а… колёсики-и-и…

Митька петлял между кустами коротким заячьим прискоком, подгоняемый криками матери и рёвом сестры. Когда он, наконец, скрылся в кустах, а его мать в доме, Ким с Юлькой взглянули друг на друга и дружно расхохотались.

— Что же ты… давай чихай теперь, сколько хочешь, — добродушно сказал Ким. Пережитая вместе опасность почти примирила его с Юлькой.

Юлька удивлённо замотала головой.

— Вот честное-пречестное, ни капельки не хочется… правда! И почему это так всегда бывает на свете: когда нельзя — хочется, а когда можно — вся охота пропадает? Мама знаешь, как от нас с Гошкой малиновое варенье прячет? Не допросишься! А когда я болела — целый стакан дала, а я всего только одну ложку и смогла съесть, совсем расхотелось. Гошка потом здорово на меня обозлился, говорит: «Не могла меня позвать…»

— Когда болеешь, всё, что захочешь, дают, — сказал Ким. — Я теперь жду, когда заболею, чтобы духовое ружьё купили, а то, пока здоровый, ни за что не купят. Ну ладно, пошли, я уже совсем обсох, а ты?

— Пошли, — готовно подхватила Юлька.

Ребята юркнули в кусты и поползли вдоль плетённых из ивняка заборов. Громадные, как слоновые уши, лопухи, перистые заросли папоротника-орляка, головастые цветы жёлтого осота скрывали их от постороннего взора. Ким полз впереди. Изредка он останавливался и, поднеся к глазам картонную трубку, важно всматривался в сторону лепягинского двора. Тогда Юлька тоже привставала на колени и подносила к глазам кулаки-бинокль. Наконец она не выдержала:

— Всё сам да сам… дай и мне разочек посмотреть.

— Отстань! — бросил Ким. — И лежи смирно, не демаскируйся!

— Подумаешь, жалко стало… что я её съем?

— Р-разговорчики! Кто здесь командир — я или ты?

— Ну, ты… — покорно согласилась Юлька, — а если не командир, тогда нельзя, что ли?

— А как же ты думала? В подзорную трубу всегда только командиры смотрят. Ты где-нибудь видела, чтобы у солдат бывали подзорные трубы?

Против такого довода Юлька ничего не могла возразить, тем более что Ким назвал её солдатом. Позабыв о трубе, она преданно смотрела теперь на своего командира, готовая по первому его слову броситься на врага.

Лепягинская изба стояла на конце горбатой, перекошенной на одну сторону улицы, возле каменного здания конторы совхоза. Между конторой и Санькиной избой раскинулся небольшой пустырь, заставленный старыми, поломанными сеялками, косилками, вздыбленными ржавыми плугами. Всё это «богатство» досталось совхозу по наследству после объединения окрестных колхозов.

Пустырь в деревенском обиходе прозвали «кладбищем» и сваливали сюда всё, что выходило из строя. На общих собраниях совхоза несколько раз за последние годы выносили твёрдые решения — ликвидировать «кладбище», восстановить искалеченную технику. Но то ли у взрослых не хватало запасных частей для восстановления, то ли просто не доходили руки — решение оставалось решением на радость совхозным мальчишкам. На «кладбище», всегда можно было раздобыть нужную гайку, шуруп, а то и целый узел для своих поделок.

Здесь-то и строили теперь приборовские мальчишки своё грозное оружие для разгрома пещеры.

В самом конце пустыря, со стороны леса, стоял бесколёсный трактор. Как диковинный зверь, спрятавший раненую морду в траву. Ким осторожно подполз к трактору и посмотрел в сквозную пробоину мотора на «кладбище».

— Ну, что там? — нетерпеливо спросила Юлька.

— Подожди, — отмахнулся Ким.

На «кладбище» работа шла полным ходом. Санька прилаживал колесо, а Митька вертелся рядом, преданно заглядывая другу в глаза.

— Сань, тебе молоток подать?

— Сань, посмотри — хороший гвоздик, может, пригодится?

— Сань, как ты думаешь, Рыжая видала что-нито иль нет?

Санька только досадливо поводил острым плечом — отстань, не вертись под ногами.

Остальные мальчишки азартно добивали несчастную технику, выискивая нужные им детали.

— Нет, ты только посмотри, что они придумали! — восхищённо прошептал Ким, — Что ни говори, а голова у Саньки варит!

Юлька подползла к Киму и присела рядом.

— Ну, что я говорила?.. А вы ещё не верили!

Пушка получалась совсем как настоящая. Издали даже можно было подумать, что ребята её не сами сделали, а притащили из музея, где она хранилась со времён войны Петра Первого со шведами.

Широкая, покрытая чёрной масляной краской фановая труба была плотно привязана стальными полосами к толстой дубовой доске, выструганной из старого корыта. Впереди к доске были прилажены два большие велосипедные колеса, а сзади, к концам лафета, — два маленьких, из-за которых Митькина мать обещала спустить с сына штаны.

— Как же она будет стрелять? — спросила Юлька.

— Тише ты… — прошептал Ким, — смотри лучше…

Санька отложил в сторону отвёртку и ласково провёл рукой по чёрному, блестящему на солнце дулу пушки. Сухощавое, обветренное лицо его с остро выпирающими скулами и горбатым носом было всё перепачкано мазутом. Спутанные белёсые волосы вздыбились над выпуклым лбом.

— Готова «Гроза пещер», — гордо сказал Санька и вытер подолом ситцевой рубахи потный, грязный лоб. — А Кимка, поди, и не догадывается, какой мы ему подарочек припасли.

— Раскудахтался, Ястреб, — негодующе прошептал Ким, — посмотрим ещё, чья возьмёт!

— Ребя-а-а!.. Давай сюда! — крикнул Санька. — Счас испытание устроим и — держись, заборовские!

— Ур-р-а! — Митька завертелся на месте, размахивая руками.

Голос у Митьки стал пронзительным, как звук флейты.

— Слышал? — Юлька толкнула Кима в бок локтем. — Этот Митька всегда что-нибудь придумает. Прямо поэт какой-то ненормальный!

— Не глухой, — сумрачно отозвался Ким.

Ребятишки сбегались к пушке со всех сторон «кладбища», Санька окинул взглядом свой перепачканный мазутом отряд и торжественным шагом подошёл к пушке.

— Внимания-а! — захлебнулся восторженным криком Митька. — Счас…

— Хватит, — сурово бросил Санька. Он поднял с земли небольшой, с куриное яйцо, камень и заложил его в дуло пушки. — Давай!

Митька сорвался с места, подбежал к пушке со стороны лафета и изо всех сил оттянул на себя широкую красную полосу резины с толстым металлическим стержнем посередине.

— Огонь! — крикнул Санька.

Митька отпустил резину. Металлический стержень гулко вошел в дуло пушки и с силой вытолкнул камень. Он взвился высоко в воздух и, вспугнув ленивую стаю жирных голубей, коротко звякнул о что-то твёрдое во дворе Санькиного дома.

— Урра-а! — взвизгнул было Митька и осекся, зажав грязными кулаками рот, словно надеялся затолкать обратно так некстати вырвавшийся победный клич.

Сыпучий звон разбитого стекла и отчаянный вопль Санькиной матери: «Убили-и-и-и!» — взрывной волной разметал ребят в разные стороны. Только Санька остался стоять у пушки, как припаянный.

Из-за сарая, выходившего кривой, щелястой стеной на «кладбище», выбежала тётя Маруся. Простоволосая, босиком, в одной нижней полосатой юбке, она бежала по пустырю, по-утиному переваливаясь на коротких толстых ногах, прижимая к груди мокрую тряпку.

— Это что же такое делается, а? Как же это понимать, а?

Увидев сына, она на мгновение запнулась, а затем медленно, с трудом отрывая ноги от земли, подошла к Саньке и, тщательно выкрутив тряпку, принялась ожесточенно хлестать ею незадачливого изобретателя.

— Дожила, слава тебе господи! — приговаривала она, тяжело переводя дыхание. — Родной сын матери каменьями по голове пуляет! Это что же такое, а? Новое стекло на этих днях только вставила, а теперь что? Ну, погоди, свинёныш, я тебе покажу, как разбойничать!

Санька, пригибаясь к земле, только прикрывал голову руками, покорно подставляя под удары костлявую спину.

— Попался Ястребок, — злорадно хихикнула Юлька, — сейчас ему тётя Маруся крылышки-то пообломает!

— Перестань, — сердито буркнул Ким, — нашла чему радоваться…

— А что? Что я такого сказала?

— Ничего. Тебе бы так…

— Мам… будя… у меня и так вся спина взмокла, — наконец взмолился Санька.

— Взмокла, говоришь? Погоди, отец-то с фермы вернётся ввечеру, он тебя так просушит, ажно по спине трещины от сухости пойдут… Нет, это ж надо, а? В родную мать каменьем? А ну, марш домой!

— Тёть Маш, тёть Маш! — Митька неожиданно вылетел из-за ржавой кучи железа и, придерживая сползающие штаны руками, подбежал к Саньке. — Он не нарочно, право слово… эт-та… эт-та… мы пушку испробовали! — Выпалив всё это, Митька шмыгнул носом и юркнул за Санькину спину.

— Пушку? — Тётя Маруся повернулась к пушке и в голубоватых щёлках глаз её с новой силой вспыхнули гневные огоньки. — Опять вооружаетесь, милитаристы проклятые? До каких же это пор война промеж вами идти будет? И не совестно вам?

— Так этт-та ж не мы, правда, Сань? Эт-та ж они, заборовские… Кимка с Гошкой… они первые начали, правда, Сань?

— Ну, уж не знаю — они ли, вы ли, а только с души воротит, на вас глядючи. Ровно враги какие…

— Так мы ж разве что? Мы ж ничего, тёть Маш, правда, Сань? Кабы они сами не начали… Понаехали сюда и эт-та… как его… порядки свои устанавливают, будто эт-та… как его… пещера на ихней земле. А земля-то наша, правда, Сань!

Митька совершенно не мог говорить спокойно. Даже в классе, отвечая урок, возбуждённо перебирал ногами, готовый каждую минуту сорваться и лететь, сломя голову, куда глаза глядят. Вот и сейчас он прыгал возле Саньки, то и дело хватая друга за руку, словно ища поддержки. Широко распахнутые голубые глаза его так правдиво и убедительно светились, что тётя Маруся не выдержала и, легонько, для острастки, хлестнув Митьку тряпкой по ногам, усмехнулась.

— Весь горох просыпал, ай ещё про запас оставил? Тогда слушай, что я скажу. Чтоб эту орудию свою завтра же утром разобрали по косточкам, понятно? Я на них и в войну нагляделась. А ты, Аника-воин, — она повернулась к сыну, — давай топай домой под арест — отец-от вернётся, он тебе живо трибунал устроит. На-ка, держи орудие, будешь заместо меня полы домывать — вона сколь времени из-за вас потеряла, а мне ешшо к занятиям подготовиться надо. — Она сунула Саньке тряпку и, отряхнув юбку, вдруг коротко, по-девичьи взвизгнула: — Батюшки-светы! Да никак я в одном исподнем!

Испуганно оглядевшись по сторонам, тётя Маруся выхватила у растерявшегося Саньки тряпку и, прикрыв ею голые плечи, скрылась во дворе быстрее злополучного снаряда.

Санька понуро поплёлся следом за матерью.

Митька присел на лафет пушки, заложил в рот оба указательных пальца и свистнул.

Мальчишки, пережидавшие грозу кто где, стекались теперь к нему со всех сторон «кладбища».

Нетерпеливо постукивая по лафету голой, потрескавшейся пяткой, Митька дождался даже пятилетнего Кузьму, ковылявшего через весь пустырь на тонких кривых ногах. Когда все были в сборе, Митька встал, заложил руку за единственную лямку штанов и, подражая Саньке, внимательно оглядел притихшее воинство. Затем, слегка ссутулив круглые плечи, он, за отсутствием карманов, сунул руки в боковые прорехи штанов.

— Генерал — от своих удирал! — фыркнула Юлька. Она чуть совсем не вылезла из-за трактора, так боялась пропустить хоть слово.

— Товарищи! — торжественно начал Митька и, не выдержав, зачастил, посыпал горохом: — Давай, ребя, все по домам — и сидеть тихо. Никому ни слова. А завтра эт-та… как его… как только пастухи пригонят коров на утрешнюю дойку — все сюда, понятно? Тётя Маша пойдёт доить коров, а мы… эт-та… как его… пушку быстро перекатим на берег и замаскируем. Пусть она, эт-та, думает, что мы разобрали, — и он первый захохотал, донельзя довольный своей придумкой.

— Юлька, слушай, — горячо зашептал Ким, когда «кладбище» опустело, — я такое придумал… такое… Мы её утащим!

— Кого её?

— Пушку! Вот здорово будет, правда?

— Отлично! — обрадовалась Юлька, ещё не совсем понимая, каким образом они смогут её утащить.

— Прибегут приборовские утром, а пушечка-то тю-тю! — продолжал Ким. Узкие, словно прочерченные куском угля глаза его возбуждённо светились. — Эге-гей! Они думают, что мы дураки, а они сами лопухи! — он схватил Юльку за плечи и завертелся вместе с нею в диком, воинственном танце.

— Ага! — кричала Юлька, забыв о всякой осторожности. — Лопухи, лопухи, лопуховичи!

— Ястреб-то, Ястреб! Ох, и взовьётся, когда узнает! — хохотал Ким. Он взмахнул руками и в изнеможении повалился на траву.

— А Митька? Митька, наверное, в обморок упадёт! Вот, а вы ещё не верили… хорошо, что я увидела… — тяжело дыша, сказала Юлька и уселась рядом с Кимом. — А как же мы её утащим?

Ким перевернулся на живот и, сорвав травинку, прикусил её крепкими желтоватыми зубами.

— Ночью…

— Как ночью? Кто же нас отпустит?

— А мы здесь подождём, пока стемнеет, и спрашиваться ни у кого не надо будет, — спокойно отозвался Ким. — Чем здесь плохо?

— Да-а… Мама знаешь, как тогда Гошку ругала, когда вы в плен к Ястребу попали и поздно пришли домой? Даже никуда ходить ему не разрешила…

— Сдрейфила? Эх ты… меня, думаешь, по головке гладили? Мать прямо с поезда — и за веник, так уходила, до сих пор бока чешутся, а потом сама же примочки на синяки ставила… Грозит к бабушке в Ленинград отправить…

— Подумаешь… Я бы хотела в Ленинград — там цирк, кукольный театр… жаль, что у нас там бабушки нет…

— А по мне, так здесь куда лучше, — решительно объявил Ким, — делай, что хочешь, и ничего тебе не говорят: мать целые дни на работе… сегодня опять весь вечер в университете просидит… А в Ленинграде у меня знаешь какая бабушка, ого! — Ким сморщил нос, вытянул губы трубочкой и затянул тонким, расслабленным голосом, словно у него болел живот: — «Кимушка, не бегай, бегать неприлично! Кимушка, не клади локти на стол… Кимушка, воспитанные мальчики громко не смеются…» Тьфу! Не по мне такая жизнь!

Юлька рассмеялась, уж очень смешно Ким передразнил бабушку, и, придвинувшись к Киму, серьёзно спросила:

— Ким, вы теперь на всю, всю жизнь здесь останетесь?

— Наверное, а что?

— Так, — вздохнула Юлька. — Мама всё время говорит, что ей уже здесь надоело, что она совсем язык забыла…

— Ничего себе — забыла! — возмутился Ким. — На перемене поймает, как начнёт лекцию читать — до самого звонка хватит! Забыла…

— Чудной какой! — снисходительно усмехнулась Юлька. — Она же не про наш говорит, а про английский…

— Моя мать тоже английский знает, а не плачет… Даже агроному какие-то там статьи переводила… Подумаешь, забыла… Если знаешь — не забудешь!

— Ну да! Много ты понимаешь. Агроном к моей маме тоже приходил, только она не смогла… Она не какой-нибудь язык знает, а художественный!

— Художественный свист! — фыркнул Ким.

— Сам ты свист!

— А что, не свист, да? Если язык знаешь — что хочешь переведёшь.

— А вот и нет!

— А вот и да!

Юлька вскочила, враждебно глядя на Кима, и отряхнула от земли сарафан.

— Можешь оставаться, а я пошла.

— Ты чего? — Ким приподнялся на локте и удивлённо посмотрел на Юльку.

— Ничего. Мне домой пора, — обиженно поджав губы, сказала Юлька, не глядя на Кима.

— Домой? А как же пушка?

Юлька с деланным равнодушием пожала плечами:

— Мне-то что?

— Как что? — Ким озадаченно сел. — Как что? Мы же вместе хотели… Ты что, обиделась?

— Ничего не обиделась, — сердито сказала Юлька, по-прежнему не глядя на Кима, — бывают же такие люди на свете… сами не знают, а сами говорят…

— Вот чудная! Пошутить и то нельзя — сразу в бутылку полезла!

— И не полезла!

— Нет, полезла! Что, я не вижу, что ли? — сказал Ким и спохватился, видя, что Юлька снова вот-вот надуется и ещё, чего доброго, в самом деле уйдёт! А тогда вся задуманная операция провалится.

— Ну ладно, ладно, не полезла, — примирительно сказал он и потянул Юльку за подол сарафана, — сядь, не маячь на виду… И что вы за народ такой, девчонки, всегда только про себя думаете, а про дела ни капельки.

— А вот и нет, — упрямо сказала Юлька и села, аккуратно натянув на голые колени сарафан. — И долго мы ещё здесь сидеть будем?

— Нет. Ещё немного, — спокойно сказал Ким, не обращая внимания на обиженный тон Юльки. — Скоро солнце совсем сядет, тогда…

Ребята замолчали. Ким снова перевернулся на живот и, подперев руками голову, рассеянно смотрел вдаль, обдумывая предстоящее дело.

Красная горбушка солнца медленно тонула в реке, гоня вниз по течению багровые волны. Тёмный остроконечный бор по обеим сторонам реки сумеречно загустел и сдвинулся, тесня избы обеих деревень к обрывистым берегам.

Ким поёжился.

— Холодновато делается, — сказал он. — Давай беги-ка за Гошкой. Сколько ещё можно ждать?

Юлька облегчённо вздохнула. Ей давно уже надоело сидеть молча, с обиженным видом.

— А зачем Гошка? Мы вдвоём, что ли, не сможем?

— В том-то и дело! Пушка видала из чего? Эти фановые трубы ужасно тяжёлые. Давай скорее — я здесь пока подежурю, мало ли что. Дуй прямо через мост — никто не увидит, все давно уже по домам сидят.

Возле своего дома Юлька замедлила бег и осторожно открыла калитку. Свет горел только в большой комнате. Значит, отец ещё не вернулся с работы. Сейчас у него в мастерских работа. Посевная. За три года жизни в совхозе Юлька научилась с уважением относиться к этому слову. Недаром, когда идёт посевная, отец иногда даже ночует в мастерских, если какой-нибудь трактор или сеялка выйдут из строя. Анна Семёновна в таких случаях сердится, а Юлька понимает: раз главный инженер, значит, должен больше всех работать…

Юлька осторожно, на цыпочках подкралась к раскрытому настежь окну и заглянула в комнату.

Гошка сидел за обеденным столом, запустив обе руки в растрёпанные соломенные волосы, и тихо бубнил над раскрытой книгой:

— Существительным называется такое слово…

— Которое самое главное в предложении, — засмеялась Юлька. Уж очень непривычно было ей видеть брата с учебником.

Гошка вздрогнул и, увидев Юльку, предостерегающе приложил палец к губам.

— Ким ждёт… надо пушку утаскивать, — зашептала Юлька, — скорее…

Гошка оглянулся на дверь и быстро подошёл к окну.

— Тише ты… я…

Хлопнула дверь. В комнату с кастрюлей в руках вошла Анна Семёновна.

— В чём дело, Георгий? Ты уже выучил заданное?

Гошка быстро повернулся к матери, закрывая собой Юльку.

— Нет, мама… в общем… ещё немного осталось… я просто хотел воздухом подышать… жарко что-то…

— Ты готов делать что угодно, только не заниматься, — сердито сказала Анна Семёновна и, подойдя к окну, решительно захлопнула рамы. Юлька еле успела соскочить с завалинки.

«Что же теперь делать? — в смятении подумала Юлька. — Гошке явно не удастся вырваться, пока мама не ляжет спать, а мама ни за что не ляжет, пока я не вернусь… Что же делать? И Ким будет ждать напрасно. Ничего не поделаешь, — вздохнула она, — придётся вдвоём тащить эту пушку, не оставлять же её приборовским?!»

Юлька подбежала к калитке и чуть было не столкнулась с отцом, входившим во двор.

— Юля?! Куда ты? — удивлённо вскрикнул отец. Не отвечая, Юлька метнулась в кусты и разом перескочила соседский забор, слегка оцарапав ногу о шершавые, неструганые доски. Что-то тёплое, ворсистое ткнулось ей в ноги, а затем больно поддало чем-то острым пониже спины.

— Ой! — вскрикнула Юлька и невольно присела, почёсывая больное место.

Перед Юлькой стоял Авоська. Старый бородатый козёл. Он угрожающе наклонил голову, готовясь к новой атаке. Круглые янтарные глаза его горели воинственным пылом.

— Авосенька, чего ты? — жалобно сказала Юлька.

Коварный характер козла был известен всему Заборовью. Каждый, кто проходил мимо него, невольно замедлял шаг, гадая — боднет или авось смилуется и пропустит мимо? Так и прозвали — Авоська!

— Авось, Авось, — почмокала губами Юлька. — Ну, что ты? Скучно тебе, Авосенька?

Козёл подозрительно скосил янтарные глаза на глупую девчонку, которая даже не пыталась удрать, и сердито потряс рогами.

Длинная верёвка натянулась. «Вот бы привязать эту верёвку к пушке — Авоська бы живо довёз», — неожиданно подумала Юлька и чуть не захлопала в ладоши. Вот это идея!

— Авосенька, миленький, умненький, благоразумненький, — ласково зашептала она и медленно двинулась навстречу козлу, не переставая шептать самые хорошие слова, какие только могла вспомнить. Козёл стоял не шевелясь, заворожённо прислушиваясь к Юлькиному шёпоту. Она отвязала от скамейки верёвку, намотала её на руку и потянула Авоську за собой.

— Пойдём, мой маленький… пойдём, Авосенька…

Козёл не спеша, с достоинством двинулся следом за Юлькой, время от времени удивлённо тряся седой бородой — дивясь непривычному обращению.

Юлька ликовала. То-то удивится Ким! Вместо Гошки — старый козёл, и какой — Авоська!

Ким не удивился — так он был ошеломлён, увидев Юльку и старого козла, идущих по улице чуть ли не в обнимку.

— Ты… ты с ума сошла?! — с трудом выдохнул Ким. — Зачем ты притащила эту… этого, — не найдя подходящего слова, Ким ожесточённо махнул рукой. — Где Гошка?

— Гошке никак из дому не уйти, — сказала Юлька, с трудом сдерживая торжествующую улыбку, — я и взяла Авоську — он нам живо довезёт пушку куда надо! Правда, здорово придумала?

— Здорово-то здорово, — нехотя согласился Ким, опасливо поглядывая на козла, — а вдруг он бодаться начнёт?

— Не начнёт, — уверенно сказала Юлька, — он меня слушается. Смотри…

Она наклонилась к Авоське и зашептала ему что-то в самое ухо, потихоньку двигаясь к пушке.

Козёл неотступно следовал за Юлькой, словно боялся пропустить хоть одно слово.

— Видишь? — Юлька подняла к Киму смеющееся лицо. — Давай привязывай скорее…

Ким пропустил верёвку сквозь дуло пушки и привязал её к стальной полосе, прихватившей резину.

— Готово! — сказал он. — Поехали, — и, навалившись плечом, сдвинул пушку с места.

— Пойдём, Авосенька, пойдём, маленький, — Юлька шла впереди, нежно приговаривая, а козёл шёл за нею, волоча за собой пушку.

— Молодец! — не выдержал Ким. — Здорово придумала! Довезём, как на собаках! — Он с уважением посмотрел на тонкую фигурку Юльки, идущей впереди. Что ни говори, а девчонки тоже иногда попадаются толковые!

Возле моста переднее колесо пушки неожиданно застряло в глубокой выбоине. Авоська несколько раз дёрнул верёвку, но пушка засела прочно.

Ким встал на колени и подлез под пушку, пытаясь её приподнять.

— Иди же сюда! — задыхаясь, крикнул он Юльке. — Не видишь? Стоит, как барыня!

Вместе они с трудом приподняли пушку и поставили её на ровное место.

— Пошёл! — властно крикнул Ким.

Но Авоська упрямо замотал головой и сердито заблеял.

— Авось, Авось! — позвала Юлька. Авоська стоял как вкопанный. То ли ему надоело играть роль лошади, то ли его обозлил окрик Кима, но он больше не обращал на Юльку никакого внимания.

— Вот безмозглая скотина, — рассердился Ким. — Ну, пошёл! — Он поднял с земли хворостину и стеганул ею козла по шерстяному заду. — Пошёл! Пошёл!

— Ким, перестань! — попыталась остановить его Юлька. — Так только хуже сделаешь. — Но Ким не слушал. Он был взбешён упрямством козла и своей зависимостью от него. Всё шло так хорошо и вот… почти у самой цели сорвалось…

— Давай, скотина, пошёл! — Ким ещё раз с силой стегнул козла.

Авоська оскорблённо взревел. Он затряс рогами и рванулся с такой силой, что верёвка треснула, а пушка быстро покатилась вперёд.

Освобождённый от привязи козёл бросился к Киму, метя бородой пыль на дороге.

Ким подпрыгнул и ухватился руками за толстую ветку ивы. Болтая в воздухе ногами, пытаясь подтянуться и взобраться на дерево, он успел увидеть, как разъярённый козёл, несколько раз обежав вокруг дерева, уже несётся к Юльке.

— Юлька! — испуганно закричал Ким. — В воду! Прыгай в воду.

— А-а-а! — закричала Юлька. Острые рога мелькнули перед её глазами, она метнулась в сторону и кубарем скатилась по пологому склону в холодную воду. Следом за нею, подминая под себя хрустящую гальку, съехала в речку пушка.

Увидев, что добыча упущена, козёл заметался по берегу, не решаясь влезть в воду, а затем бросился к иве, на ветке которой примостился Ким, и угрожающе заблеял.

— Чёртова скотина! — чуть было не заплакал Ким, глядя, как исчезает в волнах реки грозное оружие.

Смеркалось, когда Алёша пришёл домой. Прохладные серые тени неслышно заползали в открытое окно, прятались по углам. Алёша бросил альбом на стол, устало потянулся и подошёл к окну.

Над рекой клубился лёгкий туман, смешиваясь с надвигающимися сумерками, и поэтому противоположный берег реки с неровным порядком Приборовья и зубчатый у горизонта лес стали похожи на размытую дождём старую декорацию к спектаклю. На дальней ферме возле леса призывно замычала корова, отозвалась другая; возле совхозного клуба сердито застучал движок — привезли новый кинофильм.

По мере того как густела серая мгла, звуки росли, множились, словно деревня просыпалась после томительного дневного сна. Над покатыми крышами изб заклубился сизый дым. В окнах замигали огни. Хлопали двери. У колодца натужно скрипела железная цепь ворота, деловито позвякивали вёдра. Пахло парным молоком и укропом.

Алёша пододвинул трёхногую расшатанную табуретку и сел, положив голову на подоконник. Ветер приподнял занавески, заглянул в комнату, наполнил её запахом расцветающей сирени.

Алёша блаженно зажмурился. На душе у него было покойно и радостно. Рисунок получился на славу. Ким останется доволен.

— Алёша, ты что, сумерничаешь? — бабушка вошла в комнату, на ходу просматривая свежую газету. — Еле-еле успела к закрытию. Эта девушка на почте всегда так рано уходит… Ф-фу-у… плохой из меня спортсмен. Зажечь свет?

— Зажги. — Алёша поднялся. Интересно, как будет выглядеть рисунок при электрическом свете? Он приколол его кнопкой к бревенчатой стене, рядом с другими рисунками, и отошёл в сторону.

— Ничего получилось, как ты думаешь? — Алёша посмотрел на бабушку. Она сидела на диване, устало вытянув полные ноги в мягких кожаных тапочках и внимательно просматривала новый журнал. Сухие голубоватые пальцы легко, словно лаская, перебирали страницы; на полном, чуть одутловатом лице застыла довольная улыбка. «Как она здорово изменилась», — подумал Алёша, глядя на бабушкины ноги в мягких тапочках. До прошлого года он ни разу не видел, чтобы бабушка носила тапочки или туфли без каблуков. И волосы совсем белые.

— Ты что-то сказал? — бабушка подняла голову и сняла очки. Мелкие морщинки побежали от уголков глаз к вискам.

— Я хотел, чтобы ты посмотрела рисунок, — виновато сказал Алёша.

Бабушка прищурилась, затем надела очки и тяжело поднялась с дивана. Сухие половицы жалобно скрипнули под её грузными шагами. С минуту она внимательно всматривалась в рисунок, а затем повернулась к Алёше. Тёмные подковки бровей над очками удивлённо дрогнули.

— Что за фантазия, Алёша?

— Фантазия?!

— Разумеется. Такое прелестное юное существо и… стреляет из пулемёта…

— Что ты говоришь, бабушка?! Это же солдат! Настоящий! Он ведёт свой последний, может быть, смертельный бой, а ты… ты…

Взять и смазать одним словом всю его работу! Это только бабушка умеет. Он был возмущён. Даже больше. Он был оскорблён.

— Солдат? — бабушка с сомнением покачала головой. — Ты серьёзно?

— Ну конечно! Очень, очень серьёзно! — горячо сказал Алёша, всё ещё надеясь, что бабушка просто не поняла.

— В таком случае тебе не кажется, что у твоего солдата несколько… я бы сказала, легкомысленный вид?

— Почему?!

— Посмотри, какая у него весёлая улыбка, он не воюет, а играет в войну.

Алёша в смятении посмотрел на рисунок, точно увидел его впервые. Горячая волна опалила щёки. Он сорвал со стенки рисунок и разорвал его на мелкие клочки. Как же он сам не заметил, когда рисовал?

Он выскочил в сени и прижался лбом к шершавой стене. Рисовал… рисовал — и вот тебе. И с чего он взял, что солдат у пулемёта должен обязательно улыбаться? Совсем наоборот. У него должно быть суровое, обросшее лицо. Он ведёт свой последний, смертельный бой, разве ему до улыбки?

— Алёша! — позвала бабушка.

Алёша плотнее прижался к стене, как будто хотел спрятаться в щель между досками.

— Алёша, иди сюда! — настойчивее позвала бабушка.

Алёша тоскливо поёжился. Неужели нельзя оставить человека в покое, если ему плохо? Он решительно вышел во двор, торопливо сбежал вниз по холму к реке и медленно побрёл по берегу.

Река шумно билась тёмными горбатыми волнами о деревянные сваи. В камышах звонко сплетничали лягушки. Расплывчатая луна слабо проступала сквозь светлую, зыбкую пелену облаков. Рассеянный зеленоватый свет пластался над горизонтом. Алёша вздохнул: «Что ж, видимо, Юлька права. Какой он художник!»

Внезапно его внимание привлёк шум на том берегу реки. Ему показалось, что кто-то громко звал на помощь. Алёша пригляделся. По крутому берегу носился взад и вперёд громадный козёл, а в реке бултыхалось какое-то светлое пятно.

Человек в беде!

Алёша выбежал на мост и помчался изо всех сил, чувствуя, как визжат и стонут под ногами сухие доски настила. Чем ближе он подбегал, тем явственнее видел, что в реке кто-то тонет. И не кто-то, а Юлька!

Сбежав с моста и с разбегу оттолкнув ногой козла, Алёша бросился в воду.

— Держись, Юля! — крикнул он и скрылся под водой.

…Алёша с трудом открыл глаза и увидел тёмные космы волос и под ними широко раскрытые, испуганные глаза…

— Оживел? Ким, он оживел! — дрожащим голосом сказал кто-то над головой Алёши. Лицо странно покривилось и расплылось как в тумане. Алёша услышал громкие, прерывистые звуки и протяжное козлиное меканье.

— Ой! Да пошёл ты отсюда!

— Скотина бородатая! Юлька, гони его!

— Ага, он не идёт!

— Сама привела, сама и гони!

Затем из тумана медленно наплыла на Алёшу большая тёмная голова с раскосыми калмыцкими глазами. Голова приблизилась к самому лицу Алёши и оскалилась крепкими, матово поблёскивающими в темноте зубами. Алёша силился и никак не мог вспомнить, где он уже видел это лицо?

— Алёшка, живой? — голос шёл откуда-то со стороны, словно уши Алёши были плотно забиты ватой. — Ох, и здорово же мы перепугались!

«Это же Ким!» — вспомнил Алёша и попытался улыбнуться, но щёки холодно задеревенели и не слушались. Он видел, что Ким чему-то страшно рад, и никак не мог понять — чему; и почему он лежит, а Ким склонился над ним, словно он болен. Алёша попытался пошевелить руками…

— Лежи, лежи! — испуганно вскинулся Ким и, схватив пучок сухой травы, принялся быстро растирать грудь, ноги и руки Алёши. Алёша тихо застонал от боли во всём теле, чувствуя в то же время, как вместе с болью в тело возвращается невообразимо приятное ощущение тепла.

— Ничего, ничего, — приговаривал Ким, — сейчас ты у нас совсем оживёшь, утопленник!

«Почему утопленник?» — удивился Алёша и в этот миг ясно, словно всё это он видел в кино, вспомнил, как он бежал по мосту на помощь тонущей Юльке, а доски настила гулко и жалобно скрипели под его ногами. Как, выбежав на берег, он оттолкнул бросившегося на него козла и с разбегу прыгнул в воду. Тугая, плотная вода сомкнулась над его головой. Потом он вынырнул, ища глазами Юльку, и удивился, какая тишина стоит вокруг, и увидел бледное лицо Юльки с раскрытым ртом… и всё. Больше он ничего не помнил. Так, значит, это он тонул? Алёша почувствовал, как от страха у него перехватило дыхание. Он испуганно вздрогнул и схватился за руку Кима.

— Ты чего? Замёрз?

— Да-да… — стуча зубами, сказал Алёша. Звук собственного голоса неожиданно успокоил его. Он жив! Всё позади! Теперь он готов был кричать от радости, чтобы ещё и ещё слышать свой голос, и горячая волна благодарности залила глаза.

— С…спасибо, Ким…

— Чего там, — сказал Ким, — жаль, что сухого ничего нет… переодеться. Ай! — вдруг испуганно закричал он и вскочил. Алёша с трудом приподнялся на локтях.

Прямо на них бежала по берегу Юлька. Следом за нею, тряся рогами, ломился сквозь кусты разъярённый козёл. Испуганный вскрик Кима словно подхлестнул Авоську. Он коротко взревел и двумя прыжками нагнал Юльку. Ещё минута и… Но тут Юлька метнулась в сторону и присела. Козёл пролетел мимо. Увидев, что впереди никого нет, Авоська остановился и повернул назад.

— Ага! — закричала Юлька. Она бросилась навстречу козлу и быстро схватила его за рога.

— Ура! — закричал Ким, подбежав к Юльке. — Попался, фашист! — Он стянул с себя майку, и вдвоём они ловко натянули её на морду козлу, набросив лямки на рога. Юлька подняла с земли хворостину и изо всех сил хлестнула Авоську.

— Пошёл! — весело крикнула она. — Пошёл, скотина бородатая!

Ослеплённый козёл дико захрипел, замотал головой, пытаясь освободиться, и пулей скрылся в прибрежных кустах.

Юлька подошла к Алёше.

— Ты… ты зачем полез в воду? — всё ещё тяжело дыша, спросила она.

— Я… я д-думал… ты тонешь, — виновато сказал Алёша.

— Я!? Тону?! — Она хотела засмеяться, но только пожала плечами, до глубины души оскорблённая таким предположением. — Чтобы я утонула в такой паршивой речке?!

— Это верно, — сказал Ким, — за Рыжей никому даже из парней не угнаться.

Алёша растерянно смотрел на них. Как же так? Он же ясно видел, что Юлька тонула.

— Да нет же, — сказала Юлька, — я просто дразнила Авоську, чтобы он от дерева отошёл, а ты… ты плавать-то умеешь?

— Н-нет… — с трудом сказал Алёша и отвёл глаза в сторону.

— Вот это да! — Ким поднялся, растерянно посмотрел на Юльку. Она молча, с изумлением смотрела на Алёшу. — Совсем, совсем не умеешь?

— Совсем… — прошептал Алёша. Теперь ему было уже всё равно.

Ким неожиданно быстро наклонился к Алёше и обнял его.

— Алёшка, — сказал он, — Алёшка!..

Алёша недоверчиво посмотрел на Кима. Смеётся? Нет, Ким не смеялся. Он весело улыбался, хлопая Алёшу по плечу.

— Ты просто ужасный, ужасный молодец, — твердил он.

Было уже совсем поздно, когда ребята подошли к пещере. Мокрые, усталые, дрожащие под пронизывающим ветром, они мечтали только об одном — согреться.

Ким поднялся в пещеру и притащил оттуда спички и несколько сырых картофелин. Юлька насобирала сухих веток. Через несколько минут на берегу реки ярко вспыхнул костёр.

— Обсушимся немного, поедим — и по домам, — деловито сказал Ким, зарывая в горячий песок картошку. — Давай, Алёха, снимай рубашку и штаны, сейчас мы быстро их просушим.

Он ловко, словно всю жизнь занимался сушкой мокрого белья у костра, воткнул в песок палки и растянул на них Алёшину одежду рядом с Юлькиным сарафаном. От мокрой одежды шёл пар, ненасытное пламя жадно пожирало собранные Юлькой хворостинки.

— Пойду наломаю толстых веток, — сказал Ким, — а то мы и до утра не высохнем.

Ким ушёл.

Алёша посмотрел на Юльку. Отвернув лицо в сторону от огня, она шевелила палкой картофелины.

— Юлька, — сказал Алёша чужим голосом. Он первый раз за это время обратился непосредственно к Юльке, странно робея от её присутствия. — Юлька, ты ещё сердишься на меня?

— Нет… — Юлька ответила тихо, встала с колен и почему-то отошла в сторону.

Трепетное пламя костра сгустило редкую темноту, и Юлька стояла под светом, словно врезанная в тёмную раму.

— Я… я не думала, что ты такой… — ещё тише сказала Юлька. Она смотрела не мигая куда-то мимо Алёши.

— Какой? — спросил Алёша, чувствуя, как у него перехватило дыхание. Костёр нестерпимым жаром палил в лицо. Он отодвинулся, но лицо по-прежнему горело, словно он сидел вплотную к огню.

— Ну, такой… отчаянный. Я думала, ты просто… задавака… — Юлька запнулась, искоса взглянула на Алёшу и, увидев его внимательный взгляд, подняла голову и улыбнулась открыто и немного удивлённо. — Бывают же на свете такие люди… Сначала думаешь, что они такие, а потом оказывается, что они совсем другие, правда?

— Правда, — сказал Алёша, не вдумываясь в слова, а только слыша её голос. — Ты совсем, совсем не сердишься?

— Ни капельки! Ну вот нисколечко, — Юлька тряхнула волосами, и они вспыхнули в свете костра медным блеском.

Подошёл Ким и бросил на песок огромную вязанку толстых узловатых веток.

— Теперь живём! — он деловито захлопотал у костра. — Что же вы не подкладывали в костёр? Чуть совсем не потух…

Алёша с Юлькой смущённо молчали.

— Вы чего такие? — удивился Ким.

— Какие?

— Ну… в общем, — Ким выразительно покрутил пальцами у виска.

— Юля на меня всё время сердилась, а теперь… — виновато сказал Алёша и поспешно сунул в огонь широкую хвойную лапу. Хвоя затрещала и пыхнула в лицо ребят тёмным смолистым дымом.

— А теперь пусть попробует! — Ким засмеялся и замахал руками, отгоняя едкий дым.

Неожиданно из дымного облака вынырнул Гошка:

— Я беспокоюсь как сумасшедший, а они сидят себе как миленькие! — Гошка осекся и недовольно уставился на Алёшу. Уж его-то он никак не ожидал здесь увидеть. — Где пушка?

Ким вздохнул и огорчённо махнул рукой в сторону реки.

— Утонула…

— Как утонула?

— Просто. Не знаешь, как тонут?

— Ври больше! — рассердился Гошка, решив, что Ким его просто разыгрывает. — Как это она могла утонуть?

Алёша удивлённо прислушался. Он ничего не знал о существовании какой-то пушки.

Тогда Ким и Юлька, хохоча и перебивая друг друга, рассказали ребятам о своих приключениях с самого начала. С того момента, когда они с Юлькой отправились на разведку.

— Ну и ну, — покачал головой Гошка, когда разведчики наконец умолкли, — то-то взбесятся теперь приборовские… Слушай, — он повернулся к Алёше, — а ты в самом деле не умеешь плавать?

— В самом… — улыбаясь, ответил Алёша. Сейчас он уже не стыдился своего неумения держаться на воде. Он даже немного гордился собой, так велико было восхищение Кима его поступком.

— Вот это да-а-а… — протянул Гошка, — такой большой и… плавать не умеешь! — он засмеялся, и в голосе его послышалось явное осуждение.

Алёша насупился.

— Ладно. Хватит тебе! — оборвал Гошку Ким. — Не умеет, так научится, верно, Алёха?

— Верно, — обрадованно сказал Алёша, — завтра же начну. Я и на коньках тоже не умел — всё время падал, как Ванька-встанька. Две недели в синяках ходил… в школе на каждом уроке по два раза руку поднимал, отвечать просился.

— Почему? — Гошка поперхнулся горячей картофелиной и закашлялся. Чтобы человек сам напросился отвечать? Это было выше его понимания.

— Когда отвечаешь — стоишь, а мне сидеть больно было!

Ребята расхохотались.

— Вам смешно, — Алёша улыбнулся, — а мне тогда не до смеха было. Зато этой зимой в общешкольных соревнованиях участвовал… и учиться лучше стал.

— Коньки помогли? — заинтересованно спросил Ким.

— Ну да, коньки! — усмехнулся Алёша. — Чтобы руку поднимать, здорово готовиться к урокам приходилось… Наш учитель Павел Акимович даже на сборе меня в пример привёл. «Вот, — говорит, — что делает труд и прилежание!» Если б он только знал, какой труд! Даже жалко, что в этом году мы у Павла Акимовича учиться не будем, — продолжал Алёша. — Я в первом классе его очень боялся, а потом понял, что он никакой не страшный, его даже обманывать неинтересно. Человек врёт, а Павел Акимович слушает и верит каждому слову. По глазам видно, что верит. А если заметит вдруг, что его обманывают, у него сразу лицо такое делается, будто его ударили… Он… он как Дон-Кихот…

— Я знаю, — сказала Юлька, — Дон-Кихотами чудаков называют, которые бесполезные дела делают. Когда папа на собрании против директора выступал, мама его тоже Дон-Кихотом называла, говорит: «Ты с мельницами борешься…»

— Это неверно, — сказал Алёша.

— Как же неверно, если я сама слышала, как она говорила, — упрямо возразила Юлька.

— Да перестань ты, — досадливо поморщился Ким. — Рассказывай, Алёха, дальше…

— Про кого?

— Ну, про этого… Дон-Кихота.

— Дон-Кихот жил очень-очень давно, в Испании. Он был длинный-длинный и добрый, как… Павел Акимович. И потом, он был очень грамотный. Он всё сидел на чердаке и читал книги про рыцарей, как они с врагами сражались.

— Я тоже люблю такие… про войну, — сказал Ким.

— Однажды Дон-Кихот вышел на улицу и увидел, что весь народ бедный и несчастный и над этим народом издеваются разные богачи. В то время все люди в бога верили, и Дон-Кихот верил, потому что все книги, какие он прочитал, были только про бога и про рыцарей, а про космос ни одной не было. Посмотрел Дон-Кихот на бедных людей, заболело у него сердце, так ему их стало жалко, и решил, что их злой дух заколдовал, а иначе разве смог бы один человек командовать всеми людьми и отбирать у них всё, что они делают?

— Ну и дураки… взяли бы всех богачей — раз, раз, и всё, — убеждённо сказал Гошка.

— Вот тогда Дон-Кихот и решил пойти войной и убить злого духа, освободить людей, чтобы они жили свободно…

— Вот это дело! — воскликнул Ким. — Я бы тоже так!

— А я, думаешь, нет? — самолюбиво вставила Юлька. — Думаешь, только ты один храбрый?

— И наш Павел Акимович как Дон-Кихот… — задумчиво продолжал Алёша, шевеля палкой огонь в костре. — Он всем верит, он говорит, что все люди хорошие, а если человек плохой, то потому, что он не понимает… У нас в классе есть такой Юрка Васильев, лодырь из лодырей и ужасно хитрый, жадный, как хорёк. Из-за него всё наше звено в хвосте плетётся. А Павел Акимович всё беседует с ним по-хорошему, беседует… ему кажется, что Юрка просто не понимает…

— Дать ему раза — сразу бы понял! — сказал Гошка.

— А сам-то ты не лодырь, что ли? — не без ехидства заметила Юлька. — Никогда уроки не готовишь — всё у Кима списываешь…

— Я?

— А кто, что ли, я?

— Ну, знаешь! — возмутился Гошка. — Просто время терять неохота…

— Какой занятой, — протянула Юлька, — лодырь, и всё!

— Вот я тебе сейчас покажу, какой я лодырь! — взорвался Гошка и, схватив Юльку за волосы, притянул к себе.

Алёша вскочил.

— Отпусти её! Сейчас же отпусти!

— А то что? — Гошка презрительно смерил взглядом Алёшу. Алёша был ниже ростом, уже в плечах, и справиться с ним Гошке не стоило большого труда. — Дон-Кихот нашёлся, тоже… Да я из тебя котлету сделаю!

— Подавишься! — твёрдо сказал Ким.

Гошка растерялся. Этого он меньше всего ожидал.

— Ты… ты чего?

— Ничего, — спокойно сказал Ким и подложил в костёр ветку, — сила есть — ума не надо, верно?

Ребята помолчали. Гошка отпустил Юльку и сидел, мрачно уткнув конопатый нос в колени. Измена Кима горечью наполнила его сердце. Друг называется… Он с неприязнью покосился на Алёшу. А всё из-за этого… Дать бы ему раза один на один — перестал бы хорохориться!

Ким поднял голову и посмотрел на притихших ребят.

— Завтра будем вытаскивать пушку, она нам ещё пригодится, слышишь, Гош? — сказал он как ни в чём не бывало.

Гошка поднял голову. Ким смотрел на него открыто и дружелюбно, без тени неприязни, словно между ними ничего не было.

— Ладно, — сказал Гошка. Он не умел долго сердиться, а тем более таить обиду в сердце. И что Киму дался этот Алёшка? Парень как парень, только хилый какой-то… за Рыжую заступается. Гошка не любил слабых, но уж если Киму так хочется, из дружбы к нему Гошка готов терпеть даже кривоногого Кузьму, не то что Алёшку!

— Санька по утрам ходит на ферму матери помогать, — продолжал Ким, — Митька, конечно, за ним увяжется. Ты, Алёха, пораньше залезешь на чердак, с вашего дома всё Приборовье хорошо видать. Как только увидишь, что Санька на ферму пошёл, сразу беги сюда к пещере, понятно? Мы здесь будем тебя ждать.

— Хорошо, — сказал Алёша. Он был горд поручением.

— А я? — спросила Юлька, обиженная, что ей ещё не было сказано ни слова.

— А ты рыжая, что ли? С нами Алёшку будешь ждать! А сейчас — по домам!

Ким поднялся, и, черпая пригоршнями воду в реке, начал заливать огонь.

Чтобы не проспать, Алёша поймал в сарае Лидии Ивановны кривого на один глаз, горластого петуха Сёмку.

Перепуганный насмерть Сёмка дёргался в руках, словно внутри его тощего тела срабатывала стальная пружина, и норовил клюнуть своего мучителя в лицо.

В комнате Алёша разжал руки. Сёмка шмякнулся об пол, с минуту полежал, притворяясь мёртвым, а затем вскочил и резво скрылся под кроватью.

Алёша прислушался. Бабушка тяжело дышала во сне, изредка постанывая. Последнее время у неё часто болела поясница, и на ночь она вся обкладывалась грелками… Алёша на цыпочках прошёл по комнате и осторожно прикрыл окно, чтобы Сёмка не удрал, тревожно прислушался к петушиному бульканью под кроватью и юркнул под одеяло.

Сёмка гневно клокотал, стукался головой о провисшие пружины, царапал когтями пол и наконец затих, приняв железную перекладину за насест.

Алёша успокоенно зарылся носом в подушку и уснул. Сёмка не даст ему проспать.

Под утро, когда красная полоса едва начала проступать на горизонте, Сёмка встрепенулся. Он широко расправил крылья, выпятил тощую грудь и попытался гордо слететь с насеста, но, оцарапав гребень о железные пружины, в полуобморочном состоянии выбрался из-под кровати, отдышался и гневно бросил прямо в лицо спящей бабушки:

«Ку-ка-ре-ку-у-у-у!»

Бабушка вздрогнула, отбросила одеяло, тихо ахнула и схватилась за сердце.

— Не-го-дяй! Ху-ли-ган! — раздельно сказала она, словно надеялась, что так Сёмка скорее поймёт её и устыдится. — Ты с ума сошёл?

Сёмка помотал из стороны в сторону гребешком и взял на целую октаву выше.

«Ку-ка-ре-ку-у-у-у-у!» — прокричал он с такой силой, что его единственный глаз налился кровью.

— И откуда ты взялся на мою голову?! — простонала бабушка. Она беспомощно взглянула на спящего Алёшу и позвала: — Алексей!

— А? Что? — Алёша поднял голову и, увидев сидящую на диване бабушку и Сёмку, мгновенно проснулся.

— Я сейчас, сейчас, — виновато забормотал он, стараясь не смотреть в бабушкину сторону.

— Что сейчас? — бабушка подозрительно посмотрела на Алёшу. — Ты хочешь сказать, что это ты…

— Мне надо было, ба, очень надо! У меня важное дело, — заторопился Алёша, — я боялся проспать…

— Так, — бабушка грустно покивала головой, тяжело вздохнула и молча легла, отвернувшись лицом к стене.

— Бабушка, не сердись… очень, очень надо было…

Бабушка молчала.

— Ну, бабушка же… ну, я очень тебя прошу…

«Ку-ка-ре-ку-у-у-у!» — готовно поддержал его Сёмка.

— И ты ещё здесь! — не выдержал Алёша и, открыв настежь дверь, пинком ноги придал петуху скорость.

— Так его! — заметила бабушка. — Бей! Он слабее тебя, сдачи не даст.

Алёша попятился и тихо прикрыл за собой дверь.

На чердаке было душно и сумрачно. Вялые полотнища паутины свисали с тёмных стропил, прилипали к лицу. Тёмный шлак пыльно скрипел под ногами.

Алёша пробрался к забитому чердачному окну и с силой отодрал доски. Яркая струя света хлынула в пыльный сумрак и повисла светлой дрожащей дорожкой.

Алёша выглянул в окно.

Алая полоса на горизонте с каждой минутой проступала яснее. Голубые предрассветные сумерки становились прозрачней и светлее, словно кто-то медленно снимал слой за слоем с громадной переводной картинки.

Из высокой трубы Санькиного дома взвился в небо голубой дымок. Алёша устроился поудобнее. Сейчас тётя Маруся приготовит завтрак и поспешит на ферму. Интересно, проснулись ли уже Ким и Гошка? Он высунулся в окошко по пояс и посмотрел на реку. Отсюда она казалась лентой, отрезанной от голубого неба и застрявшей в зелёном кустарнике. Берег был пустынен. И Юлька, наверное, тоже ещё спит…

Алёша выпрямился. Всё будет в порядке.

— Внимание! — скомандовал себе Алёша и приложил воображаемый бинокль к глазам.

Тётя Маруся вышла на крыльцо, потянулась и, нацепив вёдра на коромысло, покачиваясь, засеменила к колодцу.

— Отставить! — распорядился Алёша. — Ложная тревога. Продолжать наблюдение за противником!

Тётя Маруся, ничего не подозревая, медленно плыла с полными вёдрами домой, степенно здороваясь со спешащими на ферму доярками.

Вот она поставила вёдра на крыльцо, распрямилась и что-то крикнула в раскрытую дверь. Из дома выскочил растрёпанный Санька в одних трусах, подхватил вёдра и скрылся. Тётя Маруся вынесла из сарая ещё одно ведро в тугой марлевой шапке, повязала голову белой косынкой и почти бегом направилась на ферму.

— Так, — сказал Алёша, — обстановка накаляется. Санька остался дома. Сейчас появится Митька.

И, словно повинуясь Алёшиным мыслям, на дороге появился Митька. Он бежал вприпрыжку, одной рукой придерживая штаны, а другой яростно хлестал тонкой лозиной придорожные лопухи. Возле Санькиного дома Митька свернул на «кладбище», и почти тотчас же на все Приборовье раздался отчаянный свист. Санька выскочил из избы, оглянулся по сторонам и юркнул за сарай.

Приборовские стекались на «кладбище» со всех концов села, подгоняемые тревожным Митькиным свистом.

Немного погодя из-за сарая выскочил Санька, за ним показался Митька. Они остановились у берёзовой поленницы и о чём-то горячо заспорили. Митька петухом наскакивал на Саньку, размахивая руками, то и дело оглядываясь в сторону Заборовья. Санька, ссутулясь, мрачно слушал его, грызя ногти. Внезапно он повернулся к Митьке спиной и ушёл в дом, а затем появился на крыше. Зайдя за печную трубу, Санька приложил ладонь козырьком ко лбу и стал внимательно смотреть в Алёшину сторону. Алёша отшатнулся от окна. Неужели заметили? Да нет… Откуда им знать, что он заодно с Кимом и Гошкой?

Он вытащил из угла чердака старую плетёную корзину. Подтащив её к окну, сел, чтобы незаметно наблюдать за противником, и неожиданно с треском провалился. Старая корзина не выдержала. Пыльный столб заплясал в солнечных лучах, Алёша чихнул и вместе с содержимым корзины вывалился на пол.

Сердито запихав в корзину какие-то серые тряпки, Алёша поднял с пола папку старых тетрадей. Тетради были сплошь исписаны крупным угловатым почерком… Какие-то расчёты, цифры, непонятные слова. «Гиб… Гибрид, — с трудом прочёл Алёша. — Ерунда какая-то!» Он сунул тетради в корзину, задвинул её в угол и подбежал к окну.

Ни Саньки, ни Митьки во дворе уже не было.

— Прозевал! — ахнул Алёша. Что же теперь делать? Он растерянно затоптался у окна, пытаясь разглядеть где-нибудь за домами Приборовья Саньку и Митьку, но, так и не найдя их, кубарем скатился по чердачной лестнице во двор.

— Алёша! Иди завтракать! — позвала с крыльца бабушка. От неё вкусно пахло свежими оладьями. Но Алёша только нетерпеливо махнул рукой и понёсся вниз по холму к пещере, чтобы предупредить Кима.

Проклятая корзинка! Надо же было ему провалиться, и именно в это время! Как объяснить ребятам? А вдруг Ким не поверит про корзину и решит, что он просто проспал и всё это выдумал? При одной мысли об этом у Алёши перехватило дыхание. Если Ким так подумает, тогда всё. И Юлька окончательно решит, что он действительно слабак, с которым не стоит иметь дело.

Алёша вытер мокрый лоб ладонью. А если просто сказать, что Санька с Митькой ушли на ферму? Ким же сам вчера сказал, что они каждое утро ходят туда помогать тёте Марусе?

Так и не решив, как ему поступить, Алёша подошёл к пещере.

На берегу было пустынно, только неясно чернело на песке пятно вчерашнего костра, подёрнутое серым налётом.

Алёша заглянул внутрь пещеры. Там тоже было темно и пусто. Пахло прелыми листьями и влажной, застоявшейся тишиной.

Где же ребята?

Алёша пробежал по берегу к мосту, обеспокоенно глядя по сторонам. Может быть, они не дождались его и пошли вытаскивать пушку?

Он перебежал через мост, постоял возле дерева, где вчера спасался от разъярённого Авоськи Ким, и углубился в кусты, надеясь увидеть где-нибудь здесь ребят. Колючие, гибкие ветки хлестали по лицу, царапали ноги. Алёша еле успевал отводить их в стороны руками. Внезапно что-то тёмное и душное обрушилось ему на голову, больно стянуло на спине руки.

— А-а-а-а! — отчаянно закричал он и услышал чьё-то тяжёлое, прерывистое дыхание у своего лица.

— Не ори! Хуже будет! — тонкий голос угрожающе перешёл на хриплый шёпот. — Эт-та… как его… разорался!

Ноги Алёши оторвались от земли, и он почувствовал, что его несут.

— Отпустите меня! Сейчас же отпустите! — крикнул он.

— Когда надо, тогда и отпустим… Ребя… эта-та… как его… надо бы ноги связать… лягается, зараза!

— Отпустите! — Алёша вертел головой, пытаясь разглядеть хоть что-нибудь сквозь мешковину на голове. Старый мешок был непроницаем.

— Отпустите, сейчас же отпустите! — изо всех сил крикнул Алёша, отплёвываясь. Земля противно скрипела на зубах. Черти! Хоть бы мешок вытрясли как следует!

Скрипнули двери.

— Вот он! — торжественно сказал тонкий голос. — Он идёт себе, а мы… эта-та… как его… р-раз! И в дамки! А ну-ка, ребята, ставь его…

Руки разжались, и Алёша встал на ноги. Кто-то быстро стащил с его головы мешковину.

Вопль разочарования потряс стены сарая. Алёша вытер о плечо припорошённые землёй губы, облегчённо вздохнул и огляделся. Прямо перед ним, на бочке, уперев подбородок в согнутое колено, сидел Санька Лепягин, мрачно нацелясь на Алёшу клювастым носом.

— Кого ты поймал? — сердито процедил он сквозь зубы.

— Тт-ю-ю-ю! Надо же! Вроде… эт-та… как его, Гошка шёл! — Митька подбежал к Саньке и затряс перед ним мешком. — Сань, чесслово, я думал, Гошка. Я ещё подумал… эт-та, как его… с чего это он такой лёгкий, чесслово! — Митька повернулся к Алёше и огорчённо плюнул. — Надо же… дачника припёрли!

— Погоди, не егози, — Санька спрыгнул с бочки и отвёл Митьку в сторону рукой. — Наделал делов…

Он подошёл к Алёше.

— Извини… ребята перепутали. Они думали — свой. Промеж нами, понимаешь, дела есть — ты их не знаешь.

Алёша оскорблённо вытянулся.

— Нет, знаю!

— Знаешь? Чего ты знаешь? — смущённое выражение мгновенно исчезло с Санькиного лица. Глаза настороженно сузились.

— Про пушку! — гордо сказал Алёша. Да! Он сам отрезал себе путь к спасению. Теперь враги знают, что ему всё известно, но он всё равно ничего им не скажет. Пусть не надеются.

— Ага! — взвился Митька, подпрыгивая. — Видишь, Сань, он знает! Знает! Недаром мы его волокли!

— Где пушка? — спросил Санька.

Алёша поднял голову, взглянул на тонкий солнечный луч в кривой щели потолка и молча пожал плечами. Так отвечали врагам партизаны.

— Где пушка?! — крикнул Санька и схватил Алёшу за плечо цепкой горячей ладонью.

Алёша снова молча пожал плечами и усмехнулся. Не на того напали!

— Эти заборовские только и знают, что чужое присваивать, — сказал Митька. — Сами ничего не умеют и… эт-та… как его… завидки берут!

В дверь громко забарабанили.

— Кто там? — Санька подошёл к двери и прижался ухом к доскам.

— Открой, Сань, дело есть!

Санька приоткрыл дверь. Вихрастая голова появилась в щели. Она повертелась из стороны в сторону, пытаясь разглядеть в глубине сарая связанного Алёшу. — Сань, айда к конторе, там чего привезли… на МАЗе с двумя прицепами… даже заборовские все пришли!

— Заборовские?

Санька задумчиво подержал себя за нос, а затем кивком головы подозвал Митьку.

— Схожу. Карауль дачника, понял?

— Ага! — готовно кивнул Митька. — А чего там привезли?

— Узнаю. Пошли, братва…

Мальчишки один за другим вышли из сарая.

— Сиди мне! — Митька толкнул Алёшу в плечо. Алёша с размаху упал на охапку сена в углу. Верёвка больно врезалась в руки.

— Подумаешь… эт-та… как его… герой нашёлся! — ворчливо сказал Митька. — Мы и без тебя узнаем! — он проворно связал Алёше ноги. — Теперь никуда не денешься!

— Мне и здесь хорошо!

— Оно и видно, — сказал Митька и вышел из сарая. Прикрыв за собой дверь, Митька пинком ноги подкатил к сараю ведро, перевернул вверх дном и уселся на него, прислонившись спиной к двери.

Алёша оглянулся по сторонам. Сквозь неплотные стены сарая били солнечные лучи. Возле коровьего стойла одна доска в стене была наполовину оторвана.

Алёша попробовал встать, но связанные ноги не слушались. Тогда он опёрся спиной о стенку, подтянул ноги и с трудом встал, скользя спиной по стене. Прислушался. Митька спокойно насвистывал, постукивая пяткой о ведро. Тогда Алёша осторожно прыгнул вперёд, с трудом удержался на ногах и снова прыгнул. Возле стойла он чуть не упал, тяжело навалился грудью на перегородку и ткнулся носом в кормушку. Выпрямился и, рванувшись вперёд, упал возле оторванной доски. Яркий свет полоснул по глазам. Алёша зажмурился и глубоко, полной грудью вдохнул свежий воздух.

Стена сарая, возле которой лежал Алёша, выходила на небольшую площадь перед конторой совхоза. У конторы толпился народ. Странно. Обычно днём в совхозе почти не видно взрослых на улице, а сейчас они праздно стояли небольшими кучками и тихо переговаривались.

Алёша вытянул шею, пытаясь разглядеть своих. Приборовские и заборовские мальчишки сновали вокруг деревянного ящика, возвышавшегося на двух прицепах грузовика.

Мимо сарая быстро прошла Нина Петровна, а за нею с папкой в руках проплёлся Кудрявый.

— Добрый день, Петровна! — из толпы вышел старик Матвеич и снял фуражку. — Народ любопытствует, где установим?

— Где и решили на собрании, — Нина Петровна замедлила шаг и протянула старику руку. — Как дела, Матвеич?

— Да каки у старого дела? — усмехнулся Матвеич и осторожно, словно боясь поломать, обеими руками пожал руку Нины Петровны. — Смехота одна. В гости с грелкой хожу!

— Ну, ну, не прибедняйся, Матвеич! Мне рассказывали, какой ты разгон дояркам в Озере-селе устроил!

— Дак они ж… извиняй, Петровна, комбикорма дорогие коровам стравляют, нет, чтоб между дойками травки свежей подкосить!

— Вот видишь? Твою энергию молодому впору!

— Ну, ну, — согласно закивал старик. — Видала сама? Не схалтурили мастера-то?

— Видала. На совесть сделано, — Нина Петровна улыбнулась.

— Не волнуйтесь, товарищи, всё будет в порядке. Мы проследили, — сказал Кудрявый и распахнул перед Ниной Петровной дверь конторы.

— Неужто время нашёл? — насмешливо протянул Матвеич и, обернувшись, тихо сказал что-то. В толпе весело рассмеялись.

Кудрявый закусил губу и резко повернулся к старику:

— И что ты, Матвеич, всё цепляешься? Я тебе поперёк дороги стал, что ли? Забыл, как вместе воевали?

— Что верно, то верно… Только опосля дорожки наши разошлись… Я со всеми вместях сапоги сбиваю, а ты вокруг своей избы, как заяц, петляешь… Эх, Колька, Колька… и не совестно тебе?

— Перед кем это?

— А перед теми, кому памятник ставим… — глухо сказал Матвеич и, нахлобучив фуражку на лоб, повернулся к Кудрявому спиной и ушёл в толпу.

Кудрявый несколько минут стоял, растерянно глядя вслед старику, а затем, махнув рукой, пошёл в контору.

Алёша поискал глазами Кима. Ага, вот он. Стоит рядом с Гошкой. Руки в карманы. Чёрный чуб прикрыл глаза. Рядом с ним Юлька. Она чему-то весело смеётся, то и дело поглядывая в сторону Саньки, стоящего со своими ребятами невдалеке от них.

Эх, хоть бы Ким догадался и подошёл ближе! Что же делать? И руки связаны. И ноги связаны. И Митька сидит у самых дверей. Даже крикнуть нельзя.

В это время Юлька увидела Митьку на ведре у сарая и что-то быстро сказала Киму.

Ким и Гошка громко засмеялись.

— Эй, Митька! — задорно крикнула Юлька. — Тебя что, вместо собаки на цепь посадили дом стеречь?

— Тьфу! Рыжая смола! — сплюнул Митька и отвернулся.

— Митенька, полай! — не унималась Юлька, подходя поближе. — Говорят, породу собак по лаю узнают!

— Я тебе сейчас… эт-та… как его… покажу породу!

— Ой! Как страшно! — Юлька присела и дурашливо схватилась за правый бок. — Аж сердце закололо со страху! — Затем выпрямилась и подошла почти к самой калитке, примыкавшей к сараю. Разве могла она удержаться и не подразнить своего давнего врага?

— Полай, Митенька! — снова просительно затянула она, каждую минуту готовая дать стрекача.

Алёша придвинулся плотнее к щели.

— Юлька! — шепнул он. — Юлька!

Юлька удивлённо оглянулась по сторонам.

— Юлька, это я, Алёша. Стой, не смотри на меня. Я здесь, в сарае.

Юлька внезапно громко вскрикнула, упала на землю, высоко подняв одну ногу. Вертясь, она придвинулась почти вплотную к Алёше.

Не видя Юльки, Митька обеспокоенно выглянул из-за угла.

— Ты чего здесь… эт-та… как его… расселась? А ну, эт-та… давай отсюда!

— Ногу стеклом порезала! — жалобно сказала Юлька и плаксиво сморщилась. — Какой ты, Митька, не видишь, что ли? — Она поплевала на пятку и стала внимательно разглядывать её, тихо постанывая.

— Порезала… — Митька успокоился и ушёл на свой пост.

— Алёшка, как ты сюда попал? — шепнула Юлька, косясь взглядом на Алёшу и продолжая трясти в воздухе ногой.

— Они меня на берегу схватили, — горячо зашептал Алёша, — у меня руки и ноги связаны… про пушку допытывались.

— Сказал? — быстро спросила Юлька.

— За кого ты меня принимаешь?! — возмутился Алёша.

— Ага! — Юлька вскочила и, прихрамывая, побрела к Киму и Гошке.

Алёша успокоенно откинулся на спину. Теперь всё в порядке. Ребята выручат.

На площади между тем обстановка накалялась. Ким с Санькой стояли уже вплотную друг к другу. Приборовские с угрожающим молчанием окружили Гошку, медленно тесня его к Киму. Гошка нервничал, поглядывая на друга.

— Нарываешься? — наконец спросил Ким.

— Слабо! — вздёрнул острые плечи Санька.

— Одним пальцем!

— Видали и почище!

— Потом нечем смотреть будет!

— Увидим!

— Поглядим!

Они кружили друг возле друга.

Санька, словно ненароком, толкнул Кима в плечо. Ким, вспомнив приёмы джиу-джитсу, ловко вывернул Санькину руку за спину. Санька взревел, вырвал руку и, развернувшись, боднул Кима головой в живот. Ким ударился спиной о Гошку и, прыгнув, очутился на Саньке верхом. Пыль стояла над ними плотным столбом, и было трудно понять, кто где.

Ребята окружили их со всех сторон. Приборовские подбадривали Саньку одобрительными возгласами. Заборовские тщетно пытались пробиться к Киму.

— Ага! Вот вы как?! — Юлька ворвалась в круг и, поправ вековые законы честной драки, азартно вцепилась обеими руками Саньке в волосы. — Держись, Ким! — завопила она.

Ребята возмущённо загалдели, кто-то схватил Юльку за руку, пытаясь оторвать от Саньки. Гошка метнулся на помощь сестре.

— Это что же такое? — разметал дерущихся звонкий окрик Нины Петровны. — Сейчас же прекратите!

Ким и Санька поднялись с земли, угрюмо разглядывая порванные рубахи и свежие царапины на лицах друг друга.

— Ким?! — ахнула Нина Петровна, испуганно глядя на сына.

— Я предупреждал вас, Нина Петровна! Предупреждал! Это же хулиганьё сплошное! — выдвинулся из-за спины Нины Петровны Кудрявый.

— Сейчас же по домам! — распорядилась Нина Петровна, не глядя на Кудрявого. — Вечером соберу вас в школе. Жаль, что Анна Семёновна уехала в город. А с тобой я ещё дома поговорю…

Ким опустил голову.

Ребята стояли не двигаясь.

— Вы слышали?

— Пусть он сначала пушку отдаст! — наконец сказал Санька.

— Какую пушку? — Нина Петровна повернулась к сыну. — Какую пушку?

— Вот, вот, — сердито сказал Кудрявый. — Скоро с ножами друг на друга полезут…

— Шли бы вы отсюда, Николай Ильич! — в сердцах сказала Нина Петровна. — Какую пушку, Ким?

— Не знаю. — Ким отвернулся.

— Не знает? Очень хорошо знает! Пусть отдаст! — наперебой загалдели приборовские. — Сами не умеют, а на чужое зарятся!

— Сами не умеют! — передразнил Гошка. — Чего пристали? Мы никакую пушку не видели!

— Бывают же такие люди — не знают, а говорят! — сказала Юлька, воинственно размахивая кулаком.

— А хотя бы! Я у вас ничего не брал!

— И мы у тебя не брали!

— Нет, брали!

— Нет, не брали!

— Хватит! — крикнула Нина Петровна и подняла вверх руки. — Тише! Ким, сейчас же отдай Сане то, что ты взял!

— Да нет у меня ничего!

— Нет? Честное слово?

— Честно, нет!

— Врёт он, Нина Петровна, — убеждённо сказал Санька. — Врёт!

— Вру?! Чтоб мне на второй год остаться, если вру!

Это была сильная клятва. Санька растерялся. Если Ким не брал — куда же подевалась пушка? И почему этот дачник знает про неё? Он молча растолкал ребят и побежал домой.

— Нина Петровна, — позвал шофёр грузовика, до сих пор спокойно куривший на подножке кабины. — Куда везти? Мне пора в гараж.

— Везите в Заборовье, — сказала Нина Петровна, — через мост и сразу налево. На скат у реки, знаете? Впрочем, я сама с вами поеду…

Ким с Гошкой переглянулись. В этом скате их пещера!

— Что это, мам? — спросил Ким.

— Памятник, — коротко сказала Нина Петровна и пошла к грузовику.

— Вот это да! Чуть совсем не забыл! — Гошка хлопнул себя руками по коленям. — Это погибшим на войне памятник! Двадцать второго июня установят! Побежали скорее, посмотрим, как сгружать будут! Айда, Юлька!

И ребята помчались следом за грузовиком, тяжело ухающим на рытвинах дороги…

Подойдя к дому, Санька плотно прикрыл за собой калитку.

— Всё в порядке?

— Ага! — Митька снял с двери замок.

Алёша лежал возле оторванной доски на полу, привалившись плечом к стене.

— Послушай, — сказал Санька и присел возле него на корточки. — Ты вправду знаешь, где пушка?

— Знаю, — кивнул Алёша.

— Не врёшь?

— Зачем?

— Верно. Не с чего тебе врать, — вздохнул Санька и, морщась, потёр оцарапанную Юлькой щёку.

— Не скажешь?

— Нет! — твёрдо сказал Алёша. — Ни за что!

— Эх, ты… — Санька грустно покивал клювастым носом. — Делал, делал, а они… Всё равно скажешь! — неожиданно взорвался он, — Жрать захочешь — скажешь! Герои до чужого труда! — он повернулся и, резко наклонившись вперёд, почти выбежал из сарая.

Дверь захлопнулась.

— Сань, и долго мне здесь сидеть? — спросил Митька за дверью.

— Пока пощады не запросит.

— А ты куда?

— На ферму схожу. Матери обещал сена подкосить. Я быстро. Смотри — никуда ни шагу!

— Ладно, — вздохнул Митька и через минуту жалобно: — Сань, ты мне… эт-та… как его… хоть хлеба вынеси. Кишка к кишке прилипает…

Алёша перевернулся на спину и вытянул ноги. Душно как, и правда есть хочется… Он зевнул. Бабушка говорит: сон — лучшая еда. Попробуем. Но сон не шёл. Что-то неясное будто тревожило его, и он никак не мог понять — что, и от этого положение, в какое он попал, стало казаться ему хуже, чем было на самом деле. По своему обыкновению, Алёша стал припоминать всё, что произошло, пытаясь в воспоминаниях отыскать причину неприятного чувства. Что же это могло быть? Плен? Ерунда. Сколько бы они ни держали его здесь, Алёша всё равно не выдаст тайну пушки. Пушка… Как Санька разозлился: «Герои до чужого труда». А лицо у него было грустное: «Делал, делал, а они…» Так вот отчего у него остался неприятный осадок, неожиданно понял Алёша. Саньке жаль не пушки, а свой труд… Но не может же Алёша предать Кима? А почему, собственно, Алёша на стороне Кима? Кто же из них прав? Алёша закрыл глаза и начал вспоминать книгу «Спартак», чтоб отогнать неприятные мысли.

…Часа через два к Санькиному дому подошла маленькая, сгорбленная старушка в низко надвинутом на лоб белом платке и длинной сборчатой юбке. Старушка остановилась у калитки и поставила на землю плетёную корзину.

— Охти… чижало-то как! — невнятно прошептала она и со стоном выпрямилась, держась рукой за поясницу. Всё лицо старушки было забинтовано. Снаружи остался только самый кончик коричневого носа да один глаз, спрятанный за выпуклым стеклом очков в тонкой золотой оправе.

Митька с любопытством наблюдал за незнакомой бабкой.

— Сыночек, — прошептала старушка и поманила Митьку рукой в чёрной кружевной перчатке, — сыночек…

— Чего вам? — Митька подошёл к калитке. — Эта-та… как его… никого дома нет…

— Ахти, беда-то какая! — сдавленным шёпотом сказала старушка и села на корзинку, словно у неё подкосились ноги. — С сердцем у меня чтой-то не того, и зубы болят. Позови, сыночек, Марусю, ты не её сын-то будешь?

— Да нету тёти Маруси, — сказал Митька и с жалостью поглядел на старушку, — на ферме она. Я вам воды принесу, хотите?

— Не надо воды… Ты лучше Марусю сбегай позови… Я ей подарок привезла, а мне на поезд надо… Сбегай за ней, сынок, на тебе за это яблочка…

Старушка вытащила из корзины яблоко и неожиданно ловко бросила его Митьке.

Митька поймал яблоко на лету.

— Сейчас, бабушка, я мигом! — сказал он. — Вы тут, — он оглянулся на сарай, плотнее прикрыл дверь, — а вы тут посидите. Я… эт-та… как его… я быстро. — И он радостно запылил по дороге.

Когда Митька скрылся за поворотом, старушка оглянулась по сторонам и, подобрав подол длинной юбки, резво шмыгнула в сарай.

— Алёша! — позвала старушка. — Ты здесь?

Алёша открыл глаза и удивлённо уставился на незнакомую старуху, у которой поверх бинта блестели бабушкины очки в золотой оправе.

— Привет! — сказала старуха и, подбежав к Алёше, стала ловко распутывать верёвки на руках и ногах пленника. — Давай быстрее!

— С-спасибо… — Алёша никак не мог опомниться. — С-спасибо большое…

— Ладно, ладно, — торопила его старуха, — бывают же на свете такие люди… им говоришь скорее, а они еле шевелятся…

Алёша поплевал на ладони и растёр занемевшие руки. С трудом выпрямился. Что-то знакомое прозвучало в голосе старухи. И эта присказка…

— Юлька! — ахнул Алёша.

— Ф-фу! — Юлька сняла очки. — Думала — потеряю! В них ничего не видно, а поверх смотреть — с носа падают. Еле дошла!

— Как они к тебе попали?

— А я твою бабушку встретила; моя мама в город поехала, я её до конторы проводила, а твоя бабушка тебя искала. У тебя бабушка мировецкая, правда! Это она меня переодела и научила, что говорить! Она правда в партизанах была?

— Правда, — сказал Алёша.

— Ну, побежали! — Юлька прихватила юбку и рысью понеслась впереди Алёши. — Скорее! А то Митька вернётся!

— А корзинка? — спохватился Алёша.

— Пускай на память остаётся! — беспечно махнула Юлька рукой в чёрной кружевной перчатке. — Я её только для вида взяла. Там песок и солома! А Ким и не знает, что я тебя выпустила. Они с Гошкой там целый план разрабатывают!

* * *

Памятник стоял на холме над рекой, укрытый от непогоды широкими стругаными досками. Между досками виднелась белая парусина. В одном месте парусина была подрезана. Видно, кто-то из ребят пытался увидеть памятник до открытия. У подножия памятника лежала гладкая гранитная доска. Серо-чёрная, с розовыми прожилками. Она блестела на солнце, как лакированная.

До открытия памятника две недели. Две недели до 22 июня, и за это время должен приехать из Ленинграда скульптор и выбить на доске имена героев. Навечно.

Вверху над холмом ветер крутил облака, то разгоняя их в разные стороны, то собирая в кучу, как пастух овец. А внизу, у подножия холма, сидели ребята. Они уже выложили Алёше все новости о памятнике и теперь слушали Алёшин рассказ.

— Дела-а… — сказал Гошка. — Ловко они тебя… как младенца! Меня бы ни за что!

— Ну да, — сказала Юлька, — тоже мне! — Возбуждённая удачным походом, она бойко смотрела на ребят из-под бинтов одним глазом. Длинная юбка веером прикрывала ноги.

Ким посмотрел на Юльку и снова, уже в который раз, расхохотался:

— Ты хоть бинты-то сними, а то задохнёшься.

— Ничего, — горделиво улыбалась Юлька, разбинтовывая лицо. — А Митька-то, Митька! «Бабушка, вам воды подать? Вы посидите, я… эт-та… как его… быстро!»

Глядя на Юльку, ребята катались по песку, держась за животы.

— Ну и Рыжая!

— Вот это да!

— А Ястреб-то, Ястреб… пушку упустил, пленника взял — и тот смылся… Ха-ха-ха!

Ким вытер глаза и повернулся к Алёше.

— Ты им точно ничего не сказал?

Алёша выпрямился, оскорблённый недоверием.

— Конечно! Зачем бы я стал говорить? Я даже под пыткой и то бы ничего не сказал!

— Под пыткой? Тебя что, пытали?

— Ну, не сейчас, а вообще… я вообще говорю, если бы по-настоящему попал…

Ким покачал головой и насмешливо хлопнул Алёшу по спине.

— Выдумщик ты… по-настоящему…

Он повернулся к Гошке.

— Как же нам её вытащить, Гош? Санька с Митькой теперь за каждым нашим шагом следить будут…

— А я знаю! Я знаю! — вдруг выпалила Юлька и захлопала в ладоши. — Я придумала!

— Как? — не сговариваясь, разом спросили и Ким и Гошка.

— Надо… — тут Юлька таинственно приложила палец к губам, быстро оглянулась по сторонам и горячо зашептала: — Надо, чтобы Алёша снова попал в плен и сказал. Саньке, что пушку мы спрятали в Копанях. Пока они сходят туда и обратно, а мы её как миленькую вытащим!

— Здорово! — восхищённо хлопнул себя по коленям Гошка. — Молодец, Рыжая!

— Ерунда, — сказал Ким. — Как же он пойдёт в плен, если Митька уже вернулся и всё узнал?

— Бывают же такие люди… им говоришь, а они не понимают, — обиделась Юлька. — Пусть Алёша просто так мимо Санькиного дома пройдёт. Они увидят и опять нападут.

— Нападут или нет — это ещё как сказать, — Ким с сомнением покрутил чуб.

— Нападут! Что ли, я Митьку не знаю?!

— А по-моему, лучше так, — сказал Алёша, — надо просто пойти в Приборовское и стоять и ждать, когда они пройдут мимо. А когда будут проходить, сделать вид, что мы не видим их и спорим, когда нам пушку из Копаней забрать — днём или ночью… Они подумают, что случайно подслушали, и поверят.

— Вот это вернее! — Ким снова, на этот раз уже не насмешливо, а восхищённо, хлопнул Алёшу по спине. — Выдумщик ты! До Копаней час ходу да обратно… Ха! За это время мы не только вытащить её успеем, но и обратно утопить! Славно, Алёха!

Алёша обхватил согнутые колени руками и задумался, глядя на медленное течение реки. Вдали, у противоположного берега, она казалась сине-зелёной, как толстое непроницаемое стекло.

«Как странно, — подумал Алёша, — течёт себе и течёт, что бы ни случилось на берегу… Только отражает. И ящеров, и скифов, и бои с фашистами…»

— Ты чего? — тихо спросил Ким и тронул Алёшу.

— Так… — Алёша вздрогнул и смущённо взглянул на Кима. — Задумался… А ребята где?

— Пошли домой… есть захотели. — Ким придвинулся к Алёше и лёг на живот, подперев руками голову.

— Знаешь, — неожиданно для себя сказал Алёша, — вот почему так? О чём бы ты ни думал, а когда посмотришь на реку, она все мысли уносит. И в голове яснее делается… Ты не замечаешь?

— Нет, — сказал Ким и через минуту удивлённо: — А правда! Я сейчас попробовал… смешно!

— Нет… странно. Лес шумит по-своему, река по-своему. Даже когда совсем-совсем тихо, всё равно слышно. Как будто шепчутся между собой… Вот бы подслушать, а? Наверное, люди когда-нибудь придумают такой аппарат и узнают, о чём они говорят. Интересно, правда? Они же были, когда ещё нас не было, и будут тогда, когда нас не станет…

— Выдумщик ты, — усмехнулся Ким, — они же не живые.

— Не знаю… и бабушка не знает. Она говорит: формы жизни так разнообразны, что нам даже представить себе трудно… Ты кем будешь, когда вырастешь?

— Инженером… машины всякие строить или космические корабли… я ещё точно не решил. А ты? Художником?

— Не знаю… мне хочется сделать что-нибудь такое… Такое, чтобы если человеку плохо — он посмотрел, и ему сразу хорошо сделалось… Наверное, художником. Знаешь, когда бабушке от чего-нибудь плохо делается, она тогда на целый день в Эрмитаж уходит или в Русский музей и меня с собой берёт. Только бабушка говорит, чтобы быть художником, надо не только рисовать уметь, а ещё очень любить людей. А вот как их любить? Всех вместе или по отдельности?

— Всех вместе нельзя. Они же разные…

— Вот и я так думаю. Если всех, то и Юрку Васильева, а если он жадный, хитрый? Или врагов? Вот ты, почему ты Саньку с Митькой не любишь?

— Сказал тоже… Они нашу пещеру захватить хотят! Только у них не выйдет! Это наша пещера! — Ким поднялся. — Пошли. Есть охота. Скоро мать нас в школу собирать начнёт. Она если что сказала — обязательно сделает. Ты придёшь?

— Зачем? Я же не здешний?

— Ерунда! Приходи. Мы там и подкинем приборовским насчёт Копаней… пусть поищут!

Вечерело, когда Ким прибежал к Алёше.

— Айда скорее, — крикнул он, — все давно уже в школе! Мать, знаешь, как не любит, когда опаздывают.

— Куда это вы собрались? — поинтересовалась бабушка.

— В школу, ба, на собрание. Там Нина Петровна всех ребят собирает.

— О! — с уважением сказала бабушка. — Тогда надень, пожалуйста, чистую рубашку.

— Ну зачем, ба? Я же не в театр!

— Алёша, не спорь. Надо уважать, если не себя, то хотя бы тех, кто будет сидеть рядом с тобой. Рубашка в чемодане.

— Алёха, давай живее!

Ким нетерпеливо переступал с ноги на ногу.

Алёша виновато посмотрел на Кима и нехотя поплёлся к чемодану.

— Давай, давай, — съехидничал Ким, — через рубашку мировой загар всегда получается! — и он самодовольно похлопал себя по голому, загорелому до черноты плечу.

— Вот как? — бабушка подняла голову и внимательно посмотрела на Кима поверх журнала. Едва заметная усмешка скользнула по её лицу к губам.

— Умывался? — неожиданно громко и резко спросила она.

Ким вздрогнул и растерянно уставился на бабушку.

— Кто? Я? — он ткнул себя грязным пальцем в грудь.

— Марш! С мылом! Оба!

— Да я… э… — Ким был так возмущён, что, казалось, позабыл все слова, какие только знал.

— Р-р-разговорчики! — грозно сказала бабушка и быстро прикрыла лицо журналом. Пёстрая обложка дрожала в её руках, словно бабушка изо всех сил сдерживала смех.

Ожесточённо намыливая шею и руки, поливая друг друга из ковшика студёной колодезной водой, ребята пришли к выводу, что самые бесполезные на свете дела им приходится делать по вине взрослых. Зачем, спрашивается, летом обувь? Куда приятнее бегать босиком. Или мыть руки, если целый день плескаешься в реке?

— А бабка у тебя класс, — одобрительно заметил Ким, растирая шею жёстким полотенцем, — генерал!

— Аг-га… — стуча зубами, подтвердил Алёша. От холодной воды всё его белое, не тронутое загаром тело покрылось мелкими пупырышками.

Бабушка придирчиво осмотрела посвежевшие лица мальчишек и удовлетворённо сказала:

— Браво! Оказывается, под слоем грязи скрывались два писаных красавца!

Облегчённо вздохнув, мальчишки кубарем скатились с крыльца.

Нину Петровну они увидели ещё издали, не доходя до кривого вяза возле школьных ворот. Всё в той же голубой клетчатой курточке и коричневой узкой юбке, она сидела на широких перилах крыльца и листала блокнот. Приборовские толпились возле ворот и вполголоса переругивались с заборовскими, по-хозяйски облепившими ступеньки крыльца.

Когда Ким с Алёшей вошли во двор, Нина Петровна спрыгнула с перил, отряхнула юбку и вошла в школу. За нею гурьбой двинулись ребята. Ким с Алёшей вошли позже всех, следом за Митькой Соколовым. Митька был в новой сатиновой рубашке, которую он то и дело одёргивал, но рубаха так и стояла на его спине зеленоватым накрахмаленным горбом. Ким ткнул его в горб кулаком и, изменив голос, тоненько пропищал:

— Бабушка… это… как его… не хотите водицы испить?

Митька дёрнулся, словно ужаленный, замахнулся кулаком, но, увидев, что это Ким, побежал вперёд и уселся за парту рядом с Санькой.

— Сейчас Ястреб увидит тебя и от злости лопнет, — Ким засмеялся и подтолкнул Алёшу локтем, кивая на Саньку. Алёша повернулся и, встретясь взглядом с Санькой, приветливо улыбнулся, стараясь показать, что он нисколько не сердится за плен. Но Санька скользнул по лицу Алёши безразличным взглядом, отвернулся и что-то хмуро сказал Митьке. Митька виновато опустил голову.

— Привет, Ястреб! — улыбаясь во весь рот, громко сказал Ким и обнял Алёшу за плечи. — Ну, как она — жизнь? Вертится?

— Подожди… эт-та… ещё завертится! — обиженно выкрикнул Митька. — Задавака первый сорт, попадёшь к нам на курорт.

— Ладно, ладно, — добродушно ухмыльнулся Ким, — не из пугливых. Нас на пушку не возьмёшь!

Санька вскочил. Оттолкнув Митьку плечом, вплотную подошёл к Киму.

— Нарываешься? — глухо, сквозь зубы спросил он.

Алёша с сочувствием посмотрел на Саньку. Лепягин словно окаменел. Казалось, даже глаза его, неподвижно устремлённые на Кима, превратились в колючие осколки холодного серого камня.

— Смотрите, какой нервный! — всё ещё смешливо, но уже насторожённо сказал Ким и сунул руки в карманы. — Нарываюсь, а что?

— Нарвёшься!

— Видали и почище!

— А это видал? — Санька поднял сжатый кулак и выразительно покрутил им перед носом Кима.

Ребята сбились вокруг них плотной, молчаливой стеной. Неписаный закон запрещал вмешиваться в ритуал, называемый «тянуть резину». Между тем Санька и Ким уже два раза поменялись местами, не сводя друг с друга насторожённых, полных взаимного презрения глаз. Казалось, вот-вот разразится бой. Но в это время в класс вошла Нина Петровна.

— Ребята, — громко сказала она, — прошу всех занять свои места.

Санька медленно опустил руку и, повернувшись спиной к Киму, презрительно бросил через плечо:

— Чужеспинник!

Ким рванулся было к нему, но Алёша быстро схватил его за руки и потащил к парте.

— Не надо, Ким… слышишь, не надо…

— Я кому сказала! — Нина Петровна стукнула ладонью по столу.

Ребята нехотя расселись по своим местам, исподлобья поглядывая друг на друга.

— Ну, соловьи-разбойники, вы что же решили — ни одного дня на каникулах без синяка или разбитого носа?! — резко сказала Нина Петровна, отходя от стола. — В совхозе каждый человек на вес золота, а здесь столько энергии пропадает зря! Я не буду сейчас разбираться в ваших делах. Совхозу срочно нужна ваша помощь.

Ребята переглянулись. Они приготовились к выговору, к чему угодно, но только не к тому, что у них будут просить помощи, и не кто-нибудь, а сама Нина Петровна! Что случилось?

— Так вот, кто хочет помочь совхозу — поднимите руки.

— Ого! — шепнул Ким. — Значит, дело серьёзное, если мать про драку забыла. — И первый, не раздумывая, поднял руку. Видимо, то же самое почувствовали и остальные ребята. В классе стремительно, одна за другой поднимались над партами руки.

Нина Петровна молча смотрела на ребят, и постепенно смуглое, резковатое лицо её словно оттаивало. Густые, чуть сросшиеся на переносице брови разошлись, а когда Митька Соколов поднял сразу обе руки, от её тёмных, всегда прищуренных для строгости глаз медленно разлилась по лицу не обычная для неё ласковая улыбка.

— Хорошо подумайте. Чтобы потом не было жалоб на то, что вам некогда гулять.

Ребята возмущённо зашумели.

— Хорошо подумали!

— Что ли, мы работы боимся!

— Не маленькие, поди!

— Ну так вот, — сказала Нина Петровна, — жил в нашем совхозе один человек. Звали его Степаном Карцевым.

Алёша насторожился.

— Посмотрел как-то Степан на наши поля и задумался. Маленькие они, каменистые и всё больше кустарником поросли. Мало корма для скота на этих полях. И решил тогда Степан вот что. Надо придумать такое, чтобы с поля втрое, вчетверо больше кормов собрать. И придумал! Соединил вместе капусту и брюкву — и получился у него капустно-брюквенный гибрид. Сверху капуста, в два раза больше обыкновенной, а снизу брюква, тоже намного больше нормальной. Здорово?

— Здорово! — в один голос подхватили ребята.

— А почему?

— У коровы, эт-та… как его… молоко на языке!

— А у Митьки на губах! — не выдержав, съехидничала Юлька.

Нина Петровна засмеялась и постучала по столу.

— Успокойся, Юля. Митя правильно сказал. Только вот какая беда, ребята. Началась война, и Степан не успел закончить работу. Ушёл на фронт. Добровольцем. А уходя, спрятал мешочек с полученными семенами и никому не сказал куда. Видно, не успел. И только осенью прошлого года, когда Лидия Ивановна ремонтировала сарай, семена нашлись. Вы об этом слышали. Семян очень мало, ребята, и самое главное, что никто не знает, как их надо высаживать, когда и какой режим ухода. Да и они ли это? Матвеич говорит — они. Но кто знает, времени прошло много, он мог и ошибиться. Кроме того, мы так и не смогли найти дневников опытов. Да и были ли они? Я не уверена. Если бы были, мы бы нашли.

— Как же теперь? — забеспокоился Санька Лепягин.

— Будем пробовать. Я рассказала вам всё это для того, чтобы вы поняли, какая ответственность ложится на вас. Главный агроном не хотел доверять вам семена, но я упросила. Не подведёте?

— Не-ет! Не подведём!

Ребята повскакали с мест и окружили Нину Петровну.

— Разобьётесь на две бригады. Главный агроном и Матвеич будут руководить работой.

— А ты, Алёха, с нами? — потряс Алёшу за плечо Ким.

Алёша промолчал, словно не слышал вопроса. Он изо всех сил старался вспомнить, где же он видел это слово. Гибрид… фиолетовыми чернилами на сером в жёлтых разводах листке.

— Ты что, уснул? — удивился Ким.

— Подожди, подожди, — пробормотал Алёша.

В это время пустая парта в углу класса задвигалась и в проходе неожиданно показалась пыльная, припорошённая сухой извёсткой лохматая голова.

— И я хочу в бригаду! — пискнула она.

— Тима? Ты откуда взялся? — удивлённо спросила Нина Петровна.

— А ниоткуда… Я сам по себе сидел, и всё… — Тимка громко чихнул и вытер лицо рукавом грязной рубашки. На носу и на щеках его остались серые пыльные разводы. — Я себе сидел, а Митька ногами всё время дрыгается…

— Зачем же ты под парту залез? — спросила Нина Петровна.

— Да-а… я думал, вы про пушку говорить станете…

— Про какую пушку? — Нина Петровна быстро подошла к Тимке и, взяв его за плечи, повернула к себе лицом.

В классе разлилась мгновенная, глухая тишина. Санька замер, весь подавшись вперёд, лёг грудью на парту. Алёша почувствовал, как горячие пальцы Кима больно сжали его руку. И в этой насторожённой тишине неожиданно громко прозвучало приглушённое Юлькино хихиканье. Она закрыла лицо руками, и плечи её вздрагивали от смеха.

— В чём дело, Юля? — сердито повернулась к ней Нина Петровна. — Сейчас же встань и расскажи, в чём дело.

Юлька покорно отвела руки от лица и встала, продолжая хихикать.

— Тётя Нина, не сердитесь… я сейчас всё расскажу…

— Юлька! — испуганно выдохнул Ким.

— А что? — Юлька упрямо тряхнула головой и хитро прищурилась. — Теперь уж всё как есть надо говорить… Мы, Нина Петровна, назавтра в Копани… гербарий собирать…

— Какой гербарий? О чём ты? — удивилась Нина Петровна. — И при чём здесь пушка?

— Дак я и говорю… Мама, ну, Анна Семёновна, говорила: надо гербарий для школы собирать, а Ким говорит: ты нас на пушку берёшь, а я говорю: ни на какую ни на пушку. Гошка, правда мама про гербарий говорила?

— Говорила, — растерялся Гошка. Он никак не мог сообразить, для чего Рыжая вспомнила о гербарии. Да и при чём здесь этот… гербарий?

— Вот приедет мама, спросите, — Юлька простодушно улыбнулась и, кинув быстрый взгляд на Саньку, уселась на своё место, как ни в чём не бывало.

Санька перевёл сторожкий взгляд с оживлённого лица Юльки на бледное, ещё испуганное лицо Кима и, опустив глаза, задумчиво подёргал себя за нос.

«Поверил, что пушка в Копанях», — не то с сожалением не то с облегчением подумал Алёша.

— Ну, Рыжая! — восхищённо сказал Ким, когда ребята вышли из школы.

— Вся в меня, — гордо заявил Гошка и немного свысока посмотрел на ребят. Ведь Юлька не чья-нибудь, а его родная сестра.

Юлька только повела острыми плечами.

— Уметь надо! — снисходительно заметила она, сдерживая горделивую улыбку. Что ни говори, а приятно слышать, когда тобой восхищаются. Но Юльке не пришлось насладиться до конца всеобщим восхищением, потому что именно в это время на той стороне улицы показалась хозяйка Авоськи, тощая и богомольная бабка Фрося. Одной рукой она тащила хромавшего сразу на обе передние ноги Авоську, а другой, как флагом, размахивала красной майкой Кима.

— Спасайся, кто может! — завопил Гошка.

Не сговариваясь, ребята рванулись разом, с места развив самую предельную скорость.

— Паразиты! Душегубы! — закричала бабка.

Она бежала сзади, волоча за собой по пыли злобно ревущего Авоську.

— Я в-вам покажу, как животную мучить! — грозила она. — Чтоб вам ни дна ни покрышки! Чтоб вам…

Ребята один за другим ворвались во двор Алёшкиного дома, подгоняемые зловещими проклятиями богомольной бабки.

На шатких ступеньках крыльца рядком сидели Алёшина бабушка и старик Матвеич. Хрипловатый басок Матвеича мерно плыл над притихшей, окутанной синими вечерними сумерками улицей.

— Вот ты, молодуха, женщина учёная. Все превзошла. Вот и скажи ты мне, отчего-почему нонешние учёные примет не признают?

— Как же, Матвеич, если примета верна…

— Не скажи. Кабы верили, да знали, да к старикам прислушивались, небось по радио, часом, не врали бы про погоду. Не-ет, молодуха, наша стариковская метерология куда верней, без обману. Я тебе, к примеру, любую погоду предскажу. Встань, не поленись, раненько на зорьке и гляди. Ежели она вся как из золота отлита да солнышко от облаков чистое показывается, — значит, хороша погодка будет. При хорошей погодке и мухи рано просыпаются, пчёлка чуть свет из улья вылетает. Мошка в воздухе табуном ходит. А на закате — другое дело: небушко розовится, и солнышко опять же на покой голышом идёт, не в тучи…

Неожиданно с визгом распахнулась калитка, и мимо стариков вихрем пронеслись в дом мальчишки. Только ступеньки крыльца жалобно проскрипели.

— Вот ведь черти окаянные! — сердито сплюнул ошеломлённый Матвеич. — Ни здрасте тебе, ни до свиданья!

— Алёша! Это что за безобразие?! — возмутилась было бабушка и осеклась.

Следом за мальчишками во двор, запыхавшись, протиснулась вместе с Авоськой бабка Фрося, не переставая сыпать проклятия.

— Чтоб вам издохнуть, паразиты! Чтоб вам черти на том свете все внутренности…

— Эт-то ешшо что за видения?! — хохотнул было дед Матвеич, но, взглянув на испуганное лицо бабушки, прикрикнул:

— Цыть! А ну замолкни сей секунд!

— …калёным железом переели! Чтоб вам ни земли, ни неба, ни ясного солнышка не взвидеть! — вдохновенно продолжала бабка Фрося, изобретая всё новые и новые проклятия.

— Тьфу ты! Это ж надо, не баба, а сплошная землетрясения! — изумлённо покрутил головой Матвеич, вслушиваясь. Он даже пересел на ступеньку ниже, словно боялся пропустить хоть слово, и уже с явным интересом, как на спортивных состязаниях, стал подзадоривать:

— А ну давай! Ух ты! Давай, давай!

Бабка Фрося оскорблённо замолчала и, взмахнув майкой, неожиданно ткнула ею в нос Матвеичу.

— Я тебе дам, старый дурень! Я тебе покажу, как за душегубов вступаться.

— Да ты что, сказилась? — дед Матвеич отшатнулся. — Вздумала людей промтоварами пугать! За каких таких душегубов?

Бабка приложила к глазам майку и горестно всхлипнула.

— За обыкновенных… Кимку, учителькиных, да вон энтого, — она кивнула на бабушку, — городского. Завели, заманили скотинушку… ноженьки пообломали! Да что ж это? Люди добрые, где же мне управу на супостатов найтить?! За что они святую животную умучили? — Она опустила руку и, подняв блёклые глаза к самолёту, пролетавшему над селом, быстро забормотала: — Господи Иисусе, помилуй мя, господи, помоги, господи, немощной вдовице, рабе твоей Ефросинье, дай силы пережить горе неразмывное…

— Успокойтесь, пожалуйста. Прошу вас. Тут какая-то ошибка, — взволнованно сказала бабушка и протянула руку, пытаясь погладить Авоську. — Какой славный козлик. — Но козёл не принял ласки. Он быстро нагнул голову и боднул воздух острыми рогами. Бабушка едва успела отдёрнуть руку.

— Вам-то что, городским! — запричитала с новой силой бабка Фрося. — Пошёл в магазин — и бери молока сколько хочешь, а нам-то, деревенским, куда без скотины?

— Это от козла-то молоко? — ехидно проговорил дед Матвеич и, стукнув себя кулаком по колену, рявкнул: — Дело говори, а коли нет, так замолчь, не позорь перед приезжими людьми деревенскую нацию…

А ребята в это время сидели на чердаке, вокруг лестничного проёма, и давились от смеха, слушая причитания бабки Фроси.

— Алёша, — неожиданно раздался грозный голос бабушки снизу, — сейчас же иди сюда!

Алёша вздрогнул и растерянно посмотрел на застывшие в темноте фигуры ребят.

— Ты слышишь? — продолжала бабушка. — Или мне самой подняться к тебе?

— Иди, Алёха, может, обойдётся, а? — сказал Ким.

— Я с тобой, — неожиданно сказала Юлька, — вдвоём не так страшно, правда? А то вон какая толпа собралась!

— Правда, — благодарно сказал Алёша и начал спускаться вниз по расшатанной лестнице. Следом за ним решительно полезла Юлька.

— Давай, ребята! — подбодрил их Гошка. — Совсем не страшно. Ничего, мол, не знаем, и всё! Смелее!

— Душегубцы! Нашкодили — и в кусты? Ан не-ет… Я вас на чистую-то воду выведу! — закричала бабка Фрося, едва Алёша с Юлькой показались на крыльце.

— Замолчать! — командирским басом гаркнул Матвеич. — Надо по закону допрос чинить, а не гамузом! Давай, молодуха, — уже спокойно сказал он, обращаясь к бабушке, — твоя порода, ты и дознание производи.

Бабушка поёжилась, словно ей вдруг стало холодно, и, стянув на груди платок, спросила, не глядя на Алёшу:

— Зачем вам понадобилось мучить это несчастное животное?

— Мы не мучили… правда же, ба, не м-мучили…

— Кто же ему майкой голову замотал?

— Н-не знаю… — едва слышно сказал Алёша, стараясь не смотреть на бабушку.

— Это как же получается, а? Это что же, он сам себе майку на морду напялил? Сам, выходит, ноги себе пообломал?

— Выпороть за такие штучки, — сказали в толпе.

— Гоняют лодыря… Никакого интересу к жизни нету!

— Им на всё наплевать!

— И не плевать! — громко крикнула Юлька и, оттолкнув растерявшегося Алёшу, встала впереди него. — Этот Авоська сам всех бодает… Подумаешь, какой бедненький, несчастненький нашёлся! Рад, что рога есть!

— Эт-то верно! — засмеялись в толпе. — Уж такой бодучей скотины во всём свете нет!

— А что жа вы думали? — обидчиво сказала бабка Фрося. — Не лезь, и не тронет! Человеку господь язык дал, руки отпустил, а у животной только роги и есть…

— Языком-то не больно, а рогами больно! — снова крикнула Юлька. — Он сам всех бодает!

— Ты дело говори. Трогали животную аль нет? — сказал Матвеич и взял Алёшу за плечо.

Алёша испуганно взглянул на Матвеича, на крутую цигарку, насмешливо мерцавшую в пышных усах старика, и неожиданно для себя разозлился.

— Нужен нам ваш глупый козёл! — сердито сказал он и выдернул плечо из цепких пальцев Матвеича. — Даже смешно — столько шума из-за ерунды!

— Как это язык у тебя повернулся такое сказать? — бабка Фрося решительно одёрнула худыми коричневыми руками кофту на тощей груди и подтащила Авоську ближе к крыльцу. — Козёл тоже божья скотина, а потому не смей, не смей над ним измываться!

— Нужен богу ваш козёл! — Алёша отшатнулся от бабки и вдруг засмеялся, такой забавной показалась ему мысль, только что пришедшая в голову. — Ваш бог терпеть не может козлов!

— Это как же так, а? Ты что такое говоришь, паршивец?!

— Ну как же, я читал. Ваш рай, эти самые сады эдемские, где помещаются? В Малой Азии, вот где! Так и в библии написано… Давно, давно Малая Азия была вся в садах. Люди там, правда, как в раю жили. А сейчас там пустыня! Всё козы съели! И рай ваш тоже козы съели!

— Врёшь! Господь накажет за такие слова!

— И не вру! Сами прочитайте. Это господь вас накажет за то, что козла держите! В книге написано, что коза — самый злой враг человека! В Африке раньше пустынь не было, только козы все леса съели, а ветер сдул почву — и стала пустыня.

В толпе у калитки загомонили. Почувствовав явное недоверие, Алёша повернулся за помощью к бабушке.

— Да. Всё, что Алёша сейчас сказал, — правда! — сказала бабушка.

— Дела-а-а, — протянул Матвеич.

— Ну вот, ну вот, — обрадованно закричала Юлька и захлопала в ладоши, — это не нас, а его убивать надо! Сам свой рай слопал, а ещё бодается!

Во дворе раздался дружный хохот. Бабка Фрося потерянно оглянулась, но, увидев вокруг себя смеющиеся лица, нагнулась и прижала к себе бородатую, всю в острых колючках репейника голову Авоськи.

— Как же теперя, а? — тихо, словно сама себе, сказала бабка.

— Гони его к богу в рай! — хохотнул Матвеич.

— Дак ведь одна же я… окромя-то его никого нету, — ещё потерянней сказала бабка, — ни сынов, ни старика… одни похоронки…

Смех утих мгновенно. Матвеич полыхнул цигаркой, потом закашлялся, сплюнул и сердито закричал:

— Ну что ты расплакалась, Ефросинья? Не тебе у твоего господа в должниках ходить! И что ты такое себе вздумала? А вы что тут над животиной измываетесь, а? Вот я вас! — напустился он на Алёшу с Юлькой. — Ишь, распустились!

— Так их, Матвеич, фулигантов! Чего удумали… — приободрилась бабка и, намотав покрепче верёвку на руку, поволокла козла со двора. — Иди, иди, домой, непутёвый, вот я тебе сейчас травушки нарву…

На следующее утро Алёша проснулся ещё затемно и выбрался из дома, не дожидаясь пробуждения бабушки. Он хорошо знал, что ему влетит за это, но утешил себя тем, что семь бед — один ответ. Всё равно придётся отвечать за вчерашнее, и ещё один проступок ничего не изменит.

Через час непобедимая дивизия «Красная стрела» собралась на пляже у подножия пещеры почти в полном составе. Не хватало только генерала Неустрашимого. Сонные полковники откровенно зевали, поёживаясь на утреннем холодке, и сердито ворчали:

— Соня… Сам приказал, а сам проспал!

— Надо пушку утаскивать, а Кимка спит себе без задних ног!

Светало. Красноватый кусочек солнца вынырнул из облачной пелены и заиграл лучами в капельках росы, расцветив по-ночному холодную, сизую от росы траву, влажную зелень сосен. Громко перебивая друг друга, как мальчишки на большой перемене, закричали птицы. А Кима всё не было. Явился даже Тимка-Самоучка со своим неизменным ружьём за плечами и деревянным наганом за лямкой штанов. Но сегодня у него на шее болтался ещё и большой коричневый футляр от полевого бинокля.

— Где взял? — быстро спросил Гошка, едва Тимка показался на пляже.

— Дяденька Кудрявый дал, — обрадованно запищал Тимка. — Я себе иду, а он стоит. «Какой ты страшный», — говорит. — А я говорю: я не страшный вовсе, я полковник. «Раз ты полковник, тогда на тебе бинокль. Полковнику без бинокля нельзя». Правда, здорово? Я теперь весь, весь с ног до зубов вооружённый, вот!

— Бинокль? — деланно удивился Гошка. — Просто обалдеть можно. Ха! Какой же это бинокль? Простая коробка, вот что! Дай сюда!

— Ну и пусть, ну и пусть, — упрямо сказал Тимка, — а ты не лезь. Мой бинокль, и всё! Я Киму скажу!

— Ха! Скажи. Твой Ким спит, как курица!

— Это кто же курица? — неожиданно раздалось сверху.

Ребята подняли головы.

На холме стоял Ким. Через плечо у него, как патронташ, был перекинут толстый моток бельевой верёвки.

Гошка запнулся и виновато заморгал рыжими ресницами.

— Что ли, не курица? — сказала Юлька, до сих пор молча сидевшая в сторонке. — Все собрались, а тебя нет…

— Значит, дело было, — сказал Ким. Он быстро спустился с холма и сбросил на землю моток. — Вот. Ждал, пока мать уйдёт. Все здесь?

— Все! — стройным хором откликнулись полковники.

— Порядок! — Ким присел на песок рядом с Алёшей и распорядился: — Гошка, отнеси верёвку в пещеру. Сейчас, братва, мать с агрономом дадут нам задание. Работать так, чтобы потом прошибло, понятно? Когда закончим, Санька с Митькой наверняка побегут в Копани, а мы тем временем и достанем пушечку? Здорово?

— Ха! Ещё бы!

— Ох и позлятся приборовские!

Возбуждённо переговариваясь, ребята быстро взобрались на холм и побежали к школе.

Нина Петровна, агроном и дед Матвеич уже ждали их возле кривого вяза.

— Все собрались, соловьи-разбойники? — спросила Нина Петровна, когда ребята приблизились.

— Можно доложить? — Ким выступил вперёд и вытянулся по стойке смирно. — Вся дивизия «Красная стрела», все как есть явились на выполнение задания!

— Ох-хо! — пыхнул цигаркой дед Матвеич и подмигнул Нине Петровне. — Да рази с таким воинством что страшно? А ну признавайтесь, все завтракали?

— Ага, — ребята смущённо переглядывались. Какой же завтрак, если убегали из дома ещё до света?

— Смотри мне, — сказал дед, — а то зачнёте бегать с поля домой кусовничать.

— А вон приборовские идут! — крикнул Тимка.

Из-за поворота показалась кучка приборовских ребят. Они шли медленно, лениво загребая босыми ногами дорожную пыль, и боязливо поглядывали на заборовских. Саньки и Митьки среди них не было.

— Ха! Ястреб-то проспал! — засмеялся Гошка.

Ким выразительно толкнул Алёшу локтем в бок и шепнул:

— Никак в Копани ушли… Эх, не успеем теперь управиться!

— А если не ушли? Может, они просто дома задержались?

— Это Ястреб-то задержался? Держи карман шире! Он в школу и то никогда не опаздывает, а тут такое дело!

К ребятам подскочила Юлька. Схватив Кима и Алёшу за руки, она отвела их в сторонку и с таинственным видом прошептала:

— Санька с Митькой в Копани ушли. Точно!

— А ты откуда знаешь?

— Раз их нет…

— Вот и я так думал, а Алёха… Слушай, Алёха, дуй на свой чердак и погляди, дома Ястреб иль нет, понял?

— Я тоже с ним пойду, — загорелась Юлька, — у меня глаза прямо как бинокли. Я даже когда сплю — и то всё вижу!

И, не дожидаясь согласия Алёши, Юлька схватила его за руку и пустилась со всех ног к дому.

Взлетев одним духом на чердак, ребята подбежали к распахнутому настежь слуховому окну.

Двор Лепягиных был пуст, и только из белёной кирпичной трубы сизой змейкой вился дымок.

— Дома, — сказал Алёша. Но в это время на крыльцо вышла тётя Маруся. Сложив руки рупором, она громко закричала:

— Санька-а-а-а-а!

— Митька-а-а-а-а!

— В Копани ушли, — решила Юлька. — Точно. Они теперь там долго пробудут, а мы пушку вытащим! — Юля высунулась по пояс из окна и весело захлопала в ладоши. — Ух ты, как здорово! Алёша, глянь, правда ужасно красиво!

Далеко, далеко во все стороны раскинулось сплошное лесное море. Густая зелень деревьев то высветлялась на солнце, то пропадала в тени облаков, словно на море ходили быстрые лёгкие волны. На крыше избы ветер гулко хлопал оборванными листами железа, и от этого казалось, что над крышей, как над палубой корабля, вздулись тугие паруса.

— Ой, как здорово! Мы плывём, Алёша, ура! Эго-гей!

— Плывём! — возбуждённо подхватил Алёша и, схватив подоконник, как штурвал, рявкнул: — Курс зюйд-вест! Так держать!

— Есть!

— Свистать всех наверх!

— Нету!

— Чего нету? — запнулся Алёша.

— Кого свистать нету.

— Но это же команда такая, понимаешь? Когда аврал какой-нибудь или ещё что…

— А сейчас что?

— Сейчас… — Алёша вытянул руку. — Впереди только чистое море, Юля, плывём открывать новые земли. Ты любишь открывать новые земли?

— Ага, — с готовностью ответила Юлька, — очень люблю. Я бы всегда их открывала. Одну за другой, одну за другой. Интересно, правда?

— Интересно, — засмеялся Алёша, полной грудью вдыхая пахучий, пряный воздух. — Я бы хотел быть знаешь кем? Капитаном дальнего плавания.

— И я бы, — согласно закивала Юлька, — только самого-самого дальнего, а то быстро все земли пооткрываешь, и всё. И ещё бы я хотела подвиги совершать. Совершил подвиг — сразу памятник ставят, здорово?

— Так уж и сразу, — с сомнением покачал головой Алёша, — наверное, надо не один подвиг совершить, чтобы памятник поставили.

— Ну да! Я знаю, — уверенно сказала Юлька, — я же видала в кино. Один подвиг — один памятник, два подвига — два памятника. Точно. Не веришь? Чесслово! А мне бы хоть один памятник, — Юлька грустно вздохнула и, отойдя от окна, уселась на корзинку.

— Верно. Я тоже об этом часто думаю, — Алёша повернулся к Юльке. — Вот живёт человек, а потом что? Станешь старым, и всё? Или вот как дядя Степан — ушёл и не вернулся, и ничего после него не осталось… только, я думаю, не может человек так просто уйти. Что-то же должно после него остаться? Как ты думаешь?

Юлька молча смотрела на Алёшу, сосредоточенно сведя рыжеватые светлые брови.

— Ты почему молчишь? — обеспокоенно опросил Алёша.

— Думаю. И ничегошеньки не могу придумать, — Юлька вздохнула и сердито стукнула пяткой по корзине. — Что ли, голова у меня пустая, как эта корзинка? Алёша, ты скажи, а что должно остаться?

— Корзинка? Подожди, подожди… Юлька, да ты знаешь, Юлька! — Алёша подбежал к Юльке и столкнул её с корзинки.

Пыльное облако заплясало в солнечных лучах.

Он встал на колени перед корзинкой и начал поспешно выгребать серое, пыльное тряпьё.

— Рехнулся? — испуганно ахнула Юлька, нерешительно подходя к Алёше. Она уже хотела было осторожно пощупать Алёшин лоб, но в это время Алёша достал со дна корзинки несколько старых школьных тетрадок и, усевшись прямо на шлак, устилавший потолочные доски, стал быстро перелистывать тетради одну за другой, бормоча что-то себе под нос.

Юлька невольно прислушалась.

— Пятнадцатого июня одна тысяча девятьсот сорокового года… высадил маточники гибрида на Сорочьей поляне…

Алёша поднял голову и посмотрел на Юльку такими откровенно счастливыми глазами, что Юлька попятилась.

— Они… Юлька, они! — громким шёпотом сказал он, от волнения у него пересохло в горле.

— Кто? — ничего не понимая, но тоже невольно переходя на шёпот, спросила Юлька.

— Дневники дяди Степана!

— Те самые?! — радостно ужаснулась Юлька.

— Ну да!

— Ой, Алёшка! А вдруг не они? — Юлька присела рядом с Алёшей и заглянула в тетрадку.

— Они! Вот смотри… Здесь всё описано, как он сажал свой гибрид и как ухаживал…

Юлька выхватила тетрадки из рук Алёши и вскочила на ноги.

— Бежим!

— Куда бежим?

— Как куда? К Нине Петровне, вот куда! Бежим, Алёшка-а-а!

Сорочья поляна начиналась от дороги сразу за деревней и кончалась у берёзового перелеска, светлой весёлой каймой опоясавшего сосновый лес.

Широкая свежевспаханная полоса пересекала поляну наискосок, и издали казалось, что на зелёное шелковистое поле наложили чёрную бархатную заплату. Когда Алёша с Юлькой подбежали к поляне, ребята, разбившись под командой деда Матвеича на две бригады, выносили с поля мелкие камни и складывали их у дороги в две кучи. В одну — приборовские, в другую — заборовские. Крупные валуны, выволоченные на обочину трактором, как серые каменные шапки торчали вдоль дороги.

— Шевелись, шевелись, гвардия, — приговаривал дед Матвеич, попыхивая своей неизменной цигаркой. — Работа, известно, не волк, в лес не убегёт, однако жа, как потопаешь, так и полопаешь, слыхали?

Нина Петровна и агроном ходили по полю следом за трактором и меряли железным метром глубину вспашки.

— Матвеич! — крикнула Нина Петровна. — Ты точно помнишь, что Степан выводил гибрид на Сорочьей поляне?

— А как же, молодуха, чай, память у меня не девичья, всё как сейчас помню. Тут и выхаживал, — он наклонился, взял горсть земли, понюхал, затем медленно растёр землю пальцами. — Вона землица кака… В такую что ни посади — само вырастет.

— Эге-гей! — крикнула, подбегая, Юлька. — Нина-а-а-а Петровна-а-а-а! Скорея сюда-а-а-а-а!

Нина Петровна встревоженно оглядела из-под руки рассыпавшихся по полю ребят. Увидев Алёшу и орущую не своим голосом Юльку на краю поляны, она воткнула в землю железный метр и, легко перескакивая через влажные комья вывороченной земли, побежала к ребятам. Со всех концов Сорочьей поляны уже мчались к Юльке мальчишки. Следом за ними рысцой трусил Матвеич, придерживая рукой свою зелёную пограничную фуражку.

— Эге-гей! Нина-а-а! Петровна-а-а-а! Тётя-а-а-а Нина-а! Эге-гей! — продолжала кричать Юлька. Она взобралась на самый высокий валун и победно, как флагом, размахивала тетрадками.

— Что? Что случилось? — Нина Петровна остановилась и с трудом перевела дыхание. — Говори скорее, что случилось! Да перестань кричать, наконец!

— Вот Рыжая разоралась, прямо обалдеть можно! Я думал, пожар какой, — сказал Гошка и дёрнул Юльку за подол.

Юлька обиженно захлопнула рот, но губы её сами непроизвольно растянулись в широкую улыбку. Не глядя на сгрудившихся вокруг неё мальчишек, она спрыгнула с валуна и торжественно протянула Нине Петровне тетрадки.

— Вот!

— Что это? — Нина Петровна удивлённо посмотрела на старые тетрадки в выцветших грязно-серых обложках.

— Макулатуру набрала! — хихикнул Гошка.

Раздался весёлый хохот.

Алёша шагнул вперёд и крепко взял Юльку за руку.

— Почему вы смеётесь? — прерывающимся от волнения голосом крикнул он. — Вы же не знаете! Ничего не знаете!

Юлька подняла тетрадки над головой и тихо сказала:

— Макулатуру, да? Это же дневники дяди Степана!

— Не может быть! — ахнула Нина Петровна. Она выхватила у Юльки тетради. — Как же так… Как же… Юленька, где вы их нашли?

— Вот мы с ним нашли. На чердаке в корзинке, — скромно сказала Юлька, с видимым удовольствием поглядывая на ошеломлённых мальчишек.

— Вот это да-а-а… — протянул Гошка. И в голосе его была слышна такая откровенная зависть, что Алёшка даже чуть пожалел, что не взял с собой на чердак и Гошку.

— Матвеич, где вы? Вы слышали, Матвеич? — Нина Петровна присела на валун и начала перелистывать тетрадки, бережно отделяя одну страницу от другой, словно боясь, что тетрадки вот-вот рассыплются у неё под руками.

В круг шагнул запыхавшийся Матвеич. Юлька забежала вперёд.

— Деда Матвеич, а мы дневники дяди Степана нашли! Чесслово! Мы с Алёшкой! На чердаке!

Матвеич легко отстранил Юльку рукой.

— Это просто чудо какое-то! — сказала Нина Петровна. — Мы даже не надеялись.

Матвеич стоял молча, опустив голову. Ветер дыбил лёгкие седые волосы старика, обнажив коричнево-красный, иссечённый глубокими морщинами затылок. Руки его дрожали.

— Что же вы молчите, Матвеич?

Старик медленно поднял голову, и все неожиданно увидели, какие яркие, просто нестерпимо яркие глаза у Матвеича.

— Чудо, говоришь? — переспросил Матвеич. — Нет! Я ж говорил! Я знал, что Степан себя окажет! Не могло быть, чтобы не оказал! Потому человек был! Слышишь, Петровна? — он с силой нахлобучил обеими руками фуражку, взял у Нины Петровны тетрадки и зашагал по полю к селу.

— Везёт же некоторым, — Гошка с завистью вздохнул. — Только приехал и, нате вам, дневники нашёл… прямо обалдеть можно, до чего везёт!

— Ш-ш-ш-ш, — оборвал Гошку Ким.

Ребята лежали в кустах возле моста, прижимаясь животами к сырой траве. На мосту стояли кучкой приборовские и о чём-то тихо переговаривались.

— Чего они не уходят? — нетерпеливо прошептала Юлька. — Так мы и до завтра пушку не вытащим.

— Опять двадцать пять! Сказано — тихо, а вы трещите, как сороки. Алёха, точно Ястреба дома нет?

— Точно. Мы же с Юлей видали, как его мать искала.

— Порядок! Давай дуй незаметно к пещере за верёвкой.

Алёша поднялся и, сгибаясь, побежал под зелёным сводом кустарника. Густо пахло черёмухой. Колкие пахучие ветки лезли в рот, стегали по лицу. Внезапно кусты оборвались — и открылась небольшая, цветастая, как цыганская шаль, полянка. Она шла к реке полого и у самой воды переходила в уютную, окаймлённую скользкими голышами бухточку. У самой кромки поляны росла молодая ива. Гибкие ветви ивы тонули в воде. Вода под ними казалась тёмно-зелёной, как толстое непроницаемое стекло. Солнечные лучи кое-где прорывались сквозь серебристое кружево листьев, пронизывали воду и весёлыми жёлтоватыми пятнышками ложились на илистое дно. Большая бурая лягушка выскочила из воды и закачалась на листе кувшинки, подставив солнцу грязно-жёлтое брюшко. Алёша присел возле ивы и длинной хворостиной пощекотал лягушку. Она высоко подпрыгнула и плюхнулась на другой лист, подальше от берега, недоумённо вращая круглыми, как перламутровые пуговицы, глазами. Алёша потянулся к лягушке и увидел, как из-под берега выскочил головастый щурёнок. Он ткнулся рыльцем в дно, поднял клубочек мути. Пятнышки солнца заплясали, как живые. Алёша рассмеялся. Он чувствовал себя сегодня удивительно весело и свободно. Хотелось кувыркаться в густой траве, петь песни или громко, так, чтобы слышали все, и река, и сосновый лес, говорить стихи. Он вскочил на ноги и вытянул руку вперёд, стараясь припомнить что-нибудь торжественное и героическое, и вспомнил, что его давно уже ждут ребята.

— Разиня! — вслух сказал Алёша своему отражению в воде. — Разиня! — повторил он громче и кинул голыш в воду. Вода заколыхалась, разнося кругами Алёшино лицо по реке. Лягушка прыгнула в воду, затем вынырнула и осуждающе квакнула, и тотчас же в кустах круто заверещали её подружки.

В пещере, как всегда, было прохладно и темно. Алёша подальше откинул мешковину, нашёл верёвку и повернулся к выходу. Толстый столб солнечных лучей дрожал у входа, вырвав из темноты кусок стены с надписью. «Вот так, — внезапно подумал Алёша, — вот так надо рисовать солдата». Видно только лицо, руки и ствол пулемета в косом солнечном столбе у входа и этот кусок стены с надписью: «Мы отрезаны. Точка». Да, да… Алёша присел на моток верёвки и палочкой начал набрасывать на стене под надписью композицию картины. Он так увлёкся, что даже не заметил, как к пещере подошли Ким, Гошка и Юлька.

— Рисует, — удивлённо сказала Юлька, заглядывая в пещеру.

— Худо-ожник, — ехидно протянул Гошка и дёрнул верёвку, на которой сидел Алёша. — Мы его ждём, ждём, думали, случилось что, а он сидит себе, как ненормальный, и рисует.

Алёша растерянно вскочил, в смущении глядя на сердитые лица ребят. Конечно, они вправе сердиться… то поляна, то лягушка, то рисунок… Бабушка права — он легкомысленный человек, и нельзя положиться на него. Алёша искоса глянул на рисунок. Если бы хоть получился, а то… вот эта линия руки неестественна, словно солдат не упирается локтем в землю, а держится за пулемёт… Алёша поднял руку и машинально начал чертить, исправляя рисунок.

— А здорово у тебя получается, — неожиданно сказал Ким, присаживаясь перед рисунком на пол. Алёша вздрогнул и недоверчиво посмотрел на Кима.

— Как живой! — подхватила Юлька. — Это ты кого?

Алёша благодарно взглянул на ребят и, слегка оправившись от смущения, пояснил:

— Солдата, который здесь в пещере воевал.

— Это которого каска и лента? — недоверчиво спросил Гошка, разглядывая рисунок. — А ты его видел? Откуда ты знаешь, как всё было? Может, у него и пулемёта-то не было?

Алёша пожал плечами.

— Он мог пулемёт с собой унести.

— Ха! Унести! Надо сначала видеть, а потом рисовать…

— Совсем не обязательно, — сдержанно возразил Алёша. — Можно представить, как это было. Есть такой художник Брюллов, он же не видел, как погибла Помпея, а нарисовал.

— Откуда ты знаешь, что не видел? Может, он там был в это время? — упрямо возразил Гошка.

Алёша насмешливо взглянул на Гошку и, еле сдерживая улыбку, терпеливо сказал:

— Как же он мог там быть, если Помпея погибла несколько веков назад, а Брюллов умер в прошлом веке? Его картину во всём мире знают.

— Здорово! — хохотнул Ким. — Так его, Алёха!

Гошка открыл было рот, потом закрыл его и вскочил, сжимая кулаки.

— Трепло он всемирное, а не художник, понял?!

Алёша с минуту растерянно смотрел на разъярённого Гошку, а затем отбросил палочку в сторону и поднялся.

— Это кто же трепло? Брюллов?! — тихо, словно не веря своим ушам, переспросил он.

— А то кто же? — запальчиво выкрикнул Гошка. — Такое же трепло, как и ты! — и сплюнул под ноги Алёше, вкладывая в плевок всё своё презрение к выдумщикам.

Алёша молча перевёл взгляд на Кима, на Юльку, с нескрываемым любопытством следящую за спором.

— Эх ты… как же ты можешь вот так, не зная… Это… это несправедливо и… гадко! — наконец с обидой сказал он и вышел из пещеры.

— Не слушай его, Алёша; что ли, ты Гошку не знаешь? — Юлька подбежала сзади и схватила Алёшу за руку. Алёша вырвал руку. Но Юлька не обиделась. Она затараторила так быстро, словно боялась, что Алёша не выслушает её и уйдёт навсегда:

— Такой вредина, просто хуже, чем даже Борька агрономов, чесслово! Всегда ничему не верит… Я думала, ты ему… за этого… Брюллова дашь… Какой нашёлся, заноза! Почему ты ему не дал?

В голосе Юльки Алёше послышалось осуждение. Может быть, она считает его трусом? Он повернулся и, глядя на Юльку в упор, сказал с горечью и удивлением:

— Ты думаешь, кулаком можно что-нибудь доказать?

— А то! — с вызовом сказала Юлька и тут же спохватилась: — Гошка такой; что ли, ты не знаешь? Правда, он сильнее тебя…

— Нет, — твёрдо сказал Алёша, — слабее.

От этого разговора он неожиданно успокоился и почувствовал себя уверенней. Обида начала понемногу стушёвываться. Действительно, на кого он обиделся?

— Твой Гошка просто дикарь, — уже спокойно сказал Алёша. — Разве у человека в кулаках сила?

— А в чём?

— Вот в чём, — Алёша постучал себя пальцем по лбу и быстро пошёл по тропинке к селу. Юлька побежала следом за ним. Недоумевающая и немного растерянная.

У самой дороги на камешке сидел Тимка-Самоучка. Перед ним стройными рядами маршировали сосновые шишки.

— По-олк, стой на месте! — Тимка приложил ладонь к голове и, важно насупясь, отдал рапорт самой толстой шишке. — Вольна-а! А теперь в атаку шагом марш! — Тимка схватил ружьё в одну руку, пистолет в другую и начал в упор расстреливать вражескую армию. — Тр-рр-р-р-р-р, бах-ба-ба-бах! Ур-ра! Наша победа! — он быстро привёл в порядок шишки и скомандовал, посыпая шишки дорожной пылью: — Всем обедать, а то скоро опять бой начнётся!

Свернув на дорогу, Алёша нечаянно разметал в разные стороны Тимкиных солдат. Тимка вскочил.

— Какой ты! Всех солдатиков поломал!

— Извини, Тим, я не хотел…

Следом за Алёшей на дорогу выскочила Юлька. Быстро оценив обстановку, она присела на корточки.

— Подумаешь, делов куча! — весело сказала она. — Сейчас мы всех твоих солдатиков соберём, вот посмотришь.

Собирая шишки, Юлька исподтишка подсматривала за Алёшей. Он с минуту постоял, глядя на Юльку и Тимку, дружно копошившихся в пыли, и присел рядом с ними.

Наконец все шишки были собраны. Юлька выпрямилась и сказала, отряхивая сарафан:

— Ф-фу! Ну и пылища! Не сердись, Алёша. Гошка не верит, если он такой дурак, зато мы верим, чесслово! Ты обязательно дорисуй того солдата, ладно? Вот только жаль, что сотрётся быстро, а то прямо как живой получился!

В голосе Юльки слышалось такое дружелюбие, такая неподдельная искренность, что Алёша невольно смягчился:

— Я потом на бумаге красками нарисую.

— Вот здорово! И в пещере повесим, ладно? Пусть Санька с Митькой позлятся. У них нет, а у нас будет!

— А я чего знаю! — неожиданно сказал Тимка, и на лице его засветилась радостная улыбка.

— Чего ты знаешь? — спросила Юлька.

— Ага, какая ты! Я только Киму скажу, вот!

— Можешь не говорить, — Юлька притворно равнодушно пожала плечами и повернулась к Алёше: — Пойдём, Алёша, узнал какую-нибудь чепуху и важничает.

— А вот и не чепуха! — обиделся Тимка. — Санька с Митькой пропали, вот!

— Как это пропали?! — Юлька подскочила к Тимке и схватила его за плечи. — Врёшь?!

— И не вру! Они ещё ночью пропали… Их сейчас все искать пойдут! — запищал Тимка, захлёбываясь от радости.

Не сговариваясь, Алёша с Юлькой помчались к пещере. Следом за ними бежал Тимка.

— Ки-и-им! — закричала Юлька, подбегая к холму. — Иди, скоре-е-е!

Из пещеры показались Ким и Гошка. Лица у обоих были хмурыми, словно они только что крепко поссорились. Увидев Алёшу, Ким помахал ему рукой и начал быстро спускаться с холма. Следом за ним молча полез Гошка с верёвкой.

— Не серчай, Алёха, — сказал Ким, подходя к Алёше, — Гошка же не знал, что мы ещё тогда в пещере задумали. Гошка, ты знал или нет?

— Ну, не знал, — нехотя сказал Гошка и, отвернувшись, засвистел какую-то песню.

— Да погодите вы! — возмутилась Юлька. — Знал, не знал… Тут такое случилось, а они…

— Что ещё? — встревожился Ким. — Санька с Митькой вернулись?

Тимка подбежал к Киму.

— Не вернулись, они совсем пропали, вот!

— Как пропали? Ты что?!

— Ага! Они ещё ночью ушли в лес, тётя Маруся сказала. Их всю ночь дома не было и теперь нет! Теперь все их искать пойдут: и тётя Нина, и деда Матвеич, и…

Ким молча смотрел на оживлённое лицо Тимки, словно раздумывал: верить или не верить малышу, а затем повернулся к ребятам и весело рассмеялся.

— Вот это да! Вот это повезло — так повезло! Теперь мы пушечку-то, как пить дать, вытащим без помехи!

Глядя на друга, рассмеялся и Гошка.

Юлька с тревожным удивлением присматривалась к развеселившимся мальчишкам. Так, словно видела их впервые. Потом подошла к Киму и тронула его за руку.

— Что ли, вы глухие? — страдальчески морща брови, спросила она. — Самоучка говорит, пропали они!

— Да брось ты! — отмахнулся Ким, смеясь. — Не маленькие. Куда они денутся?

— Нашла по ком плакаться, — сказал Гошка. — Да этого Ястреба с завязанными глазами заведёшь — и то выберется, — он взмахнул верёвкой. — Айда пушку вытаскивать!

Тимка весело припустил следом за друзьями.

Юлька, не двигаясь, смотрела им вслед, прикусив губу. Лицо её раскраснелось, а глаза сузились и стали злыми. Алёша растерянно стоял рядом с нею. В ушах его ещё продолжал звучать весёлый смех Кима. Как же так? Он тряхнул головой, словно прогоняя наваждение, и решительно сказал:

— Пойдём, Юля.

— Куда? Пушку вытаскивать? — Юлька подозрительно взглянула на него. Губы её дрогнули.

— Нет. Саньку и Митьку искать.

Из кустов выскочили Ким и Гошка.

— Чего вы стоите? Мы их ждём, а они стоят! Айда скорее! — крикнул Ким.

Юлька неожиданно рванулась вперёд и, подбежав к Киму, ткнула его в плечо кулаком. — Эх ты, генерал липовый! Там люди, может, пропадают, а тебе плевать, да?

— Спятила? — опешил Ким, потирая плечо ладонью.

— Сам спятил! Надо искать, а ты… Все пошли, а мы, что ли, хуже? А если они совсем пропадут? Идём, Алёша, если они такие бессовестные!

Она требовательно кивнула Алёше и пошла вперёд, локтем оттолкнула Гошку с дороги.

— Ну ты, потише! Разоралась, — нахмурился Гошка.

— А ты не пугай, не очень-то! — вскинулась Юлька.

Ким с Гошкой переглянулись.

— Пойдёмте, — сказал Алёша, — нельзя же так.

— Пошли, Гош, — хмуро сказал Ким, — одним нам всё равно не управиться.

Возле школы толпились люди. Из обеих деревень. Даже нянечка из детяслей с двумя младенцами на руках. Увидев друзей, из толпы выбежала растрёпанная и заплаканная тётя Маруся. Румяное лицо её осунулось, а глаза запали, словно провалились в коричневые круги.

— Кимушка, Юля, может, вы знаете, где мой Санька с Митькой подевались? — спросила она, с надеждой заглядывая ребятам в глаза. — Я попервах думала, по ягоды побёг, — она повернулась к толпе и, видимо, в который уже раз, принялась рассказывать, то и дело облизывая сухие губы: — Гляжу, а корзинка евонная на месте стоит, и отец, как на грех, в город за удобрениями подался. Кинулась в сараюшку, а удочки нетронутые стоят… Всю-то ноченьку, глаз не смыкавши, прождала, всю деревню, как есть, обшастала — нигде нету-у-у! — она приложила к глазам косынку и заплакала в голос. Возле забора две женщины держали за плечи Митькину мать, а третья прыскала ей в лицо водой. Часто и быстро, словно собиралась гладить.

— Тётя Маруся, не плачьте, — громко сказала Юлька, — он в Копани с Митькой пошёл!

— Куды? В Копани?! — ахнула тётя Маруся, сразу переставая плакать. — Ах ты ж поганец! Ах ты ж свинёныш. Ну, погоди, дай только вернётся, всю шкуру с поганца спущу! — она снова всхлипнула. — Только б живым да невредимым нашёлся! Это ж надо, а?

— Ночью в Копани? — встревоженно загудели в толпе. — Да туды и днём-то опасно ходить! Подранок шастает. Матёрый. Вчера хозяйку с пестуном да малышом взяли, а сам-то убёг, подраненный.

— Боже мой! — вскрикнула Нина Петровна. — Что же мы стоим? Надо немедленно организовать поиски! И, как назло, сегодня столько дел… Скульптор приезжает… столько дел… Кто из вас хорошо знает эти места?

— Самые медвежьи да партизанские места. Болота да топь, топь да болота, — сказал Матвеич, подходя к Нине Петровне. — Нечего время задаром терять. Надо мужиков поднять. Пошли.

Дверь школы неожиданно распахнулась, и на крыльцо не торопясь вышел Кудрявый. В руках он бережно держал большую голубую папку с бумагами. Увидев Нину Петровну, Кудрявый одёрнул серый пиджак.

— Нина Петровна, голубушка, — ещё издали начал он, держа папку на вытянутых руках, — хорошо, что вас встретил. Искать направился. Всё утро провозился, но зато всё сделал. Вот, извольте убедиться! Из райкома звонили… секретарь сам… приедет.

— Оставьте, Николай Ильич, — отмахнулась Нина Петровна, — не до этого сейчас. Вы не слышали? Дети пропали!

— Дети!? Какие дети? Куда пропали? — Кудрявый растерянно оглянулся по сторонам и словно только сейчас увидел встревоженную толпу.

— Да мой же Санька с Митькой! — с новой силой заголосила тётя Маруся, придвигаясь к Кудрявому. — В Копани с вечера побёг и пропал. О-ой!

— Медведь там шастает подраненный. Третьего дня корову задрал в Шмякиной бригаде, дак пастухи выследили и вчерась матку с пестуном да малышом забили, а он ушёл… Матерый! — сказал Матвеич.

— Так… — Кудрявый медленно снял шляпу и вытер голову клетчатым носовым платком. Потом взглянул на Нину Петровну, на испуганных женщин в толпе, на заплаканное, бледное лицо тёти Маруси и, пробормотав: «Минуточку, я сейчас», — быстро пошёл к своему дому, размахивая папкой. Его дом стоял третьим от школы. За высоким тесовым забором.

Нина Петровна посмотрела ему вслед и раздражённо сказала:

— Некогда ждать. Да и толку от него… Пошли, Матвеич, надо торопиться, пока светло.

— А вот это напрасно, молодуха, — прогудел Матвеич. — Ты в наших местах давно ли? Четвёртый годок? А Кольку мы знаем, каков он…

— Бросьте, Матвеич, — сказала Нина Петровна, — сразу видно, что он за человек.

— Ишь ты… видно. Не-ет, Петровна, ты ещё много чего не знаешь. Ты не гляди, что он теперя такой. Немцы за его голову немалые деньги сулили. Смекаешь? Решительной отчаянности командир был!

Ребята, испуганно жавшиеся в сторонке, придвинулись ближе.

— Это про кого, про Кудрявого? — громко спросил Тимка.

Матвеич оглянулся.

— А ну цыть, поколения! Кудря-явый! — сердито передразнил он, присмаливая цигарку. — Туда же…

— Истинно, Петровна, — сказала тётя Даша, школьная сторожиха, — Николая-то и немцы в те поры по кудрям искали. А годы-то не только кудри мнут, человека, бывает, тоже. Я в евонном отряде связной ходила. Знаю.

— Верно, — женщины в толпе приободрились, — Николай по Копаням отряд водил. Ни одна облава не брала.

— Вот, помнится, подорвали мы в одночась эшелон, — начал Матвеич, — меня в ногу подранило. Николай меня на спине волок, гляжу — в самые болота повёл…

В это время на улице показался Кудрявый. Увидев его, Матвеич замолчал, притушил цигарку каблуком и весь подтянулся, словно на плечах у него была не старая телогрейка, а солдатская шинель с погонами.

— Ух ты! — прошептал Ким и толкнул Алёшу локтем.

Чётким шагом приближался к толпе уже не мешковатый, всегда немного смешной Кудрявый, а суровый партизанский командир. Туго перетянута ремнём брезентовая куртка. Синие галифе с кантами. Высокие сапоги. На голове, вместо привычной шляпы, ловко сидела кубанка с тонкой красной ленточкой наискосок. В руках Николая Ильича был настоящий командирский планшет, а за спиной виднелась двустволка.

Ребята во все глаза смотрели на заведующего клубом. Вот это да! Кто бы мог подумать! А Николай Ильич уже отдавал распоряжения так привычно и властно, словно перед ним была не толпа встревоженных и растерянных людей, а партизанский отряд. И, странное дело, тот же Матвеич, который на глазах у ребят не раз насмехался над Кудрявым, сейчас выполнял каждое слово Николая Ильича с какой-то не понятной ребятам радостью. Словно Николай Ильич неожиданно сделал ему приятный подарок.

Поставив на скамейку у забора ногу, Николай Ильич вытащил из планшета старую партизанскую карту-километровку, аккуратно проклеенную на сгибах папиросной бумагой, и расстелил её на колене.

— Так, Копани… по периметру — двадцать километров…

Он поднял голову и, постукивая пальцем по карте, внимательно глянул на стоявшего рядом с ним Матвеича.

Матвеич понимающе кивнул.

— Всё могёт быть, — сказал он, понизив голос так, чтобы не слышали женщины, — кабы знать, всё ли выбрали…

— То-то и оно, если бы только мы ставили, — сказал Николай Ильич и крикнул:

— Дарья, ко мне!

От толпы отделилась тётя Даша.

— Возьмёшь пять человек — и в обход от старой мельницы, по большаку — к штабной землянке, не забыла ещё?

— Как забыть-то? — строго сказала тётя Даша.

— Рассыпьтесь цепочкой. Встретимся на просеке — там, где в сорок втором раненого лётчика нашла. И шуму побольше, ясно?

— Есть! — тётя Даша повернулась и по-военному зашагала к толпе.

— Мария, хватит слёзы лить! — продолжал Николай Ильич, отмечая по карте путь тёти-Дашиной группы. — Бери людей. Зайдёте с другого конца, от Озера-села — и в сторону старой гати, понятно? Не забудьте верёвки и шесты. Дорогу щупайте.

— Николай Ильич, — сказала Нина Петровна, — а я?

Николай Ильич вздохнул и в сомнении покачал головой.

— Толку-то от вас, голубушка, в лесу не вижу. Человек вы городской, а к нашим местам, извините, привычка нужна.

— Ну, знаете! — возмутилась Нина Петровна. — Я, кажется, не давала вам повода сомневаться… — и почти умоляюще добавила: — Я… я вас очень прошу, Николай Ильич.

— Ладно, — Николай Ильич критически осмотрел Нину Петровну, — туфельки на сапоги смените, и быстро. Ждать некогда. Матвеич!

— Здеся! — Матвеич вытянулся, ожидая приказаний.

— Захвати багор, верёвку и вот их, — он кивнул на Нину Петровну. — Со мной пойдёте.

— Слухаюсь! — и Матвеич рысцой кинулся выполнять распоряжение.

Увидев, как взрослые, группами, покидают деревню, ребята заволновались. Юлька подошла к Николаю Ильичу.

— А мы с кем пойдём? С вами?

Николай Ильич поднял к Юльке озабоченное лицо и нахмурился:

— Идите домой. Это не игра.

— Что ли, мы не знаем? Мы тоже хотим искать!

Николай Ильич ещё больше нахмурился. Он сложил карту, сунул её в планшет и выпрямился.

— По домам а-арш! — скомандовал он. — И сидеть тихо, а то ещё и вас искать придётся, понятно?

Улица опустела.

Ким насмешливо глянул на Юльку.

— Ну что, съела? Говорил же — без нас обойдутся.

— А я всё равно пойду! — упрямо топнула ногой Юлька. — Раз сами заманили, значит, сами и искать должны! А если их медведь задерёт?

Ким помрачнел.

— Мы же не знали про медведя…

— Ну вот, значит, теперь хоть умри, а идти надо!

— Теперь это дело чести! — сказал Алёша.

Гошка хмыкнул.

— Чести не чести, а Рыжая правильно сказала. Айда, братва! — сказал он и восхищённо добавил: — А Кудрявый-то, Кудрявый, кто бы знал… Вот бы нам такую карту!

— Какой он тебе Кудрявый, — сказала Юлька. — Командир!

Митьке почудилось, будто что-то тяжёлое навалилось на ноги. Он испуганно сжался, просыпаясь. Рядом с ним явственно слышалось чьё-то неспокойное, прерывистое дыхание. Митька приподнялся, тараща глаза и со сна позабыв, где он. Густая, непроницаемая тьма обложила его со всех сторон. Над головой что-то грозно шелестело, то нарастая и переходя в неумолчный, слитный гул, то стихая, словно затаясь. Невдалеке квакали лягушки. Густо пахло смолой и сладковатой, приторной прелью.

Постепенно тьма перед Митькиными глазами просеялась. Из-за тёмного облака вылился зеленоватый лунный свет и пронизал лес. По веткам сосен скользнули полоски света. Митька перевёл дыхание, чувствуя, как гулко колотится в груди сердце. Рядом с ним, под корнями вывороченной сосны, неспокойно спал Санька. Вот он повернулся, протянул руку и потрогал Митьку за ногу, словно и во сне проверял, не случилось ли что с другом.

— Сань, а Сань, — жалобно позвал Митька, — Сань, проснись…

— А? Чего? — Санька поднял голову, вглядываясь в темноту. — Ты чего? Спи давай… до света ещё не скоро.

— Я, эт-та… как его… не могу… Страшно.

— А мне, думаешь, нет? — Санька вздохнул и сел, прислонившись спиной к корневищу. Над их головой громадными когтистыми лапами вздымались к небу корни. При каждом движении мальчишек с корней тихо осыпалась холодная земля. Прошлым летом по Копаням прошёл низовой пожар, подпалив корни. Деревья повалились, образовав завалы. В одном из таких завалов ребята и решили заночевать.

— И чего ты удумал на ночь идти? — вздохнул Митька, придвигаясь ближе к товарищу.

— А то… Кимка небось на зорьке побежит. Пока доберётся, а мы уже тут, понял?

— Кимке только бы, эт-та… как его… чужое схватить, у самого-то ума не хватит что-нито построить… У-у, попадётся он мне. Сань, а может, плюнем, а? Ну её, эту пушку… Пускай Кимка подавится. Мы другую сделаем.

— Ладно, — сердито сказал Санька, — тебе-то, может, и плевать, а у меня руки по сю пору ноют. Во, ноготь сорвал, пока наладил.

— Ну да, меня мать ремнём выстегала за эти… колеса велосипедные, — с некоторой гордостью сказал Митька.

— Вот то-то и есть. Свой труд спасаем, не на чужое заримся… Да ты не трусь, Митяй, я счас костерок вздую, повеселее станет, — Санька поднялся, но Митька проворно вскочил и схватил его за руку.

— Не ходи, Сань, — вскрикнул он, дрожа, и шёпотом добавил, оглядываясь по сторонам: — Самое что ни на есть проклятущее место — Копани…

— Да брось ты… бабьи сказки.

— Не-е, Сань, вот ей-богу! Слушай. Э-э-э-э! — дрожащим голосом крикнул Митька.

— Э-э-э-э! — отозвалось во тьме. И тотчас же невдалеке что-то тяжело ухнуло: — У-у-у-ух! — и издевательски захохотало: — Уах-ха-ха-ха! Уах-ха!

Ребята, словно по команде, присели и прижались к сосне.

— Никак сова, — оправившись от испуга, небрежно сказал Санька. Впрочем, не совсем уверенно.

— Не-е, — одними губами прошептал Митька.

— Уах-ха-хах-ха! — снова прозвучало в кустах.

Санька съёжился, уже не пытаясь возражать. Наступила тишина. Над головами ребят тонко запел комар. Дрожащими руками Санька вытащил из кармана коробок спичек, чиркнул и, не глядя, ткнул горящей спичкой в землю. Потянуло дымком. Сухие листья вспыхнули. Красноватый огонёк высветил перекошенное страхом Митькино лицо, пробежал по траве. Санька торопливо подбросил в костерок хвороста. Потёр заслезившиеся от дыма глаза.

— Сова это или филин, — сказал он. Пляшущий огонёк придал ему уверенности.

— Не-ет, — Митька придвинулся к костру, — это Настасья Аникина. Бабка говорила, она каждую ночь по Копани бродит.

— Брось! — недоверчиво сказал Санька, ломая сушняк. Толстая ветка громко хрустнула. Санька вздрогнул и поспешно сунул её в огонь. Костёр вспыхнул ярким пламенем, сгустив тьму. Ребятам казалось теперь, что на всём свете они остались одни. Они, ночь и костёр. И если верить Митькиной бабке, где-то здесь, невдалеке от них, бродит по ночам Настасья Аникина. Снова что-то тревожно зашуршало в кустах. Санька и Митька разом оглянулись, чувствуя, как по спине бегут мурашки.

— Она, — выдохнул Митька, — ей-богу!

— А ч-чего она… б-бродит?

— Ну как же, — Митька подпёр щёку ладонью. Глаза у него расширились и потемнели, — тебе бы так, ты бы тоже бродил, думаешь нет?

— Расскажи, — попросил Санька, — теперь всё равно не уснём.

Митька помолчал, словно собираясь с мыслями, и завёл тонким жалобным напевом. Так и казалось, что сидит у костра старушка и ведёт сказ.

— Давно это было. Ещё барин владел всей округой. Злющий был, жадный, ровно… эт-та… как его, фашист какой. И ходил у него в конюхах парень Павел Аникин. С виду Павел прямо богатырь был и с лица светел. Любили его люди. И жена ему попалась подходящая. Красивая. Как увидел её раз барин на покосе, и ногами затопал. «Подавай, — кричит, — мне твою Настасью в услужение — и баста!» Забоялся Павел и спрятал жену в лесу, а детей по людям распихал. Ещё пуще обозлился барин и велел Павла за непокорство батогами стегать. А Павел только кулак в рот себе пихает, чтобы и не вскрикнуть. Так молча и помер под батогами.

Митька задумчиво пошевелил хворостиной в костре.

— Как узнала Настасья про смерть мужа, взъярилась. Все усадьбы в округе спалила. Тогда приказал барин разыскать Настасьиных детей и увести их в лес, в непролазные болота. Побежала Настасья за ними в лес и пропала. Бабка моя говорила, что с тех самых пор и бродит она в Копанях, по ночам детей своих ищет…

Санька, видимо ободрённый, что в рассказе не было никаких ужасов, усмехнулся:

— Чего же ты её трусишь!

— Ну да… если она… эт-та… как его, нас за своих детей примет?

— Брось. Её дети с тех пор во какими выросли, — Санька поднял вверх палку.

— Эх ты! — Митька снисходительно улыбнулся. — Да она-то откуда знает! Она же их с той поры в глаза не видела!

Сражённый Митькиным доводом, Санька задумался.

— Враки всё, — наконец сказал он, — привидений не бывает.

Митька взглянул на него с сожалением, почесал за ухом и сокрушённо сказал:

— Да я и сам знаю, что не бывает, а всё одно… жуть берёт.

— Нечего бабьи сказки слушать, — насмешливо сказал Санька, — тогда и жуть не возьмёт.

Митька прилёг на локоть, чуть отвернув от огня раскрасневшееся лицо.

— Враки не враки, — задумчиво сказал он, — а так интереснее. Вот когда война с фашистом была, послал раз командир одного партизана мост взорвать. По которому эшелоны всякие ходят. Здоровущий был мост, весь как есть из железа сработанный. По нему день и ночь немцы на свой фронт танки и пушки гнали. Заложил партизан мину, а тут как раз эт-та… как его… целый поезд с немчурой шурует. Бах! Куда паровоз, куда вагоны! Фрицы орут, а партизан в лес, к своим. Только глядь, а у него нога вся эт-та… как его… в крови. А фашисты тем временем в погоню за ним. Бежал, бежал партизан что есть силы. Весь об кусты изодрался. Глядь, а перед ним поляна красивая, вся в цветах. «Ну, — думает, — отдохну маленько». Шагнул, а земля под ним качается. И вдруг выходит из кустов женщина.

«Куда ты, — говорит, — это же чаруса. По ней и заяц легконогий не сигает. Провалится в болото бездонное. Стойка здесь в кустах». А сама вышла на тропинку и в один момент эта-та… как его… в того самого партизана обернулась.

— Врёшь! — не выдержал Санька.

— Чесслово, не вру. Бабка говорила, ей тот самый партизан рассказывал. Увидали её фрицы и решили, что это он и есть, и ну за ним. А она по чарусе бежит, и ни одна травка под ней не колыхнётся. Ну, фрицы за ней — и все как есть в чарусу провалились. А настоящий-то партизан сидит в кустах и на всё это своими глазами смотрит. Пришла к нему эта женщина, она уже опять в себя перевернулась, и говорит: «Пойдём, я тебя на чисто место выведу». — «Не могу идти, — говорит наш, — нога болит». Взяла тогда женщина, сняла с дерева паутину, приложила к ране и косынкой с головы повязала. Встал партизан, а нога совсем эта-та… как его… ну, не болит, и всё.

— А чего она ему привязала? — спросил Санька.

— Наверно, эт-та… как его… пенициллин, чтобы быстрее зажило. Взяла она его за руку и повела. Долго шли и вышли в чистый лес. «Ну, теперь иди, — говорит, — тут наши недалеко». — «Постой, — говорит партизан, — ты кто? Почему ты меня выручала?» — «А потому, — говорит, — что ты за правду боец». И пропала. «Имя свое назови!» — это партизан ей вслед закричал. А из лесу ти-ихо так откликнулось: «Настасья Аникина-а!» И тут сомлел партизан. Проснулся, глянь, а он у самой партизанской землянки лежит, эт-та, как его… в кустах.

— Приснилось ему? — сдерживая волнение, спросил Санька.

Митька значительно покачал головой.

— Может, и приснилось, только эт-та… как его… глянул он, а нога ейной косынкой повязана.

— Ну! — ахнул Санька, чувствуя, как по спине побежали мурашки. — Выходит, привидения за нас?

— Конечно, эт-та… как его… за нас. Привидения-то из кого получались? Бабка говорила, что из тех, кого богатеи разные забижали… Только, я думаю, тут другое…

— Что? — Санька придвинулся ближе к Митьке, предвкушая ещё более страшную историю.

Митька долго смотрел на затухающий огонь, потом сказал, таинственно понизив голос и оглядываясь по сторонам:

— Космонавты, эт-та… как его… из других планет!

— Брось! — Санька разочарованно отодвинулся.

— Можешь не верить, — горячо сказал Митька и приподнялся на локте, — дело хозяйское, а только у них, может, темно, может, солнце другое, вот они и ходят по ночам, эт-та, как его… изучают.

— А Настасья как же?

— Неужто не понимаешь? — удивился Митька. — Маскировка это. Им-то только этого и надо, пусть люди думают, что они привидения, им же спокойней.

— А здорово! — Санька рассмеялся. — Вот бы поговорить с кем из них.

— Во! И я так думаю. Интересно! Ты бы про чего спросил?

Санька задумчиво подержал себя за нос, потом посмотрел вверх и твердо сказал:

— Про избы. Как избу построить, чтоб ни огнём, ни водой не брало дерево.

— Так это ж из камня или железа строить надо, — усмехнулся Митька. — Вон как контора совхозная…

— Контора или завод — другое дело, а для жилья из дерева надо, — серьёзно сказал Санька, — как отец строит… Он говорит, что в деревянной избе и дух другой, лёгкий. Вон в Николаевском изба есть. Меня отец туда раз возил, показывал. Уже сто лет стоит. Резная вся. Окна как кружевами обшиты. Мужик-то, Кондрашин, который её строил, помер давно, а люди посейчас избу кондрашиной зовут. Во как. Его поделок много в деревне. Мастер был. Вот мне бы так научиться. А ты про что бы спросил?

— Не знаю… — Митька лёг на спину и подложил под голову руки. — Про интересное! Кем я буду, когда вырасту.

— А то ты сам не знаешь.

— Не-е… эт-та… как его… разным охота быть. Коров пасти интересно. Я с пастухами раз ходил. Здорово! И на ракете летать подходяще… И на грузовике охота ездить.

Ребята помолчали. Костёр потух. Чёрные угольки покрылись синеватым пеплом. Светало. Лес словно раздвинулся, посвежел. Деревья и кустарник уже не сливались перед глазами в сплошную тёмную массу, а четко рисовались на фоне проясневшего неба.

— Никак пора, — неожиданно сказал Санька. Он встал на ноги и поёжился. — Холодновато. Вставай, Митрий, уже совсем высветлело.

— А где же мы её искать будем?

— Да где-нито вдоль большака. Далеко-то в лес её тащить не с руки. Тяжёлая.

Они выбрались из кустов, перебежали небольшую поляну и неожиданно наткнулись на ручей. Вода в нём была красноватая — видно, текла из торфяного болота. Ребята напились, черпая воду пригоршнями, а затем разулись и перешли ручей вброд, пружиня ногами по мшистому дну.

Между тем лес светлел всё больше и больше. За деревьями медленно выстилалась полоса восхода. С каждой минутой она становилась ярче, и от неё незримыми волнами расходился нагретый воздух. Проснулись птицы и разом наполнили лес весёлым щёлкающим гомоном.

Внезапно Санька остановился.

— Митяй, ты не упомнил, затоптали мы костёр? — спросил он.

— Не помню, — сказал Митька. — Так он же потухлый был.

— А уголёчек мог остаться? Айда, не дело оставлять огонь в лесу без призора.

Мальчишки повернули назад к ручью. Пройдя несколько шагов, они вдруг разом, будто по команде, присели, глядя вперёд остановившимися от страха глазами.

Мохнатый, тёмно-бурый медведь стоял на другом берегу ручья и нюхал воздух. С тёмной, заострённой морды капала вода.

— Подранок! — чуть не вскрикнул Митька и тут же зажал себе рот обеими руками. Первым желанием Митьки было вскочить и бежать куда глаза глядят, но ноги не слушались. Санька повернул к нему голову и прошептал одними губами, горячо дыша в самое ухо:

— Ништо… ветер в нашу сторону.

Медведь поднял переднюю лапу и начал зализывать рану. Шерсть на больной лапе была мокрая и издали казалась чёрной, будто медведю случайно пришили лапу другого цвета.

Первые лучи солнца скользнули по влажной листве, зажгли крупные капли росы на траве и кустах, облили радужным светом неподвижно стоявшего медведя. Но вот он опустил лапу и, оскалясь, посмотрел в сторону ребятишек. С жёлтых клыков медленно стекала слюна. Он тяжело, с присвистом дышал, высунув розовый с беловатым налётом язык. Глаза двумя точечками сторожаще мерцали. Казалось, он видит притаившихся в кустах ребят и теперь решает, как ему с ними поступить.

Митьку позывало закрыть глаза, чтобы не видеть страшной пасти зверя, но веки не слушались. Ему казалось, что он всю жизнь сидит вот так. Тело его давно превратилось в камень, и поэтому он не чувствует ног.

Медведь шевельнулся, закрыл пасть и громко чихнул, ткнувшись мордой книзу. Потом повернулся и медленно заковылял в кусты, изредка глухо постанывая.

Первым пришёл в себя Санька. Он вскочил на ноги и схватил Митьку за плечо.

— Быстро! — прошептал он.

Стараясь не дышать, ребята, крадучись, отошли метров на сто, а затем бросились бежать. Очужевшие ноги с трудом слушались Митьку, ему хотелось лечь на землю и не двигаться, но страх, что медведь передумает и вернётся, властно гнал его прочь от проклятого места.

Из последних сил продираясь сквозь кусты, перелезая через завалы, исцарапанные, изодранные ребята выбежали на небольшую лесную поляну и в изнеможении упали в заросли ландышей. Кровь горячим перестуком барабанила в виски.

Некоторое время ребята лежали молча, не в силах произнести ни слова. От сырой земли тянуло холодом. Митька поёжился. Рубашка на спине промокла. Спина застыла. Он приподнялся и сел.

— Сыро, — сказал Санька. Он лежал на спине, раскинув руки, и в глазах его медленно плыли кусочки облаков.

— Ага… Эт-та… как его… где мы?

— Не знаю.

— Пить охота, — вздохнул Митька и засмеялся. — А здорово мы… Километра с три отмахали. Здорровущий какой… Я уж думал — всё, эта-та… как его… хана.

— Кабы не ветер в нашу сторону… — Санька неожиданно сел и уставился на Митьку испуганными глазами. — Митька… Кимка же с пацанами за пушкой пойдут.

— Ну и што?

— Ништо, а медведь?! — он вскочил, одёргивая, прилипшую к спине рубашку.

Митька тоже вскочил, ещё не понимая зачем.

— Айда скорее, — сказал Санька, — нужно перехватить их на большаке.

— А пушка? — возмутился Митька.

— Не уйдёт, — отрезал Санька. — Бежим.

— Дак мы же дорогу… эт-та… как его… потеряли. Куда идти-то? В какую сторону?

— Так что же, сидеть и ждать, пока их медведь задерёт? Они же городские. Айда. — И Санька решительно двинулся вперёд.

Не зная дороги, они долго блуждали по незнакомому лесу, придавленные необычной тишиной. В этом месте лес был совсем не похож на тот привычный, где они ночевали. Там земля была сухая и твёрдая, и днём весь лес звенел от птичьего гомона, а здесь ноги то и дело грузли в мягком зыбуне, и следы тотчас же наполнялись рыжеватой водой. Противно пахло мокрым мхом и подопревшей корой.

— В самые… эт-та… как его… болота забрались, — сказал Митька, почёсываясь.

Руки, ноги и лицо ребят густо облепили комары. В двух шагах от Митьки брызнул фонтан воды.

— Не лезь. По кочкам ступай, — сказал Санька и тут же громко крикнул: — Под ноги гляди! Окно!

В нескольких шагах от ребят сверкнула маленькая полынья, окружённая грязно-зелёной трясиной. Светлая вода с берегами вровень, будто колодец. Плохо придётся тому, кто оступится в этот колодец, — засосёт бездонная трясина. Митька уже не лез вперёд, а ступал за Санькой след в след, отмахиваясь от комаров.

Кругом, куда не кинь взгляд, простирался поросший рыжими и сероватыми мхами кочкарник. Между травянистыми кочками в рыжеватой кислой воде рос гонобобель, кукушкин лён, зелёными шапками покрывала кочки клюква. А между кочками — чахлые берёзки и заросли ольхи. Кое-где на лесистых буграх поднимались высокие тонкоствольные сосны.

Неожиданно среди деревьев показалась луговина. Высокая душистая трава покрывала луговину. Издали она казалась заснеженной, столько росло на ней белых пахучих кувшинок, а между кувшинками мягко голубели незабудки, желтели солнышки купавок.

— Ух ты! — обрадовался Митька и, обогнав Саньку, кинулся вперёд. — Цветов — пропасть! — Земля под его ногами закачалась.

— Стой! — не своим голосом заорал Санька и, схватив Митьку за шиворот, дёрнул к себе.

— Ты чего, Сань? — удивился Митька, пытаясь вырваться из цепких Санькиных рук.

— Гляди. — Санька поднял с земли корягу и с силой швырнул её на луговину. Коряга звонко плюхнулась в траву, и тотчас на месте её падения брызнул сверкающий фонтан воды.

— Видал? — мрачно спросил Санька. — Сам же рассказывал про чарусу. Айда назад.

Перепуганный насмерть Митька покорно поплёлся за Санькой.

Некоторое время они шли молча, пока, наконец, снова не вышли на то самое место, откуда впервые увидали чарусу.

— Кружим, — сказал Санька, — вокруг одного места.

Он присел на кочку и стал задумчиво шарить рукой в клюквенном колючем ковре, надеясь отыскать прошлогодние ягоды.

Митька присел рядом с ним на корточки.

— Сань, вдруг нас… эт-та… как его… леший водит? — внезапно сказал он и тревожно оглянулся по сторонам.

Несмотря на всю серьёзность их положения и трагический Митькин тон, Санька рассмеялся. В глухой тишине леса его смех прозвучал неожиданно громко.

— Балаболка, х-ха-ха!.. И чем у тебя голова набита!

Глядя на него, засмеялся и Митька, облегчённо и немного сконфуженно. Может, и вправду никаких леших нет? Смеясь, Митька ещё раз оглянулся по сторонам. Так, на всякий случай.

Санька поднялся. Блуждание по лесу вокруг одного и того же места не казалось ему таким страшным. Надо внимательней смотреть и всё примечать. Он снова пошёл вперёд, стараясь по веткам определить, где север, а где юг.

— Сань, есть охота, — пожаловался Митька, вприпрыжку поспевавший за Санькиными размашистыми шагами.

— Потерпи, — бросил Санька и остановился возле высокой ветвистой сосны. Нижние ветки сосны начинались почти над головами ребят.

— А ну, лезь на маковку. Глянь, в какой стороне деревня.

Митька не заставил себя долго упрашивать. Поплевав на ладони, он высоко подпрыгнул и ухватился за нижнюю ветку. Через несколько минут он уже раскачивался высоко над землёй, обхватив руками тонкую верхушку.

Лес, перемежаясь тёмными и светлыми пятнами, гребнистыми волнами шёл к горизонту. Казалось, нет ему конца и края. И только далеко-далеко, у самого горизонта, сверкал на солнце шпиль совхозного клуба.

— Ой, Сань, вижу! — закричал Митька, — Вона деревня!

— Игде-е? — донеслось снизу. Из-за густых веток Санька не был виден, и голос его звучал глухо, как со дна колодца.

— Счас покажу-у! — Митька начал быстро спускаться вниз, шаря ногами по стволу в поисках сучков. Неожиданно его нога наткнулась на что-то шершавое и податливое. Митька отдернул ногу и сполз на нижнюю ветку. У основания ветки он нащупал дупло, заткнутое куском почерневшей берёзовой коры.

— Ой, Сань, тут что-то есть! — закричал он.

— Чего там?

— Сча-ас! Дупло!

— Глянь, там, может, белка орехов припасла! — крикнул Санька.

Митька осторожно вытащил кору и засунул руку в дупло. Рука ушла глубоко, по самое плечо. Он пошарил и среди мягких опилок и сухих листьев нащупал какой-то твёрдый и продолговатый предмет. Митька осторожно вытащил его из дупла. То, что лежало у него на ладони, заставило Митьку поспешно, не глядя под ноги, спуститься вниз. Ломая ветки, исцарапанный, в разодранной рубахе он спрыгнул на землю и протянул Саньке стреляную винтовочную гильзу в красноватых подтёках ржавчины.

— Во! Глянь! Дупло-то… эт-та… как его… корой было заткнуто, — возбуждённо сказал Митька.

Санька осторожно взял гильзу и внимательно осмотрел её со всех сторон. Верх гильзы был тщательно замотан истлевшей от времени тряпкой и обмазан по краям глиной.

— Там что-нито есть, давай откроем! — Митьке не терпелось.

— Не егози, — строго сказал Санька и начал осторожно отковыривать глину.

И в это время неподалёку от них раздались выстрелы.

— Скорей! — крикнул Санька и, сунув гильзу в карман, бросился в ту сторону, где стреляли.

Митька ринулся следом за Санькой. Но Санька бежал так быстро, что Митька едва успевал за ним. Неожиданно он споткнулся о сухой корень и упал, до крови разодрав щёку. Пока Митька, отплёвываясь и чертыхаясь, поднимался, Санька исчез.

— Санька-а-а! — отчаянно завопил он. — Санька-а-а-а!

«Нька-а-аа! — отозвалось эхо. — А-а-а-а-а!»

Митька прижал руку к сердцу, стараясь унять отчаянный стук, и прислушался.

— Митька-а-а-а! Ау-у-у-у! — послышалось внезапно откуда-то сбоку.

Митька завертел головой во все стороны, стараясь по звуку определить, в какой стороне кричат. Тишина. Как же так, он же ясно слышал крик?

— А-а-а-а-а! — снова изо всех сил закричал Митька.

— Ау-у-у-у! — отозвалось в той же стороне. Митька бросился на голос. Надежда придавала ему сил. Внезапно впереди в кустах мелькнуло что-то голубое. Митька из последних сил рванулся вперёд и чуть не сбил с ног выбежавшую из кустов… Юльку.

— Рыжая! — радостно ахнул Митька, смеясь и плача.

— Живой! — Юлька схватила Митьку за плечи и, притянув к себе, звонко чмокнула в грязную щеку. — Живой, Митька! А Санька где?

— Вот здесь они ночевали, — сказал Николай Ильич, — и ушли ещё до света.

Николай Ильич, дед Матвеич и Нина Петровна стояли возле остатков костра, подёрнутых налётом синеватого пепла.

— Почему вы так решили? — спросила Нина Петровна, глядя на Николая Ильича с любопытством и тревогой.

Николай Ильич пожал плечами и, наклонившись, прихватил горсть пепла.

— Пепел влажный. Значит, утренняя роса выпала уже после того, как костёр погас.

— Гляньте-ка, — позвал Матвеич, показывая на примятую траву и сломанные ветки на кустах. — Никак сюда пошли.

Николай Ильич, Матвеич и Нина Петровна двинулись через поляну к ручью. Следом за ними из кустов выскочили ребята. Они всё время держались сзади, стараясь не попадаться на глаза взрослым. Услышав треск ветвей, Николай Ильич обернулся.

Ребята метнулись назад, в кусты.

— Кто здесь? — крикнул Николай Ильич, направляясь к кустам. Нина Петровна схватила Матвеича за руку.

— Не пугайся, молодуха, — сказал Матвеич, — кабы хозяин, мы б его и не услышали.

Увидев, что Николай Ильич идёт к ним, Юлька отважно выступила вперёд. Она стала перед Николаем Ильичом, заложив руки за спину, и независимо задрала острый подбородок.

— Кто тебе разрешил идти в лес? — нахмурился Николай Ильич.

— А никто. Мы сами. Что ли, они чужие какие? Мы всё равно никуда не уйдём.

Как ни была расстроена Нина Петровна, однако она не смогла удержать улыбку. Уж очень отчаянный и решительный вид был у девчонки.

— Вот поколения! — сердито сказал дед Матвеич. — Ни тебе приказу, ни тебе удержу никакого. Так и лезуть, стервецы, куда не надо. — И хотя сказал он это строго, и брови у него были нахмурены, всё же трудно было определить, доволен он поколением или рассержен за самоуправство.

Николай Ильич молча повернулся и пошёл вперёд, тщательно исследуя траву.

— А ну, поколения, вылазь и держись рядком! — приказал Матвеич. Ким, Гошка и Алёша вылезли из кустов и пошли рядом с Матвеичем. Юлька забежала вперёд, к Николаю Ильичу, и принимала самое деятельное участие в поисках. Лес то и дело оглашался её звонким голосом.

— Николай Ильич, тётя Нина, глядите — кустик!

— Ой, цветов-то, цветов!

— А ну, тихо, егоза! — наконец, не выдержав, улыбнулся Николай Ильич.

Возле ручья экспедиция задержалась. Матвеич решил, что ребята пошли вдоль берега, а Николай Ильич, внимательно осмотрев прибрежные камни, нашёл на них клочки бурой медвежьей шерсти.

— Спугнул их медведь, — тревожно сказал он, оглядываясь по сторонам. Перепрыгнув через ручей, он углубился в лес и крикнул:

— Сюда!

Он стоял на том самом месте, где таились от медведя Санька и Митька. Один за другим взрослые и ребята перебрались через ручей. Присутствие медведя где-то здесь, неподалёку, заставило ребят с испугом и тревогой оглядываться по сторонам.

— Здесь он, где-нито, — сказал Матвеич, — от раны жар. Он к воде поблизости бродит.

— С той стороны? — быстро спросил Николай Ильич.

— Наверняк с той, — сказал Матвеич, — зверьё всегда одного места держится.

Николай Ильич досадливо покосился на ребят.

— Нелёгкая вас принесла! — буркнул он и приказал: — А ну сидеть тихо! Чтоб ни звука!

Нина Петровна и ребята спрятались в кустах, затаились. Николай Ильич с Матвеичем прошли к берегу и пристроились за стволом толстой бурой сосны.

Вскоре на той стороне ручья послышался неясный шорох. Словно ветер легко мял траву.

Николай Ильич, прячась за сосной, опустился на колено и взял ружьё на изготовку.

Из кустов на том берегу ручья, сипло дыша и постанывая, выбрался громадный медведь, похожий на старика в меховой шубе. Он кряхтя спустился к воде и сунул больную лапу в воду. Раздалось довольное урчание.

Ребята сидели ни живы ни мертвы, во все глаза глядя на медведя. Ещё бы! Ведь они первый раз в жизни видели живого медведя на воле.

Внезапно медведь поднял голову и принюхался. Узкие глаза его тревожно забегали. Пасть оскалилась.

Раздался выстрел. Медведь взревел, кинулся в ручей и рухнул, ёрзая лапами. Тут же вскочил и, широко раскрыв пасть, оглашая лес бешеным рёвом, ринулся вперёд, туда, где в кустах притаились ребята с Ниной Петровной. Николай Ильич вскочил на ноги и бросился медведю наперерез.

— А-а! — закричал он, вскинув к плечу ружьё. Ошеломлённый медведь раскрыл пасть и молнией метнулся к нему. Снова раздался выстрел. Сквозь пороховой дым было видно, как медведь махнул лапой, словно разгоняя дым, и осел.

Ребята, ещё не совсем оправившиеся от испуга, выползли из кустов и побежали к ручью. Им не терпелось взглянуть на убитого медведя.

— Назад! — рявкнул Николай Ильич.

Ребята остановились, удивлённо и испуганно глядя, как осторожно подходит к убитому медведю Николай Ильич. Вот он поднял ружьё и выстрелил ещё раз.

И сразу наступила тишина. Особенно ощутимая после оглушительного медвежьего рёва. После выстрелов. И в эту тишину неожиданно ворвались какие-то хлюпающие звуки. Из кустов вышла Нина Петровна. Она шла медленно, пошатываясь, прижав ладони к лицу. Подойдя к неподвижно стоявшему Николаю Ильичу, она ткнулась ему головой в плечо и громко, навзрыд заплакала.

Николай Ильич беспомощно взглянул на Матвеича, словно искал у старика совета, как теперь быть. Но Матвеич отвернулся и стал дрожащими руками скручивать цигарку.

— Ну, ну, голубушка, — виновато пробормотал Николай Ильич, неловко обняв Нину Петровну за вздрагивающие плечи, — что ж теперь-то плакать… теперь бояться нечего…

— Ма, ну чего ты? — забеспокоился Ким, дёргая мать за руку. — Ну не плачь, мама…

— Ничего, ничего, — Нина Петровна подняла залитое слезами лицо и улыбнулась, — простите, ради бога… я…

— Что там, молодуха, с кем не бывает, — проворчал Матвеич. Он громко чиркнул спичкой и зажёг цигарку. Синий дымок окутал голову старика. — По первах-то и я сомлел… давно такого матёрого не видал.

Нина Петровна сняла с головы косынку и вытерла лицо.

— Мне стало страшно, когда я подумала, что он мог напасть на нас… а с нами дети, и Санька с Митькой неизвестно где, — нервно улыбаясь, сказала она.

— Это конечно, — Николай Ильич вскинул ружьё на плечо, — считайте, что нам повезло.

— Так, да не так, — сказал Матвеич, — кабы не ты…

— Ладно тебе, — отмахнулся Николай Ильич, — нечего зря время терять. Пошли.

Ребята, не скрывая восхищения, ловили каждое слово Николая Ильича. Вот таким и должен быть партизанский командир. Что ему фашисты, если он даже медведя не испугался!

Николай Ильич, чуть горбясь, шагал по лесу, внимательно приглядываясь к кустам и траве. И чем дальше заходили они в лес, тем больше хмурилось его лицо. Ребята тоже невольно притихли, встревоженные озабоченным лицом своего командира. Да и сам лес уже не казался им таким приветливым, как вначале. Воздух увлажнился. Запах прелой травы и мхов напоминал запах лекарства, и от этого во рту появлялось ощущение горечи. Мокрая земля тоненько чавкала под ногами. Тучи мошкары вились над ними с тоскливым звоном. Ребята то и дело хлопали себя по лицу, плечам и ногам, и от этого казалось, что в лесу непрерывно звучат короткие, отрывистые аплодисменты.

— Вот чёрт, — сказал Николай Ильич и остановился. — В самые болота забрались. И с чего их сюда понесло?

— С испугу, с чего же ещё, — сказал Матвеич, — от хозяина спасались, не иначе.

Из всей экспедиции один Матвеич не страдал от комаров. Он смалил одну цигарку за другой, окутывая себя непроницаемым облаком дыма. Нина Петровна держалась поближе к старику, хотя вообще не выносила табачного запаха.

И в это время в глубине леса раздался истошный вопль:

— А-нька-а-а-а!

— Это Митькин голос, — ахнула Юлька. — Митька-а-а-а! Ау-у-у-у! — изо всех сил завопила она и ринулась вперёд.

— Юля, подожди! — крикнула Нина Петровна, бросаясь следом за девочкой. Но Юлька уже скрылась в кустах.

И тут же, словно откликаясь на Юлькин крик, за деревьями мелькнула светлая рубашка Саньки. Он бежал, широко открыв рот, и тяжело, с присвистом дышал.

— Ха, Ястреб-то, думает, за ним медведь гонится! — засмеялся Ким.

Подбежав к ребятам, Санька остановился и, смахнув тыльной стороной руки пот со лба, хрипло сказал:

— Ребя… Дед Матвеич, тут медведь… я боялся, вас упредить не успею.

Поздним вечером экспедиция возвращалась домой, встретившись на старой просеке с тётей Дашей и Санькиной матерью. Санькина мать надавала беглецам тычков, потом обняла, сунула им по лепёшке, заплакала и всю дорогу до деревни не отпускала их от себя ни на шаг. На радостях она даже забыла спросить, что им нужно было в Копанях. Довольный, что удалось так легко отделаться, Санька шёл рядом с матерью и внимательно вглядывался в придорожные кусты. Видимо, всё ещё надеялся отыскать пушку.

Позади всех медленно шли дед Матвеич и Николай Ильич. Они тащили распяленную на срубленной осинке медвежью шкуру. Ребята гордо вышагивали рядом с ними.

Алёша шёл рядом с Матвеичем и переживал. Ему очень хотелось думать, что он был сегодня не лишним и его мужество и отвага помогли Николаю Ильичу в поединке с медведем. Но что-то не получалось. Наоборот, было стыдно вспоминать, как отчаянно он перетрусил, когда медведь, взревев, бросился к ним и он, Алёша, чуть было не завопил во всё горло «мама». И как потом, когда медведь уже лежал поперёк ручья неподвижный и всё-таки страшный, у него ещё долго тряслись коленки и першило в горле. Конечно, он всё же не закричал, но только потому, что Николай Ильич быстро управился с медведем. В книгах ребята всегда действуют решительно и мужественно, и никого из них не тошнит от страха. Почему же он, Алёша, такой неудачливый? А когда они шли по лесу? Что он сделал, чтобы скорее отыскать Саньку и Митьку? Да ничего. Просто путался у всех под ногами и воевал с мошкарой. Правда, Матвеич сказал, что он тоже вначале испугался, но это он, наверное, просто так сказал, чтобы ободрить Нину Петровну. Алёше очень хотелось, чтобы Матвеич рассеял его сомнения, но старик молчал, — видно, здорово устал. А спросить Алёша постеснялся. И тогда он стал утешать себя. Ну, испугался, но ведь он впервые в лесу, впервые участвовал в охоте на медведя… Любой из его одноклассников тоже перетрусил бы. Нет. Надо обязательно заняться и выработать в себе характер. Закалить его. А иначе нельзя. Санька ведь не испугался… И, кроме того, ему было почему-то жаль медведя. Жаль, что его убили.

— А мне жалко мишку, — неожиданно сказала Юлька.

— Тоже, Рыжая, нашла кого жалеть! — сказал Гошка. Шёл он всё время рядом с Николаем Ильичом, стараясь ступать с ним в ногу, и даже голову держал теперь немного набок, подражая своему новому кумиру. Ким промолчал.

— Действительно, как-то жалко, — поддержал Юльку Алёша, печально поглядывая на медвежью шкуру. Она мерно покачивалась на осинке в такт шагам. Когтистые лапы задевали траву, и казалось, что медведь крадётся по дороге, принюхиваясь к следам.

Николай Ильич искоса глянул на ребят, кашлянул в кулак и усмехнулся.

— Жалко, конечно, — сказал он, — живое всегда жалко.

— А зачем же вы тогда его убили? — спросила Юлька.

— И что ты прицепилась? Вот вредина какая! — возмутился Гошка, с тревогой поглядывая на Николая Ильича, которого готов был теперь защищать от всех нападок. — Тоже нашлась, — добавил он, на всякий случай сжимая кулаки.

— Погоди, погоди, — сказал Николай Ильич, — а ну-ка иди поближе.

Юлька остановилась, поджидая, пока Николай Ильич поравняется с нею. Николай Ильич отстранил насупившегося Гошку и свободной рукой обнял Юльку за плечи.

— Вот какое дело, — словно извиняясь, сказал он, — подраненный медведь был, понимаешь? На людей лют. Людей-то жальче, а?

Юлька понятливо кивнула головой.

— То-то и оно, — продолжал Николай Ильич, — мы вот фашистов не всех добили в войну, а теперь шебуршат недобитые.

— А я бы всех немцев поубивал, — хмуро сказал Ким.

— Известно, геро-ой, — сказал Матвеич, — деревянной саблей махать.

— А что? — с вызовом сказал Ким. Видимо, его здорово разозлила ироническая ухмылка Матвеича. — Думаете нет? Жалко, что меня в войну не было.

— Ишь ты… и впрямь герой. Слышь, Никола, мы бы тогда войну в полгода свернули. Всех немцев под корень — и давай играй, гармонь, абы лаптей для плясу хватило.

— Ты давай, парень, ври, да не завирайся, — строго сказал Николай Ильич, — война — дело грязное, да только воевать надо с чистыми руками, понял? У нас в отряде один немец был, и я б за того немца душу отдал. Такой он человек был.

— Немец?! — растерялся Ким.

— А то, — вмешался Матвеич, — самый настоящий. По-русски только «товарищ» и знал, зато фашистов ненавидел, как дай бог каждому.

— А где он сейчас? — спросила Юлька.

— Погиб, — неохотно сказал Николай Ильич.

— Расскажите, — нерешительно попросил Алёша, — расскажите, пожалуйста.

Николай Ильич молча переложил осинку на другое плечо. Будто и не слышал Алёшиной просьбы.

— Деда Матвеич, и правда, расскажите что-нибудь, — попросил Ким. Про войну он готов был слушать часами. И книги читал тоже только про войну.

— А што про неё рассказывать, — сказал Матвеич, — интересу нет вспоминать.

— Ну да-а, — недоверчиво протянул Гошка, — про войну всегда интересно, правда, Ким?

— Ага, — сказал Ким. — Я одну книгу читал, про генерала Доватора. У него одних орденов было — не сосчитать!

— Ишь ты… орденов, — Матвеич покачал головой, потом посмотрел на Кима и прищурился, — твоё дело молодое, про жизнь надо интересоваться. А война, парень, — это тебе не только ордена да «ура», это ещё и смерть. Ты бы лучше полюбопытствовал, скольки в одном нашем селе людей золотых погибло, чтоб ты на свете был да в память их хорошие дела делал. А то погляжу я на тебя, милок, с утра до вечера сабелькой деревянной машешь, а из-под сабельки хлеб не растёт, вот так-то, парень.

Вдали показались избы Приборовья.

— Ким? Гоша? Юля! — от передней группы отделилась Нина Петровна и помахала ребятам рукой.

— Давай двигай, поколения, по домам. Так-то оно вернее будет, — добродушно сказал Матвеич.

Алёша припустил было за друзьями, но передумал и снова пристроился в ногу с Матвеичем.

— Ну, а ты что ж? — спросил Матвеич.

— Я с вами, — сказал Алёша. Ему не хотелось уходить. Хотелось ещё кое о чём расспросить Матвеича.

— Покурим, Никола? — сказал Матвеич.

Они положили шкуру на траву и присели у обочины. Матвеич не спеша скрутил цигарку, затянулся, пустив такую густую струю дыма, что Алёша даже закашлялся.

— Да-а… растёт поколения, Никола, — помолчав, сказал Матвеич, — не дай бог, чтоб им деревянное ружьё на настоящее пришлось сменить.

— Брось, Матвеич, вроде не к тому дело идёт.

— Вроде, — согласился Матвеич, — только я себе так понимаю. Ты смекаешь, почему этого мальца, Кимку, так на войну тянет? Потому, — не воевал. Рассея-то, матушка, не одну войну сломала, знает, что почём, а вот есть такие страны, которым война в охотку. Сам говоришь, шебуршатся. Видно, и впрямь охота пуще неволи…

— Охотку-то и отбить можно, — неожиданно резко сказал Николай Ильич. Он достал железный, примятый по краям портсигар, постучал по нему пальцем и раскрыл, доставая папиросу. Матвеич взял у него из рук портсигар, повертел перед глазами, неизвестно почему вздохнул, возвращая.

— Берегёшь?

Николай Ильич промолчал. Он сунул портсигар в карман и задумался, жуя во рту незажжённую папиросу.

— Берегёшь, — утвердительно сказал Матвеич, — а мой с Василием на войне остался. Береги. Дружками мы были с твоим отцом. Не разлей вода.

— Знаю. Мать говорила.

Матвеич промолчал, попыхивая цигаркой.

— А ведь это мой… у тебя-то, — внезапно сказал он.

— Как это твой? — удивлённо спросил Николай Ильич, поворачиваясь всем корпусом к старику. Незажжённая папироса приклеилась к нижней губе и смешно отвисла книзу.

— Менка у нас была, когда мы в засаде сидели. В той пещерке, по-над рекой.

— Это где? Там, куда меня Лепягин раненого запрятал?

— В ней. Мы её ещё в гражданскую приметили. Беляки через мост переправлялись, ну, мы с твоим их оттеда из «максима» и жахнули.

Алёша насторожился. Значит, Матвеич знает про пещеру? И не только знает, но и воевал в ней ещё в гражданскую?! А может, и пулемётная лента его? Или Николая Ильича, когда он, раненный в эту войну, там прятался? И кто это Лепягин? Может быть, Санькин отец? Все эти вопросы требовали немедленного выяснения. Алёша открыл было рот, намереваясь спросить, но Матвеич продолжал:

— Ну они, значица, залегли — и гранатами… Меня-то сразу осколком — я и сомлел, а отца твоего повязали. Меня не тронули. Думали, убитый.

— Мне мать рассказывала, — глухо сказал Николай Ильич.

Они помолчали.

— Ты на него здорово похож, — снова сказал Матвеич. — Инда гляжу, ну одно лицо, как в зеркале. Только не нравишься ты мне, Никола. Геройский парень, командир, а во што ты жизнь свою превратил? Пошто от людей сторонишься?

— Ладно, Матвеич, — сказал Николай Ильич, поднимаясь, — я в своей жизни крови и драк много видал. Во они у меня где сидят, — он провёл ребром ладони под подбородком и сплюнул, — хочу на покое пожить, иль не заработал?

Матвеич тоже поднялся. Бросил цигарку на землю, придавил каблуком.

— Кто ж скажет… заработал, — согласно сказал он.

Они стояли теперь друг против друга. Лицом к лицу. Маленький, кряжистый, и весь какой-то взъерошенный Матвеич и большой, бритый, ладный в своей полувоенной форме Николай Ильич. Седая борода Матвеича топорщилась на ветру, как петушиный гребень. Он говорил быстро, придерживая Николая Ильича за рукав куртки, будто долго готовился к этому разговору и теперь страшился, что его не дослушают, не поймут.

— Ты, давеча сказал: охотку-то и отбить можно. Согласный я. Можно отбить, да только будь ты хоть о двух словах, одному ни в жисть не управиться. С народом надо, милок, а ты от народа хоронишься. Я-то, старый дурень, уж рукой на тебя махнул, думал, потух в тебе костерок, а нынче гляжу, нет, не-ет, Колюшка!

Николай Ильич слушал его с опущенной головой. Молчал, пожёвывая так и не зажжённую папиросу. И только несколько раз в продолжение этого разговора поднимал голову и пристально взглядывал на Матвеича.

— Природный ты человек, Никола, тебе отроду много дано, людьми не обойдён. Много с тебя и спросится…

— Людьми… — невесело усмехнулся Николай Ильич, — это верно. Людьми мне много дано… Ты скажи, за что меня с парторгов сняли? За правду? За то, что кукурузу не давал сеять? Так ведь не по нашей земле она…

— Ты это кинь, — выкрикнул Матвеич, — не мозоль обидой сердце, попусти. В жизни всяко бывает, а только я тебе скажу, человеку не сродно обиду нежить, а хорошее забывать.

— Я хорошее не забываю, — Николай Ильич поднял голову и взглянул на Матвеича, — вместе воевали. Знаешь.

— Знаю, — кивнул Матвеич и крепче вцепился корявыми пальцами в рукав Николая Ильича. Привстал на носки. — За себя воевал, Колюшка, — горячо, с болью сказал он, — а за Лепягина, за отца своего, за немца нашего Рудольфа кто будет? Ежели ты позабыл, за бумажками в клубе спрятался, то я помню, по-омню, Николай. Рудольф от пули тебя собой прикрыл, а Лепягин раненого в пещере спрятал, а сам немцев на себя отвёл… в болота. Ты что же думаешь, это тебя они спасали? Не-ет, милок, ты командир был, а значица и власть советская, вот как. Большой на тебе долг лежит. За них для народа сработать должен и вот этим передать, — Матвеич оглянулся, обнял рукой застывшего рядом Алёшу и притянул к себе. — Ты спокойной жизни захотел, Никола, а того не понимаешь, что наш спокой в беспокойстве об жизни, смекаешь? — он наклонился к Алёше, горячо дыша ему в лицо.

— Смекаю, — дрогнувшим голосом сказал Алёша. Волнение старика внезапно передалось ему. Если бы Матвеич знал, как горячо, больше, чем кого бы то ни было, в эту минуту Алёша любил его. «Я бы тоже заслонил его от пули. Пусть бы я погиб, и бабушка повесила бы тогда мой портрет рядом с портретом дяди Степана. «Человек был», — сказал бы Матвеич, как про дядю Степана»! От этих мыслей у Алёши дрогнуло сердце, а глаза стали горячими и влажными.

Ему хотелось сказать Матвеичу, что он, Алёша, всё понимает. Что с этого дня он будет жить так, чтобы никогда, никогда Матвеич не взглянул на него с упрёком. По совести. Но он промолчал, чувствуя, что никакие, даже самые лучшие в мире слова не смогут передать то приподнятое, летящее состояние, которое неожиданно поселилось у него в сердце.

— Ладно, — сказал Николай Ильич и тряхнул головой, словно сбрасывая оцепенение. Он осторожно отцепил от своего рукава пальцы Матвеича, бережно подержал их в больших ладонях и, резко нагнувшись, вскинул осинку на плечо.

— Пошли, отец. Пора.

Медвежья шкура колыхнулась. Густо пахнула сыростью. Алёша нагнулся и потрогал оскаленную пасть. Теперь она не казалась ему такой страшной.

Возле избы Николая Ильича их поджидал Санька. Чисто вымытый, расчёсанный на пробор. Белая, накрахмаленная рубашка, казалось, светилась в полутьме.

— Деда Матвеич, — сказал Санька, исподлобья поглядывая на Алёшу, — идите скорей к нам. Нина Петровна наказала, чтоб я вас позвал.

— Стряслось что? — спросил Матвеич.

— Ага, — Санька снова посмотрел на Алёшу, но теперь уже испытующе, будто проверял, можно ли при нём говорить.

Алёша обиделся. После того, что произошло в лесу и на дороге, ему казалось, что всё должно стать иным. А недоверчивый взгляд Саньки снова возвращал его в прошлое, во вражду. Он пожал плечами и хотел уже было с достоинством уйти, но Санька, словно забыв о присутствии Алёши, уже начал рассказывать:

— Мы в болоте с Митькой гильзу в дупле нашли. Винтовочную. Там записка есть. Вся стёртая, а кое-что разобрать можно. С войны лежит.

— Ну?! — ахнул Матвеич. Сбросив шкуру прямо на землю, он повернулся к Николаю Ильичу, снимавшему ружьё.

— Слышал, Колюшка?

— Идёмте, — торопил Санька, — там уже все собрались…

Николай Ильич снова надел ружьё и зашагал впереди Матвеича и Саньки.

Алеша побежал следом за ними. Пусть всё что угодно, пусть даже Санька и Митька снова возьмут его в плен, но он должен узнать, что в записке, или хотя бы просто увидеть гильзу, которая пролежала в дупле с войны. Ведь эта гильза — письмо от человека, которого нет и который всё-таки есть, потому что люди его услышали. Пусть через много лет, но услышали и теперь спешат на его зов.

— Можно мне с вами? — с надеждой спросил Алёша у Матвеича, — я… я вас очень прошу.

— Давай, — коротко бросил Матвеич. Старик всё пытался свернуть на ходу цигарку, но руки его дрожали, и табак просыпался на дорогу.

Санька взглянул на Алёшу и промолчал. И в этом молчании уже не было враждебности. Но не было и дружбы. Словно Санька только принял к сведению присутствие Алёши и тут же забыл о нём. «И верно, — подумал Алёша, — что я ему хорошего сделал? А ведь он не побоялся медведя и бежал к ручью предупредить нас…»

Возле моста Алёша неожиданно увидел бабушку. За всеми треволнениями дня он совсем забыл, что бабушка не знает, где он, и волнуется.

Увидев Алёшу, бабушка быстро сняла очки, протёрла их полой кофты и спрятала в карман. Губы её были плотно сжаты.

— Бабушка, — виновато сказал Алёша, оглядываясь на Матвеича.

Бабушка оскорблённо молчала.

— Ты не жури его, молодуха, — сказал Матвеич и, взяв Алёшу обеими руками за плечи, легонько подтолкнул его к бабушке, — парень он у тебя ничего… стоящий. Иди, иди домой, гляди, на бабке лица нет.

— Но как же! — задыхаясь от обиды, вскрикнул Алёша. Он не ожидал такого от Матвеича. Отсылать домой в то время, когда другие будут смотреть и даже трогать гильзу…

— Топай, — строго сказал Матвеич, — хорошие дела не за порогом начинаются. Завтра всё узнаешь.

И они ушли.

Опустив голову, Алёша медленно поплёлся домой.

«Хорошие дела не за порогом начинаются, — подумал Алёша. — Интересно, что Матвеич хотел этим сказать?»

Солнце уже вовсю палило в раскрытые окна. Бабушка тихим басом пела на крыльце:

и гремела кастрюлями. Во дворе громко и гневно клекотал одноглазый петух Сёмка, гоняя кур. Пахло свежими блинами.

Алёша потянулся, просыпаясь, и вспомнил: гильза! Наверное, уже вся деревня, все ребята знают, а он проспал! Алёша наскоро оделся и выскочил на крыльцо.

— Бабушка, Ким приходил?

Бабушка продолжала мыть кастрюлю из-под теста. Даже головы не повернула.

— Ну, бабушка же, никто из ребят не приходил?

Бабушка обернулась. Прищурилась. Пожала плечами.

— Странно, — с недоумением сказала она, — никого нет… Или мне показалось?

И снова принялась за кастрюлю.

Алёша удивлённо открыл рот. Что это с бабушкой? Он подошёл и потянул её за рукав.

— Бабушка, что с тобой? — испуганно спросил он.

Бабушка подняла голову и посмотрела на Алёшу так, словно только что его увидела.

— Со мной? Скажи-ка лучше, что с тобой? Может быть, ты забыл, что мы с тобой сегодня ещё не виделись?

— Д-доброе утро, бабушка, — сказал Алёша, краснея.

— С этого и надо было начать, — удовлетворённо сказала бабушка, — а теперь умываться — и к столу, — продолжала она, — у нас сегодня блины! Оказывается, это не так просто — печь блины на керогазе…

— Некогда, ба, — взмолился Алёша, — у меня очень большое дело…

— Так, — огорчённо сказала бабушка. Она не спеша поставила кастрюлю на перила, вытерла руки, каждый палец отдельно. Не спеша повернулась к Алёше.

— Иди, если тебе так некогда, — сухо сказала она, делая ударение на слово «так». — Я вижу, Алексей, тебе хочется быть самостоятельным. Это неплохо. Я понимаю тебя. Одиннадцать лет не так мало, но и не так много. Поэтому учти: самостоятельность — не только поступки, но ещё и умение держать за них ответ. И прежде всего перед собой. А теперь иди по своим очень важным делам.

— Бабушка, я…

— Иди, Алексей!

Алёша сбежал с крыльца и выскочил за калитку. Если бы Матвеич не прогнал его вчера, он бы уже всё знал. Вчерашняя обида на Матвеича шевельнулась в душе. А он-то, Алёша, ещё мечтал заслонить Матвеича от пули… Как это он вчера сказал? «Хорошие дела не за порогом начинаются». Алёша оглянулся. Бабушка стояла на крыльце и смотрела ему вслед. «Расстроилась», — огорчился Алёша. Так что же Матвеич хотел этим сказать? Надо спросить у него. И, кстати, где он?

Алёша пробежал по деревне, заглядывая во дворы. Перебежал мост и покружил возле конторы совхоза, но ни Матвеича, ни Николая Ильича, ни даже Саньки и Митьки нигде не было видно. Тогда Алёша помчался к пещере. Уж там-то наверняка кто-нибудь есть.

И он не ошибся.

Возле пещеры собралась вся дивизия «Красная стрела» В полном составе. Обсуждали странное событие. Дело в том, что рано утром в окно Кима влетел камень. К камню чёрными катушечными нитками была крепко примотана записка. В записке карандашом было написано следующее:

— Ну, что вы скажете? — спросил Ким, когда с содержанием записки ознакомились все, даже Тимка-Самоучка.

— А что? Пусть приходят, — сказал Гошка.

— Верно, — поддержала брата Юлька, — может, у них дело какое.

— Знаем мы их дела! — сердито сказал Ким.

Ребята горячо заспорили. Юлька считала, что надо поговорить, никому от этого хуже не будет, Ким — гнать без разговоров. Гошка отмалчивался. Возмущение Кима сбило его с толку.

Алёша молча присел на песок, почти не слушая спора, который грозил вот-вот перейти в драку. «Они ничего не знают, — подумал Алёша, — может быть, это тайна? Расскажет Санька о гильзе, когда придёт, или нет?»

— А ты чего молчишь, Алёха? — спросил Ким.

Алёша задумчиво посмотрел на Кима, на раскрасневшихся от спора ребят. Они уже разделились на два лагеря. Возле Кима остался один Гошка. Все остальные перешли на сторону Юльки. Алёша понимал, что Киму сейчас нужна его поддержка, и если Алёша не станет на его сторону, Ким останется в меньшинстве. И Алёша тянул с ответом. Ему очень, очень хотелось узнать, что скажет Санька, и в то же время не хотелось огорчать Кима. Всё-таки они друзья.

— Вчера Матвеич рассказал, что воевал в пещере ещё в гражданскую войну, — сказал Алёша.

— Брось, — недоверчиво протянул Ким.

Юлька и Гошка разом прекратили спор и придвинулись к Алёше.

— Ври больше, — сказал Гошка, скорее по привычке, чем от недоверия. — Это что же, выходит, и лента его?

— Не знаю. Он вчера рассказывал Николаю Ильичу, что вместе с его отцом воевал здесь с белыми. Матвеича ранили, а белые подумали, что он убит, и не тронули его.

— А отца Кудря… Николая Ильича? — спросил Гошка.

— Взяли в плен, а потом убили.

— А чего Матвеич никогда про это не рассказывал? — спросил Ким.

— Он же не такой хвастун, как некоторые, — бросила Юлька.

— Смотри, Рыжая, — рассердился Ким. Он вскочил было, но тут же медленно опустился на песок. С безразличным видом.

В кустах показались Санька и Митька. Они были вдвоём. Без своих ребят. Санька шёл спокойно, чуть сутулясь, а Митька держался немного позади, каждую минуту готовый дать стрекача.

— Я пришёл, — сказал Санька. Он остановился в двух шагах от Кима и независимо выставил правую ногу вперёд.

— Не слепой. Что скажешь? — Ким насмешливо прищурился. Было видно, что его так и распирала гордость. Еще бы! Ведь не он первый пришёл к своим врагам, а они пришли к нему на поклон.

— Где пушка? — лицо Саньки было спокойно. Только держался он чуть напряжённее обычного.

Ким оглянулся на Гошку и пожал плечами.

— Видал чудака?

— Тю-тю твоя пушечка, поминай, как звали! — Гошка засмеялся, оглядываясь на ребят. Но лица ребят были серьёзны. Никто не подхватил смеха. Гошка ещё раз хихикнул и обиженно умолк.

— Где пушка? — повторил Санька, когда утих Гошкин смех. Он будто и не слышал выкрика Гошки. Митька выскочил из-за его спины и возмущённо закричал:

— Мы её сами… эт-та… как его… исделали! Во, руки по сю пору ноют! — он выставил вперёд руки с въевшейся в ладони чёрной металлической пылью и ещё дочиста не отмытые от мазута. — А вы… эта-та… как его… на чужую работу больно ловкие. Все себе заграбастать радые, сами-то… эт-та… как его… ничего не умеете, как эти… захватники какие!

— Уймись, — строго и ласково сказал Санька и положил руку Митьке на плечо.

— Мы не захватники, — неожиданно сказала Юлька, — мы…

— Рыжая! — предостерегающе сказал Ким и повернулся к Саньке. — Уходи отсюда, понял?

— Думаешь, нам пещера нужна? — тихо и беззлобно сказал Санька. — Да и не твоя она вовсе! Нету у тебя на неё прав.

Алёша с удивлением смотрел на Саньку. Таким строгим и спокойным он ещё больше нравился Алёше. С внезапной грустью он подумал, что как хорошо бы было, если бы не было никаких ссор. Никаких драк. И можно было бы дружить всем вместе.

— Как это не моя? — возмущённо сказал между тем Ким. — А чья? Уж не твоя ли? Попробуй только сунься — узнаешь, чья! — Чувствовалось, что спокойный Санькин тон обескураживал генерала, выбивал из колеи.

— Когда захочу, тогда и приду. Не испугаешь. А если хочешь, могу и сказать.

— А ну скажи!

— И скажу.

— Слабо!

— Дурак. Мы вчера с Митькой гильзу в дупле нашли, винтовочную. Когда по болоту блуждали. Там записка была… Ещё с войны лежала…

Алёша затаил дыхание.

— В гильзе? С войны? — удивлённо вскрикнули разом Юлька и Гошка.

— С войны, — подтвердил Санька, — наш партизан… раненый немцев в болота завёл, чтоб командира спасти. Там и помер, видать. «Умираю, — написал, — за нашу землю». Вот. Больше ничего разобрать нельзя. Стёрлось. Только подпись ясно видна.

— А кто это был? — спросил Алёша, волнуясь. Он уже догадывался, но догадка была смутной, и ему хотелось, чтобы Санька сказал сам.

— Мой дед, — строго сказал Санька. — Материн отец. Теперь эта записка в конторе. Матвеич отнёс. И его имя тоже на памятнике напишут. — Он посмотрел вверх, где на вершине холма стоял памятник, ребята невольно взглянули следом за ним, и добавил, твёрдо глядя в глаза Кима: — Не твоя это пещера, понял?

— А чья же? — упрямо сказал Ким.

— Всехняя! — выкрикнул Митька. — Тоже нашёлся!

Ким вскочил.

— Всехняя!? — зло крикнул он. — А ну пошёл отсюда! И пушку тебе не видать! Гошка, а ну дай ему!

Гошка с готовностью поднялся. Сжал кулаки и шагнул вперёд к неподвижно стоявшему Саньке. На лице Саньки не отразилось ни испуга, ни волнения. Только руки вытащил из карманов. Чувствовалось, что так просто он отсюда не уйдёт. Гошка поднял кулак, посмотрел на Саньку и медленно спрятал кулак за спину. На веснушчатом лице его отразилось смятение.

— Не, — растерянно сказал он, беспомощно глядя на Кима, — не надо, Ким, а? Он же… вчера… медведя… нас, — Гошка окончательно запутался и отступил назад. Первый раз верный Гошка осмелился не выполнить распоряжение генерала. Просто не смог. И сам испугался своей смелости.

— Трус! — презрительно бросил Ким и, рывком отбросив Гошку в сторону, метнулся к Саньке.

В это время перед Кимом выросла Юлька. Она быстро заслонила Саньку и храбро повернулась к Киму. Своим розовым от волнения, веснушчатым, большегубым, открытым для удара лицом.

— Как не стыдно! — крикнула она. — Как только не стыдно! Разве мы какие захватники?! — она резко повернулась к Саньке. — Сань, мы пушку в реке утопили, ненарочно, чесслово. Айда покажу.

— Вот ты как, Рыжая?! — Ким замахнулся и хотел двинуть Юльку, но Санька мгновенно перехватил руку Кима и изо всех сил дёрнул его к себе. Теперь они стояли лицом к лицу. Тяжело дыша. И молчали.

Алёша смятенно смотрел на них. Что же делать? Санька прав, но не может же Алёша открыто стать на его сторону, ведь они друзья с Кимом… И разве не бывает так, что оба правы? И разве он обязательно должен быть на чьей-нибудь стороне? Как же быть?

— Чужеспинник! — наконец презрительно бросил Санька и оттолкнул Кима от себя. Вытер о штаны руку. — Только командовать горазд.

Ким упал. И тут же поднялся. Вскочил, как на пружине.

— А ну, пошёл отсюда, здесь наш берег! — взбешённо закричал он. — Записочки… Плевать я хотел на твои гильзы, хоть тыщи найди, понял?

Все сомнения разом выскочили у Алёши из головы.

— Это… это подло! — задыхаясь, выкрикнул он. — Неужели ты не понимаешь, как это подло?!

Ким поперхнулся, с удивлением взглянул на Алёшу.

— Ха! — издевательски хохотнул он. — Тихоня разошёлся! Может, ещё ударишь? Девчонка в панамочке!

Алёша почувствовал, как какой-то горячий, спирающий дыхание клубок поднимается из груди к горлу. Он судорожно глотнул. Ким раздвоился перед глазами. Большой. Сильный. В два раза сильнее Алёши. А сзади стояли ребята и смотрели на него.

И Алёша неожиданно для себя успокоился. Так, как успокаивается на минуту море перед наступающей бурей. Он шагнул вперёд, неумело, по-девчоночьи замахнулся и так же неумело, но сильно ударил Кима по щеке.

Это было так неожиданно, что все замерли. Даже Ким.

— Вот, — в наступившей тишине громко сказал Алёша. Потом всё так же спокойно повернулся к Киму спиной и пошёл по берегу. Мимо Юльки. Мимо ребят. На душе у него было противно. Ведь он первый раз в жизни ударил человека. И что самое странное — ему не было ни капельки стыдно. Словно так и надо. И словно это не он сутки назад говорил Юльке, что сила человека не в кулаках. Видно, разные бывают обстоятельства.

Уже на тропинке его догнали Санька и Митька. И тут же рядом с ним зазвенел радостный голос Юльки:

— Алёша, мы пушку идём вытаскивать.

— Зачем она нужна? — Алёша пожал плечами.

— Для справедливости, — твёрдо сказал Санька. Больше он ничего не сказал, а только искоса глянул на Алёшу, подёргал себя за клювастый нос и усмехнулся. И от этой его чуть заметной тёплой усмешки Алёша вдруг снова почувствовал себя легко и свободно.

— Ребята! — сказал он. — Я всё думаю, как же это получается? Матвеич в гражданскую с отцом Николая Ильича, потом Николай Ильич с твоим дедом, потом те, чьи надписи… Ведь это… это же как эстафета, правда?

Алёша оглянулся.

Рядом с ним шли Санька, Митька, Юлька. Чуть позади, то и дело оглядываясь назад, догонял их Гошка. Прыгал на палочке верхом Тимка-Самоучка, подгоняя себя лихим криком:

— Эскадро-он, вперёд!

И это было здорово! Они шли все вместе. И река плескалась у берега. И шумел вокруг деревни лес. Добрый лес. Добрый к своим и страшный для чужих. Для пришельцев.

А позади, на пляже, стоял Ким и смотрел им вслед. Растерянный, недоумевающий и одинокий.

«Неужели он так ничего и не понял?» — подумал Алёша с внезапной жалостью.