Ход мировой истории в первой четверти ХIХ века во многом определяли события, происходившие на Европейском континенте. Этот важный отрезок времени начала столетия, наполненный калейдоскопическим изобилием событий, принято именовать по–разному: эпоха наполеоновских войн или наполеоновская эпоха; эпоха коалиций; эпоха конгрессов; уже в последнее время в отечественной литературе этот период принято называть эпоха 1812 г. Без всякого сомнения, это был, в силу значимости событий и брожения общественных идей, переломный момент в истории человечества, в том числе и России, поскольку именно в этот период глобальных и масштабных конфликтов великих европейских государств определялась судьба будущего мироустройства. Она решалась как на полях сражений, так и в ходе закулисных дипломатических переговоров.

Цикл явлений военно–политической жизни начала ХIХ столетия как единого исторического периода среди отечественных авторов получил в последнее время название эпоха 1812 г., западные исследователи продолжают употреблять устоявшийся старый термин – наполеоновские войны, и вряд ли откажутся от него. Хронология этого эпохального периода определяется рамками от начала века до 1815 г. включительно, когда было окончательно сокрушено могущество созданной Наполеоном империи. В целом это была цепь важнейших событий европейской и русской истории, непосредственно и тесно связанных между собой. По сути, наполеоновские войны можно назвать первой мировой войной или ее репетицией, хотя основные события происходили на Европейском континенте, правда, отклик имел место во всех частях земного шара. Но, несомненно, это был не просто военный конфликт двух мощных лагерей противников, создался фронт идеологического противостояния, шла борьба умов и идей, заложивших основы развития на будущие десятилетия и даже столетия. Наполеоновская эра имела не только военно–политический аспект, во многом война приобрела всеобщий характер, превратилась в войну экономик и народов, то, что стало затем в ХХ столетии аксиомой в годы двух мировых войн. Если раньше война имела характер военных столкновений относительно небольших профессиональных армий, то в наполеоновскую эпоху войной оказались уже пронизаны все сферы общественной и государственной жизни стран–участниц. Изменился и характер вооруженных сил, они стали превращаться в массовые армии. Это неизбежно повлекло за собой изменения в отношениях между государственными и общественными институтами.

Без всякого сомнения, для современников и для потомков это был знаменательный событийный интервал, переломный рубеж, наполненный драматизмом и историческим смыслом. Сам по себе 1812 г. для России был вехой, но вехой как определенное явление и как высшая точка в долговременном противостоянии с наполеоновской Францией, когда судьба победы на чаше весов истории бесповоротно склонилась в пользу России и русское оружие торжествовало.

Отечественную историографию эпохи 1812 г. никто не назовет скучной. Периодически возникали спорные и проблемные вопросы, вокруг которых ломались копья. Во все ее периоды имелись и свои возмутители спокойствия. Гладкость и изящность первых описаний военных действий встретила, например, яростных критиков из среды участников боевых действий, опровергавших по памяти фактологический материал. Особенно досталось от ветеранов 1812 г. грандам отечественной историографии А. И. Михайловскому–Данилевскому, М. И. Богдановичу, а напоследок и классику мировой литературы Л. Н. Толстому, упреки которому затем высказывались и профессиональными историками. На рубеже ХIХ и ХХ столетий возникли новые концептуальные подходы в освещении эпохальных событий, а старые оказались отверженными. После 1917 г. в стране наблюдался более чем десятилетний период регресса и утраты историографического интереса к военно–исторической проблематике царской России. Все же на основе марксистских идей (смена общественно–экономических формаций, классовый подход и др.) в боях с разного рода ревизионистами и западными историками, хоть и с трудом, была выработана под оком партийного руководства и приспособлена под идеологические нужды пролетарского государства советская концепция истории 1812 г. Она, можно сказать, постоянно «колебалась вместе с генеральной линией партии», страдала явными натяжками и профессиональными огрехами, многие из которых, правда, со временем корректировались и выправлялись. После краха советской системы и освобождения от идеологического диктата, даже несмотря на кризисный период в стране и науке в 1990-е годы, а также многие негативные моменты, историографический процесс не остановился и продолжал активно развиваться. Можно определенно сказать, что полная потеря интереса государственных институтов к данной проблематике способствовала и компенсировалась в значительной степени деятельностью независимых исследователей[1].

В книге речь пойдет об участии и роли России в наполеоновских войнах. Безусловно, всегда трудно написать что–либо новое, не повторяясь, о событиях хорошо известных и о которых написано так много литературы, что сложилось убеждение в их полной изученности. В то же время многие проблемы этой эпохи до сих пор являются предметом споров и дискуссий как между отдельными историками, так и целыми национальными историографическими школами, поскольку остаются нерешенными многие вопросы, имеются очевидные пробелы, а также ошибочные представления как о самих этих войнах, так и о тех исторических обстоятельствах, в которых они велись. Один из важнейших вопросов – причины возникновения наполеоновских войн, а также вопрос, какую роль в них играла Россия. Как правило, западная историография (французская, немецкая, английская) всегда принижала огромный вклад России в победе над Наполеоном, исходя из национальных мифов и традиций, исторически сложившихся сразу после окончания наполеоновских войн.

Россия в период эпохи 1812 г. – тема масштабная и многоплановая. На смену социальным бурям и потрясениям Французской революции в конце ХVIII столетия в Европу в начале ХIХ в. очень быстро пришла эпоха наполеоновских войн. Калейдоскоп событий разворачивался очень стремительно, часто с феноменальной быстротой. Скорость политических решений и допущенных государственными правителями ошибок и просчетов во многом диктовалась и объяснялась быстро меняющейся ситуацией. Историку очень трудно кратко описывать происходившие факты и процессы, так как они не просто цеплялись друг за друга, но и находились в тесной взаимосвязи, оставляя враждующим сторонам достаточно много аргументов для взаимных обвинений, а также для объяснений и оправданий собственных шагов на международной арене. Политики должны были в цейтноте реагировать на события, подталкивающие их к войне, и оказывались заложниками своего времени и чрезвычайных обстоятельств. В результате старушка–Европа не успела оглянуться, как за каких–нибудь десять лет оказалась крепко скованной наполеоновскими цепями. И чем яснее становились контуры разраставшейся, как на дрожжах, наполеоновской империи (возмутителя спокойствия), чем дальше находились французские войска от своих границ, тем больше возникал интерес к политике у представителей разных сословий, а сама жизнь заставляла втягиваться широкие слои населения всех стран Европы в водоворот политических событий.

Существует несколько мнений о характере наполеоновских войн и о причинах, их вызвавших. Назовем лишь несколько из них: продолжение революционных войн Французской Республики, плод непомерного честолюбия одного человека (Наполеона), стремление феодальных «старорежимных» государств уничтожить этого человека (Наполеона), продолжение многовекового противостояния Франции и Англии за преобладание в мире, борьба идеологий нового и старого режимов (то есть столкновение молодого капитализма с феодализмом). В какой–то степени историки, даже абсолютизирующие лишь одну причину, для своих доводов без труда находят существенные резоны, но столь многосложное международное явление имеет, безусловно, более замысловатую подоплеку и многие каверзные зацепки.

Например, советские историки, без всяких сомнений, возводили в абсолют события Великой французской революции, рассматривали их как неизбежную борьбу передового капитализма с отсталым феодализмом и в какой–то степени революционные идеалы переносили на Наполеона Бонапарта как наследника славной революции (не забывая одновременно называть его душителем свобод). Но их позиция вскоре оказалась двойственной и достаточно уязвимой. Советские идеологи со временем стали проповедовать не только интернационализм, но и советский патриотизм. То есть появилось стремление обелить внешнюю политику России на тот период, что мало соответствовало марксистскому формационному подходу к истории. Ведь необходимо было полностью оправдать участие крепостнической России (во главе с российским самодержцем) в войнах против наполеоновской Франции, вставшей на путь капитализма и борьбы с остатками феодализма в Европе. Но это было не единственное противоречие в марксистско–ленинской доктрине. На практике данная нелогичность даже не затушевывалась, ее просто не замечали или делали вид, что ее не существует. Собственно, доказательства брались не из области формальной логики, а использовались не научные, но чисто пропагандистские и мифотворческие методы. В этом таилась очевидная слабость идеологизированной советской исторической науки. Она не могла на равных противостоять и вступать в спор с разнообразными иностранными научными школами и направлениями, несмотря на модную тогда тенденцию обличения и борьбы с «западными фальсификаторами истории». Безусловно, такая «борьба» традиционно велась по велению высшего начальства на страницах отечественных исторических работ. Но вот победить своих идеологических противников с такими явными недостатками было невозможно. Советские историки во второй половине ХХ в. проигрывали по всем статьям своим западным коллегам, и их сочинения могли использоваться только на внутреннем советском рынке, они не выдерживали внешней конкуренции идей и фактов.

Государственный переворот 19 брюмера. С гравюры XVIII в.

Такая ситуация, сложившаяся в советский период, привела в постперестроечной России к явному интересу к наполеоновской Франции и к личности самого французского императора. В немалой степени этому способствовал массовый выброс на книжный рынок большого количества переводной книжной продукции. До этого было невозможно даже себе представить появление в массовом количестве работ на русском языке иностранных историков, а также и источников. Но таким образом на щит вновь оказалась поднята и реанимирована наполеоновская легенда, а в исторической литературе четко обозначился перекос в пользу французского императора и откровенных симпатий к нему.

Для того чтобы охарактеризовать внешнеполитическую ситуацию в Европе, начнем с прихода к власти в 1799 г. во Франции путем правительственного переворота (18 брюмера) честолюбивого и талантливого генерала Наполеона Бонапарта. Ведь последующий период истории назван по его имени и прочно вошел в анналы как эпоха наполеоновских войн.

Первое время Н. Бонапарт по акту об учреждении Исполнительной консульской комиссии номинально являлся одним из трех временных консулов и первоначально ни о какой диктатуре не было и речи. Но уже по принятой новой конституции 13 декабря 1799 г. (конституция VIII года) Бонапарт стал первым консулом, назначенным на десять лет с правом переизбрания. Фактически же он тогда прибрал к рукам всю власть в стране и уже имел больше полномочий, чем было у французских королей. Но этим дело не ограничилось. Путем подсчета голосов после проведения открытого плебисцита населения Франции 2 августа 1802 г. он был провозглашен пожизненным первым консулом, а затем и с правом назначения преемника. После этого 18 мая 1804 г. сенатским указом «великому человеку» был поднесен и им принят титул императора французов, а это решение утверждено проведенным народным плебисцитом. Таким образом, мы затронули только основные этапы юридического оформления Наполеоном своего статуса в государстве (за каких–то пять лет известный генерал превратился в императора), не касаясь внутриполитических и международных событий. Но во Франции в этот период железной рукой очень быстро постригли всю зеленую траву на газоне, а если говорить прямо, установилось при полной апатии народных масс диктаторское или личное правление в форме наследственной монархии со всеми ее феодальными атрибутами (уже начинающими отживать): императорским двором, титулами, этикетом, наградами и т. п. Начало государственной деятельности Н. Бонапарта – это иллюстрация примера того, что всякая власть при даже внешней демократии исходит от народа, но никогда ему не возвращается.

Появление Наполеона в качестве главного государственного деятеля Франции по времени почти совпало с воцарением на российском престоле его будущего основного соперника по европейской славе – молодого императора Александра I. К власти он также пришел фактически в результате государственного переворота, когда 11 марта 1801 г. в С.—Петербурге группой гвардейских офицеров–заговорщиков был убит в Михайловском замке его отец – император Павел I. Сам факт цареубийства во многом омрачил правление нового императора, который не только знал о заговоре, но и дал согласие на него под обязательством лишь отречения отца от власти, что послужило косвенной причиной для его убийства. Александр I, воспитанный в либеральном духе, не стал преследовать заговорщиков, мало того, большинство участников событий 11 марта на протяжении всего его царствования занимали видные должности, особенно в военной сфере. Лишь несколько ведущих заговорщиков лишились своих постов и всего–навсего были удалены из С.—Петербурга. Императора–либерала больше в начальный период царствования занимали проекты реформ («дней Александровых прекрасное начало»), большинство из которых так и остались проектами. В России (в отличие от Франции) железной руки у власти тогда абсолютно не чувствовалось, несмотря на самодержавный способ правления.

Таким образом, мы обрисовали лишь двух главных действующих лиц, двух лидеров (одновременно антиподов) в период наполеоновских войн.

Первый консул Франции Наполеон Бонопарт. Гравюра 1800 г.

Что же составляло главное содержание этих войн? Почему они велись? Какие интересы преследовали противоборствующие стороны?

Историки сегодня справедливо полагают, что наполеоновские войны явились прямым продолжением войн Французской революции. Фактически в этот период развернулась первая в истории мировая война, а главным театром военных действий, как и в ХХ столетии, стала Европа, хотя боевые действия происходили и на других континентах – в Америке, Азии, Африке. Но втянутыми в войну оказались практически все европейские государства. Причем это были не просто военные действия государств друг против друга, борьба велась в экономической, идеологической, религиозной сферах, и она носила ожесточенный и драматический характер.

Большинство исследователей сегодня признают, что в рассматриваемый период главными игроками на европейской арене выступали постреволюционная наполеоновская Франция и «владычица морей» и «мастерская мира» – Великобритания. Непрерывное соперничество между этими державами насчитывало несколько столетий (в ХVIII веке оно вспыхнуло с новой силой), но антагонистические противоречия между ними диктовали и определяли основное содержание наполеоновских войн в споре двух главных оппонентов за преобладание на континенте. Не случайно, известный французский историк А. Вандаль дал следующее определение нахождению у власти Н. Бонапарта: «Царствование Наполеона – не что иное, как двенадцатилетнее сражение, данное англичанам на пространстве всего света»[2]. В Европе можно было выделить еще три крупных государства, способных тогда влиять на расстановку сил: Россия, Австрия и Пруссия, остальные, в силу своей периферийности или малых размеров, не являлись самостоятельными игроками, в той или иной степени не могли проводить независимую политику без оглядки на сильных соседей и находились в орбите воздействия пяти самых мощных стран. Из трех последних выделенных государств Россия стояла на особом месте, так как, бесспорно, являлась великой европейской державой, обладая огромной территорией, значительными людскими и материальными ресурсами. Она не только приближалась по значимости к Франции и Англии, а ее мощь была сопоставима с лидерами. В раздробленной на мелкие государственные образования Центральной Европе роль периферийных полюсов притяжения всегда играли Австрия и Пруссия. Вокруг них традиционно группировались мелкие феодальные владения, хотя всегда были сильны и конкурентные австро–прусские противоречия, что облегчало Наполеону проведение французской политики в этом регионе. Но, в отличие от Австрии и Пруссии, находившимися всегда в зоне возможных прямых ударов со стороны Франции, Россия, как и Англия, была менее уязвима, что давало ей большую самостоятельность и свободу маневрирования. От ее позиции и поведения зависело тогда очень многое, а географически она находилась не в центре Европы и могла выбирать союзников. Россия оставалась единственной крупной континентальной державой, с мнением которой Наполеон вынужден был считаться.

У России как государства существовали свои предпочтения и имелись свои серьезные интересы на Балтике, в Польше и Германии, на Балканах и в Восточном Средиземноморье. Там, где они пересекались с интересами крупных европейских держав, возникали трения и противоречия. Собственно, Российская империя в тот период могла предпочесть три модели реагирования на происходившую в Европе борьбу: во–первых, поддержать Францию, то есть вступить с ней в союз против Англии; во–вторых, оставаться нейтральной, в данном случае можно было выбрать разные способы поведения – от самоизоляции до политики «свободных рук»; в–третьих, вместе с Англией выступить против Франции и попытаться втянуть в антинаполеоновский союз как можно больше европейских стран.

Европа в конце XVIII в.

Забегая вперед, укажем, что во внешней политике России в 1800 – 1815 гг. были опробованы в разное время все три концепции поведения государства в международной политике. Но, на наш взгляд, второй вариант стал со временем существовать как теоретический, так как полностью исключался для такой крупной державы, как Россия. Она не могла, подобно средневековому Китаю, затвориться в скорлупу самоизоляции или закрыть глаза на происходящее, тем самым позволить другим странам принимать вместо себя принципиальные решения. Результат такого поведения нетрудно было предсказать любому политику. Отказ от защиты своих государственных интересов означал потерю своего немалого влияния в Европе и статуса великой державы. Также важно признать, что к этому времени антиреволюционный идеологический бульон, который некоторый период варили многие европейские государства, уже выкипел. Разыгрывалась другая антифранцузская карта – борьба с агрессивным курсом Наполеона, представлявшим реальную угрозу многим европейским странам.

Хотя Александр I в самом начале своего царствования хотел бы оставаться нейтральным, но реализовать подобный вариант просто не сумел. Тогдашний ведущий русский политик и друг царя А. Чарторыйский следующим образом резюмировал главные принципы внешней политики России в начале царствования Александра I: «…быть со всеми державами в хороших отношениях и не вмешиваться в европейские дела, чтобы не увлечься и не зайти дальше, чем следовало, словом, тщательно избегать недоразумений, не роняя в то же время своего достоинства». Однако, по его мнению, «с течением времени пассивную систему мирной политики… становилось все труднее и труднее поддерживать. Страна… не могла довольствоваться незначительной и второстепенной ролью, хотя эта роль и обеспечивала надолго беспрерывное внутреннее благополучие». «Новая политика России продолжалась до тех пор, пока инстинктивно отношения ее к первому консулу не стали все более и более охлаждаться, и дипломатические сношения приняли тон, ясно говоривший, что о взаимных уступках уже не может быть речи»[3].

Существование такого крупнейшего государства, как Россия, уже было немыслимо вдали от общеевропейских интересов, и от них уже невозможно было абстрагироваться. А поскольку война превратилась во всеобщее явление, она уже не могла оставаться в стороне от бушевавшего пожара. Диапазон возможных приоритетов (с кем и против кого «дружить») был невелик. Оставался лишь выбор в пользу Франции или Англии. То, что нужно было рано или поздно делать выбор, свидетельствовала и предшествующая политика российских императоров – Екатерины II и Павла I, так как европейские реалии не позволяли России безучастно оставаться в стороне. Даже противоречивый и быстро менявший внешнеполитическую ориентацию Павел I вынужден был всегда принимать чью–то сторону.

Зададимся вполне естественным вопросом: почему все–таки Россия в 1805 – 1807 и 1812 – 1815 гг. выступила совместно с Англией, а в 1807 – 1812 гг. находилась в союзе с Францией? Почему столь кардинально менялась ее позиция? Есть и другие проблемы, связанные с этой темой, и часто неоднозначно трактуемые историками.

Доминирующий взгляд в нашей отечественной историографии считает англо–русское сближение и совместную вооруженную борьбу с постреволюционной Францией вполне естественной политикой, вытекавшей из угрозы завоевания европейского господства Наполеоном Бонапартом. Другая точка зрения – идея закономерной и жизненной необходимости союза Франции и России из–за отсутствия непримиримых противоречий – была обоснована во времена расцвета русско–французского союза конца ХIХ столетия историками А. Вандалем и А. Трачевским[4]. В какой–то степени подобных позиций придерживался и их современник С. С. Татищев[5]. В советской историографии приверженцем этого взгляда выступил А. З. Манфред, талантливо интерпретировавший идею наличия общности интересов и объективной заинтересованности сторон при отсутствии территориальных споров между ними[6]. Справедливости ради отметим, что до последнего времени даже среди советских исследователей, несмотря на большой авторитет Манфреда, это концептуальное положение не получило поддержки среди серьезных ученых[7]. Из современных авторов подобную точку зрения с некоторыми оговорками высказывал О. В. Соколов[8].

Сегодня назрела необходимость пристальней взглянуть на проблему объективности геополитического и стратегического союза России и Франции. Если даже считать за аксиому геополитический фактор как данный нам раз и навсегда беспристрастный критерий возникают вопросы: почему русские войска сражались с французскими в 1799, 1805 – 1807, 1812 – 1815 гг.? Почему в указанные временные отрезки этот фактор «не работал»? Может быть, из–за невежества правящих кругов двух стран? По каким причинам робкие ростки политического союза Франции и России так быстро гибли, не выдерживая в тот период даже краткие испытания временем?

Начнем с того, что Франция и Россия были крупными централизованными европейскими государствами, но с разными экономическими, социальными, идеологическими и религиозными устоями. Самое главное – Россия была тогда феодальным государством!!! Основу ее экономики составляло крепостническое сельское хозяйство. Товарооборот во внешней торговле в основном почти полностью ориентировался на Англию. Экономический фактор был, бесспорно, очень важен, но не менее важными являлись социальные и идеологические аспекты.

Главной социальной базой и цементировавшим стержнем самодержавного строя являлось дворянство, оно же тогда было единственной общественной силой, единственным сословием, имеющим в империи политическое значение. Только идеалисты могли считать, что царь или император повелевал Россией в одиночку. Бесспорно, российские цари и императоры были деспотическими фигурами. Но, не опираясь на господствующий класс (а другой опоры у самодержавия не было, отсюда проистекало и проведение внутренней и внешней политики с ориентацией на интересы этого слоя), монарх не был в состоянии править страной[9]. Русское дворянство быстро лишало его этой возможности, если политический вектор изменялся не в пользу этого сословия, а «государь» пренебрегал их интересами и даже настроениями. Как свидетельствует опыт ХVIII столетия, в этом случае долго на троне не засиживались, монархи могли потерять не только корону, но и свою жизнь. Дворяне, носившие военную форму, очень резво реагировали на подобные явления и за один день эффективно и радикально корректировали политику в нужном для них и их сословия направлении. В этот день престол превращался в игрушку для гвардейских полков. В данном случае вполне уместно согласиться с мнением одного бородача – классика марксизма, ныне не модного всепобеждающего учения, высказавшегося о том, что дворцовые перевороты в Петербурге ХVIII в. были «до смешного легки».

Что же могла предложить Франция на рубеже двух веков русскому императору, феодальной России и в первую очередь российскому дворянству, благополучие которого во многом напрямую зависело от крепостной деревни и внешней торговли? Идеи о свободе, равенстве и братстве (очень актуально для крепостников!), отрицание религии, лозунг «Смерть королям!» (читай, и дворянам тоже) и в придачу французскую гегемонию в Европе! И, что же, после этого дворянство, поставлявшее Российской империи управленческие кадры для военной и гражданской службы, полностью осознав прогрессивные интересы французских буржуа, должно было убедить свое правительство, что Франция – это единственный и естественный союзник России? Возможно, дворяне — «митрофанушки» еще не успели выветриться и встречались на русских просторах, коль о них писал Д. И. Фонвизин во второй половине ХVIII века, но их было не так уж и много, да и не могло все сословие поголовно поглупеть настолько, что у него напрочь атрофировалось социальное чутье.

Александр I. Портрет 1800-х гг.

Напротив, дворянство тогда очень хорошо осознавало, что революционная «зараза» представляет вполне реальную угрозу социальным устоям государства и их положению. Ведь еще не прошло и 30 лет со времени Пугачевского бунта, а испытанный тогда ужас сохранялся в воспоминаниях нескольких поколений господствовавшего класса. Даже дошедшая до нас частная переписка представителей дворянства в 1812 году наполнена свидетельствами откровенного страха перед Наполеоном, который мог пообещать вольность крепостным[10]. О том, что русские дворяне боялись Наполеона «как носителя идеи свободы и прежде всего крестьянской свободы», в свое время писал известный историк А. В. Предтеченский, а это, по его мнению, в свою очередь способствовало тесному единению дворян как класса вокруг трона. Призрак второй пугачевщины неотступно присутствовал в умах дворян – сравнительно небольшого по численности благородного сословия в многомиллионной крестьянской стране. Русскому дворянству тогда было что терять. Поэтому Россия крепостническая (другой России тогда не было) очень четко определяла Францию, даже сохранявшую к тому времени лишь тень революционных традиций, как своего главного идеологического противника[11].

Идеи революции всегда опасней ее штыков (при условии массового потребительского спроса на эти идеи). Сегодня историки сколько угодно могут рассуждать, что Франция при Наполеоне переродилась, усилиями своего императора старалась адаптироваться под «старый режим», стала рядиться в тогу просвещенного абсолютизма и примеривала феодальные одежды. Проблема в том, что русские дворяне, владельцы крепостных крестьян, продолжали пребывать в убеждении, что наследник революции «безродный» Наполеон Бонапарт мало чем отличался от французских безбожников–санкюлотов[12]. Для них он, в силу психологической предубежденности, по–прежнему оставался «новым Пугачевым». Не случайно даже советский исследователь Н. И. Казаков, вслед за дореволюционным автором В. И. Семевским, отмечал, что «особенно «высоким» пафосом ненависти к Наполеону отличались в 1812 г. русские помещики»[13].

Да, русское дворянство было неоднородным, различалось по знатности, богатству, общественному положению. Существовал верноподданный чиновно–сановный Петербург, «столица недовольных» Москва, где проживали фрондирующие опальные отставники и крупные помещики центральных губерний (очаг дворянского вольномыслия и цитадель сословной оппозиции), присутствовала родовая аристократия, негласно претендовавшая на властные полномочия в государстве, крупное столбовое поместное дворянство и бедные беспоместные чиновники и офицеры, получившие за службу право приобщиться к благородному сословию. Имелись внутри дворянства и общественные группировки, или, как их тогда называли, «партии», ориентированные и защищавшие разные модели развития страны: «английская»[14], «русская»[15], с некоторыми оговорками – «немецкая»[16]. Но вот о существовании «французской партии» в источниках можно найти только искаженные отголоски[17]. Правда, в переписке 1812 г. у некоторых русских патриотов в шовинистическом угаре в качестве давнишнего пугала фигурировали «иллюминаты» и «мартинисты» (чаще всего под них подходили масоны), правда, больше как некие фантомы и агенты Наполеона. О связях мартинистов с Наполеоном очень любил высказываться Ф. В. Ростопчин, правда, не приводя особых доказательств. «Я уверен, – писал он, – что Наполеон, который все направляет к достижению своих целей, покровительствует им и когда–нибудь найдет сильную опору в этом обществе, столь же достойном презрения, сколько опасном»[18]. Хотя на самом деле масоны изучали туманные доктрины европейских мистиков и клеймили революцию и французского императора как врага «всемирного спокойствия». Но эти термины («иллюминаты» и «мартинисты») больше использовались как жупелы, а также козырь для бездоказательных обвинений в пронаполеоновской ориентации и в стремлении заключить мир с Францией в адрес некоторых высокопоставленных лиц в окружении Александра I. Подобные абсолютно вздорные подозрения выдвигались против многих сановников, и их беспочвенность была очевидной даже для властей. Примечательно, что принадлежность к иллюминатству некоторые горячие головы приписывали не только известному историку Н. М. Карамзину, но даже самому главному «обличителю» – Ф. В. Ростопчину[19]. При этом стоит отметить, что в начале ХIХ в., несмотря ни на что, Франция по–прежнему в поведенческом отношении оставалась Меккой всей дворянской аристократической культуры и являлась законодательницей моды.

Наполеон и его штаб. Художник Ж.-Л.-Э. Мейссонье.1868 г.

В свое время советский историк Н. И. Казаков в своей работе привел интересную подборку мнений и отзывов (в основном отрицательных) представителей русского общества того времени о французском императоре и проводимом им внешнеполитическом курсе[20]. В целом же правительственная политика по отношению к Франции, в частности война против Наполеона в 1805 г., пользовалась поддержкой и не вызывала общественного недовольства. А таковое периодически возникало, причем с откровенно антифранцузской направленностью, назовем только хронологически близкие к 1805 г. события: Тильзитский мир 1807 г., русско–шведская война 1808 – 1809 гг., кампания 1809 г. против Австрии.

Будучи императором феодальной России, Александр I должен был, по мнению некоторых сторонников геополитической теории, повинуясь законам этой теории, вступить в союз с Наполеоном ради национальных интересов своей империи. Обычно для доказательства приводят пример первой крупной попытки франко–русского сближения в самом конце правления императора Павла I. Но именно в самом конце правления, а то, как император закончил свою жизнь, хорошо известно. Пример, правда, по нашему мнению, самый неудачный, ибо он опровергает выдвинутый тезис и доказывает совершенно обратное. Еще американский профессор Х. Регсдейл сделал интересный вывод, противоречивший традиционным версиям. Он доказывал, что союз 1801 г. «не более чем миф», его фактически не существовало, «и если остальная Европа боялась его, то ни французы, ни русские не питали в этом отношении никаких иллюзий. Союз не состоялся не вследствие убийства Павла. Дело было в непримиримых политических разногласиях»[21]. Как только Павел I «охладел» к англичанам и «полюбил сгоряча» французов, как только попытался пойти на заключение союза с Наполеоном и самостоятельно реализовать проект похода в Индию, его тотчас ожидал печальный конец в Михайловском замке в марте 1801 г. Император заплатил жизнью за забвение истины, выраженной словами графа Н. П. Румянцева, что русский деспотизм «ограничен дворянскими салонами»[22]. Причем подавляющее число русских дворян ликовало, узнав о смерти Павла и восшествии на престол его сына. Русские офицеры и генералы, участники цареубийства, не понесли никакого наказания (как и общественного порицания), а впоследствии отличились в войнах против Наполеона. Конечно, в соответствии с некоторыми утверждениями заговор был инсценирован на английские деньги (хотя никто еще этого документально не доказал), но сознательными участниками были русские гвардейцы. Думаю, что они сподобились на такой поступок – подняли руку на помазанника Божьего – не из–за денег, а по глубокому убеждению, что жить под таким правлением уже больше невозможно, а стране грозила серьезная опасность. Не случайно, А. Чарторыйский назвал заговор против Павла I «всеобщим»: «Можно сказать не ошибаясь, что заговор был составлен при почти единодушном согласии высших классов общества и преимущественно офицеров». «Все, то есть высшие классы общества, правящие сферы, генералы, офицеры, значительное чиновничество – словом все, что в России составляло мыслящую и правящую часть нации, было более или менее уверено, что император не совсем нормален и подвержен болезненным припадкам»[23].

Уж кто–кто, а сын Павла I очень хорошо понимал расклад внутриполитических сил в России и вряд ли хотел наступать на грабли 1801 г. Он очень хорошо знал, какое сословие надо особо выделять на фоне социального пейзажа России, на кого необходимо ориентироваться в своей политике, чтобы сохранить не только власть, но и жизнь. Внешнеполитический кругозор и устремления государства тогда полностью определялись интересами дворянства, которое уже четко определилось, что с Францией Бонапарта ему не по пути. В этом и заключалось идеологическое обоснование курса Александра I и мотивов государственного эгоизма, определяемого помимо прочего экономической, финансовой и политической пользой страны.

Мне могут возразить, что дворянство – это не народ. Все же это была часть народа, а в то время единственная социальная и общественная сила, способная определить и сформулировать свои политические интересы, то есть говорить от имени всей империи. В данном случае уместно привести здесь суждение о значении этого сословия в России современника событий известного историка Н. М. Карамзина: «Дворянство есть душа и благородный образ всего народа»[24]. Остальные социальные группы оставались безмолвными, даже духовенство и купечество, не говоря уже о крестьянстве (способном лишь на локальные бунты) или о других малочисленных сословиях. Поэтому можно с уверенностью говорить, что проводимая политика Александра I имела вполне внятную и логичную мотивировку, а не диктовалась его эгоистической «личной неприязнью» (таковая у него была не только к Наполеону, но и ко многим европейским коронованным особам). Любая государственная политика – вещь весьма прагматичная, она всегда направлена на соблюдение определенных интересов. В данном случае российский император очень отчетливо определял цель государственной деятельности и геополитического позиционирования страны на самом высшем уровне, выдерживал свой курс, исходя из идеологических, социальных и экономических приоритетов русского дворянства.

Этого требовал от российского императора и сухой анализ расклада политических сил в Европе, даже с точки зрения основ геополитики. Географический компонент действительно дает основания предполагать, что Франция и Россия при определенных условиях являлись естественными союзниками. Они не имели до 1807 г. общих границ и никаких точек соприкосновения, но между ними располагались помимо Пруссии земли многочисленных немецких государств. Это была огромная территория, где как раз прямо сталкивались тогда французские и российские интересы. В конце ХIХ в., после образования мощной Германской империи, геополитический фактор сработал очень четко. Франция и Россия, несмотря на различия в государственном и политическом устройстве, вступили в союз против Германии. Император Александр III, наверно, самый твердый самодержец из династии Романовых, вынужден был на официальных встречах с французским президентом стоя слушать французский гимн «Марсельезу». Можно только догадываться, что творилось в тот момент в душе этого убежденного и последовательного противника революций, но все его идеологические предубеждения перевешивала государственная необходимость. Иногда для того, чтобы разобраться в далеком прошлом, оказывается, необходимо этот отрезок времени сравнивать с хотя бы наступившим завтрашним днем. Так исторические детали бросают тень на уже прошедшее будущее. Геополитические факторы, если они имеются, работают без запоздания во времени.

В начале ХIХ в. германской угрозы в Европе еще не существовало. Следовательно, не имелось и прямой необходимости в союзе между Францией и Россией против Германии. Даже поборник русско–французского союза А. Вандаль, отдавая должное политическому фактору в отношениях между двумя империями, писал в предисловии к своему труду: «Несмотря на то, что природа расположила оба государства так, как бы предназначала их для союза, политика нагромоздила между ними противоречивые интересы»[25]. Британские острова территориально находились в стороне от континента, и у России не было даже малейшей надобности объединяться с кем–либо, а тем более с Францией, против Англии. Наоборот, все пять великих европейских держав в первую очередь боролись в то время за преобладание и влияние в немецких землях. И самой реальной тогда (что подтвердила сама история) была угроза французской гегемонии в Германии, а это – центр континента, поэтому речь шла о будущем всей Европы. Например, известный современный исследователь Д. Ливен полагал, что для контроля Европы «требовалось покорить ее каролингское ядро – иными словами, Францию, Италию, Германию и Нидерланды. В этом Наполеон преуспел. Но после этого будущий европейский император столкнулся с двумя грозными периферийными центрами силы в лице России и Великобритании. И та и другая, естественно, рассматривали каролингское ядро Европы как угрозу для своей безопасности и стремились победить его. Поэтому Наполеону, в роли наследника Карла Великого, было затруднительно добиться прочного мира»[26].

Если проанализировать состав всех коалиций, то можно без труда заметить, что, помимо бессменного «банкира» союзников – Англии, их участниками (правда, с периодическим выбыванием) являлись Австрия, Пруссия, Россия, по выражению Э. Э. Крейе, «альянс фланговых государств против центра»[27]. Главная проблема заключалась в обилии мелких немецких государственных образований, которые потенциально легко могли стать жертвой сильного соседа, то есть Франции. Эта постоянно возраставшая угроза в глазах государственных деятелей того времени обоснованно персонифицировалась с именем Наполеона, которого некоторые историки пытаются изображать в образе чуть ли не голубя мира. А вот как характеризовал ситуацию и политику Наполеона один из известнейших тогда отечественных литераторов П. А. Вяземский: «Гнетущее давление наполеоновского режима чувствовалось во всех уголках Европы. Кто не жил в эту эпоху, тот знать не может догадаться, как душно было жить в это время. Судьба каждого государства, почти каждого лица, более или менее, так или иначе, не сегодня, так завтра зависела от прихотей тюильрийского кабинета или боевых распоряжений наполеоновской Главной квартиры. Все жили как под страхом землетрясения или извержения огнедышащей горы. Никто не мог ни действовать, ни дышать свободно»[28].

Именно поэтому в рассматриваемый период времени и возникли антинаполеоновские коалиции, несмотря на колебания европейских правителей, порождаемые боязнью перед мощью французской военной машины. Дабы не быть голословным, приведем аналогичное мнение А. Чарторыйского, критически относившегося к России, но давшего в своих воспоминаниях взвешенную оценку европейской ситуации до 1805 г.: «Чтобы понять политическое движение этой эпохи и горячность, с которой Европа принялась бороться с Наполеоном, несмотря на страх, внушаемый им, следует припомнить общественное мнение о Наполеоне, преобладавшее в Европе. …вся вера в Наполеона, всякая иллюзия исчезла, как только он встал во главе правительства Франции. Каждое его слово, каждый поступок убеждали всех, что он думает действовать только силой штыков и массой войск. Это было основной ошибкой Наполеона, подорвавшей его могущество… Правда, он выказал себя разносторонне талантливым человеком, но обнаружил в то же время и свое полное неуважение чьих–либо прав и желание всех поработить и подчинить своему произволу. Поэтому, когда наступил момент, благоприятный для борьбы с Наполеоном, все приняли в ней участие со спокойной совестью, так как это была борьба с силой, переставшей быть полезной для общества. Такое мнение, ставшее в Европе общим, распространилось и в России. Оно–то и толкнуло ее правительство, погрешившее, может быть, излишней торопливостью, на путь, на котором уже не было никакой возможности сохранить за собой прежнюю роль, наиболее достойную для России»[29]. Создание коалиций являлось осознанным выбором государств, видевших реальную опасность для своих интересов и своего суверенитета со стороны Франции. Разыгравшийся аппетит гениального и агрессивного полководца и его беспардонная политика «балансирования на грани войны» заставляли монархов опасаться за свои троны, а государства «запуганной» Европы искать пути к объединению сил против Наполеона, как «врага всемирного спокойствия». Очень метко написал об этом В. В. Дегоев: «Словно играя с судьбой и испытывая пределы своего могущества, Наполеон не разрушал, а собирал антифранцузскую коалицию»[30].

В период с 1801 по 1805 г. геополитический фактор не мог сыграть на руку франко–русскому сближению. Этому в первую очередь препятствовали идеологические и социальные моменты, в немалой степени барьером стала и агрессивная и вызывающая политика новоиспеченного французского императора. Поначалу Александр I даже, вероятнее всего, симпатизировал Н. Бонапарту. Но чем больше он присматривался к политическим шагам первого консула, тем явственнее вырисовывалась опасная перспектива и прямая угроза для Европы и России в деятельности этого человека. Со временем Александр I, воспитанный в либеральном духе, только убеждался в правильности своего первоначального мнения и впоследствии превратился в принципиального противника Наполеона, стал активно проводить антифранцузский курс, что в целом соответствовало взглядам на сложившуюся ситуацию в Европе русского дворянства. В данном случае российский император выступал продолжателем борьбы с революцией – политики, заложенной еще Екатериной II.

Казнь герцога Энгиенского 21 марта 1804 г.

Как раз с точки зрения основ геополитики англо–русский союз имел тогда гораздо больше шансов на реализацию, несмотря на существовавшие противоречия и разные подходы при решении конкретных задач европейской политики. Такой союз был вполне закономерен, так как оба государства имели сходные интересы в отношении Центральной Европы, им оставалось только договориться между собой. Оговоримся, что первоначально Александр I очень хотел влиять, но не втягиваться в противостояние, но логика развития дальнейших событий в Европе заставила российского императора встать на путь заключения союза с Англией.

Необходимо отметить, что, когда в 1799 г. генерал Н. Бонапарт пришел к власти, Франция находилась в состоянии войны со 2-й антифранцузской коалицией. Новый правитель был заинтересован в укреплении своей власти, а для этого был нужен мир, чего удалось достичь французской дипломатии после военных успехов в Европе. В результате Амьенского договора, заключенного Францией и ее союзниками (Испанией и Батавской республикой) с Великобританией 27 марта 1802 г., наступила краткая мирная передышка. По статьям подписанного договора Франция и ее союзники получали захваченные у них колонии (кроме о. Цейлон и о. Тринидад), но французы обязывались вывести войска из Египта, Центральной и Южной Италии, а Англия – передать о. Мальта ордену Св. Иоанна Иерусалимского (мальтийским рыцарям). Камнем будущего преткновения послужила проблема о. Мальта. Англичане в ответ на действия Н. Бонапарта в Европе отказались очистить остров и выдвинули ряд дополнительных требований, что и стало поводом к новой войне, которую объявила Англия Французской Республике 22 мая 1803 г. В противовес Наполеон направил в порты Ла–Манша до 160 тыс. бойцов, таким образом была создана Английская армия, предназначенная для вторжения на Британские острова, французские войска захватили Ганновер (единственное владение английского короля на континенте) и вошли в Неаполь. В Европе вновь стал разгораться военный пожар. Но война в основном носила морской характер, и другие континентальные державы первое время старались держаться от конфликта в стороне.

Для нас, безусловно, интересна в первую очередь позиция, занятая в тот период российской дипломатией. 23 летний молодой российский император, получив в руки власть, сразу отказался от крайностей во внешней политике, характерных для правления его отца. Первоначально были восстановлены отношения с Англией и ликвидирована реальная опасность абсолютно бесцельной войны с ней, а также продолжены переговоры о заключении мирного договора с Францией. В июле 1801 г. Александр I продиктовал инструкции русским представителям при дворах иностранных держав, в которых определялись основные цели и задачи внешней политики, – отказ от завоеваний и охрана европейского политического равновесия. «Если я подниму оружие, – начертал император, – то это единственно для обороны от нападения, для защиты моих народов или жертв честолюбия, опасного для спокойствия Европы. Я никогда не приму участия во внутренних раздорах, которые будут волновать другие государства, и каковы бы ни были правительственные формы, принятые народами по общему желанию, они не нарушат мира между этими народами и Моею Империей, если только они будут относиться к ней с одинаковым уважением. При восшествии своем на престол я нашел себя связанным политическими обязательствами, из которых многие были в явном противоречии с государственными интересами, а некоторые не соответствовали географическому положению и взаимным удобствам договаривающихся сторон. Желая однако дать слишком редкий пример уважения к публичным обещаниям, я наложил на себя тяжелую обязанность исполнить, по возможности, эти обязательства»[31].

Намерения императора нашли подтверждение в принципах, сформулированных 10 (22) июля 1801 г. на заседании Негласного Комитета, в состав которого входили молодые друзья Александра I: «Быть очень искренними при переговорах; не принимать никаких обязательств по договорам по отношению к кому бы то ни было; по отношению к Франции – стараться обуздать ее честолюбие, но никоим образом не компрометируя себя, с Англией – установить хорошие отношения, поскольку эта страна является нашим естественным другом»[32]. Фактически речь шла о проведении политики нейтралитета, в то же время поддерживая равные отношения как с Англией, так и с Австрией, с Пруссией и с Францией. Но реально империи было очень сложно в тех условиях придерживаться такой политики, поскольку Россия, как верно обозначил Александр I, имела обязательства с сардинским и неаполитанским королевскими домами, а также перед многочисленными германскими родственниками царя.

Собственно, уже в инструкциях своим послам в Европе Александр I очень четко обозначил вектор, который мог помешать России придерживаться мирной политики. Об этом свидетельствует инструкция посланнику в Берлине А. И. Крюденеру от 5 (17) июля 1801 г. Сделав анализ общей ситуации на континенте и касаясь русско–французских отношений, император вынужден был написать следующую установку для дипломата: «Если первый консул Французской республики будет продолжать связывать поддержание и укрепление своей власти с раздорами и волнениями, потрясающими Европу; если он не признает, что могущество, основанное на несправедливости, всегда непрочно, потому что оно порождает ненависть и узаконивает возмущение; если он позволит увлечь себя революционному потоку; если, наконец, он будет надеяться только на свою фортуну, – война может продолжаться, Германия и Италия поочередно подпадут под гнет республики, и в этих условиях мои усилия в деле восстановления всеобщего спокойствия могут быть поддержаны весьма слабо… Но в том случае, если первый консул, лучше поняв свои действительные интересы и стремясь к истинной славе, захотел бы залечить раны революции и придать своей власти более прочную основу, уважая независимость правительств, многие весьма веские соображения могут пробудить у него желание добиться искреннего соглашения с Россией и принять меры, имеющие целью восстановление равновесия в Европе… Последующие действия консула определят мое суждение по этому предмету, которое вполне законная осторожность не позволяет мне еще вынести… Из существующего сейчас положения дел вытекает также, что наступил момент, когда политика первого консула определит с необходимостью то направление, которого должны будут придерживаться великие державы в деле защиты своей безопасности; что то, каким образом будут приняты последние предложения, выдвинутые от моего имени в Париже, будет иметь решающее влияние на определение такого направления и что, таким образом важнейшие соображения должны, как кажется, подсказать первому сановнику Французской республики, что ему не следует отдавать во власть случая то, чего он может с доверием ожидать от системы благоразумия и справедливости»[33].

Фельдмаршал А. В. Суворов на вершине Сен–Готарда 13 сентября 1799 года. Художник А. Шарлемань.1855 г.

Несмотря на витиеватый стиль изложения начала ХIХ в., ясно, что Александр I ставил в зависимость от конкретных шагов Н. Бонапарта выбор своей внешнеполитической концепции, но даже по контексту и построению фраз у российского императора уже имелись обоснованные и реальные сомнения, что сей достаточно хорошо известный государственный муж выберет «систему благоразумия и справедливости».

Тем не менее российская дипломатия пошла на подписание мирного договора с Францией 26 сентября (8 октября) 1801 г., декларации и секретных конвенций от 28 сентября (10 октября) 1801 г. Мало того, Россия и Франция, как гаранты Тешенского договора 1779 г. (по которому оба государства гарантировали соглашение между Пруссией и Австрией о баварском престолонаследии), выступили совместно в проведении плана индемнизации (от фр. indemniser – возмещать убытки) в Германии. Речь шла о земельной компенсации германским князьям, потерявшим владения на левом берегу Рейна, в связи с присоединением этой территории к Франции. Тон в этом процессе, к сожалению, задавала французская дипломатия, так как французы в этом вопросе могли обойтись и без России. Русское же внешнеполитическое ведомство было заинтересовано в стабильности в этом регионе, а также в том, чтобы не допустить лидерства в Германии Австрии или Пруссии (сохранить баланс сил), а кроме того – ликвидировать мелкие государственные образования (то есть укрупнить их), которые могли стать легкой добычей Франции. Все проблемы, связанные с индемнизацией, были решены к весне 1803 г. Но достигнутые русской дипломатией результаты скорее можно назвать неутешительными и в целом проигрышными, так как резко возросло французское влияние в этом регионе. Французы в этом вопросе явно переиграли русских и стали фактически хозяйничать в Германии.

Теперь попробуем показать международный фон, на котором развивались дальнейшие русско–французские отношения. В это время, в 1803 г., как раз возобновились военные действия между Англией и Францией. Первоначально Россия заняла позицию нейтралитета, не желая втягиваться в этот конфликт. Как писал в одном из писем из Петербурга в июле 1803 г. Ж. де Местр: «У российского императора всего лишь две идеи: мир и бережливость»[34]. На самом деле Александр I присматривался к политическим шагам первого консула. Но уже тогда явственно вырисовывалась опасная перспектива и прямая угроза для Европы и России в деятельности этого человека. Так, в частном письме к Ф. Лагарпу 7 июля 1803 г. молодой русский монарх достаточно критически оценивал провозглашение Наполеона пожизненным консулом, и было очевидно, что он уже потерял всякие иллюзии по отношению к нему, так же, как померк окружавший его ореол республиканца. Вот цитаты из этого письма: «пелена спала с его глаз», по его мнению, Бонапарт имел уникальную возможность работать «для счастья и славы родины и быть верным конституции, которой он сам присягал» (сложить с себя власть через десять лет), а «вместо этого он предпочел подражать европейским дворам во всем насилуя конституцию своей страны», поэтому он видит теперь в нем «одного из самых знаменитых тиранов, которого производила история»[35]. Ясно, разочарование было связано и с либеральными воззрениями молодого Александра I, в которые будущий французский император («тиран») никак не вписывался. В такой ситуации российский император стал проводником активной антифранцузской политики, которая полностью отражала интересы русского дворянства и государства.

События же в Европе разворачивались стремительно, и они в первую очередь были связаны с англо–французским соперничеством. Политика, проводимая Наполеоном Бонапартом, с определенным опасением воспринималась в Петербурге, его действия в Германии и Италии, а особенно его шаги по отношению к Турции, заставляли тревожиться за положение на Востоке и судьбу русских войск на Ионических островах. Россия реально опасалась движения французских войск на Балканы, чего она не хотела допустить ни в коем случае.

Образцы гренадерских шапок, введенных в начале правления императора Александра I

Определенным катализатором событий стал арест на территории Бадена (владения тестя российского императора), а затем скороспелый суд и расстрел в Венсенском парке 21 марта 1804 г. герцога Энгиенского, младшего отпрыска династии Бурбонов. Русское общественное мнение буквально взорвалось от негодования. Чем бы ни были продиктованы действия Наполеона (в частности, роялистскими заговорами), они воспринимались в Петербурге самыми разными кругами как акт вопиющего произвола. Русский двор демонстративно надел семидневный траур. Стороны обменялись резкими нотами, причем Наполеон позволил себе оскорбительный для Александра I намек на его причастность к смерти императора Павла I. Хотя разрыв официальных дипломатических отношений последовал чуть позже, в июне из Петербурга выехал французский посол Г. М. Т. Ж. Эдувиль, а в августе французскую столицу покинул русский дипломатический представитель П. Я. Убри. Бороться с возрастающим влиянием Франции только с помощью средств дипломатии уже оказалось безнадежным делом.

Некоторые исследователи полагают, что трагическая гибель герцога Энгиенского явилась поводом, а отнюдь не причиной возникновения новой антинаполеоновской коалиции. И эти суждения во многом справедливы – русская дипломатия еще до казни Энгиенского уже зондировала почву по созданию нового антинаполеоновского союза. Хотя трудно было бы ожидать другой реакции (она была предсказуема) от крупной державы с монархическим способом правления и с монархическими умонастроениями в обществе (иных тогда еще просто не было). С этого момента позиция России по отношению к постреволюционной Франции кардинально изменилась. Надо сказать, что недовольство копилось давно, просто эти события наложились на уже существовавший негатив и в целом перевесили терпение и миролюбие. В правительственных кругах, несмотря на имевшиеся различные группировки и подходы, произошел резкий поворот в сторону войны.

В России при проведении активной внешней политики всегда очень важная роль отводилась армии. В русской истории военная сила чаще всего выступала самым весомым аргументом. И тут встает очень важный вопрос – насколько адекватно оценивали в то время боеспособность вооруженных сил своей страны император и его ближайшие помощники, направляя в бой русские полки. Ведь, ступая «на тропу войны», они должны были понимать, что от действий русской армии зависели конкретные результаты в будущем.

Мало кто из военных историков обращал свой взор на начальный период царствования Александра I – 1801 – 1805 гг. Причины этого понятны: основные военные события, связанные с историей русской армии, произошли после 1805 г. и оставили в тени первое пятилетие правления этого монарха. Тем не менее в эти годы в военной сфере предпринимались некоторые попытки важных преобразований, и проанализировать их весьма любопытно.

Необходимо отметить, что в области военного искусства в Европе тогда активно боролись две тенденции. После Семилетней войны на протяжении второй половины XVIII столетия законодательницей военной моды оставалась прусская военная система Фридриха Великого (организация, дисциплина, построение, маршировка, выправка, единообразие) и доминировали разработанные пруссаками тактические постулаты (линейная тактика, маневрирование, действие конницы, ведение «малой войны» и т. д.). Прусская армия считалась образцовой, а прусские теоретики, как наследники славы сражения 1757 г. при Росбахе, оказывали мощное влияние на сознание военачальников всей феодальной Европы, включая и Россию. В то же время ростки новой военной доктрины (получившей в литературе название «тактика колонн и рассыпного строя»), рожденной энтузиазмом борьбы за независимость североамериканских колонистов и Французской революции, практически не воспринимались в феодальной Европе. Громкие победы французского оружия тогда объяснялись специалистами–современниками случайными причинами, весьма далекими от истины. Очевидные преимущества новой передовой военной системы вполне обозначились и стали активно осмысляться в европейских армиях лишь после сокрушительных поражений противников Франции в начале ХIХ столетия.

В России из этих двух главных направлений военного дела на рубеже веков явное предпочтение отдавали прусской системе, о чем наглядно свидетельствовало все царствование Павла I. Причем положительный предшествующий национальный опыт практически не обобщался, а приоритет безоговорочно отдавался иностранным (прусским) веяниям, хотя многие отечественные образцы ведения военных действий еще в XVIII столетии более поздними исследователями определялись как элементы тактики колонн и рассыпного строя. Не были вовремя учтены и наглядно проявившиеся негативные тенденции во время боевых действий 1799 г. российской императорской армии против французских войск. Из трех театров военных действий, где сражались русские войска, неудачи последовали на двух – в Голландии и Швейцарии. Лишь благодаря воинскому таланту А. В. Суворова и его победам в Италии русская армия была полностью реабилитирована. В то же время Швейцарский поход Суворова 1799 г. официально превозносился властями и многими историками как бесспорная победа, что вряд ли можно объективно оценивать подобным образом. Учитывая печальные результаты похода, резонно было говорить лишь о том, что Суворову в тяжелейших и драматических обстоятельствах удалось спасти честь и не уронить престиж русского оружия. Слава же русского полководца затмила военные неудачи и не позволила задуматься в России над их причинами.

Обер–офицер Кирнбурнского драгунского полка 1812—1814  гг.

Какую же позицию по отношению к армии занимал Александр I в начале своего царствования? За плечами российского императора была пройденная им в юности школа изощренного лавирования между салоном бабки – властолюбивой Екатерины II и гатчинской казармой вечно подозрительного отца – Павла I. По мнению В. О. Ключевского, ему долго пришлось жить «на два ума, держать две парадные физиономии». Но военное воспитание Александр I получил под непосредственным руководством отца, а его великая бабка никак не мешала этому. Многие современники отмечали, что гатчинский дух и традиции оставили в нем глубокий отпечаток и в первые годы царствования он никак не следовал по стопам «победного века Екатерины». Так, адмирал А. С. Шишков весьма негативно сравнивал военную преемственность царствований Екатерины и ее внука и писал в своих мемуарах: «Все то, чего при ней не было, и что в подражание пруссакам введено после нее, осталось не нарушенным: те же по военной службе приказы, ежедневные производства, отставки, мелочные наблюдения, вахтпарады, экзерциргаузы, шлагбаумы и проч., и проч.; та же раздача орденов лекарям и монахам. Одним словом, Павлово царствование, хотя и не с тою строгостью, но с подобными же иностранцам подражаниями и нововведениями еще продолжалось»[36]. Другой деятель времени Александра I, П. Г. Дивов, также отмечал печать конца прошлого столетия (Павла I) на военную политику государства: «Буйность, строптивость сего повелителя России причиною была не малого затруднения наследника его, ибо в течении пятилетнего царствования отставленных и выключенных генералов и офицеров находилось несколько тысяч. Все сии изгнанные и потерпевшие служители явились в столицу и трудами управляющего министерством военным Ламба были размещены в течении одного года. Но направление, данное военному департаменту в царствование покойного государя, осталось по–прежнему, следовательно, и все бремя мелочного разбирательства осталось предметом заботливости самого государя, отъемлющей драгоценнейшее время, потребное на рассмотрение и внимание других государственных соображений»[37]. Укажем, что за время павловского правления было уволено 7 генерал–фельдмаршалов, 363 генерала, 2156 офицеров.

Казак Донского Войска, 1801—1809 гг.

Несмотря на суровую оценку известных мемуаристов, изменения в военной сфере все же происходили и в начале правления Александра I, хотя направление осталось прежним. Уже 29 марта 1801 г. (через 17 дней после восшествия на престол) император вернул полкам прежние исторически сложившиеся названия. Затем последовали другие перемены, в первую очередь это касалось формы одежды и воинских атрибутов. В 1801 г. с офицерских знаков убрали изображение Мальтийского креста, а с 1803 г. нижние чины стали носить погоны на обоих плечах. Произошли изменения и в прическах – всем чинам приказали обрезать букли и укоротить косу, пудру использовать только для парадов и праздников. С 12 марта 1802 г. по конформированному «Табелю мундирных, амуничных и оружейных вещей» в обиход вводились новые образцы головных уборов – гренадерская, фузелерная и фуражная шапки, а также мушкетерские шляпы. В 1803 г. в кавалерии изменилась обшивка чепрака и чушек. С 1802 г. в полках было оставлено по два знамени на батальон (одно из шести считалось полковым). С 1803 г. для формирующихся полков введены новые знамена образца 1803 г.[38] В целом можно констатировать, что павловская военная система даже внешне оставалась почти без изменений, нововведения лишь слегка изменили внешний вид армии и были продиктованы военной модой или личными пристрастиями нового монарха. Реформы, если их можно назвать реформами, носили косметический характер и не затрагивали укорененных Павлом I прусских основ военного дела в России.

Но изменения все же происходили не только в переменах в форме одежды. Первоначально для вступившего на престол императора главной задачей стала нейтрализация наиболее активных и деятельных участников заговора против его отца. Ему удалось в короткий срок убрать из армии и удалить из столицы графа П. А. Палена, а Л. Л. Беннигсена назначить на должность Виленского военного губернатора. Попутно в армейские ряды стали возвращаться многочисленные отставники. Одновременно Александр I начал расставлять на ключевые военные посты угодных ему людей. Не оставляет сомнения и тот факт, что новый император при расстановке кадров ориентировался на старых военачальников и руководствовался принципом старшинства службы. Об этом свидетельствуют назначения на важные административные и командные посты в полевые войска «екатерининских орлов» И. В. Гудовича, М. И. Кутузова, И. И. Михельсона, А. А. Прозоровского, М. Ф. Каменского, Ф. Ф. Буксгевдена и др. Был даже возвращен в 1803 г. на службу и восстановлен в должности инспектора артиллерии фаворит прежнего царя А. А. Аракчеев, который в дальнейшем пользовался абсолютным доверием императора, что вызывало зависть многих царедворцев.

В области высшего военного управления также произошли некоторые изменения, но и они первоначально носили лишь внешний характер. Либеральные реформы в гражданской сфере начала царствования Александра I почти не затронули армейскую сферу. Несмотря на создание 8 сентября 1802 г. Министерства военно–сухопутных сил, в его структуре продолжала функционировать Военная коллегия. На должность министра был назначен генерал от инфантерии С. К. Вязмитинов (бывший вице–президент Военной коллегии). Многие современные исследователи рассматривали власть тогдашнего министра как абсолютную. На самом деле, хотя под контролем министра находились важнейшие функции (инспекторские, хозяйственные, текущее делопроизводство), он не имел права вмешиваться в полевое управление войск и крупные военачальники ему не подчинялись. Кроме того, все нововведения и Высочайшие приказы продолжали исходить от начальника Военно–походной канцелярии императора молодого генерал–адъютанта Х. А. Ливена – современники сравнивали его по значимости с военным министром (часто называя его так), поскольку он играл не менее важную роль в решении армейских дел. Дуализм же вряд ли можно отнести к лучшим способам в ведении военных дел, поскольку лучшим механизмом для этого всегда считалось единоначалие. Но именно такая ситуация устраивала Александра I, она давала ему возможность контролировать армию, силу очень опасную для трона Романовых, как показали все предшествующие дворцовые перевороты.

В целом же основным законом, регламентирующим управление и деятельность полевых войск, оставался введенный еще Петром I «Устав Воинский» 1716 г., а главными документами для обучения и боевой подготовки в полках являлись выдержанные в прусском духе павловские уставы и инструкции. В частности, для пехоты – «Воинский устав о полевой пехотной службе», принятый в 1796 г., еще в самом начале царствования Павла I. Он предусматривал лишь линейные построения, в то же время отсутствовало даже упоминание о рассыпном строе, каре и колоннах, а главное внимание уделялось подготовке к вахт–парадам, правильному и точному держанию дистанции и интервалов, мелочной и педантичной регламентации всех частных случаев[39]. На этой основе строилась боевая подготовка войск. Прежний армейский бытовой уклад, плац–парадность, красота строя и равнения в рядах, шагистика и муштра продолжали господствовать и определять повседневную жизнь войск в начале нового царствования. В итоге – полки успешно демонстрировали высоким начальникам свою выправку и маршировку, но в минимальной степени оказались готовыми к боевым действиям.

Н. Н. Новосильцев. Портрет первой половины XIX в.

У Александра I, без сомнения, имелись собственные взгляды на армию. Свидетельством того, что он подспудно осознавал необходимость изменений в армейской среде, стала деятельность учрежденной им 24 июня 1801 г. «Воинской комиссии для рассмотрения положения войск и устройства оных» под председательством великого князя Константина Павловича. В состав комиссии вошли занимавшие тогда ответственные посты генералы А. А. Прозоровский, М. И. Голенищев–Кутузов, И. В. Ламб, Н. А. Татищев, Н. С. Свечин, Д. П. Волконский, А. П. Тормасов, С. Н. Долгоруков, И. И. Русанов. Правда, данный орган рассматривал в основном организационные и хозяйственные проблемы армии и не затрагивал боевую подготовку войск. Комиссии было «высочайше указано» не касаться «строевого учения и школьной тактики». Причем ставилась и задача экономии средств, отпускаемых на военные нужды[40].

Комиссия пришла к выводу о необходимости увеличения в первую очередь количества пехотных частей «по отношению к силам соседственных держав». С 1802 по 1805 г. было сформировано двенадцать новых мушкетерских, три егерских, шесть драгунских, два уланских, один гусарский полк, а также один пионерный и один понтонно–артиллерийский полки. В 1801 г. расформированию подверглись девять артиллерийских полков, в 1803 г. они были вновь возрождены, а в 1806 г. снова расформированы. 30 апреля 1802 г. были введены новые штаты, согласно которым гренадерские полки состояли из одного гренадерского и двух фузелерных батальонов, мушкетерские – из одного гренадерского и двух мушкетерских, егерские – из трех егерских батальонов (4 ротного состава). В лейб–Гренадерском полку все три батальона оставались гренадерскими. Примерно на 25 % была увеличена численность инженерных подразделений. Обращает на себя внимание тот факт, что были усилены егерские части (за счет увеличения численности личного состава в полках) и приоритет стал отдаваться легкой кавалерии – гусарам и уланам, эффективно используемым для разведки, боевого охранения и действий в отрыве от главных сил. Увеличение драгунских полков (кавалерия общего назначения – «ездящая пехота») было достигнуто по рекомендациям комиссии за счет уменьшения числа элитных ударных подразделений (кирасир). Недостаток численности регулярной кавалерии по отношению к пехоте, по мнению комиссии, должен был компенсироваться наличием иррегулярной конницы, основу которой составляли казачьи войска, традиционно несшие службу по своим исторически сложившимся «обрядам». Именно тогда было принято принципиальное решение на постепенное сближение правил управления и регламентации несения воинской службы казаками по образцу регулярных войск. Необходимо заметить, что этот процесс и работа военного ведомства России в этом направлении продолжались до начала ХХ в.

Тут важно отметить другой момент: одним из факторов будущих поражений стал стратегический просчет, допущенный Комиссией 1801 г. в выводах, ибо она посчитала, что Россия не будет вести три войны одновременно. А в 1805 – 1809 гг. русские войска сражались на трех театрах военных действий, с 1809 по 1813 г. – воевали на суше с тремя (с 1812 г. – с двумя) противниками, не считая «бездымной» войны с Англией. В результате неправильной стратегической оценки ситуации вооруженные силы России перестраивались на ходу, воюя в 1805 г. с Персией, Турцией и Францией (в 1808 – 1809 гг. ее заменила Швеция).

Преобразования не затронули полевую организацию и боевую подготовку войск, которые по–прежнему руководствовались павловскими уставами. В мирное время полки распределялись, как и при Павле I, по 14 инспекциям (военно–территориальным округам, подчинявшимся трем инспекторам по родам оружия: по пехоте, кавалерии, артиллерии). Большая часть войск была сосредоточена на границах. Лишь в случае войны на основе инспекций предполагалось создание полевых армий (разделенных на бригады, колонны и корпуса не постоянного состава) произвольным механическим соединением частей различных родов войск. Заметим, что до 1805 г. в русской армии высшим тактическим соединением фактически по–прежнему оставался полк. Таким образом, даже теоретически построенные на сплошной импровизации высшие тактические соединения, не имевшие четкой структуры, строгой подчиненности и быстрой взаимозаменяемости, имели массу недостатков, явственно обозначившихся уже в военное время.

Коронация Наполеона в соборе Нотр–Дам. С картины Ж. Л. Давида. 1806—1807 гг.

В целом нам приходится признать, что российская императорская армия являлась составной частью крепостнического государства. Рядовой состав комплектовался на основе рекрутских наборов и системы «очередности» – более 50 % были бывшие крепостные крестьяне, остальные выходцы из государственных крестьян и мещанских обществ. Для населения империи это была самая тяжелая «подать». Причем чаще всего в рекруты попадали люди, от которых в первую очередь по разным причинам стремились избавиться помещики или крестьянские и мещанские общины («буйные и ненадежные элементы»). Небольшой процент поступления в армию давали так называемые «солдатские дети» (кантонисты) – дети, рожденные солдатами в браке, считавшиеся собственностью военного ведомства. Потомственные дворяне составляли более 80 % офицерских кадров. Причем значительная часть офицеров являлись беспоместными дворянами. Идея службы Отечеству являлась ключевым элементом политического сознания этого сословия, хотя по законам империи (Манифест 1762 г.) его представители могли и не служить. На службу дворяне поступали добровольно, причем предпочтение отдавалось не гражданской, а военной службе, приоритет которой был несравненно выше. Это рассматривалось как почетная обязанность каждого дворянина; служба являлась, по существу, сословно–образующим признаком дворянства. Лишь 10 – 15 процентов заканчивали военно–учебные заведения и поступали в войска уже офицерами, подавляющая часть начинали служить нижними чинами, затем унтер–офицерами (в среднем от 1 до 3 лет), а лишь потом получали патент на офицерский чин. Хотя среди офицеров имелся, судя по формулярным спискам, значительный процент выходцев из сословия «обер–офицерских детей» (в армейской практике они почти приравнивались к дворянам), то есть потомков солдат, получивших за многолетнюю службу офицерский чин благодаря грамотности и чаще всего храбрости на полях сражений. Необходимо указать, что для рядового солдата имелась реальная возможность при удачном раскладе получить (после 12 лет «беспорочной» службы в унтер–офицерском чине или за проявленную храбрость) офицерские знаки отличия и перейти в разряд так называемых «бурбонов» (получить права на личное дворянство, не имея соответствующего происхождения).

В армейских полках к 1805 г. продолжало еще служить значительное количество солдат и офицеров, свидетелей и носителей славных суворовских традиций («чудо–богатырей»), несмотря на господствовавший тогда «плац–парад». Армия имела явные плюсы – являлась профессиональной (служба продолжалась 25 лет) и мононациональной, основу составляли православные – русские, украинцы, белорусы; большинство инородцев освобождались от службы в регулярной армии. Крайне тяжелые условия службы, постоянное нахождение в сфере действия жесткой дисциплины и наказания за провинности приводили к частым побегам, в войсках была высокая смертность из–за скудного питания. В российской армии к этому времени господствовала полковая система, накладывавшая на армейские порядки особый дух. Полковая система заключалась в крайне развитых формах корпоративности, когда каждый, от нижнего чина до полковника или генерала, ощущал себя членом определенной полковой семьи, существовавшей по жестким иерархическим законам. Эта атмосфера позволяла создавать и поддерживать специфические традиции и обычаи, присущие как всей армии в целом, так и определенному полку. Основой для существования со временем становилось полковое и артельное самосознание, характерное для выходцев из крестьянской общины. Принадлежность к полку и полковая артель (ведение общего хозяйства) воспитывали дух полкового и боевого товарищества, честь полкового мундира, что было не просто словами. Солдаты чаще руководствовались примером товарищей (прежде всего ветеранов), а не призывами о защите Бога, Царя и Отечества, хотя этот официоз также воздействовал на солдатскую массу. Элиту армии составляли гвардейские полки, где проходили службу на офицерских вакансиях представители российской аристократии и богатые дворяне (бедные за неимением средств переводились в армейские полки), а нижние чины подбирались из крепких и высоких солдат хорошего и благонравного поведения. Особый род войск представляли иррегулярные формирования, служившие по образцу донских казачьих полков: кроме донцов, черноморские, терские, астраханские, бугские, чугуевские, уральские, оренбуржские, сибирские казаки, а также национальные полки башкир, калмыков, тептярей, мещеряков, крымских татар и др. Иррегулярные полки, по существу, являлись настоящей легкой конницей, так как, в отличие от регулярной кавалерии, не имели колесных обозов, были неприхотливы в походах и использовали дедовскую тактику степняков, необычную для европейских армий.

Наблюдение на ходулях. Наполеон и Джон Булль переглядываются через пролив. Английская карикатура 1805 г.

Необходимо отметить, что в то время российская армия обладала многими пороками, свойственными армиям феодальных государств Европы, в области обучения войск, организационного построения и ведения тактики военных действий. В среде высшего военного руководства России не смогли вовремя адекватно оценить и учесть современные веяния и тенденции развития военного дела в Европе. В данном случае приходится признать, что Александр I в большей степени ориентировался лишь на предшествующие успехи, добытые русскими штыками, чем на объективную оценку. Сам же император по поводу военной сферы находился в плену представлений, внушенных ему отцом. Армия ему представлялась как идеальный марширующий механизм, четко исполняющий все регламенты и приказы своего императора. О том, что война – это более сложное явление, с кровью, потом, миллионом случайностей, не говоря уже о новых тенденциях в военном деле, он не задумывался; все его представления об армии и его опыт командования войсками исходил из многочисленных и красочных прохождений полков церемониальным шагом в С.—Петербурге и показных маневрах в Красном Селе. Необходимо заметить, не только он один, но, по–видимому, все дворянское общество все еще тогда находилось в определенной эйфории от славных викторий победного века Екатерины и ожидало от чтения в газетах новых победоносных реляций об успехах русского оружия. Александр I, следуя по стопам общественного мнения, явно надеялся командовать будущим военным парадом где–нибудь в центре Европы, но действительность очень скоро опровергла его ожидания, ибо на континенте уже имелись другие претенденты (профессионалы, а не новички) на триумфы, умевшие хорошо руководить войсками на поле боя, а не на парадах. Во всяком случае, личные представления Александра I о войне и армии сыграли негативную роль во внешней политике, так как русский монарх был очень высокого мнения о мощи собственных вооруженных сил и на этом строил свой курс по отношению к потенциальным союзникам и противникам. Мало того, исходя из этого, он решился на военную конфронтацию с самой передовой европейской военной державой – Францией, во главе которой стоял, без преувеличения, лучший тогдашний полководец и военный организатор, Наполеон Бонапарт. Но вряд ли кто–то будет сомневаться, что у Александра I в тот период имелись сомнения в целесообразности коалиции и в будущем ее успехе.

Можно констатировать, что после расстрела герцога Энгиенского давнишнее недовольство правительственных кругов и дворянской верхушки России стало явственно приобретать антинаполеоновские контуры (оставаться в бездействии было невозможно), а это неизбежно вело к возникновению военного столкновения. В обстановке взаимного недоверия любые шаги враждебных кабинетов на международной арене уже стали восприниматься будущими противниками как вызовы и угрозы своей безопасности. Историкам же, глядящим с временных вершин на те прошедшие события, все действия сторон казались запрограммированными и ведущими к войне. Таким образом, складывались новые альянсы против Франции, завязались те узлы, развязать которые можно было лишь при помощи пушечных выстрелов.

Как пример можно привести знаменитую миссию члена Негласного комитета Н. Н. Новосильцева в Англию 1804 – 1805 гг., о которой, как правило, упоминают все исследователи истории внешней политики. Сначала она даже замышлялась и преподносилась чуть ли не как акт европейского посредничества между Лондоном и Парижем, а также способ обуздания агрессивных замыслов Наполеона. Однако, несмотря на первоначальные благие цели, именно эта миссия послужила началом складывания очередной антинаполеоновской коалиции. Правда, до посреднической миссии в Париж дело так и не дошло, виновником чего в немалой степени стала политика Наполеона.

Наполеон в Булонском лагере. Гравюра 1800-х гг.

1804 – 1805 гг. многие историки называют «золотым временем» англо–русских отношений. В какой–то степени это так и не так. У России с Англией имелись серьезные противоречия, в первую очередь в Балтийском и Средиземноморском регионах, и преодолеть их было не просто. Именно в этот период молодые друзья императора Александра I разработали теоретический план политического переустройства Европы, который возвращал Францию в старые границы и по их мысли гарантировал бы невозможность попыток дальнейших французских завоеваний. Ставилась задача восстановить «равновесие в Европе, утвердить ее безопасность и спокойствие на прочной основе», избавить континент от «тирании Бонапарта» и «унизительного порабощения», лишь вскользь говорилось о реставрации Бурбонов на троне, но если того пожелают сами французы. Фактически, как полагают многие историки, был предложен план создания европейской лиги (прообраз современной «соединенной Европы») и предложен кодекс нового международного права[41]. Безусловно, этот план, предложенный в теории, тогда не мог иметь шансов на реализацию, так как англичане, поддерживая в целом идею о борьбе с постреволюционной Францией, преследовали свои конкретные цели, которые отнюдь не соответствовали русскому плану нового переустройства Европы. А главное, англичане не только опасались усиления русского влияния на континенте, но всеми силами старались этого не допустить. Эти моменты (политическая ревность между союзниками; реальные противоречия и разные политические подходы при оценки конкретных ситуаций) со временем превратились в ахиллесову пяту новой коалиции.

Тем не менее на основе переговоров Новосильцева с У. Питтом 30 марта (11 апреля) 1805 г. в Петербурге была заключена союзная конвенция «О мерах установления мира в Европе», документ, ставший главной основой для создания коалиции. В целом это была победа английской дипломатии, так как Великобритания выходила из долговременного периода европейской изоляции и приобретала на суше мощного союзника. Еще 2 (14) января 1805 г. Россия заключила конвенцию со Швецией о совместных действиях по защите Северной Германии. Затем 11 (23) сентября 1805 г. был заключен оборонительный русско–турецкий договор, впрочем, турки впоследствии не принимали участия в боевых действиях, но обязались пропустить русские суда и транспорты с войсками (дивизию генерала Р. К. Анрепа) через Босфор, а также дали согласие на усиление русского контингента на Ионических островах (базы русского флота), что имело немаловажное значение в будущих событиях.

Необходимо заметить, что третья коалиция складывалась с огромным трудом. Слишком много имелось противоречий и у потенциальных коалиционеров. Россия и Англия очень надеялись, что к ним присоединятся Австрия и Пруссия, два весьма важных игрока на европейской арене. Но монархи и правительства этих двух государств проявляли колебания. Они не без оснований опасались ввязываться в очередную войну с французами, в которой их армии имели все шансы потерпеть новые поражения. Но, чувствуя реальную угрозу своему существованию на политической карте Европы, они готовы были заключить с Россией оборонительный союз, но отнюдь не наступательный. Вообще, они предпочитали, чтобы воевали другие, но не они. Кроме того, шел откровенный торг будущими территориями, причем весьма заманчивые предложения Пруссии и Австрии исходили и от Наполеона, а не только из стана коалиции.

Эти обстоятельства затормозили формирование третьей коалиции, но решающим фактором стали внешнеполитические шаги самого Наполеона, вынудившие Австрию решиться присоединиться к противникам Франции. Австрийцы сначала даже признали за Наполеоном императорский титул и старались занять нейтральную позицию. Но в дальнейшем уже речь пошла о реорганизации Итальянской республики. Республика эта, президентом которой являлся Наполеон, по сути, являлась дочерним владением Французской республики. Но, скроенная по французскому лекалу и развиваясь по французской схеме, она повторила материнскую судьбу – из республики (с абсолютистским правлением) превратилась в монархию. Вслед за коронацией в Париже 2 декабря 1804 г. уже последовала коронация Наполеона в Милане 26 мая 1805 г. Французский император добавил к своему титулу еще титул короля Италии и надел на свою голову остроконечную корону Лангобардских королей. Хотя на Апеннинском полуострове не все земли входили в это королевство (условно говоря, северные земли будущей Италии), заявка на будущее была сделана. Но этим дело не ограничилось. 30 июня 1805 г. в состав французской империи была принята Лигурийская республика (естественно, по ее просьбе, но по французской подсказке), ныне территория Генуэзской Ривьеры. А земли Лукки и Пьомбино превратились в княжество и оказались переданы младшей сестре Наполеона, новоиспеченной принцессе Элизе.

Эти шаги Наполеона в Италии ясно показывали вектор развития и будущего направления его политики. Они покончили с колебаниями и прибавили решительности австрийскому правительству. 28 июля (9 августа) оно пошло на подписание союзного трактата. 10 (22) сентября к союзу присоединилось Неаполитанское королевство. Союзники планировали, что к ним присоединятся до 20 тыс. солдат из мелких немецких государств. Но вряд ли закладывались в этом случае всерьез, поскольку рассчитывать на лоскутную Германию, где резко усилилось влияние Франции, не приходилось. Все попытки склонить на свою сторону самую крупную германскую державу Пруссию (дипломатическими рычагами и даже путем прямого военного давления) довольно долго оставались тщетными, она предпочитала нейтралитет, а в действительности ожидала и предпочитала сделать выбор – кто больше предложит, по сути, оставаясь ориентиром для многих владетельных немецких особ, зорко следивших за европейской конъюнктурой.

Европа в 1805—1807 гг.

С большим трудом, так или иначе, коалиция сформировалась. Россия была готова отправить в поход 180 тыс. человек, Австрия – 250 тыс. человек. Контингенты других стран выглядели намного скромнее: Швеция дала 16 тыс. человек, Неаполь обязался выставить до 20 тыс. человек, Англия, помимо флота, высказала намерение выделить всего лишь 5 тыс. человек. Впрочем, европейцы до начала ХIХ в. имели крайне низкое мнение по поводу боеспособности английских войск. Помимо этого, в зависимости от выставленных контингентов Великобритания выделяла своим союзникам немалые деньги (1250 тыс. фунтов стерлингов за каждые 100 тыс. человек, а также часть выплат по мобилизационным расходам), то есть выступала банкиром коалиции. Это обстоятельство давало возможность французской пропаганде затем утверждать, что союзники «продались» за английское золото и поэтому воевали с Наполеоном. Действительно, у европейских феодальных держав – противников Франции – денег в казне на войну катастрофически не хватало, и они, бесспорно, надеялись на английские субсидии, чтобы хоть как–то свести свои дефицитные бюджеты. В то же время, несмотря на значительность обещанных сумм, деньги выплачивались англичанами с большим опозданием (да и то не всегда), кроме того, они могли покрыть лишь часть огромных военных расходов членов коалиции.

Всего воинских сил, которые действительно могла выставить коалиция (а не на бумаге и в планах), насчитывалось примерно 380 тыс. бойцов. Кроме того, потенциально союзники могли рассчитывать на присоединение к ним 100 тыс. пруссаков, чего, как мы увидим, не произошло. Единого командования объединенными силами не предусматривалось, что в общем–то было не реально, учитывая разбросанность четырех театров военных действий, но заранее оказались не обговоренными проблемы руководства на отдельных театрах военных действий, где должны сражаться с наполеоновскими войсками союзники. Не было четко определено, кто кому будет подчиняться и кто конкретно будет командовать в случае совместных действий союзников. В этом очень важном для каждого военного человека аспекте уже можно было разглядеть ростки будущих неурядиц и поражений.

Наполеона подготовительные мероприятия союзников застали на Атлантическом побережье, в Булонском лагере, где в течение двух лет оказались сосредоточены лучшие части французских войск (свыше 160 тыс. человек), недаром этот лагерь потом назвали «прообразом Великой армии». Уже в августе 1805 г. на основе получаемой информации он сделал вывод о приготовлениях союзников и большой вероятности войны, в первую очередь с австрийцами. Это кардинально меняло ситуацию. Главные силы Наполеона были развернуты на побережье против Англии, где он готовился к исполнению дерзкого плана покорения коварного Альбиона. Против Австрии, скажем справедливости ради, в тот момент никакой концентрации французских войск не наблюдалось. В результате Наполеон вынужден был окончательно отказаться от претворения своих давних замыслов и давно лелеемой мечты – поставить Англию на колени. Да и мечта оказалась (или уже ему стало представляться) трудноосуществимой. В дальнейшем, после 1805 г., у него уже не было возможностей, ресурсов и времени замахнуться на что–то подобное. Не позволяла и отвлекала быстроменяющаяся ситуация.

Сейчас весьма сложно определить, в какой степени открытие военных действий на континенте, в том числе и вступление России в войну, спасло Англию от переправы через Ла–Манш и вторжения французских войск на Британские острова. В том, что эта операция подготавливалась серьезно и тщательно, нет никого сомнения. Хотя Наполеон почти два года держал лучшие силы на побережье против Англии, ясно, что без серьезной поддержки флота (следовательно, победы французов на море) он бы не смог осуществить грандиозный план переброски войск через пролив. Даже воспользовавшись благоприятным случаем (отсутствием по какой–то причине английских кораблей) он рисковал позднее быть полностью отрезанным на Британских островах от Франции (то есть от своих тылов) английским флотом. Было бы вдвойне безумием осуществлять подобную операцию, зная, что против тебя готовятся выступить две мощные континентальные державы – Россия и Австрия. В любом случае начало военных действий австрийцев давало возможность Наполеону сохранить лицо – ведь не мог же он до бесконечности держать армию вторжения в Булонском лагере (энтузиазм войск шел на убыль), а шансов на реальную поддержку и победу французского флота оставалось все меньше и меньше, что доказали и последующие события при Трафальгаре.

Вряд ли британцы жаждали проверить жизнеспособность своей государственной машины и боевой настрой своих вооруженных сил путем французского вторжения на Британские острова. Для многих англичан сама мысль о возможности переправы французов через Па–де–Кале вызывала чувство страха. Именно поэтому, можно объяснить тот факт, что они без особого желания выделили даже мизерный контингент для действий в Европе. Можно понять поведение любого государства в такой критический момент, когда все войска необходимо было сконцентрировать для отражения потенциальной угрозы в пределах метрополии. Да и европейцы, памятуя последние сухопутные поражения англичан от американцев и очень неудачные их действия в 1799 г. в Голландии, видели в такой армии мало проку. Скорее выделение на бумаге 5 тысячного английского контингента имело для союзников чисто символическое значение, главное участие флага, а не армии. Для Великобритании же отказ Наполеона осуществить вторжение и его переориентация на военные действия на континенте давали возможность вздохнуть спокойно, что называется, перевести дыхание после напряженного ожидания нависшей опасности.

Окружение австрийской армии под Ульмом

Наполеон, узнав о приготовлениях своих противников, решительно взялся за дело и не дал застать себя врасплох. В конце августа, еще до перехода австрийцами границ, он развернул подготовительные мероприятия по рекогносцировке будущего театра военных действий, подготовке тыла и начал переброску основных войск на Рейн, даже не зная возможных направлений движения австрийцев. Уже 26 августа 1805 г. впервые им был употреблен термин Великая армия (официально это название она получила 29 августа). Она должна была кратчайшими путями двигаться сначала в Баварию. Все это делалось для решения основной задачи, которую перед собой поставил Наполеон, – разбить противостоящие силы австрийцев еще до подхода русских войск.

Что же имел в то время Наполеон для реализации своего плана? В первую очередь высоклассную и лучшую в Европе (да и в мире) армию. Это заключение можно сделать на базе фактического материала и сделанных из него выводах недавно вышедших монографий, в которых, надо отметить, очень пространно и подробно дана характеристика Великой армии на момент ее создания[42]. Попробуем хотя бы кратко охарактеризовать ее, представив новые для того времени изменения. Численность Великой армии определялась на тот период примерно в 180 тыс. человек. Она получила новую организационную структуру, созданную на основе опыта революционных войн. И как показали последующие события, эта организация оказалась наиболее оптимальной и приспособленной для ведения боевых действий на широком пространстве, во всяком случае значительно превосходившей организационные структуры европейских армий феодальных государств. Первоначально она делилась на семь корпусов, каждый из которых (15 – 25 тыс. человек) состоял из двух – четырех пехотных и одной кавалерийский дивизий с приданной артиллерией. Кроме того, для решения стратегических задач создавался кавалерийский резерв (свыше 20 тыс. сабель и конной артиллерии), куда входили кирасирские и драгунские дивизии. Тогда же началось формирование артиллерийского резерва. Но главным резервом для Наполеона оставалась императорская гвардия, состоявшая из элитных пехотных, кавалерийских и артиллерийских частей, насчитывавшая тогда примерно 12 тыс. человек. Гвардия использовалась на поле боя лишь в крайнем случае. Для эффективной системы управления войсками был создан императорский штаб, многоотраслевой орган (делившийся на отделы и подотделы), возглавлявшийся маршалом А. Бертье. Штабной аппарат насчитывал в 1805 г. более 400 офицеров и 5000 рядовых (писаря, охрана и т. п.). Эта была универсальная по тому времени система военного управления, одновременно, можно сказать, и мозговой центр армии. И именно этой системе затем стала подражать значительная часть европейских армий (в том числе и России), во всяком случае, позднее некоторые государства заимствовали или прямо копировали очень многие ее элементы.

Личный состав Великой армии до 1805 г. получил очень хорошую боевую подготовку. Примерно четверть рядового и унтер–офицерского состава составляли испытанные ветераны, участвовавшие еще в революционных войнах, примерно 40 % имели за своими плечами хотя бы одну военную кампанию. Свыше 50 % солдат оказались зачисленными в ряды после 1801 г. и были чуть старше 20 лет (самый боеспособный возраст). Армия имела превосходные офицерские кадры с немалым боевым опытом, многие из которых начинали службу рядовыми в старой королевской или революционной армии. Средний возраст лейтенантов был 37 лет, полковников – 39 лет, генералов – 41 год. При назначении первых восемнадцати маршалов в 1804 г. их средний возраст составлял всего лишь 44 года.

В целом в 1805 г. Великая армия представляла очень мощную и мобильную силу, на голову превосходившую вооруженные силы феодальных государств Европы по опыту, организации и по применению новой тактики военных действий, рожденной практикой революционных войн. Главное, этой армией руководил выдающийся полководец, одновременно являвшийся и талантливым государственным деятелем, обладавшим беспрекословным авторитетом и умевшим для решения стратегических задач своей волей концентрировать усилия своей державы на правильно выбранном направлении.

Прусский король Фридрих Вильгельм III, королева Луиза и император Александр I у гроба Фридриха II Великого. Гравюра Дж. Стикли. 1808 г.

После лета 1805 г. войска будущих противников начали интенсивное движение к театру военных действий. Союзниками, собственно, австрийским командованием (Гофкриксрат) и русским генерал–адъютантом Ф. Ф. Винцингероде, еще в Вене 4 июля 1805 г. был предварительно разработан план действий сухопутных войск на континенте, получивший название «Военная конвенция». Этим планом предусматривались несколько театров военных действий с учетом возможного присоединения к коалиции Дании и Пруссии.

1) На север Германии, в частности в Шведскую Померанию, направлялся русский корпус генерала П. А. Толстого (16 тыс. человек), он должен был совместно со шведами (16 тыс. человек), и возможно, с английским контингентом, а также с пруссаками действовать в направлении захваченного французами Ганновера.

2) В Южной Германии предполагалось действовать 120 тыс. человек австрийцев и примерно 80 – 90 тыс. русских войск.

3) В Северной Италии предполагалось действовать более 100 тыс. австрийских войск.

4) В Южную Италию должно быть направлено 45 тыс. человек русских, англичан и присоединенных к ним неаполитанцев.

Бросив взгляд на принятый союзниками план, сразу становится ясным, что Северная Германия и Южная Италия рассматривались как вспомогательные направления. Лишь в случае, если бы к коалиции присоединилась Пруссия, тогда можно было ожидать движения прусских войск в сторону Рейна. Главными направлениями для союзников являлись второе и третье. Причем австрийское командование полагало, что основным театром военных действий Бонапартом будет выбрана Италия. Весьма странное предположение, когда собранные силы Наполеона находились тогда в Булонском лагере. По австрийскому замыслу после занятия Баварии и Северной Италии союзные армии должны были соединиться в Швейцарии и оттуда двинуться на территорию Франции. Отметим, что несколько похожий план (движение в Швейцарию) потерпел полное фиаско в 1799 г. Командовать этими армиями должны были даже не австрийские генералы, а австрийские эрцгерцоги. Командующим в Южной Германии был номинально назначен имевший мало военного опыта эрцгерцог Фердинанд (чтобы не отдавать командование русскому генералу), а в Северной Италии эрцгерцог Карл, один из лучших австрийских военачальников. Без особого труда можно вычленить в этом многосложном и многоходовом плане австрийский умысел – захват территорий для себя (спешили прибавить свои гербы к занятым областям), а не разгром противника. Да и реализация плана была трудноисполнимой из–за характера местности (в значительной части горной или гористой), в которой предстояло действовать войскам. Кроме того, весьма сомнительна была и польза от дальних отвлекающих диверсий – высадки союзников в Северной Германии и в Неаполе как почти бесполезной траты сил и средств вместо их концентрации для достижения основной цели.

Напротив, план Наполеона со стратегической точки зрения выглядел простым и логичным. Оставив без внимания возможные уколы союзников против Ганновера и Неаполя, а в Северной Италии поставив чисто оборонительные задачи маршалу А. Массена, имевшему в распоряжении ограниченное число войск (50 тыс. человек), французский полководец свои главные силы переориентировал от Ла–Манша на Дунай и далее к Вене. Он поставил принципиальную задачу – вывести из строя Австрию, разделить ее на две части, тем самым не только помешать соединению с русскими войсками, но и расколоть территорию Австрийской империи, что затруднило бы возможность помощи одной австрийской армии другой. Успех на этом направлении гарантировал ему дальнейшее обладание и Италией, и Германией и являлся лучшей защитой этих территорий.

Уже в самом начале реализации принятого плана союзников возникли затруднения и отклонения от первоначальных замыслов. Во–первых, были допущены промахи чисто политического свойства. 25 августа 1805 г. из Радзивиллова в сторону Австрии двинулись русские войска – Подольская армия (около 50 тыс. человек) под командованием М. И. Кутузова. Она должна была соединиться с австрийцами на Дунае и потом начать действовать в Южной Германии. Австрия же, не дожидаясь русских, решила действовать самостоятельно, и ее войска 11 сентября вступили на баварскую территорию, надеясь, что сила штыков заставит присоединиться к коалиции Баварию. Но на деле произошло нечто противоположное – баварцы заявили о своей полной лояльности Наполеону и примкнули к нему. Так же поступили и владельцы других южногерманских земель. Их контингенты усилили Великую армию и в дальнейшем воевали бок о бок с французами. Они явно не желали усиления влияния на них Австрии. Монархи из дома Габсбургов много веков занимали императорский престол Священной Римской империи германской нации и уже порядком им надоели. Австрийцы явно переусердствовали, полагаясь на свою военную силу и репутацию.

Вряд ли в данном случае стоит говорить об идеологическом влиянии французских революционных идей или изображать немецких владетельных курфюрстов в качестве борцов за правду или либералов, хотя австрийское вторжение можно трактовать как агрессию. Просто они выбирали из двух зол и сделали ставку на более сильного из противников. Австрийцы многократно терпели поражения от французов, в том числе и от Наполеона, да и занять эти территории французам не представляло никакого труда. Нараставший топот солдатских сапог французов помог им сделать решающий выбор. И в первый момент немцы не прогадали и затем до 1813 г. верой и правдой старались заслужить доверие Наполеона. Правда, позже, в 1815 г., немецким коронованным особам за свои прагматические решения вопреки феодальной солидарности и желание любыми средствами сохранить свои владения пришлось пережить весьма тревожные минуты, когда державами–победителями решалась их дальнейшая судьба. Но их простили, они, отделавшись легким испугом, даже смогли тогда сохранить полученные от Наполеона титулы, правда, часть полученных земель все же пришлось вернуть.

М. И. Кутузов. Гравюра XIX в.

Но это будет потом. А в 1805 г. Наполеон сумел создать (усилиями Австрии) против третьей феодальной коалиции свою собственную коалицию. На стороне Франции, помимо Испании и французских государств–сателлитов (Италия, Швейцария, Голландия и др.), выступили Бавария, Вюртемберг и Баден (выставили 30 тыс. человек). Единственно, ландграфство Гессен–Дармштадтское отказалось подписать союзный договор с Наполеоном, но разрешило проследовать через свою территорию французским войскам. Присоединение южно–немецких государств не только увеличило силы Наполеона, но дало возможность создать прочный и надежный тыл для действий Великой армии, можно было продвигаться вперед по чужой территории, не опасаясь всевозможных неприятностей и внезапных ударов в спину. Немцы исправно выполнили возложенные на них обязательства.

К концу сентября австрийские войска заняли Баварию, вошли в ее столицу Мюнхен, а их основные силы выдвинулись к Ульму. Все это было сделано по замыслу генерала барона К. Макка фон Лейбериха, злого гения австрийской армии. Первоначально номинально австрийцами на Дунайском театре командовал эрцгерцог Фердинанд, но его начальник штаба генерал Макк был в фаворе у императора. Фердинанд получил приказание руководствоваться и выполнять все советы и директивы своего начальника штаба. Естественно, между первыми лицами возникли неурядицы и непонимание. Именно по замыслу фактического главнокомандующего Макка австрийские войска оказались растянутыми от Боденского озера до г. Ингольштадта, а основные силы австрийцев расположились у Ульма и на рубеже р. Иллер, ожидая там появления французов. Причем никаких конкретных разведсведений о французах у австрийского командования не имелось, и они абсолютно неверно судили о соотношении сил, полагая, что у французов против них действовали примерно 70 тыс. человек (на самом деле их было минимум 160 тыс. человек), то есть примерно столько же, как и у них. Дислокация войск была сделана по наитию генерала Макка и развернута фронтом на запад. Но именно такое расположение австрийцев очень устраивало французского полководца, и он надеялся воспользоваться стратегическими просчетами своего противника.

Наполеон решил обойти с севера правый фланг Макка, отрезать его коммуникации от Австрии, а затем окружить его войска. 25 сентября французы форсировали Рейн. Корпуса Великой армии, разбросанные веером на фронте более 200 км, начали по заранее составленным маршрутам быстрые самостоятельные фланговые движения, а конница И. Мюрата сделала несколько демонстраций в направлении Ульма с целью удержать австрийцев на занимаемых позициях. Ульмский маневр Наполеона был разыгран как по нотам, ему все удалось, хотя и при исполнении можно найти шероховатости и ошибочные решения французских маршалов и генералов, порожденные быстро меняющейся обстановкой. В будущем эта операция стала классикой при изучении стратегии и военного искусства. Но при наличии такой бестолковой в военном отношении личности, как генерал Макк, она теряет определенную ценность. Ибо трудно даже предположить, что найдется еще один такой самоуверенный схоласт, подобный Макку, пребывавший в настроении полного оптимизма, не знавший силы и намерения своего противника и так уверенно загонявшего бы себя в ловушку. Вместо того чтобы отступать, осознав опасность, когда французские корпуса достигли Дуная и угрожали отрезать его от Австрии, он остался маневрировать, а фактически бездействовать в районе Ульма, хотя можно было еще попытаться прорваться, уйти с чужой территории, избежать возможной катастрофы, пожертвовав частью, спасти целое. Ничего не было сделано, чтобы вырваться из мышеловки. Причем как–то рационально объяснить поведение Макка в те дни историки могут с большим трудом. Такое чувство, что «кролик оказался загипнотизирован удавом». Макк находился в плену абсолютно неверных политических сведений, он получал какие–то почти фантастические данные о восстаниях во Франции, высадки англичан в Булоне и, как ни парадоксально, постоянно ожидал отступления и повального бегства французских войск, даже тогда, когда для австрийцев складывалась катастрофически безнадежная обстановка. Все это было бы смешно, если бы не привело к весьма печальным последствиям. Очень плохо, когда лицо, облеченное военной властью, слабо разбиралось в стратегии, вследствие чего и допускало грубые просчеты, но еще хуже, когда примешивало сюда и политические моменты, не только не отражающие действительности, но и ей в корне противоречащие. Тогда главнокомандующий становился похожим на шута и превращался в явное посмешище даже в своей профессиональной среде.

Э. Ж. К. Мортье. Гравюра XIX в.

7 октября французские полки вышли к Дунаю в районе г. Донауверт и переправились на другой берег. Произошло несколько боев, и 14 октября, после взятия моста на Дунае, у Эльхенгема, маршалом М. Неем, австрийцы окончательно отступили к Ульму и оказались там полностью блокированы французами. 16 октября эрцгерцог Фердинанд и ряд генералов предложили осуществить прорыв, но Макк не поддержал это решение. Кульминацией событий на Дунае стал день 20 октября, когда основные силы Макка капитулировали. Оружие сложили до 30 тыс. солдат и офицеров, 18 генералов, а в руки французов попало 63 пушки и 40 знамен. Когда к Наполеону привели пленного Макка, тот, словно оправдываясь, заявил: «Император Австрии не хотел этой войны, она была навязана Россией». На что вопросом отреагировал французский император: «В таком случае, вы уже не великая нация?»[43] Из австрийской армии в Баварии только 10 тыс. из отряда генерала М. Кинмайера, оттесненного французами от г. Донауверта, отошли в австрийские владения, да 5 тысячный левофланговый отряд генерала Б. Ф. Иелачича прорвался в Тироль. Правда, несколько тысяч австрийских кавалеристов выскользнули из котла и направились в Богемию, но затем, позднее, были разбиты при преследовании и вынуждены сдаться. Лишь небольшой конный отряд во главе с эрцгерцогом Фердинандом смог добраться до австрийской границы.

Первый этап кампании Наполеон выиграл даже без генерального сражения, благодаря четко продуманному и исполненному плану, быстрым передвижениям своих корпусов, численному преимуществу, а также парадоксальной самоуверенности и непостижимому упорству фактического австрийского главнокомандующего Макка и его бесплодным ожиданиям подхода русских войск в «ключевой позиции» у Ульма. Но события в бочку с медом подложили Наполеону и ложку дегтя. 21 октября 1805 г. у мыса Трафальгар, на Атлантическом побережье, английской эскадрой адмирала Г. Нельсона был уничтожен франко–испанский флот. Эта победа, бесспорно, на многие годы обеспечила господство Англии на морях и окончательно похоронила идею Наполеона о французском вторжении на британские острова. Теперь не только с географической, но и со стратегической точки зрения Англия становилась неуязвимой для наполеоновских орлов. В какой–то степени для Франции Трафальгарская трагедия уравновесила Ульмскую капитуляцию. Но континент лежал у ног французского императора. И он постарался закончить начатое дело на суше – разобраться до конца с союзниками Англии.

Дальнейший путь Великой армии в глубь исконных провинций Австрии преграждали лишь жалкие остатки австрийских войск и подошедшая армия М. И. Кутузова.

Это была не единственная армия, которую обязалась выставить Россия как свой вклад в дело третьей коалиции. Кроме того, что в Померанию для совместных действий со шведами в Ганновере был направлен отряд генерала П. А. Толстого (16 тыс. человек), а на Ионические острова и в Неаполь десантный отряд генерала Р. К. Анрепа (25 тыс. человек), у Бреста находилась армия генерала Ф. Ф. Буксгевдена (30 тыс. человек) и корпус генерала И. Н. Эссена (50 тыс. человек), а в районе Гродно корпус Л. Л. Беннигсена (48 тыс. человек). Эти последние войска были собраны на прусской границе для того, чтобы заставить Пруссию демонстрацией силы примкнуть к коалиции. Не исключался отнюдь и вариант заставить ее это сделать силой оружия – этот сценарий развития событий серьезно обсуждался российскими правящими кругами. За это втайне ратовал и руководитель российской внешней политики А. Чарторыйский, поскольку значительная часть Польши тогда входила в состав Прусского королевства. Он, как польский патриот, надеялся, что война с пруссаками станет началом возрождения польской государственности под скипетром Александра I. Причем первоначально Пруссия, стараясь выторговать у Наполеона за свой нейтралитет новые территориальные приобретения, категорически отказалась пропускать русские войска через свои границы для прохода в Австрию. Россия же лишь пыталась увлечь за собой феодальную Пруссию, примерно так же, как незадолго до этого Австрия (очень неудачно) хотела увлечь за собой Баварию, а на самом деле оказалась близка к военному конфликту с Гогенцоллернами, откровенно демонстрировавшими алчность и близорукость. Но быстро изменяющаяся обстановка внезапно приобрела совершенно другой разворот.

И. Мюрат. Художник Ф. П. С. Жерар. Около 1808 г.

3 октября 1805 г., во время движения французских войск к Дунаю, 1-й армейский корпус маршала Ж. Б. Ж. Бернадота пересек прусский анклав Анспах и тем самым нарушил нейтралитет Пруссии, причем немногочисленные прусские войска чуть было не оказали сопротивление французам. По–видимому, Наполеон посчитал, что может себе позволить такое, а пруссаки не будут сильно артачиться. Но этот инцидент произвел неприятное впечатление на прусский двор, армию и общество. Естественно, при наличии антифранцузской партии это было воспринято как оскорбление. Вслед за этим согласие на проход русских войск в Австрию было вскоре получено, правда, с условием перехода границы у Гродно, что повлекло перегруппировку войск, занявшую почти две недели. Кроме того, в Пруссию 13 (25) октября, чтобы поддержать дело коалиции, прибыл Александр I, с королевской четой он был в самых дружеских отношениях (как ни с кем из европейских монархов). Он смог даже после капитуляции Макка (с другой стороны – победы при Трафальгаре) уговорить прусского короля Фридриха Вильгельма III подписать 22 октября (3 ноября) договор о намерении вступить в антинаполеоновскую коалицию. Но этот договор оказался обставлен несколькими оговорками, делавшими его условным. Пруссия должна была выставить заведомо невыполнимые и ультимативные требования Наполеону (осуществить «вооруженное вмешательство»), а после этого через месяц выступить против Франции и выставить 180 тыс. человек, причем за это в итоге ей пообещали помимо положенных денег за участие в военных действиях компенсацию в виде получения Ганновера или Голландии. Прусское корыстолюбие и на этот раз проявилось очень ярко. Причем договор Пруссия так и не выполнила и, как становится ясным из более поздних событий, в коалицию не вступила, даже несмотря на то, что этот союз был подкреплен клятвой в вечной дружбе королевской четы и Александра I над гробом Фридриха Великого в гарнизонной церкви Потсдама. Клятва не являлась юридическим документом, всего лишь словом чести монархов, но она свидетельствовала, до какой степени российский император оставался еще не искушен и не опытен как политик и верил в святость рыцарских обрядов. Хотя нельзя исключать, что уже тогда им проявлялись элементы театрализованной политики, к которым был так склонен Александр I впоследствии. Бесспорно другое – когда речь шла о прагматической выгоде Прусского королевства, любые слова очень быстро забывались немецкими правителями, вернее, ими пренебрегали как ненужной болтовней.

Но вернемся к армии Кутузова, единственной силы, которая осталась противостоять Великой армии в сердце Австрийской монархии, помимо жалких остатков ее войск. По плану сосредоточения русских войск, досконально разработанному в Вене, первоначальный маршрут армии Кутузова шел от Радзивиллова к Бранау на р. Инн (Лемберг, Тарнов, Тешен, Кремс). Это был длительный марш длиной в 900 верст. Армия была разбита на шесть колонн (из всех родов оружия), передвигаясь на расстоянии одного перехода. После того как русские полки в условиях осеннего ненастья за 28 дней достигли г. Тешен, пройдя в общей сложности до 700 верст (скорость движения равнялась 23 – 26 верст в день), австрийский Гофкригсрат решил ускорить их движение и под это дело были выделены около 2 тысяч подвод. На них была посажена пехота, и армия уже шла форсированным маршем. Передовая колонна генерала князя П. И. Багратиона уже 29 (11 октября) достигла пограничной крепости Браунау, а 10 (22) октября вся армия Кутузова (имея свыше 6 тыс. человек больных), как и планировалось, подошла туда, на расстояние более 240 верст от Ульма, но ничем помочь австрийцам в Баварии не могла. Да и на следующий день к Кутузову прибыл виновник Ульмской катастрофы – отпущенный французами генерал Макк. Стратегическая обстановка резко изменилась. Кутузов в силу обстоятельств должен был принять на себя командование, включая немногочисленные австрийские войска, – всего примерно 55 – 58 тыс. человек (из них около 20 тыс. австрийцев).

С этими достаточно небольшими силами русский главнокомандующий оказался в весьма непростом положении. Его войска, не имея никаких резервов, оказались в полосе наступления корпусов Великой армии. Советчиков же у русского полководца было в избытке, некоторые, как русские (в том числе и П. И. Багратион), так и австрийские генералы, предлагали даже начать наступление на Мюнхен[44]. А австрийский император сразу же потребовал защитить свою столицу – Вену, к этому же сводились и рекомендации Александра I. Скорое прибытие австрийских подкреплений из Тироля и Италии было маловероятно и ожидалось не скоро. Кутузову, как он мыслил, в тех условиях в первую очередь важно было сохранить армию, а затем необходимо соединиться с шедшими из России войсками Буксгевдена (находились в 14 – 20 переходах в районе Пулав и двигались к Ольмицу). С правого фланга у него находился полноводный Дунай, а с левого – отроги Альпийского хребта. С фронта – надвигался грозный и имевший по крайней мере трехкратное превосходство сил противник, к тому же вдохновленный только что одержанной блистательной победой. Кутузов в этих условиях резонно решил отступать. Отход русских войск в направлении г. Линца после уничтожения мостов на р. Инн начался 13 (25) октября. На военном совете в г. Вельсе с участием австрийского императора русский главнокомандующий предложил «не упорствовать в удержании Вены, отдать ее французам, только действуя неторопливо»[45].

Наполеон же, видя перед собой подошедшие войска нового противника, решил навязать свою стратегию. В первую очередь он ставил цель не допустить соединения русских войск и разбить их по частям. Для этого он поставил цель двинуться на Вену – это была столица и центр Австрийского государства. Он надеялся, что для ее защиты Кутузов вынужден будет с остатками австрийцев втянуться в генеральное сражение или позволит окружить свои войска – в итоге потерпит поражение и повторит участь Макка. Обеспечив тыл и свой фланг против Тироля, Наполеон основные силы французов бросил против Кутузова. Кроме того, был образован 8-й корпус из четырех дивизий под командованием маршала А. Э. К. Ж. Мортье. Он должен был действовать на северном берегу Дуная и угрожать коммуникациям Кутузова. Для содействия Мортье создавалась флотилия на Дунае.

Первое боевое столкновение с французами произошло у Ламбаха, на р. Траун, 19 (31) октября. Это был бой русского арьергарда под командованием генерала П. И. Багратиона, и он имел задачу выручить и вывести из опасного положения четыре отступающих австрийских батальона. После этого русские войска продолжили отступление по долине Дуная к Кремсу, а австрийцы под командованием генерала М. Мерфельдта после боя за мост на р. Энс у г. Штейера начали отход к Вене. Затем 24 октября (7 ноября) последовало довольно жаркое дело под Амштеттеном, где арьергард П. И. Багратиона, подкрепленный полками генерала М. А. Милорадовича, выдержал бой с французской кавалерией И. Мюрата и гренадерами Н. Ш. Удино. У Кутузова была возможность выбрать очень удобную оборонительную позицию у Санкт–Пельтена, для того чтобы защитить Вену (на этом настаивали австрийский и российский императоры). И на это очень рассчитывал Наполеон. Но русский главнокомандующий отказался от этой заманчивой перспективы, перед ним стояли другие задачи, а не приоритет спасения австрийской столицы. Слишком очевидным, прими он такое решение, было бы окружение русских войск в районе южного берега Дуная. К тому же он предполагал (что подтвердилось перехваченной у французов корреспонденцией), что австрийцы уже вступили в тайные переговоры о мире с Наполеоном. Кроме того, именно в Санкт–Пельтене Кутузов узнал о движении корпуса Мортье по северному берегу Дуная к Кремсу, тем самым создавалась угроза не только потери сообщения с войсками Буксгевдена, но и окружения его армии. Русские войска от Санкт–Пельтена резко повернули на север и 26 – 27 октября (9 – 10 ноября) перешли Дунай. Теперь эта река стала мощной преградой, отделявшей русских от французских корпусов. Кутузов, уничтожив мосты через реку, благополучно выскользнул из подготовленной ему мышеловки. В целом русское отступление в очень сложных условиях можно назвать образцовым, и Кутузов показал себя как опытный и очень мудрый полководец, сумевший прекрасно решить трудную стратегическую задачу и спасти свои войска.

Русско–австрийско–французская кампания 1805 г.

Мало того, в результате этого блестящего маневра русской армии в тяжелое положение сразу же попал находившийся на северном берегу Дуная, в районе Кремса, корпус Мортье. Кутузов, прекрасно осведомленный от лазутчиков о силах этого корпуса, сразу же отдал приказ атаковать дивизии Мортье. Командовавший французским авангардом Мюрат, увидев, что армия Кутузова переправилась через Дунай и его отделяла мощная водная преграда, не получив санкции Наполеона, решил совершить бросок на Вену, так его прельщали лавры завоевателя австрийской столицы. Это решение Мюрата во многом облегчало задачу Кутузова. Поэтому русское наступление на северном берегу Дуная оказалось для продвигавшихся там вперед французов неожиданным.

События под Кремсом, или, как часто их называют в историографии, бой под Дюренштейном 30 октября (11 ноября), в отечественной литературе в основном представлены как безусловная русская победа. Но во французской военно–исторической литературе это сражение рассматривается как несомненный героизм сводного корпуса Мортье, сражавшегося с превосходящими русскими силами и достойно вышедшего из опасного положения. Только в одной отечественной монографии, О. В. Соколова, подробно, по источникам, описан сам ход военного столкновения и сделаны выводы, с которыми стоит согласиться[46].

По диспозиции русской армии на этот день, составленной уроженцем г. Кремса австрийским фельдмаршал–лейтенантом Г. Шмидтом (присланным императором Францем к Кутузову в качестве генерал–квартирмейстера), русские войска должны были с разных направлений атаковать передовую французскую дивизию генерала О. Т. М. Газана (6 тыс. человек), шедшую по узкой дороге вдоль берега Дуная, с левой же стороны возвышались отроги Богемских гор. Главная роль отводилась колонне генерала Д. С. Дохтурова (21 батальон), которая должна была совершить обходной маневр через горы и отрезать путь к отступлению. Причем сам генерал Шмидт «вызвался завести войско в тыл Газановой дивизии»[47]. Для обхода через горы у с. Эгельзе фронта дивизии Газана предназначался Бутырский мушкетерский полк генерала Ф. Б. Штрика. Для удара с фронта предполагались войска под командованием генерала М. А. Милорадовича (первоначально всего 5 батальонов!). Имея подавляющее превосходство в силах для наступления с фронта выделялась колонна, которая уступала французам в численности более чем в два раза! Скорее всего Кутузов до появления колонны Дохтурова не хотел демонстрировать превосходство в силах. Остальные войска оставались в резерве или прикрывали северное направление. В результате атаки Милорадовича на изолированную дивизию Газана русские сначала продвинулись вперед, а потом были отброшены противником, несмотря на то, что им на помощь с фланга успели подойти батальоны Бутырского мушкетерского полка, совершившие обходное движение, а также брошены части резерва.

Колонна Дохтурова в 2 часа утра вышла для обходного движения, но расчеты, что в 7 часов утра она достигнет поставленной цели, не оправдались. Дохтурову предстояло пройти в общей сложности до 10 верст, чтобы выйти французам в тыл. Но движение по узкой горной дороге оказалось очень трудным, марш затянулся, причем пришлось оставить артиллерию и отказаться от прохода кавалерийских частей, как и части пехоты. Лишь к 4 часам дня девять батальонов Дохтурова вышли в долину Дуная и оказались в тылу дивизии Газана, из них только семь батальонов двинулись в направлении Дюренштейна, а два батальона Вятского мушкетерского полка были развернуты в сторону подходившей дивизии генерала П. Дюпона. Как ни парадоксально, но в наступающей темноте Мортье удалось организовать построение полков дивизии Газана в колонну и прорваться в центре войск Дохтурова. Оставшиеся два батальона оказались атакованными дивизией Дюпона (французы даже захватили 50 пленных и два русских знамени), и в ночной темноте французы соединились. Уже позднее на подошедших лодках флотилии обе дивизии были перевезены на другой берег Дуная. Французы потеряли убитыми, ранеными и пленными от 3,5 до 5 тыс. человек, пять пушек и даже три орла (знамени), а в плен попало 2 генерала. Но и среди русских войск урон в тот день оказался не меньше (2,5 тыс. человек), а среди погибших был и автор сложного обходного маневра австрийский генерал Шмидт, доверенное лицо австрийского императора.

Особое мнение, диссонирующее с доминирующими оценками в историографии по поводу Кремского сражения, выразил Е. В. Мезенцев в своей недавно вышедшей монографии. Он привел почти фантастические цифры французских потерь – в совокупности 12 тыс. человек: «почти 4 тыс. убито и утонуло, более 5 тыс. попало в плен (из них 4 тыс. ранено) плюс еще 3 тыс. раненых, которых французы смогли доставить в свои госпитали». По его мнению, «французские авторы совершенно исказили ход битвы», подсунули «фальшивую версию» о встречном прорыве дивизий Дюпона и Газана, а ее «к сожалению, некритично восприняли и многие российские историки, причем даже такие видные, как Г. А. Леер, А. И. Михайловский–Данилевский и др.». Укажем, что, по мнению очень уважаемых историков, численность всего корпуса Мортье едва превышала 10 тыс. человек (а одна дивизия практически не принимала участия), поэтому цифры, приведенные Мезенцевым, любому непредвзятому исследователю покажутся фантастическими. Кроме того, им дана крайне любопытная, но наивная трактовка последствий Кремского сражения: «Ульмская победа Наполеона была теперь как бы перечеркнута, и это вызвало некоторый упадок духа и разочарование у французских солдат», а в международном плане колебавшаяся Пруссия «решилась выступить против Наполеона на стороне России и Австрии»[48].

Император Александр I. Гравюра XIX в.

Нужно полагать, что Пруссия руководствовалась все–таки несколько иными соображениями, да и падение Вены через два дня как раз затмило русскую победу. Разномасштабные события Ульма и Кремса (даже по последствиям) вообще трудно сравнивать, а у историков нет каких–то оснований говорить и о «некотором упадке духа и разочаровании французских солдат» в тот период. «Фальшивую версию» сражения французские авторы не подсовывали, а она базируется на имеющихся французских источниках. К сожалению, Е. В. Мезенцев не провел даже сопоставительного анализа русских и французских документов, поэтому его версия событий вряд ли будет принята серьезными историками на веру, так же, как его цифры французских потерь. Несмотря на то что в наполеоновской армии военная статистика была поставлена несравненно лучше, чем в русской (мы берем в расчет не наполеоновские бюллетени, а войсковую документацию), подсчет велся автором на основе мнений русских военачальников и мемуаристов (а также таких авторов, как О. Михайлов и Л. Н. Пунин), которые вряд ли досконально представляли ситуацию во французской армии. Поэтому говорить о достоверности и объективности цифр Мезенцева не приходится.

Необходимо согласиться, что с тактической точки зрения русской стороной бой был организован крайне неудачно, а ход сражения свидетельствовал, что французские генералы очень умело использовали особенности местности, создавали численный перевес (в целом имея намного меньше войск) на главных участках боя, проявляли большую инициативу. Несмотря на свойственную русским солдатам отвагу, результаты боя нельзя признать вполне удовлетворительными. Русское командование в минимальной степени смогло использовать открывавшийся шанс для полного разгрома отдельного французского корпуса, что и дало возможность противнику уйти от полного поражения. Бесспорно, русские генералы и сам Кутузов в рапортах представляли Кремскую баталию как победу, и это действительно можно назвать успехом. Австрийский император, войска которого терпели одно поражение за другим, на радостях тут же наградил Кутузова орденом Марии–Терезии 1-го класса (до этого из русских данный орден имели только А. В. Суворов и великий князь Константин). Русская армия полностью освобождала себя от возможного давления противника на линии северного берега Дуная и могла позволить себе некоторый отдых после многотрудного похода. Но достигнутые половинчатые результаты могли быть и более внушительными и добытыми не столь большими потерями.

Наполеон же в очередной раз доказал себя мастером быстрых импровизаций на театре военных действий. Чтобы не дать возможности армии Кутузова для столь необходимого отдыха и остро чувствуя фактор времени, работавший в тот момент явно не в его пользу, в мозгу французского полководца мгновенно созрел новый альтернативный план. Сделав суровый упрек Мюрату, что тот бросил на произвол судьбы корпус Мортье и устремился к Вене, он тут же приказал ему во чтобы то ни стало захватить австрийскую столицу, избежав разрушения мостов. Мюрату удалось это сделать с лихвой. 1 (13) ноября, находясь под стенами Вены, шурин Наполеона хитростью и без единого выстрела овладел австрийской столицей, а главное, в целости заминированными Таборским и Шпицким мостами через Дунай. А все благодаря уловке и неразберихе о якобы начавшихся мирных переговорах, которые на самом деле велись тайно. В результате в руки французов попало значительное количество боеприпасов, оружия и продовольствия, приготовленное для австрийской армии.

За полтора месяца Великая армия, форсировав Рейн и Дунай, вклинилась между австрийцами в Баварии и русскими, пришедшими к р. Инн, одних окружила, других оттеснила ниже по Дунаю, заняла Тироль, затем Венецию, вытеснила войска двух австрийских эрцгерцогов из Италии, заставив их уйти в Венгрию. Двадцать дней французам понадобилось на поход с берегов Атлантического океана до Рейна, примерно сорок дней – от Рейна до Вены. Причем Наполеон вынужден был в значительной степени рассредоточить свои корпуса, иногда на довольно значительные расстояния, что было достаточно опасно из–за возможности контрударов противника. Но большой импульс этим корпусам давала действовавшая в центре могучая группировка под личным командованием французского полководца. Именно эта группировка корпусов проводила основные операции или угрожала главным скоплениям противника. Происходившие события на флангах, даже в случае неудачи, можно было поправить и скорректировать, и таким образом рассредоточение корпусов на большом пространстве превращалось в умелое распределение сил для решения поставленных задач, под небывало умелым и четким командованием. Кроме того, такое рассредоточение корпусов создавало возможность дополнительной страховки – в случае необходимости один корпус мог в любой момент прийти на помощь другому.

Бескровное занятие столицы Габсбургов открывало перед Наполеоном широкие перспективы. Главное состояло даже не в Вене, правда, знамена победоносного противника за предшествующие два столетия не водружались на ее стенах (великая красавица–столица последний раз устояла при осаде турок в 1683 г.), хотя взятие австрийской столицы также имело свою цену (части Великой армии триумфальным маршем прошли по улицам города), а в том, что французы перешли Дунай и получили возможность беспрепятственно нанести удар во фланг и тыл немногочисленной русской армии. Находясь в Вене, Наполеон мог в любую минуту устремиться туда, где угадывалось присутствие противника, он становился хозяином положения на всех направлениях, великолепнейшим образом удовлетворяя условиям искусства войны, которые сам однажды сформулировал: «Искусство разделяться, чтобы жить, и сосредоточиваться, чтобы сражаться». И через Вену уже 2 (14) ноября во фланг русской армии устремились французские корпуса маршалов Мюрата, Сульта и Ланна.

В очередной раз деморализованный союзник России оказался не на высоте положения, а, если говорить прямо, ее подвел. Вновь австрийцы поставили русскую армию в тяжелейшее положение. Вместо обороны переправ через Дунай под Кремсом, Кутузов теперь должен был думать, как избежать окружения и полного поражения. Очень быстро узнав о взятии важнейших стратегических мостов и о сдаче Вены, русский главнокомандующий тотчас направил свои войска по дороге на Цнайм, оставив, по обычаю того времени, всех тяжелораненых на великодушие французов. Он решил не отступать прямо в Богемию, а идти на соединение с подходившим из России корпусом Буксгевдена. В качестве же бокового заслона на пересечении путей из Цнайма и из Вены по проселочным дорогам был направлен отряд Багратиона (силой в 6 тыс. человек) в качестве флангового арьергарда с задачей любой ценой задержать здесь противника и дать возможность главным силам уйти из–под возможного удара. 3 (15) ноября арьергард Багратиона после ночного перехода вышел к Голлабруну и позади него занял оборонительную позицию за деревней Шенграбен. В 10 верстах от этой деревни находилась дорога на Цнайм, по которой двигались основные силы русской армии.

Багратиону было важно выиграть время, даже пожертвовав своим отрядом. Тем более что австрийские части генерала И. Ностица (один гусарский полк и два батальона пехоты), приданные отряду Багратиона и находившиеся впереди в боевом охранении, после встречи с наполеоновскими частями снялись с позиций и беспрепятственно ушли на север, поверив французам, что между их государствами уже заключен мир. После небольшого боестолкновения появились парламентеры, причем каждая из сторон их присылку приписывала своему противнику. Но в результате переговоров было заключено перемирие между русским генерал–адъютантом Ф. Ф. Винцингероде и командующим французским авангардом И. Мюратом.

Отечественные авторы упоминают об этом как о простом перемирии во время войны, а иностранные историки в лучшем случае как о предварительном договоре о начале вывода русских войск с территории Австрии. Лишь один О. В. Соколов утверждает, что Винцингероде предложил капитуляцию русских войск, именно поэтому у Мюрата «от торжества тщеславия атрофировался разум», а на простое перемирие он бы не согласился, и в этом необычайном документе состоит «тайна» Шенграбена[49]. Вывод сделан на основании заголовка данного документа по копии на французском языке, хранящейся в архиве исторической службы французской армии. Возможно, в тогдашнем французском языке термин «капитуляция» трактовался достаточно вольно и имел более широкий смысл, но в русском языке это слово трактовалось не так расширительно и однозначно переводилось как прекращение вооруженного сопротивления, сдача крепостных сооружений и оружия противнику или пленение (если не обговаривалось дополнительными пунктами). Не могу точно утверждать, почему у Мюрата «атрофировался разум», но любого русского военачальника, будь он даже генерал–адъютантом, то есть представителем армии, еще не проигравшей на тот момент ни одного сражения и не потерпевшей ни одной крупной неудачи, предложи он такое противнику, французы сочли бы за ненормального человека. Думаю, максимум, о чем мог вести переговоры Винцингероде – это о прекращении боевых действий и свободном уходе русских войск за границу. В противном случае ему бы не поверил легкомысленный Мюрат, даже при наличии у него всем известного тщеславия. Скорее всего, шурин Наполеона сам попался на уловку, подобную той, которую он сотворил с австрийцами при взятии Вены. Но, по мнению Соколова, коварные русские обманули Мюрата, заявив о капитуляции, причем на полном серьезе им сравнивается «болтовня, которой французы ввели в заблуждение австрийских генералов», с официально подписанной капитуляцией. Поэтому, мол, русские ее поскорее постарались забыть.

Наполеон среди солдат при Аустерлице. Гравюра XIX в.

Во–первых, наверно, не стоит представлять многоопытного человека и маршала Франции этаким «недоумком», если бы он являлся таковым, то вряд ли стал королем и маршалом. Потом куда смотрел Наполеон, назначая своим заместителем такого «простачка», а император всех французов все–таки хорошо разбирался в людях и в их деловых способностях. Во–вторых, самое главное, не русские расторгли перемирие, а французы, и тогда даже с юридической точки зрения их вины здесь нет никакой, и поведение русского командования в этом случае даже нельзя сравнивать с откровенным обманом французскими маршалами австрийцев у стен Вены. Мюрата никто не зомбировал, он в здравом уме принимал решение о перемирии. Если это был промах, то допустили его сами французы, а русские тут ни при чем – на войне легче всего списывать ошибки на коварство и хитрость противника (просто не надо их допускать). Другое дело, Наполеон посчитал, что русские провели его шурина, как тот австрийцев незадолго до этого. Как пишут все авторы, он оказался взбешен поступком своего подчиненного и тут же отправил категорическое приказание о немедленной атаке русских. Но факт остается фактом – при подавляющем преимуществе французский авангард (примерно до 30 тыс. человек) с 3 по 4 (15 по 16) ноября неподвижно простоял против отряда Багратиона (6 тыс. человек) и не тревожил русские порядки. За это время армия Кутузова 4 (16) ноября прошла Цнайм, а утром 5 (17) ноября достигла Погорлица, после чего главнокомандующий уже мог вздохнуть спокойно. Дорога к соединению с войсками Бугсгевдена оказалась свободной, кризис был преодолен, а французские корпуса потеряли время и возможность отрезать путь отступления или нанести фланговый удар на марше русских полков.

Мюрат, получивший после полудня суровый выговор и приказ Наполеона немедленно атаковать, уведомил русских о разрыве перемирия и постарался срочно исправить положение. В 4 часа дня (по нынешнему времени в 5 часов) французы пошли в атаку, а русская батарея подожгла деревню Шенграбен. После чего французские части попытались обойти русскую позицию с флангов, и Багратион начал медленное отступление к Цнайму. Французы упорно преследовали русский арьергард 6 верст, но невольным союзником Багратиона стала быстро наступающая темнота, хотя русским полкам часто приходилось штыками прокладывать себе дорогу. Бой продолжался до 11 часов вечера, после чего русский арьергард оторвался от преследователей. Отряд Багратиона понес большие потери – свыше 2,5 тыс. убитыми, ранеными и попавшими в плен, потерял при отступлении 8 орудий, но с честью выполнил возложенную на него задачу. Армия Кутузова уже 7 (19) ноября у Вишау соединилась с подошедшими колоннами Буксгевдена. Отступление русских войск от Бранау в условиях численно превосходящего, опытного и сверхинициативного противника было проведено Кутузовым мастерски и, без всякого сомнения, делает ему честь как талантливому полководцу.

Ситуация, сложившаяся на момент соединения русских сил, казалась в целом благоприятной для сил коалиции. Наполеон в начале кампании 1805 г. проявил себя бесспорно как мастер маневра, но не смог захлопнуть мышеловку и поймать в свои сети Кутузова. В то же время французские войска, оторванные от своих тылов, проделав за короткий отрезок времени (восемь недель) такой большой путь, чрезмерно устали и нуждались в отдыхе. Кроме того, Наполеона, безусловно, заботила слишком длинная коммуникационная линия, в силу чего он вынужден был выделить значительное количество войск для ее охраны и страховки флангов. Непосредственно против войск Кутузова, у которого под знаменами оказалось свыше 80 тыс. человек (из них 15 тыс. австрийцев), у Наполеона находилось в строю всего лишь 55 тыс. человек. Несколько изменилось и положение в Северной Германии, где французы занимали в Ганновере города Гаммельн и Минден. На помощь шведским войскам и русскому корпусу генерала графа П. А. Толстого Великобритания после победы под Трафальгаром готовилась отправить десант в устье Эльбы под командованием генерала У. Каткарта (24 тыс. человек). Численность сил коалиции в этом регионе достигла бы свыше 50 тыс. человек, и они реально бы могли угрожать не только Ганноверу, но и Голландии. Учитывая 200–тысячную армию Пруссии, которая в зависимости от ситуации могла двинуть часть сил в Германию, а другую направить на помощь союзникам в Австрии, перспектива для Наполеона вырисовывалась не слишком хорошая. Не могло не вызывать тревоги у французского императора и положение дел в Италии. В Неаполь, после того как французские войска генерала Л. Гувьон Сен–Сира ушли на север воевать против австрийцев, прибыла эскадра союзников и был высажен англо–русский десант (около 20 тыс. человек). В Северной Италии, перед войной определенной австрийским командованием как главный для них театр военных действий, первоначально были сосредоточены главные австрийские силы под командованием эрцгерцога Карла, видимо, для завоевания Италии. В начале войны австрийцы действовали достаточно пассивно и фактически уступили инициативу французскому главнокомандующему маршалу А. Массена. После сражения при Кальдьеро 29 октября, где французов все–таки удалось остановить, эрцгерцог Карл, узнав об Ульмской катастрофе, принял решение идти спасать «наследственные провинции». Оставив сильный гарнизон в Венеции и надеясь тем самым сковать Массену, он начал отступление из Италии, и вскоре ему посчастливилось оторваться от французов. Мало того, ему удалось соединиться с отступившей по его приказу Тирольской армией под командованием эрцгерцога Иоанна, и его силы составили уже 80 тыс. человек. Это создавало реальную опасность всему правому флангу Великой армии и угрожало захватом Вены. До австрийской столицы войскам Карла оставалось пройти 200 верст.

Несмотря на победы Великой армии и захват огромной территории, силы коалиции еще не были окончательно подорваны, и их положение в этот момент нельзя было назвать критическим, скорее наоборот, учитывая общий численный перевес, особенно главных сил в Богемии. При целенаправленной деятельности союзников на всех участках борьбы к достижению единой поставленной цели их усилия могли принести успех. Но этого не случилось. Среди членов коалиции не наблюдалось единства (имелось слишком много подводных камней), да и Наполеон оказался не таким бездеятельным человеком, кто просто так отдал бы свои заслуженные лавры. Он в очередной раз доказал, что имеет право считаться талантливым полководцем.

Теперь стоит вернуться к главному противостоянию, где решалась судьба наполеоновской империи и третьей коалиции. Соединенные войска Кутузова продолжили отступление и расположились в позиции у г. Ольшаны. Русский главнокомандующий был не прочь по возможности продлить кампанию и ударить наверняка, собрав все возможные силы. Выжидание на тот момент было самым предпочтительным и рациональным способом действий. На подходе находился корпус И. Н. Эссена и корпус Л. Л. Беннигсена. А в идеале лучше всего было дождаться вступления Пруссии в войну и прибытия армии эрцгерцога Карла. Противник был серьезный, которым нельзя пренебрегать. Кутузов до этого на практике убедился в этом, постоянно разрушая смелые и неординарные замыслы Наполеона, также хорошо осознавая определенные слабости русских войск в сравнении с французскими. Вероятно, он, не будь при нем монарших особ, продолжил бы и далее отступление, поскольку хорошо понимал, что такой оборот событий не очень понравится Наполеону. Ведь на войне главный принцип: «Делать противное тому, чего неприятель желает».

Французский полководец также в полной мере почувствовал утомление своих войск и дал им кратковременный отдых. Его солдаты крайне нуждались в передышке после 50 дневной гонки за противником. Потом впервые за всю кампанию Великая армия уступала в численности войскам противника, а от армии в ближайшем будущем зависела окончательная победа. Одновременно он занялся устройством новой коммуникационной линии от г. Брюнна на Иглау и далее через Богемию на Рейн (хотя полностью сохранялись коммуникации с Веной). Фактор времени подстегивал Наполеона, все рассчитав, он надеялся не дать сконцентрировать воедино силы союзников (особенно не допустить вступления Пруссии в войну), расправиться со своими противниками поодиночке, в первую очередь с русской армией, представлявшей сердцевину сил коалиции на континенте, причем с армией, уже доказавшей, что она может успешно противостоять французам. А французский император очень желал навязать русским генеральную битву, которая бы решила исход кампании.

Кутузов, несмотря на то что к нему 13 (25) ноября подошла русская гвардия и силы его возросли, предложил остаться на ольшанской позиции, или начать отступление к Карпатам, в случае продолжения наступательных действий со стороны Наполеона (что было маловероятно). В русском лагере делались и другие предложения в подобном роде. Генерал П. К. Сухтелен, управляющий свитой по квартирмейстерской части и состоявший при императоре, высказывался за начало движения в Венгрию на соединение с армией эрцгерцога Карла и формировавшимся венгерским ополчением, а генерал А. Ф. Ланжерон ратовал за движение в Богемию на соединение с корпусом эрцгерцога Фердинанда, а также подходившими русскими корпусами из Силезии, что должно было ускорить вступление Пруссии в войну против Наполеона. Против последнего предложения выступали австрийцы, так как опасались восстания поляков в Галиции, оставленной без прикрытия и без войск[50].

При любом раскладе предложенные варианты имели под собой реальные основания, но предпочтение было отдано мнению молодых и горячих генерал–адъютантов, рвавшихся в бой и рьяно выступавших за немедленное наступление. Дело в том, что над Кутузовым уже стояли два не вполне компетентных в военном деле «дядьки», приехавшие к его армии, два монарха – австрийский, обездоленный и жаждавший вернуть захваченное Наполеоном, и молодой царь, первый из русских императоров после Петра I, самолично прибывший на театр военных действий. Собственно, поводом для различных предложений послужил чувствительный недостаток продовольствия для войск из–за нераспорядительности австрийцев (никто не мог ранее предполагать, что главные силы союзников вынуждены будут остановиться в этом районе). Голод породил многочисленные факты мародерства, наблюдался откровенный грабеж деревень ненакормленными солдатами, от чего в первую очередь очень страдало местное население, а привыкшие к порядку австрийские гражданские власти проявляли откровенное недовольство. Но явившийся за военной славой и полностью уверенный в предстоящей победе Александр I не хотел ждать, его активно поддержали австрийцы и свои молодые и нетерпеливые генерал–адъютанты. Его свита не только единодушно высказалась за наступление, но и создала в Главной квартире наступательный дух. Русская армия была обречена на самое наихудшее командование – командование двора. Кутузову ничего не оставалось делать, как подчиниться. Он был не только опытным и хитрым полководцем, но и гибким царедворцем, только что недавно находившимся в полуопале и свыше трех лет руководившим не войсками, а запутанным в долгах хозяйством в своих имениях. На тот момент у убеленного сединами полководца не было «кредита доверия» при дворе, да и настаивать на своем у него не хватило гражданской смелости. Как человек старой закалки ХVIII столетия, спорить с самодержцем всероссийским он не мог по определению, как–никак ведь он был «слуга царю», а Александр I его сюзереном. Но факт этот стоит зафиксировать особо – Кутузов потерял фактическую власть над армией.

Ф. Ф. Буксгевден. Портрет XIX в.

На первую позицию вышел Александр I и его советники, особенно генерал–квартирмейстер австриец Ф. Вейротер, о котором очень высокого мнения были оба императора. Он имел самолюбивый характер и даже в австрийской армии заслужил не вполне лестную репутацию типичного выскочки. Вейротер, сторонник теории «облического порядка» (этой теории приписывали все победы Фридриха Великого, разбивавшего в сражении один из флангов противника), смог найти влиятельных союзников в царском окружении (молодежь с эполетами) и убедить Александра I, что у него есть потрясающий план, с помощью которого Наполеон потерпит поражение. Суть его состояла в большом маневре в обход Великой армии с целью отрезать ее от венской дороги, прижать к Силезии, лишить коммуникационных линий, а затем окончательно разгромить. Эти идеи оказались весьма соблазнительными для союзных монархов. Конечно, против партии «наступления» выступали не только русские генералы, но и часть австрийского генералитета, в частности, К. Шварценберг и И. Лихтенштейн. Правда, все было напрасно, мнение молодого русского императора являлось решающим. В результате 12 (24) ноября военный совет постановил наступать, и 14 (26) ноября армия двинулась в направлении на Брюнн. Союзники пошли навстречу с противником, послушались голоса неопытной и нетерпеливой военной молодежи и решились на неоправданный риск. Любой многоопытный военачальник (уж Кутузов так точно) должен понять в такой ситуации, что успех против такого искушенного победами полководца, как Наполеон, да еще с армией, составленной из ветеранов, за плечами которых имелся не один десяток звучных побед, был бы не просто проблематичным, а и весьма сомнительным.

Этого как раз и ожидал французский император, надеявшийся в решительном столкновении поставить победную точку в кампании, рассчитывая в первую очередь на ошибки противника. Мало того, он искусственно имитировал слабость собственных сил и свою боязнь генерального сражения. Причем сделал вид, что вынужден отступить, провоцируя наступление союзников. 16 (28) ноября под Вишау русский авангард сходу атаковал слабую французскую гусарскую бригаду генерала А. Ф. Ш. Трейяра (выполняла роль приманки) и выбила ее из города. По словам командующего авангардом князя Багратиона, «везде неприятель поспешно сам собою превращался в бегство»[51]. Причем было захвачено более сотни пленных. Это было расценено ближайшим окружением Александра I как признак слабости, нерешительности и бессилия Наполеона. Да и сам российский император присутствовал при бое, а после решил объехать поле сражения, впервые увидев тела убитых во время боевых действий. Этот легкий успех под Вишау окончательно вскружил молодые головы в царском окружении, после чего решение о генеральном сражении стало окончательным.

Масла в этот наступательный порыв молодых генерал–адъютантов царя подлили две поездки посланца французского императора генерала Р. Савари в Главную квартиру союзной армии (с предложением о перемирии и личной встречи Наполеона с Александром I). Его появления и высказанные им предложения воспринимали как боязнь и неуверенность Наполеона в своих силах. Российский император также направил к Наполеону своего генерал–адъютанта князя П. П. Долгорукого, который считался лидером «русской партии» в военных кругах и одним из главных сторонников наступления. Эта знаменитая встреча в том или ином виде описана почти всеми историками, как достоверный «анекдот». И на самом деле самонадеянный Долгорукий вел себя настолько надменно и вызывающе по отношению к «маленькому человечку, очень грязному и чрезвычайно смешно одетому» (в котором не сразу признал французского императора) и выдвинул такие требования, что прикинувшийся смиренной «овечкой» Наполеон, позднее вспоминая о беседе с этим высокомерным «ветреником» и «шалопаем», рассказывал с улыбкой, что русский посланец «разговаривал с ним, как с боярином, с которого сейчас снимут шубу и сошлют в Сибирь». Откровенное притворство, показной страх и колебание также были восприняты как свидетельство безнадежной ситуации французской армии. Долгорукий доложил, что Наполеон боится русских и «довольно нашего авангарда, чтобы его разбить».

Самое парадоксальное, что после событий под Вишау прямого наступления на французов не последовало. Случись такое, это, наверно, стало бы благом для союзников. Но 17 (29) ноября русско–австрийская армия, вместо того чтобы прямо двинуться и атаковать неприятеля (до него оставалось 20 верст, то есть один переход), свернула с большой дороги на Ольмюц и двинулась влево, в обход Брюнна, с целью отрезать французов от коммуникационной линии на Вену. И целых три дня продвигалась, утопая в грязи поздней осенью, без продовольствия, проделав не более 40 верст по дурным проселочным дорогам, но кое–как вышла к Аустерлицу. Эти невероятные и путанные маршруты для колонн и распоряжения для маршей были составлены австрийцем Вейротером. При этом, добавим, царила явная бестолковщина и постоянная путаница из–за перетасовки полков из одной колонны в другую, что дало повод русскому командному составу не только для обоснованного недовольства, но и для обвинений в измене австрийского генерал–квартирмейстера. Об этом свидетельствуют многие русские мемуаристы. Вот как, например, оценивал эти трехдневные события А. П. Ермолов в своих воспоминаниях: «Расположение движений поручено было австрийскому генерал–квартирмейстеру Вейнроту (так автор назвал Вейротера. – В. Б.). Мы делали небольшие марши, но таким непонятным образом были они расположены, что редко оканчивали мы их скорее десяти или двенадцати часов, ибо все колонны непременно одна другую перерезывали и даже не по одному разу, и которая–нибудь напрасно теряла время в ожиданиях»[52]. Можно также только согласиться с мнением военного теоретика Г. А. Леера, что, достигнув Аустерлица, «армия союзников вовсе не обошла правого фланга Наполеона, а только сосредоточила главную массу войск против этого фланга. Цели же обхода последнего предполагалось достичь в день сражения»[53].

Наполеон в Аустерлицком сражении. Гравюра XIX в.

Кроме того, именно эти три потерянных дня дали возможность Наполеону хорошо подготовиться к достойной встречи, в первую очередь подтянуть к Брюнну два корпуса (более 20 тыс. человек), приказав их командирам Даву и Бернадоту, не теряя времени, идти форсированным маршем на соединение к главным силам. Причем дивизии Даву прибыли из–под Вены только–только к началу сражения. В результате численность французских войск увеличилась до 75 тыс. человек, армия же Кутузова лишь незначительно превосходила эти силы, насчитывая до 85 тыс. русских и австрийцев.

В историческом прошлом мы можем встретить и проследить идеальные сочетания двусторонних событий, которые развертывались параллельно на встречных курсах и так же параллельно шли к логическому окончанию. Это относится и к конечному результату Аустерлицкой битвы. Причем стоит отметить, что каждый из противников был уверен в грядущей победе. Правда, у каждой из сторон были для этого свои основания, а данное обстоятельство только добавляет дополнительную интригу в описаниях историков. Вообще, в литературе бытует мнение, что Наполеон еще задолго до генеральной баталии заблаговременно подобрал для нее место, а заодно с этим разработал план, ставший затем после реализации образцовым и классическим для всех наполеоновских сражений. В данном случае стоит усомниться в подобной прозорливости, тем более что французский полководец известен в первую очередь как изобретательный мастер мгновенных импровизаций, умевший лишь по действиям противной стороны предугадывать обстановку и быстро комбинировать на полях сражений. Да и вряд ли он мог предвидеть, что все сложится так, как произошло на самом деле и на том самом месте, поскольку положение сторон постоянно изменялось и ситуация могла развернуться в любую сторону. На войне каждодневно один ум всегда соревнуется с другим. И в этом умственном соревновании полководцев даже при равных силах победа зависела от удачных ходов и неожиданных решений, как раз тем, чем прославился Наполеон.

Аустерлицкое сражение

Умение добиваться военного успеха напрямую было связано с искусством почти мгновенного расчета. Наполеон же, как внимательный и опытный шахматист, безусловно, рассчитывал свои возможные ходы и почти молниеносно реагировал на все действия своего противника, а вот противник допустил ряд явных оплошностей и грубых ошибок. При этом французский полководец постарался проникнуть в мысли своего противника – ставил себя на его место, учитывал его психологию, и это ему во многом удалось. Удалось заметить до очевидности простую комбинацию, которая могла вовлечь противника в явный грубый просчет или сбить с толку. При этом он проявил завидное терпение, заманивая русских в ловушку. Конечно, трудно заглянуть или проникнуть в тогдашние мысли Наполеона, как и любого человека (наивно пытаться вынести безапелляционный приговор путем постижения светом «научного разума» непроглядной бездны), но ясно, что от момента рождения и развития его замысла до его конечной реализации отделяло большое расстояние. Хотя возможно, что французский полководец задолго до всем известного события наметил удобную для него позицию под Аустерлицем, но окончательно выбрал место генерального сражения все же случай или стечение обстоятельств. Случай же, как известно, играет на войне очень большую роль.

Как свидетельствуют источники, приведенные в монографии О. В. Соколова, Наполеон по генеральной диспозиции, подписанной им вечером 19 ноября (1 декабря) 1805 г., то есть буквально накануне сражения, намеревался нанести главный удар не в центре (как имело место), а по северному флангу войск Кутузова и соответственно этому были сконцентрированы его силы[54]. Он сознательно отдал союзникам Праценское плато (доминирующую над всей равниной возвышенность в центре позиции) и первоначально решил, по–видимому, нанести удар в направлении правого фланга противника, чтобы сбить его с дороги Брюнн – Ольмиц, лишить коммуникаций с тылом и затем попытаться окружить его войска в районе Праценской высоты или же заставить отступать в любом направлении на юг или запад, что поставило бы армию Кутузова в почти катастрофическое положение. Лишь передвижения русских войск ночью 20 ноября (2 декабря) заставили Наполеона устными распоряжениями изменить дислокацию своих войск и направить на свой правый фланг часть сил для противодействия русским.

Замысел же союзников являл полную противоположность наполеоновскому, но был более легковесным. Об этом можно судить по диспозиции, разработанной генералом Вейротером и утвержденной Александром I. Вейротер исходил из того, что французы, имея в строю всего 40 – 50 тыс. человек, будут оставаться абсолютно пассивными и полностью предоставят инициативу союзникам. Поэтому предполагалась, что войска П. И. Багратиона и И. Лихтенштейна на правом фланге скуют силы Наполеона, а основной удар нанесут четыре колонны (55 тыс. человек) с Праценских высот против левого фланга в районе Кобельниц – Сокольниц – Тельниц, а затем эти четыре колонны начнут согласованное движение в северном направлении в район Беллавиц – Шпаниц. Русская гвардия же оставалась в качестве резерва. В диспозиции ничего не говорилось о целях, к которым должна стремиться армия в случае развития успеха, лишь только можно предположить, что войска четырех колонн после выполнения первой задачи совершат десятиверстное обходное движение (конечно, соблюдая при этом равнение на головы колонн), зайдут во фланг неприятельской позиции и перережут Наполеону дорогу на Брюнн (заодно и на Вену), даже в одной из копий содержалась оговорка «о преследовании неприятеля в горы», а при успешном завершении дня Главная квартира должна была расположиться за г. Брюнном[55]. То есть все–таки предполагалось поражение Великой армии (только до какой степени?). Парадоксален другой факт – армия Кутузова действовала в центре союзной Австрийской империи, но у командования не имелось каких–либо достоверных агентурных или разведывательных сведений о Великой армии, а о замыслах противника судил крайне самоуверенный выскочка Вейротер, уже составлявший диспозиции сражений при Арколе и Гогенлиндене, то есть для дел, с треском уже проигранных австрийцами. Военному человеку это очень сложно понять с точки зрения логики. Факт предательства или злого умысла со стороны Вейротера не находит подтверждения в источниках. Хотя абсолютно непонятно, как он вырвался на первые роли, как такому схоласту во многом доверили судьбу армии или почему военачальники (опытных людей все же было много и среди русских и австрийских генералов) не смогли ограничить его влияние. Можно лишь с большим трудом попытаться объяснить сложившуюся ситуацию политическими, придворными и карьерными моментами, ведущими свое начало как от русского, так и австрийского дворов.

Вызывает особый интерес – каким образом эта диспозиция была доведена до начальствующего состава союзных войск! Высшие военачальники были собраны непосредственно перед сражением у Кутузова примерно в два часа ночи 20 ноября (2 декабря). Вейротер зачитал русским генералам (Ф. Ф. Буксгевдену, Д. С. Дохторову, М. А. Милорадовичу, И. Я. Пржибышевскому, А. Ф. Ланжерону, отсутствовал Багратион) диспозицию по–немецки. Правда, там находились и австрийские генералы. Если же рассматривать русских военачальников, то только Буксгевден являлся прибалтийским немцем, но если верить мемуарам Ланжерона, а это один из немногих источников об этом совещании высшего состава, вряд ли даже он понимал, о чем докладывал Вейротер, остальные тем более, так как для них немецкий язык не являлся родным. Кутузов, задремавший во время чтения, «совсем заснул», а, проснувшись, около трех часов ночи отпустил генералов поспать. После чего диспозиция за ночь была переведена К. Ф. Толем на русский язык, размножена рукописным способом, а роздана русским генералам в ограниченном количестве экземпляров лишь к 6 – 8 часам утра (по разным источникам) в день сражения. Фактически командный состав не имел времени не только осмыслить, но и ознакомиться с ее основными положениями, ведь начало движения колонн по диспозиции было назначено на 7 часов утра.

Излишне говорить о схоластичности этой малопонятной диспозиции, об этом уже не раз писали все историки, касавшиеся сражения. В сущности, это был в лучшем случае план проведения маневров, а не генерального сражения. Но поскольку он был одобрен Александром I, все русские генералы приняли его как данность, которую уже нельзя было оспорить. Лучше других, видимо, это понимал главнокомандующий, который и решил продемонстрировать крепкий сон вместо бесплодных возражений. В этом, по словам известного русского военного теоретика Г. А. Леера, «и выразилась вся его оппозиционность плану». Отметим, что во время совещания был задан только один вопрос Ланжероном, как он сам написал в мемуарах. Для наглядности и чтобы не быть голословным, приведем большой абзац из его воспоминаний, касающийся процедуры этого совещания: «…пришел генерал Вейротер, развернул на большом столе огромную, очень точную и подробную карту окрестностей Брюнна и Аустерлица и прочел нам диспозицию возвышенным тоном и с самодовольным видом, обнаруживавшими внутреннее убеждение в своих заслугах и в нашей бездарности. Он походил на профессора, читающего лекцию молодым школьникам; может быть, мы были действительно школьниками, но зато он был далек от того, чтобы быть профессором. Кутузов, сидевший и наполовину дремавший, когда мы собирались, кончил тем, что перед нашим отъездом совсем заснул. Буксгевден слушал стоя и наверно ничего не понимал. Милорадович молчал. Прибышевский держался сзади и только один Дохтуров внимательно рассматривал карту. Когда Вейротер кончил разглагольствовать, то один только я просил слова. Я сказал: “Ваше превосходительство, все это очень хорошо, но если неприятель откроет наше движение и атакует нас близ Працена, то что мы будем делать? Этот случай не предвиден”. Он лишь отвечал: “Вы знаете дерзость Бонапарта; если бы он мог нас атаковать, он сделал бы это сегодня”. “Значит вы не считаете его сильным?” – “Много, если он имеет 40 000 человек”. – “В таком случае он идет к погибели, ожидая атаки с нашей стороны; но я считаю его слишком искусным, чтобы быть столь неосторожным, потому что если, как вы этого хотите и этому верите, мы отрежем его от Вены, то у него останется только путь отступления через горы Богемии. Но я предполагаю у него другую идею: он погасил огни, слышен сильный шум из его лагеря”. – “Это потому, что он отступает или меняет позицию и, даже предполагая, что займет позицию у Тураса, избавляет нас от большого труда и диспозиция остается та же”»[56]. В последних словах Вейротер озвучил опасения сторонников партии «наступления», что Наполеон может сняться с позиций и отступить, поскольку во французском лагере перед полночью стало зажигаться большое количество огней и раздавался мощный гул (это французские солдаты приветствовали своего императора). Но последователи Вейротера зря боялись, что противник отступит, напротив, французы готовились и жаждали на следующий день сразиться с русскими.

Франц I. Портрет XIX в.

Самое главное, что по утвержденной диспозиции силы союзников дополнительно растягивались на левом фланге, ослабляя середину расположения (там практически не оставалось войск) и абсолютно игнорируя возможность нанесения противником контрудара именно в центре их позиции, то есть в месте, оказавшемся весьма уязвимым для возможного прорыва. В данном случае уместно привести замечания Ланжерона на диспозицию Вейротера: «Простого взгляда на карту и одного изложения диспозиции достаточно, чтобы каждый военный мог судить насколько она была не осуществима и даже нелепа, имея противниками искусного полководца, и его опытных помощников, умеющих маневрировать как это следует на войне, а не на параде; противника, численно равного и сосредоточенного, нельзя растягивать фронт почти на восемь верст (два французских лье) от левого фланга до правого, не рискуя быть повсюду прорванным, что в действительности и случилось»[57].

Конечно, можно предположить, если бы не противостоял русским генералам в 1805 г. Наполеон (а диспозицию нашим войскам составлял не австриец Вейротер), то, возможно, была бы совсем другая история и иной исход событий. Но, увы, в 1805 г. жил и действовал Наполеон. И он не собирался отступать и даже отсиживаться в обороне, это было ему абсолютно несвойственно, что он и доказал во время сражения. Стоит упомянуть, что как раз когда русские генералы в три часа ночи разъехались, чтобы хоть немного поспать, Наполеона разбудили, он отправился на аванпосты и тогда принял последние и очень важные коррективы в свой план действий, в частности, усилил войска на своем правом фланге, против которого русские собирались нанести главный удар.

Около 6 часов утра 20 ноября (2 декабря) французские войска (почти все в парадной форме) выдвинулись на исходные позиции. На левом фланге, поперек дороги на Брюнн, расположились войска маршала Ж. Ланна (дивизии Л. Г. Сюше и М. Ф. О. Кафарелли), опираясь на лесистые холмы Моравии, особенно на бугор, прозванный солдатами – ветеранами Египетского похода Сантон (перевод с фр. – дервиш). Его занимал 17-й легкий полк, с приказом сражаться до последнего человека и ни в коем случае не оставлять этот стратегически важный пункт. Позади Ланна находилась гренадерская дивизия генерала Ш. Н. Удино, чуть дальше корпус маршала Ж. Б. Бернадота, а еще глубже – императорская гвардия. Четыре кавалерийских дивизии под общим командованием И. Мюрата располагались между левым флангом и центром. В центре, у деревень Пунтовиц и Гиршковиц, были выдвинуты две дивизии (генералов Л. В. Ж. Л. Сент–Илера и Д. Ж. Р. Вандамма) из корпуса маршала Н. Ж. Сульта в направлении предполагаемого главного удара. Третья дивизия из корпуса Сульта (генерала К. Ж. А. Леграна) должна была побригадно защищать деревни Тельниц, Сокольниц и Кобельниц. Это была достаточно обширная местность, поэтому позади их для поддержки расположилась кавалерийская бригада генерала П. Маргарона. Чуть позднее в этот район для усиления из аббатства Райгерн подошли войска маршала Л. Н. Даву – только что прибывшие из–под Вены дивизии генералов Л. Фриана и Ф. А. Л. Бурсье, проделавшие накануне путь длиною в 115 км. Причем непонятно, кто отдал приказ идти на помощь Леграну (Наполеон или это было самостоятельное решение Даву), поскольку с утра эти войска двигались к центру французской позиции.

Ясно, что Наполеон с самого начала не собирался ограничиваться только оборонительными действиями. Но для обороны он выбрал прекрасную позицию и создал все необходимые условия. На севере он имел в качестве опорного пункта укрепленный бугор Сантон, а на противоположном фланге французские войска, опираясь на пруды Зачан и Мениц, могли защищать лишь проходы через ручей Гольдбах у Тельница, Сокольница и Кобельница. Такое расположение Великой армии давало возможность Наполеону прикрывать своим левым флангом на севере дорогу на Брюнн, а на правом фланге – на Вену и добиться преимущества в оборонительном бою. Кроме того, выбранная позиция должна была побудить русско–австрийское командование, увидевшее реальные трудности обойти или прорвать позиции противника среди лесистых холмов на севере, попытаться нанести главный удар там, где у французов имелись проходы и бреши между прудами (фактически слабо прикрытое пространство) и таким образом попытаться занять дорогу на Вену. Парадоксально, что союзники приняли именно это решение, даже не произведя мало–мальской рекогносцировки сил противника. При этом они исходили не из достоверных данных, а из ложных представлений об общей слабости Великой армии. То есть показная демонстрация в какой–то степени была со стороны Наполеона даже напрасной. Другое дело – французский полководец интуитивно понял и правильно рассчитал, что противник будет придерживаться подобного плана.

Три русские колонны, которым предстояло атаковать Тельниц и Сокольниц, пришли в движение в семь часов утра и начали спускаться с Праценского плато. Ими непосредственно командовали генералы Дохтуров (1-я колонна), Ланжерон (2-я колонна) и Пржибышевский (3-я колонна), а общее руководство осуществлял генерал Буксгевден, находившийся с войсками Дохтурова. Именно эти войска составляли левый край союзных порядков и должны были первыми вступить в бой. Пока русские полки Дохтурова выдвигались на исходные позиции для атаки, его авангард, состоявший из австрийской пехоты и кавалерии под командованием генерала Кинмайера, успел сделать несколько безуспешных попыток взять штурмом деревню Тельниц и там закрепиться. Все три колонны явно запаздывали, поскольку с самого начала возникла неразбериха в движении войск и русские полки совершали ошибочные марши.

Только в половине девятого утра к Тельницу подошли войска Дохтурова и активно поддержали австрийцев. Примерно в девять часов они взяли Тельниц, и проход через болотистый ручей Гольдбах был обеспечен. Но не развили достигнутый успех по горячим следам. Буксгевден решил слепо выполнить принятую диспозицию и дожидаться занятия Сокольница второй колонной Ланжерона, ведь по плану Вейротера движение вперед одной колонны должно выравниваться на голову второй. Буксгевден ограничился лишь тем, что на равнину за Тельницем бросил немногочисленную австрийскую кавалерию Кинмайера (четырнадцать эскадронов), которой противостояла легкая кавалерия генерала Маргарона. Колонна Ланжерона, подошедшая к девяти часам утра к Сокольницу и развернувшаяся в боевые порядки, также не спешила атаковать противника, поскольку справа запаздывала с выдвижением третья колонна Пржибышевского. Только русская артиллерия вела интенсивный огонь по французам. Лишь с появлением опоздавших войск Пржибышевского в начале десятого утра Ланжерон атаковал позиции французов у Сокольница и смог овладеть проходами через ручей Гольдбах.

Но в это время на подмогу противнику подошли две дивизии корпуса маршала Даву. Первоначально они должны были выдвигаться к центру Великой армии (Турасскому лесу) от Райгерна, но, совершая свой марш и услышав справа от своего движения шум боя, они пришли на помощь полкам Леграна и Маргарона, тем самым хоть как–то снивелировали подавляющее преимущество союзников в численности на этом участке. Даже в этом (в инициативности, в понимании характера боя и в принятии самостоятельных решений) заключалась разница между русскими и французскими генералами. Дивизии Фриана и Бурсье успешно контратаковали войска Буксгевдена (даже временно захватили Тельниц и Сокольниц), помешали русским закрепить успех и развернуться для последующего движения в тыл и во фланг противника. Русские генералы вовремя не смогли использовать благоприятный момент, когда слабый правый фланг французов был полностью смят, поскольку каждая колонна теряла драгоценное время, ожидая прибытия соседней. Хотя проходы через ручей уже находились в руках союзников, это мало что им давало, все их усилия оказались бесплодными. На пути дальнейшего продвижения вперед (согласно диспозиции) им продолжали противостоять французские войска, удерживающие высоты за ручьем. Тем самым более половины сил союзников оказались скованы на этом фланге значительно уступавшим в численности противником.

Четвертая колонна под командованием австрийского фельдмаршал–лейтенанта И. К. Коловрата состояла из четырех русских полков под командованием генерала Милорадовича и пятнадцати австрийских батальонов. Но она была сознательно первоначально задержана на Праценских высотах самим Кутузовым. После девяти часов туда прибыли со свитой императоры Александр I и Франц и увидели, что многие части даже не были построены в походный порядок, а их ружья стояли в козлах. Вопреки распространенному среди советских историков мнению российский император все же не командовал войсками в этот день, лишь один раз поторопил Кутузова. Обычно, упоминая этот факт, все цитируют знаменитый разговор между ними, приведенный историком А. И. Михайловским–Данилевским: «Михайло Ларионович! Почему не идете вы вперед?» На что Кутузов ответил: «Я поджидаю, чтобы все войска колонны пособрались». Император, находясь в прекрасном настроении, вскользь парировал: «Ведь мы не на Царицыном лугу, где не начинают парада, пока не придут все полки». Кутузов же попытался лишь слабо возразить: «Государь! Потому–то я и не начинаю, что мы не на Царицыном лугу. Впрочем, если прикажете»[58].

И приказ последовал. Войска четвертой колонны начали движение к Кобельницу для поддержки действий войск Буксгевдена. В низине же, напротив Праценского плато, у д. Иржиковицы и Пунтовица, стояли уже давно готовые к броску вперед дивизии Сент–Илера и Вандамма из корпуса Сульта. Построения французов еще окутывала пелена густого утреннего тумана и их сосредоточение не было видно союзникам. Причем французские генералы проявляли нетерпение атаковать. Но их порыв до времени сдерживал сам Наполеон.

Появившийся внезапно ветер после девяти утра начал разгонять туман, показалось солнце. То было знаменитое «лучезарное солнце Аустерлица». Союзники вскоре могли увидеть французские полки. Ждать уже не было смысла. Французские батальоны Сент–Илера и Вандамма также пошли вперед. В этот момент совпали два движения противоборствовавших армий. В авангарде четвертой колонны без всякого боевого охранения шли три батальона Новгородского и Апшеронского мушкетерских полков во главе с генералом М. А. Милорадовичем. Из–за беспечности начальства, даже не побеспокоившегося о проведении мало–мальской рекогносцировки движения, всю колонну подставили под фланговый удар противника. Французы внезапно атаковали их с правого фланга. Это было полной неожиданностью для русских полков, солдаты шли с незаряженными ружьями – никто не предполагал противника так близко. Как позднее написал Кутузов в реляции: «два баталиона мушкетерские Новгородского полка не держались немало и, обратившись в бегство, привели всю колонну в робость и замешательство»[59]. В рядах союзников возникла растерянность, смятение, а потом и паника, солдаты побежали. Дивизии Сент–Илера и Вандамма быстро развили первоначальный успех, деревня Працен в половине десятого утра оказалась в руках французов, а центр позиции союзников прорван. Кутузов (раненный тогда в щеку шальной пулей), многие генералы, да и сам российский император безуспешно пытались остановить бегущих. Лишь с подходом австрийской пехоты и двух задержавшихся полков второй колонны генерала С. М. Каменского (Фанагорийский гренадерский и Ряжский мушкетерские полки) с большим трудом Милорадовичу и прибывшему сюда Ланжерону удалось восстановить какое–то подобие порядка в русских войсках четвертой колонны и даже попытаться контратаковать французов. Но сбросить две французские дивизии со склонов Працена им не удалось. Хотя положение союзников было еще поправимым, если хотя бы часть сил из трех колонн Буксгевдена, бесцельно продолжавших стоять у Тельница и Сокольница, своевременно перебросили для того, чтобы отбить Праценское плато у пока еще малочисленного противника. Можно сказать, что система управления союзного командования в тот момент оказалась дезорганизованной, все решала инициатива частных начальников, но она оказывалась не всегда правильной и чаще всего их реакция была запоздалой. Кутузов же после одиннадцати часов успел отдать приказ Буксгевдену об отступлении из низин Тельница и Сокольница, но уже в тот момент войска третьей колонны оказались в тесном окружении французских частей, а путь отступления первой и второй колонны по надежной дороге к Аустерлицу был отрезан.

А. Ф. Ланжерон. Гравюра XIX в.

На северном участке сражения войска Багратиона, Лихтенштейна и русской гвардии после девяти часов утра перешли в наступление, но затем были скованы атаками корпусов Ланна, Бернадота и кавалерией Мюрата. Отобрать при помощи войск правого фланга Праценские высоты и исправить допущенную ошибку уже было невозможно. Несколько геройских атак лейб–улан и конногвардейцев не исправили положения. Под давлением противника Багратион начал медленно отступать. Гвардия сместилась ближе к Праценскому плато и попыталась отбить центр позиции. Войскам Наполеона на этом участке пришлось пережить несколько неприятных и критических моментов. Но после ожесточенных схваток с французами великий князь Константин, командовавший гвардейскими полками, также был вынужден отходить к Аустерлицу и приказал после часа дня только что прибывшим на поле сражения кавалергардам и лейб–казакам контратакой прикрыть отход. После скоротечной рубки с конными частями наполеоновской гвардии русские окончательно были выбиты с Праценских высот и начали общее отступление к Аустерлицу.

Захватив Праценские высоты, Наполеон не только разрезал союзную армию на две части, но и навис над тылом войск Бугсгевдена, который ничего не предпринимал несколько часов и находился в полной бездеятельности на берегах ручья Гольдбах. Французы, усиленные частями императорской гвардии, начали планомерно продвигаться к Сокольницу и Ауэзду, и первоначально в окружение попали войска третьей колонны Пржибышевского (уже переправившиеся через р. Гольдбах) и часть полков Ланжерона из второй колонны, скованных боем с дивизией Фрианом. Лишь часть войск Пржибышевского (3 – 4 тыс. человек) попыталась прорваться к Кобельницу в северном направлении (по диспозиции этот пункт должен уже был захвачен четвертой колонной), но они были настигнуты и сдались вместе с Пржибышевским в плен. Не менее драматично сложилась судьба первой колонны Дохтурова и остатков войск Ланжерона. Бугсгевден принял наконец решение пробиваться к Аустерлицу через Ауэзд на глазах нескольких французских дивизий и самого Наполеона, уже стоявших на отрогах Праценского плато. Правда, Буксгевдену удалось, выставив 24 орудия под командованием полковника графа Я. К. Сиверса, при помощи артиллерии успешно отбить атаки французских драгун. Но затем, лишь два батальона успели переправиться через мост на реке Литаве, с этими головными батальонами Буксгевден со своим штабом и отступил к Аустерлицу. Мост же вскоре рухнул под тяжестью орудий, а оставшиеся войска атаковала дивизия Вандамма при активной поддержке артиллерии, стрелявшей с короткой дистанции. Уже было примерно половина четвертого дня. Среди оставшихся русских солдат возникла сумятица и паника. Неорганизованная солдатская масса (частично уже без оружия) пыталась перейти каналы или бросилась к покрытому тонким слоем льда пруда Зачан, но и там их доставал град ядер и картечи. Люди застревали по колено в грязи рядом с каналами или проваливались под лед на пруду, хотя глубина здесь достигала до одного метра.

Французская медаль, посвященная Пресбургскому миру

Поломка моста и захват дивизией Вандамма местечка Ауэзд, заставил подходившие оставшиеся полки первой колонны искать другое направление для отступления. Оказавшийся здесь старшим генерал Дохтуров повел войска обходным путем и смог найти проход между французами и прудами Зачан и Мениц. Его части прошли по берегу Зачана, и у прохода перед прудом Мениц Дохтуров организовал на возвышенности эффективный заслон против наступавшего противника со стороны Тельница и Сокольница и возможного удара со стороны Ауэзда. Упорное сопротивление со стороны арьергарда Дохтурова дало возможность большей части его полков продолжить отступление, хотя многим, не успевшим вовремя выйти к плотине, пришлось переправляться по льду пруда Мениц, где лед также проваливался и люди оказывались в ледяной воде. Правда, широко распространенная в литературе версия о том, что десятки тысяч русских солдат провалились и утонули в двух прудах, не раз опровергалась имеющимися чешскими документами. Позднее воду из прудов спустили и утопленников не обнаружили, кроме конских трупов[60]. Было уже около пяти часов вечера, когда сражение закончилось, поскольку наступило темное время суток.

Нельзя оспорить то, что Аустерлицкое сражение в литературе считается классическим в истории наполеоновских войн и, без сомнения, составляет славу французского оружия и является самой яркой победой Наполеона. Но, анализируя ход и результаты этой битвы, даже сегодня трудно с точностью определить размеры катастрофы, постигшей русские и австрийские войска. Совершенно ясно одно, что разгром союзной армии был полным; ее потери оказались громадными – до 35 тыс. человек, а по данным первого русского историка этой войны А. И. Михайловского–Данилевского, у русских – свыше 21 тыс. убитых, раненых и пленных, у австрийцев – 6 тыс. человек. Общее число пленных, опять же по разным данным, составило от 11 до 20 тыс. человек. В плен также попали восемь русских генералов и более 300 офицеров. Французами было захвачено до 197 (в литературе их количество разнится, позднее из них была сооружена Вандомская колонна в Париже) орудий, от 14 до 17 полковых знамен. Это не считая других трофеев, огромного количества лошадей, артиллерийских подвод и значительного количества военного имущества. Урон французов в этот день не превышал 10 тыс. убитых, раненых и без вести пропавших, а русскими был захвачен только один орел (4-го линейного полка).

Опять же стоит отметить особую точку зрения Е. В. Мезенцева. У него в книге фигурируют какие–то полуфантастические цифры французских потерь – 21 тыс. человек, а на основании этого сделан вывод, что «обе стороны потеряли в битве примерно равное число погибших и раненых», «наполеоновская армия в определенном смысле “надорвалась”, оказавшись на грани физического и нервного истощения», а через два дня после Аустерлица русская армия «была снова готова к решительному сражению» – помешали «австрийцы, пошедшие на преждевременный мир с Наполеоном»[61]. Система же подсчета осталась прежней – не анализ достоверных французских источников, а мнения русских и австрийских военачальников, опрос пленных, свидетельства чешских историков. Вообще, читая его работу, очень хорошо заметна подгонка цифр, выгодных для престижа русской армии, завышенная оценка численности французских войск и их потерь и, наоборот, заниженная убыль русских войск, чувствуется авторская установка на оправдание любых действий русской армии, цитирование вырванных из контекста фраз (особенно Наполеона) о беспримерной доблести русских, явные преувеличения значимости русских побед. Такой подход очень чувствуется и в описании Аустерлицкого сражения, почти во всех эпизодах русские действуют героически и победоносно (иногда, правда, бегут австрийцы), под конец, однако, неясно, как, побеждая, русские все–таки проиграли. В какой–то степени – это антипод монографии О. В. Соколова, оправдывающей все действия и откровенно превозносящей Наполеона, а заодно и героизм французской армии. В данном случае стоит лишь отметить, что в нашей историографии сама тема 1805 г. долгое время представляла лакуну, не заполненную исследованиями, одна же единственная книга А. И. Михайловского–Данилевского увидела свет еще в 1844 г. Но в последнее время появились две монографии (Соколова и Мезенцева) по истории 1805 г., к сожалению, написанные (каждая) с заранее избранных позиций, что не способствует поискам правды, а только затуманивает историю. Эти две полярные точки зрения, откровенно страдающие необъективностью, когда желаемое выдается за действительность и все события освещаются тенденциозно, по сути, олицетворяют две крайности в исторической литературе, а истина находится где–то посередине.

Европа в конце 1805 – начале 1807 г.

Состояние же русской армии после Аустерлица можно без всякого преувеличения охарактеризовать как катастрофическое. Только войска Багратиона и части гвардии сохранили при отступлении порядок и могли быть боеспособны на следующий день. Все, кто ранее входил в состав первых четырех колонн, не сдался и выбрался из Аустерлицкой мышеловки, больше напоминали толпу, чем армию. Все перемешалось, царил всеобщий беспорядок, ни о какой организации или дисциплине даже не шло и речи, каждый спасался, как мог. Люди, часто в одиночку или группами, просто убегали от грозившей опасности. Не было продовольствия, есть было нечего (русские солдаты перед атакой снимали ранцы, которые остались на поле боя), поэтому грабили лежавшие на пути следования деревни. Об этом свидетельствуют немногочисленные мемуаристы, запечатлевшие в своих воспоминаниях не только сражение, но и ужасное состояние армии при отступлении.

Оба императора, российский и австрийский, как и большинство, бежали с поля боя. После краха призрачных иллюзий о мощи своей армии Александр I находился в тяжелом моральном состоянии. Император же Франц (для него это было не первое поражение от французов), видя, что все потеряно, счел за благо побыстрее договориться с Наполеоном и отправил к нему в ночь на 21 ноября (3 декабря) князя И. Лихтенштейна с предложением о перемирии и с обещанием быстро подписать мир. Кроме того, Франц поручил сообщить Наполеону о своем желании встретиться с ним у аванпостов, с чем французский император согласился. Несмотря на то, что между двумя монархами, потерпевшими поражение, складывались прохладные отношения, император Франц счел нужным посоветоваться с Александром I, прежде чем отправиться на встречу с Наполеоном. Русский царь категорически отверг свое участие в переговорах, но они договорились, что австрийский император предложит заключить мир, поскольку его дальнейшая борьба с Францией стала невозможной, и будет настаивать на том, чтобы французы дали возможность беспрепятственно вывести русские войска с территории Австрии. Для русской армии это был в тот момент, учитывая ее весьма плачевное состояние, коренной вопрос.

После окончания сражения Наполеон должен был организовать эффективное преследование противника, тем более что в его распоряжении имелись дивизии, которые понесли минимальные потери и к нему уже подошли свежие части, не участвовавшие в решающей битве. Но в победной эйфории маршал Мюрат, который традиционно возглавлял авангард Великой армии, сделал неверное предположение, что русские бегут по дороге на Ольмюц. Поэтому именно туда на преследование армии Кутузова отправилась кавалерия Мюрата и корпус Ланна. Им посчастливилось захватить значительное количество обозов, но остатки русской армии обнаружить не удалось. Лишь на следующий день, 21 ноября (3 декабря), французы более точно установили, что русские отступают в Венгрию по дороге на Гединг. Поэтому, не теряя времени, для преследования в этом направлении был послан маршал Даву, находившийся ближе всех к этой дороге и усиленный свежей дивизией генерала Ш. Э. Гюдена. Этот знаменитый маршал имел все шансы настигнуть отступающую в полном беспорядке армию союзников (если не сказать, бегущую) и отрезать ей пути к отступлению. Уже 22 ноября (4 декабря) его дивизии вышли к Гедингу. Даву был полон решимости довершить полный разгром союзников. Но он получил собственноручные записки от Александра I, а потом и Кутузова, что австрийский император встречается с Наполеоном и будет заключено перемирие. И действительно, в это время состоялась двухчасовая беседа Наполеона и Франца, после чего перемирие было заключено, по условиям которого русские войска должны были покинуть Австрию в течение месяца. 23 ноября (5 декабря) к императору Александру I был послан все тот же генерал Савари, чтобы узнать мнение российского монарха на этот счет, который был более чем удовлетворен подписанным соглашением и гарантировал его выполнение с русской стороны. После этого он прибыл к Даву с приказом Наполеона прекратить преследование русских. Перемирие фактически спасло русские войска от дальнейших неприятностей и, возможно, от пленения остатков уже недееспособной армии. Зная характер Даву, недаром его прозвали «железным маршалом» за его манеру цепляться в противника мертвой хваткой, такого исхода событий вполне можно было ожидать.

В этот момент русские войска остановились для того, чтобы хоть как–то перевести дух и попытаться организовать роты, батальоны, полки. Для этого нужно было перейти через узкий мост р. Марх и встать за Гедингом. Но тут опять вмешался Вейротер и приказал всем оставаться на правом берегу реки. В случае атаки французов на русские войска, находившиеся в плачевном состоянии, последствия были вполне предсказуемые. Позицию, выбранную Вейротером, генерал Ланжерон назвал «верхом безумия», он вообще считал: «Новое распоряжение этого генерала в столь критических обстоятельствах окончательно убедила многих из нас, что он хотел докончить свою работу и предать нас французам»[62]. Вскоре Кутузов отменил это решение, да и Вейротеру российский император отказал в доверии, правда, несколько поздно. Официально соглашение о перемирии было подписано 24 ноября (6 декабря), и русские войска через Венгрию направились в Россию и затем покинули территорию Австрийской империи.

Причин поражения союзников можно насчитать много: формационных, политических, чисто военных, и даже личностных. Безусловно, Наполеон, как наследник французской революции, показал и ярко проявил себя в 1805 г., а созданная им Великая армия, как прекрасный военный механизм для решения стратегических и политических задач, получила боевое крещение. В какой–то степени Франция в 1805 г. нагляднейшим образом продемонстрировала перед континентом все преимущества буржуазного строя, доказала Европе необходимость перемен. В разных феодальных государствах это в какой–то мере сразу подстегнуло и дало старт для проведения реформ в самых разных областях – от военных до политических. Сами неудачные военные действия обнажили кризис коалиционного ведения войн, вместо сплочения государств против общей угрозы, они продемонстрировали эгоистичность поведения отдельных феодальных держав. Ведь во многом победы Наполеона строились на слабостях коалиции и откровенной подозрительности стран друг к другу, а французский император очень искусно умел играть на противоречиях союзников, принимал выверенные стратегические и военные решения. Тем более он, как полководец и государственный деятель в одном лице, имел преимущество над союзниками, сконцентрировав в своих руках непререкаемую политическую и военную власть. Как пример имевших место межгосударственных трений в рядах союзников, что проявлялось на разных уровнях, вплоть до бытового, можно привести взаимоотношения в кампанию 1805 г. русских военных с их английскими и австрийскими коллегами: от взаимного недоверия и неуважения до обвинений в трусости и в прямом предательстве.

Как военачальник Наполеон оказался на голову выше своих противников при решении как стратегических, так и тактических задач, поскольку ему никто (включая круг его соратников) не мог помешать в исполнении разработанных планов. Для достижения победы он выбирал самый прямой путь, основываясь на собственной интуиции и мыслях. В то же время его окружали инициативные помощники и исполнители, имевшие огромный боевой опыт и на которых он мог положиться при реализации задуманных идей. Им была создана передовая по тем временам военная система управления, четкая организационная структура армии, усовершенствованы тактические формы ведения боевых действий, а в наследство от революции получен массовый человеческий материал, из которого ковались овеянные славой наполеоновские ветераны, солдаты–ворчуны, благодаря которым в конечном итоге и достигались изумительные победы в начале ХIХ в.

В чем же кроются причины поражения союзников, в первую очередь русской армии, в этой кампании? Если делать выводы из сравнительного анализа действий французских и русских войск в 1805 г., то, безусловно, объективный исследователь подведет итоги не в пользу армии России. Русская армия, воспитанная на основе победных традиций ХVIII столетия, в начале ХIХ столетия имела налицо все недостатки, свойственные феодальным государствам того времени. При этом не хотелось бы повторять заезженную советскую антитезу о героизме и стойкости русского солдата и бездарности царских генералов. Она возникала и использовалась всякий раз, когда перед советскими историками стояла необходимость объяснения поражений российской императорской армии. В данном случае стоит отметить, что вся существовавшая военная система крепостнического государства (а Россия была таковой) полностью отвечала природе и задачам феодального строя, и именно эта система (со всеми минусами и плюсами) обеспечивала защиту национальных интересов страны. Но в начале ХIХ века эта система начала давать сбои, наглядным проявлением которых и явилось Аустерлицкое сражение. Кроме того, эта битва высветила язвы армейской жизни и боевой подготовки.

Российская армия была построена и воевала на основе устарелой линейной тактики. Организационная структура была крайне архаичной и не отвечала требованиям времени. Так, первоначально армия М. И. Кутузова, направленная в Австрию, была разделена даже не на корпуса и дивизии, а на шесть колонн по 6 – 8 тыс. человек в каждой (при необходимости колонна делилась на отдельные отряды). На колонны делились войска и при Аустерлице. Их даже нельзя было рассматривать как войсковые организмы, ибо они, по существу, являлись случайным и временным соединением полков, что чрезвычайно затрудняло управление войсками во время боя. По мнению многих авторитетных специалистов и исследователей, Аустерлицкая катастрофа была порождена во многом организационными пороками русской армии. Приведем письменные свидетельства лишь двух самых маститых дореволюционных корифеев военно–исторической науки. Так, профессор кафедры военного искусства Николаевской академии Генерального штаба А. К. Баиов считал, что «капитальные промахи против основных начал организации» стали главными причинами поражения в 1805 г.[63] Более пространную характеристику организационных огрехов 1805 г. (как одного из главных примеров влияния организационных основ армии на результаты неудачных сражений) дал заслуженный профессор тактики и военного искусства Николаевской академии Генерального штаба Г. А. Леер. Процитируем ее почти полностью: «Одна из главных причин отсутствия взаимной поддержки и связи в действиях союзников под Аустерлицем – все сражение, со стороны союзников <…> распадается на целый ряд хотя и блестящих, но отдельных эпизодов, без всякой внутренней связи между собой, – заключается в ошибочной организации их колонн (игравших роль корпусов), не имевших в составе своем кавалерии, то есть грешивших, опять–таки против основного принципа самостоятельности»[64]. Не случайно, основываясь на уроках Аустерлица, по горячим следам в 1806 г. в армии была спешно введена дивизионная система.

В кампанию 1805 г. в Австрии во время отдельных сражений и боев многие воинские соединения, отряды и полки российской императорской армии проявили себя с лучшей стороны и показали образцы героизма и мужества, а стойкость и упорство русской пехоты были оценены по достоинству самим Наполеоном, как некогда на это же обратил внимание Фридрих Великий. Но подготовка (плохая индивидуальная стрельба, медленное развертывание), боевые порядки и тактика ведения боя (линейное построение войск в две–три линии, развернутый в три шеренги строй батальонов) в целом не соответствовали более передовой и прогрессивной французской военной практике. Исключение составляла лишь артиллерия, не уступавшая французской ни по материальной части, ни по тактической подготовке.

Огромным недостатком (и наиболее слабым звеном) российской армии в то время было отсутствие хорошо налаженной системы штабного управления. Свита Его Императорского Величества по квартирмейстерской части, заменявшей уничтоженный Павлом I Генеральный штаб, оставалась лишь вспомогательным органом и не могла даже в минимальной степени удовлетворять потребности штабного управления в военное время, поскольку большинство ее чинов не имели соответствующего опыта и квалификации, являясь, по сути, лишь хорошими чертежниками. Фактически высшее звено штабного управления в 1805 г., как и во времена кампаний А. В. Суворова в 1799 г., было отдано австрийцам. Например, диспозицию Аустерлицкого сражения составлял исполнявший обязанности генерал–квартирмейстера соединенной армии, воевавший еще под суворовскими знаменами печально известный австриец Ф. Вейротер (до этого должность занимал австрийский фельдмаршал–лейтенант Г. Шмидт, убитый в сражении при Кремсе). Большая часть штабной документации первоначально писалась на немецком языке, а потом переводилась на русский. Не самым лучшим образом дела складывались и в среднем звене штабного управления. Из–за обоснованного недоверия большинства русских военачальников к офицерам квартирмейстерской части (ввиду их неподготовленности, отсутствия опыта службы в войсках, оторванности от армейской жизни) вся штабная работа велась разными чинами «дежурств» (подобие штабов при старших начальниках) и через генеральских адъютантов.

Подводя итоги, можно назвать, не рассматривая в данном случае личностный фактор (действия Александра I, М. И. Кутузова и других представителей генералитета), несколько главных причин поражения при Аустерлице, вытекающих из предвоенного состояния русской армии и отсутствия (по сравнению с французами) у войск боевого опыта:

1) приверженность и слепое следование устарелым и застывшим формам прусской линейной тактики;

2) чрезмерное увлечение «фрунтовой» службой и слабая боевая подготовка войск;

3) фактическое отсутствие на тот период организационной структуры полевых войск в боевых условиях;

4) явно неудовлетворительное состояние, а иначе и фактическое отсутствие хорошо отлаженной системы штабного управления.

Нигде за ошибки (а их оказалось слишком много) не приходится расплачиваться так дорого, как на войне, ибо за причинами неизбежно следуют жесткие последствия.

Кто же ответил за допущенные промахи? Высшее командование? Ведь, по сути, виновниками являлись высшие лица, допустившие сражение и так бездарно организовавшие войска и столь же бездарно действовавшие. Ничуть не бывало. В результате Кутузов был награжден орденом Св. Владимира 1-й степени (один из высших орденов империи), а одна из его дочерей (Дарья) получила фрейлинский вензель. Сам же Александр I отказался получить от Георгиевской думы орден Св. Георгия 1-го класса (мол, не заслужил высшую полководческую награду – «разделял с войсками опасность, но не командовал ими») и лишь милостливо нашел приличным принять (разрешил вручить ему) орден Св. Георгия 4-го класса (всего лишь как простому участнику битвы), а затем носил его всю оставшуюся жизнь. Багратион, действительно за умелое руководство войсками, был отмечен орденом Св. Георгия 2-го класса, великий князь Константин, Милорадович, Витгенштейн и еще десять военачальников (из них пять генерал–адъютантов) получили третий класс этого ордена, а тридцать два штаб– и обер–офицеров (из них половина служила в гвардии) были награждены орденом Св. Георгия 4-го класса. Все гвардейские офицеры (без исключения) за участие в Аустерлицкой битве оказались награжденными орденами, а нижним чинам гвардии раздали по рублю на человека[65]. В общем все понятно – армия воевала, отличившихся надо награждать и поощрять, а гвардию особенно, не говоря уже о генерал–адъютантах. Но если читать тогдашние газеты и реляции русских военачальников о событиях 2 декабря 1805 г., то с огромным трудом можно узнать, что русские войска под их командованием потерпели сокрушительное поражение, потери французов на бумаге выглядели куда внушительнее русских, ну а в героизме русских полков в тот день просто не приходилось даже сомневаться.

А. Чарторыйский. Гравюра XIX в.

Общественное мнение возложило всю вину за Аустерлицкий погром на австрийцев, и его негодование против них не знало пределов. Справедливости ради отметим, что от публики скрывали долгое время масштабы катастрофы и правдивую информацию о происшедшем (газетам и тогда верить было нельзя), хотя версия «австрийской измены» не могла получить официального характера. Козлами отпущения за 1805 г. в российской армии сделали генералов с иностранными фамилиями. Вернувшийся из плена в 1807 г. командующий третьей колонной генерал Пржибышевский попал под следствие и по решению Государственного совета в 1810 г. был разжалован на месяц в рядовые и затем отставлен от службы, да командующий второй колонной генерал Ланжерон был, как он написал в своих мемуарах, задержан по службе в прохождении в чинах (на самом деле из–за нелестного отзыва о нем Буксгевдена). Император приказал составить две реляции о проигранной битве (одну для публикования, другую только для него), а также, по–видимому, устно дал указание Кутузову «узнать беспристрастную истину относительно до деяний тех высших и нижних чинов, кои в день Остерлицкого сражения покрыли себя бесславием». Но главнокомандующий как, человек заинтересованный в первую очередь в том, чтоб его не обвинили паче чаяния, особо не доискивался до причин, лишь представил списки тех, кто отлучился «от своих команд» под видом легких ранений[66]. В результате из высших чинов по решению суда разжаловали в рядовые генерал–майора И. А. Лошакова за оставление поля боя и самовольную отлучку от полка в день сражения (в 1811 г. восстановлен в чине)[67]. Всем офицерам Новгородского мушкетерского полка было приказано носить шпаги без темляков, всем нижним чинам полка не иметь тесаков, к сроку их службы прибавлялось пять лет, а вскоре полк был расформирован[68].

Практических весомых выводов из неудач русскими «верхами» не было сделано, вернее, они только–только начали задумываться, что с армией далеко не все в порядке. Но в истории российской армии Аустерлицкую битву можно назвать второй «Нарвой». Без этого унизительного проигрыша не было бы и будущих побед. Во всяком случае, стали со всей очевидностью проявляться огрехи и недостатки предшествующего периода подготовки войск и высшего командного состава, необходимость военных реформ.

Победа Наполеона при Аустерлице стала для него не только личным триумфом, но и решающим событием, завершившим кампанию 1805 г., поскольку именно она привела к полному краху третьей коалиции. Можно сказать, что французскому императору удалось разрубить гордиев узел коалиции. Известие о сокрушительном поражении привело к тому, что Россия и Великобритания решили больше не рисковать своими воинскими контингентами в Ганновере и Неаполе и незамедлительно вывели их оттуда. Неаполитанские Бурбоны вынуждены были бежать на Сицилию, находившуюся под защитой английского флота. Пруссия, уже готовившаяся вступить в войну на стороне союзников, сразу же резко поменяла свою позицию. Прусского посланца графа Х. Г. А. К. Гаугвица Наполеон сознательно заставил долго ждать аудиенции, а когда она состоялась, прусский дипломат, вместо вручения ультиматума (как было условлено Потсдамским договором), поздравил французского императора с впечатляющей победой (по словам Наполеона, «фортуна переменила адрес на поздравление»). Фактически ультиматум к Пруссии предъявил Наполеон (или война, или тесный союз) и 3 (15) декабря тут же заключил с Гаугвицем договор в Шенбрунне об оборонительном и наступательном союзе. Причем Пруссия уступала территории герцогств Клеве, Ансбах и княжества Невшатель, но присоединяла к себе владения, принадлежавшие английскому королю, Ганновер и Лауэнбург. Подобная комбинация вбивала клин и в до того непростые англо–прусские отношения, что явно было выгодно Франции. Наполеон очень удачно сыграл на алчности и близорукости прусского кабинета и просто перекупил его ценою старинной вотчины английских королей – Ганновера. Расчет был сделан на «прусскую жадность» и она победила, получив в «залог» Ганновер. С необыкновенной легкостью Пруссия поступилась честью и обменяла новое земельное владение на торжественное обещание своего монарха Александру I, скрепленное у могилы Фридриха Великого. Бесспорно, лично Гаугвиц, как государственный деятель, проявил в тех непростых условиях просто чудеса изворотливости, лишний раз доказав, насколько политика может быть лживой и двуличной в зависимости от обстоятельств, а уж прусская дипломатия точно.

Но и Наполеон, не утративший природной корсиканской хитрости, заключив союз с Пруссией, быстро вывернул руки уже побежденной Австрии, оказав на нее давление этим договором. 14 (26) декабря между Францией и Австрией был заключен Пресбургский мир, по достаточно жестким условиям которого Австрия лишалась всех своих территорий в Германии, отдавала Тироль, Венецианскую область, Истрию и Далмацию, то есть теряла шестую часть своих подданных (4 млн. человек). Причем все территории переходили во владение союзников Франции – Италии и южногерманских государств. При этом Бавария и Вюртемберг по воле Наполеона становились королевствами, как было сказано в 33-м бюллетене Великой армии «за их дружбу и преданность к нему». По сути, это означало и полную потерю всякого влияния Габсбургов в германских делах, где они доминировали в течение последних 300 лет. Мало того, шестнадцать германских государств 12 июля 1806 г. образовали Рейнскую конфедерацию, протектором которой был провозглашен Наполеон. Поэтому вскоре император Франц отказался от титула императора Священной Римской империи германской нации, отлично понимая, что реально эта империя уже не существовала, он остался всего лишь императором австрийским.

Все это свидетельствовало о резком изменении ситуации на европейском континенте и новом соотношении сил. Роль французской империи неизмеримо возросла. Это были прямые последствия Аустерлица. Косвенным свидетельством этого стала активная семейная матримониальная политика Наполеона – брачные альянсы его родственников с августейшими коронованными особами, потомками древних домов Германии и Италии. По словам русского историка С. С. Татищева: «Старая монархическая Европа беспрекословно признала братьев его королями, родственников и слуг – владетельными князьями и герцогами. Древние династии вступали в брачные союзы с членами его дома»[69]. Наполеон в первую очередь решил женить своего пасынка Эжена Богарне (вице–короля Италии) на баварской принцессе Августе–Амалии. Правда, принцесса уже была обещана баденскому наследнику. Но это препятствие скоро устранили (территориальные приращения и новый королевский титул Баварии), и брак быстро состоялся 14 января 1806 г. Чтобы не обижать баденского наследника Карла, все–таки нужный и завидный жених, ему в жены предложили Стефанию Богарне (племянницу Жозефины и приемную дочь Наполеона) и тот не отказался. Чуть позже Жером, младший брат Наполеона, по его настоянию женился на дочери вюртембергского короля Екатерине. Таким образом, военно–политический союз Франции с тремя главными государственными образованиями Южной Германии (Баварией, Баденом и Вюртембергом) оказался подкреплен и брачными узами. Именно через эти обласканные им государства Наполеон добивался усиления французского влияния в германских делах, доказывая, насколько выгоден союз с ним, и в то же время благодаря своим сателлитам последовательно извлекал преимущества из последних побед. Прямым следствием Аустерлица стало объявление в 1806 г. двух братьев Наполеона королями: Жозефа – королем неаполитанским, Луи – королем голландским. Французскому императору, почувствовавшему вкус к монархическому устройству Европы и желавшему надеть короны на всех родственников, трудно было сохранить чувство меры. Это только добавило ему потенциальных врагов. Подобные шаги (создание новых тронов) вряд ли способствовали успокоению феодальной Европы, ее представители могли только негодовать, испытывать страх за свое будущее и лишь надеяться, что новое передвижение пограничных столбов не коснется лично их.

Сражение при Йене, 1806 г. Гравюра XIX в.

Российские правящие круги в новом раскладе сил в Европе оказались особенно обеспокоенными двумя моментами – потерей Пруссии как потенциального союзника (особенно переживал Александр I) и выходом французов к границам Османской империи на Балканах. Последнее обстоятельство волновало всех высших российских сановников без исключения, поскольку они увидели угрозу не только усиления Франции в этом регионе, но и создания реальных предпосылок захвата балканских провинций Турции стремительно набиравшей обороты могущественной империей Наполеона. А в сохранении этого «слабого соседа» Россия тогда была кровно заинтересована. Российские власти также опасались усиления французских позиций среди православного населения и народов Балканского полуострова, где русское влияние было традиционно очень сильным. Французские же войска под командованием генерала Г. Ж. Ж. Молитора постарались быстро завладеть всей Далмацией как стратегически важным краем. Но генерал все же не успел занять самую южную точку на Адриатике, которую австрийцы обязались передать французам, – Которскую бухту с первоклассным портом. Рядом находились Ионические острова, важнейшая русская военно–морская база, где оказались сосредоточены российские войска, эвакуированные из Неаполя (до 12 тыс. человек), а также находилась мощная группировка русского флота (15 кораблей, не считая малых судов) под командованием адмирала Д. Н. Сенявина. Возглавивший русские вооруженные силы в этом районе Сенявин, получая разноречивые и постоянно запаздывающие указания из Петербурга, решил без всяких санкций правительства самостоятельно занять Котор (Бокко–ди–Катторо), используя помощь обеспокоенных ситуацией черногорцев. Что он и сделал 5 марта 1806 г., высадив десант, поддержанный черногорцами, а австрийцы предпочли сдать крепость русским без сопротивления. Это событие, с одной стороны, резко изменило ситуацию в этом регионе в пользу России, но с другой – чуть не стало поводом новой войны между Францией и Австрией, поскольку Наполеон обвинил австрийцев в попустительстве русским и в невыполнении международных договоров. Венский кабинет, опасаясь нового разгрома, стал упрашивать Александра I вывести из Котора войска.

Интересы России требовали спасения обломков старой Европы. В то же время она старалась выйти из специфических обстоятельств, сложившихся в Европе, на почетных условиях, без потери лица. Но даже бывшие союзники по коалиции уже с трудом находили общий язык друг с другом. Великобритания же (позже к ней присоединилась Швеция) вообще объявила войну Пруссии, блокировала ее порты и захватила ее торговый флот (свыше 400 судов) в ответ на занятие прусскими войсками Ганновера. Россия же попала в несколько двусмысленное положение. Юридически она продолжала находиться в состоянии войны с Наполеоном, но поскольку Россия и Франция не имели общих границ или территорий, где бы они могли вести боевые действия (кроме внезапно появившегося Котора), фактического состояния войны не было. Еще в январе 1806 г. Александр I созвал высших чинов империи на совещание, обсудившее вопрос о мире и войне, вопрос, вызвавший разногласия в правящей среде. Но именно после этого совещания русская дипломатия провела неофициальный зондаж через оставшегося в Петербурге французского генерального торгового консула Ж. Б. Б. Лессепса. Англия также проявила готовность начать переговоры с французами, после смерти 23 января 1806 г. непримиримого врага Наполеона премьер–министра У. Питта. Поэтому с целью устранить грозившую новую войну и выиграть время в Париж из Петербурга в апреле 1806 г. направился бывший секретарь русского посольства, а затем и поверенный в делах во Франции статский советник П. Я. Убри. В его задачу входила подготовка официальных переговоров о мире, а предлогом послужила судьба русских военнопленных. Причем его миссия была согласована с англичанами, но единая выработанная платформа отсутствовала, русские и английские дипломаты должны были лишь советоваться и взаимно поддерживать друг друга, поскольку Наполеон отказался вести коллективные переговоры с союзниками, так как предпочитал договариваться с каждой страной отдельно. Переговоры оказались трехсторонними.

Убри получил трудновыполнимые инструкции и имел полномочия подписать договор, «соответствующий чести и выгодам России», то есть документ об установлении почетного мира между Францией и Россией. Будучи второстепенным дипломатом, Убри, попав в сложное положение, невольно учитывал и самые разные веяния в среде российской верхушки. Он же имел дело с самим Ш. М. Талейраном, возглавлявшим французское внешнеполитическое ведомство. Мало того что министр являлся организатором в духе новых веяний дипломатической службы Франции в соответствии с потребностями буржуазной эпохи, многие его называли «первым дипломатом века». Опытный Талейран сразу понял, что русский посланец не имел четких указаний (они действительно были расплывчатыми) и без труда разыграл свою собственную партию. Угрожая срывом русско–французских переговоров, он добился 8 (20) июля 1806 г. подписания мирного договора, фактически продиктованного французской дипломатией, но крайне не выгодного для России. Этот договор не был одобрен специально собранным для рассмотрения этого вопроса совещанием высших сановников империи и не ратифицирован Александром I, посчитавшим, что он «противен чести и обязательствам России в рассуждении союзников ее, безопасности государства и общего спокойствия Европы». Убри же уволили со службы «за превышение полномочий», правда, позднее простили.

Обстановку в Европе внезапно и радикально изменило прусское «прозрение». Прусское королевство, находясь между двумя империями (Францией и Россией), постоянно вело двойную игру, давая определенные посылы сразу на два фронта, а в итоге результат оказался плачевный. С Францией в 1806 г. у нее складывались далеко не безоблачные отношения. На прусского короля Фридриха Вильгельма III влияли разные придворные группировки, сам же он, колеблясь между чувствами удовлетворенной алчности и откровенным стыдом за содеянное (некоторые в Берлине называли Ганновер «данайским даром»), позволил себе при ратификации Шенбруннского договора внести в текст некоторые поправки. Чтобы утрясти эти изменения, в Париж был направлен все тот же Гаугвиц, но Наполеон заставил Пруссию заплатить за Ганновер новыми уступками, в том числе пруссаки вынуждены были признать свержение Бурбонов в Неаполе. Новый франко–прусский договор был подписан 3 (15) февраля 1806 г. Одновременно в Россию прусским королем был послан престарелый генерал–фельдмаршал герцог К. Брауншвейгский, который согласился на заключение союзного оборонительного договора, по которому Россия брала на себя обязательства гарантий целостности Пруссии.

12 июля 1806 г. была создана Рейнская конфедерация первоначально из 16 южногерманских государств. Пруссии, которая не могла безучастно смотреть на то, что творится рядом с ее границами, Наполеон в виде компенсации предложил создать аналогичный союз из северогерманских государств. Но вот реальных возможностей для реализации этого предложения (главенствовать на севере Германии) у представителей Гогенцоллернов в той политической ситуации уже не имелось, учитывая скрытое противодействие этому процессу французской дипломатии и продолжавшуюся англо–шведскую блокаду побережья Пруссии. Да и большинство северогерманских государств не испытывали доверия или уважения к государству–соседу, претендовавшему на лидерство, поэтому не горели желанием подчиниться двуличной политике Пруссии, так ярко проявившейся именно в этот период. В это же время до Берлина начали доходить упорные слухи, что на англо–французских переговорах Наполеон предложил вернуть Ганновер английскому королю. Это была всего лишь очередная дипломатическая комбинация французского императора, в которой Ганновер становился очередной разменной картой, так же, как и Пруссия. Правда, договоренности об этом Наполеон не достиг, но сам факт (даже слух) свидетельствовал о том, сколь мало Наполеон считался с Пруссией, что было оскорбительно для этого королевства и даже очень обидно. Еще бы! Пруссию так нагло обманывали и унижали, и в будущем она попадала в неловкое положение (по словам К. Клаузевица, «перспектива недостойным образом приобретенный Ганновер потерять еще более недостойным образом»), оскорбительное для ее политической чести. Предав своих потенциальных союзников, Пруссия осталась в Европе без друзей и фактически оказалась в результате своей политики в изоляции, один на один со своими проблемами. Вдобавок шла война с Англией, а главный партнер, на которого до этого делалась ставка, фактически предавал ее, тайно торгуя на переговорах ее же владениями, даже не ставя хозяина в известность. А что ждало Пруссию в случае заключения мира Франции с Россией и Англией? Ясно – перспектива усиления изоляции и бесцеремонное обращение с ней Наполеона. Жаловаться было некому. Воистину Берлин пожинал плоды того, что посеял. По словам К. Клаузевица, «своим отчаянным положением в 1806 г. Пруссия обязана только своей плохой политике». Наполеон действительно уже ни в грош не ставил пруссаков, решил, что, заключив мир с русскими (что не оправдалось), а затем договорившись с англичанами, уломать Пруссию не составит труда. Французский император, на войне бивший противников поодиночке, и в международной политике старался разобраться с ними по отдельности, а именно на этом методе строились многие успехи его дипломатии. При этом использовался эффект рикошета – заключив договор с одним государством, затем этим соглашением оказывалось давление на менее сговорчивого партнера, а чаще всего ставили его перед свершившимся фактом, заставляя признать достигнутые результаты.

Прусская элита боялась оказаться в хвосте событий, безуспешно силилась понять, каковы истинные планы Наполеона (узнавая об этом случайно из непроверенных источников), что же готовится в отношении ее страны? Только когда Берлинский кабинет осознал гибельность последствий предшествовавшего курса, все колебания были отринуты и он совершил внезапный поворот во внешней политике и наконец вспомнил про наличие последнего козыря, который имелся в распоряжении, – овеянную славой Фридриха Великого армию. Армия с немецкой педантичностью была приведена в полную готовность. Действительно, в феодальной Европе прусская армия до 1806 г. имела незапятнанную репутацию (оказавшуюся иллюзорной), отчасти потому, что ей еще не доводилось воевать против Наполеона. Но тогда в европейских кругах ее почитали как грозную военную силу, а прусский офицерский корпус, воспитанный и слишком долго почивавший на лаврах ХVIII столетия, не просто горел желанием, а уверенный в том, что прусское оружие ждут великие победы, постоянно оказывал давление на своего крайне осторожного короля, чтобы преподнести хороший урок французам и приставить шпагу к горлу безродному и обагренному кровью корсиканцу.

П. А. Строганов. Художница М. Л. Виже–Лебрен. Конец XVIII в.

Но прежде, почти одновременно, прусская дипломатия сразу вспомнила про Россию и про ее монарха, всегда выражавшего дружеские чувства к прусской королевской чете. Фридрих Вильгельм III резко пошел на сближение с Россией, заключив с ней в июле 1806 г. уже союзный договор и дав согласие готовиться к войне против наполеоновской Франции. Тем самым был нейтрализован прежний договор Пруссии с Францией от 15 февраля 1806 г. В августе 1806 г. пруссакам при помощи русской дипломатии удалось урегулировать отношения со Швецией и Великобританией, последняя обещала денежные субсидии за участие в войне против Наполеона. Таким образом, предшествующая позорная и неудачная политика, зашедшая в тупик, заставила задуматься прусскую элиту, почувствовать угрозу реальной потери государственного суверенитета и решительно взяться за оружие. Вот как писалось в прусском манифесте по поводу французского императора: «Относительно намерений Наполеона не могло быть больше никаких сомнений. Он хотел внести войну в Пруссию или навсегда лишить это королевство способности браться за оружие, доводя его от унижения к унижению до такой степени политической деградации и ослабления, при которой ей, лишенной своих оплотов, не оставалось бы ничего другого, как подчиниться воле своего грозного соседа». Во всяком случае, пруссаки не захотели (хотя и весьма запоздало) подчиняться чужой воле. И им удалось за несколько месяцев до войны сделать многое, по словам К. Клаузевица, открывалась хотя бы перспектива «оказаться на арене борьбы не в полном одиночестве»[70]. Так был поднесен новый факел к европейской пороховой бочке и так создавались прямые предпосылки к образованию новой уже четвертой коалиции. Это была прямая реакция на наполеоновские планы закладки фундамента новой европейской империи.

17 (29) июня 1806 г. отставку получил фактический глава внешнеполитического ведомства России А. Чарторыйский. Таким образом, он стал ответственным в глазах русского общественного мнения за провал планов третьей коалиции в 1805 г. Чарторыйский был известен как противник русско–прусского сближения, а, кроме того, находясь в дружеских отношениях с императором, позволял себе критиковать многие его действия (имел мужество выступать против нахождения царя в армии и его вмешательства в управление войсками в 1805 г., поддерживал Кутузова в нежелании наступать и давать сражение под Аустерлицем). Эта отставка означала уменьшение влияния «молодых друзей» (членов Негласного комитета) на императора, фактически взявшего с этого момента под свой прямой контроль ведение внешней политики. После чего, как полагают многие авторы, выражаясь придворно–политическим языком, началась сплошная «Византия», что отвечало характеру и наклонностям молодого императора, которого еще называли «северным сфинксом». Министром иностранных дел был назначен генерал от инфантерии барон А. Я. Будберг. Союз с Пруссией, как считают некоторые историки, стал буквально idйe fixe (навязчивой идеей) русской политики. При этом они объясняли такую целевую устремленность Александра I его «странным почтением к прусской армии» и особыми дружескими отношениями с прусской королевской четой, особенно с королевой Луизой, как бы намекая на его роман с этой коронованной красавицей.

«Странное почтение» к армии соседей (наследникам ратной славы Фридриха Великого) объясняется военным воспитанием Александра I в гатчинском духе и всем периодом правления его отца, когда российская армия строилась на прусский манер и там господствовали прусские военные порядки. Прусская армия в глазах Александра I с юности оставалась до 1806 г. образцом для подражания и идеалом, другого он просто не знал. По поводу дружеских чувств и даже романов высших государственных мужей можно смело сказать, что они, как в прошлом, так и сейчас, возможно, и играли определенную роль в личностных взаимоотношениях, но отнюдь не главную, ибо на этом уровне всегда принимаются решения, исходя из приоритетов государственных задач и национальных интересов. Даже самодержавному монарху приходилось не забывать об этом, чтобы в итоге не потерять свое могущество и влияние. Да сама действительность сужала рамки проявления своих чувств коронованными особами (как и современных политиков), и, когда этого требовали обстоятельства, они очень даже быстро забывали о любви, дружбе, ненависти, неудовольствии и готовы были на все, чтобы сохранить главное – власть. 1806 г. не являлся исключением. Поэтому дружить Россию и Пруссию заставляла жизненная необходимость.

Альбион в континентальной блокаде. Рисунок 1800-х гг.

Весь 1806 г. российские правящие круги находились на перепутье – продолжать войну с Наполеоном или идти на заключение мира с ним, склоняясь больше к первому варианту. Собственно, смущало то, что в 1806 г. не существовало прямых точек соприкосновения с противником (кроме Котора), кроме того, для России вести военные действия, не имея, помимо Великобритании, союзником ни одной крупной континентальной державы, практически не имело смысла и мотивации, кроме как идеологических моментов. Обретя в качестве «верного друга» Пруссию, Россия окончательно решила этот вопрос и уже 30 августа (11 сентября) 1806 г. был издан манифест «О предстоящей войне с Францией»[71]. Военные действия еще не начались, но и России и Франции стало очевидно, что предстоящей войны не избежать. В манифесте содержалось подробное объяснение причин этой войны (за восстановление «общего спокойствия»), еще раз подчеркивались политические принципы («правила» и «начала»), из которых исходило российское правительство. Много говорилось о приверженности к миру, а вся вина за будущую войну естественно перекладывалась на Францию и Наполеона: «Мы желаем мира; но если мир прочный и на взаимных пользах основанный не совершится, тогда уже перейдя все степени мирных соглашений, Мы обязаны будем честию Российского имени, безопасностью Нашего Отечества, святостью Наших союзов, общим спасением Европы, поступить к усилиям, какие по всем сим уважениям представляются Нам необходимы».

Как ни покажется странным, Наполеон в тот момент тоже очень хотел мира, но мира, заключенного им с высоты позиций победителя при Аустерлице. Он не хотел отказываться от открывавшихся перед ним перспектив, ни на какие большие уступки своим противникам идти не желал и, получив преференции в Германии и Италии, проводил свою политику перекраивания Европы, не считаясь с интересами других государств. Об этом хотя бы свидетельствовали его переговоры в 1805 г. с Великобританией и Россией. А, не договорившись с этими державами, сделать Европу мирной в тех условиях жесткого противостояния было просто невозможно.

К. О. Поццо ди Борго. Художник Дж. Доу. 1823—1825 гг.

После окончания кампании 1805 г. Наполеон расположил главные силы Великой армии в Южной Германии, первоначально для того, чтобы иметь возможность контролировать выполнение Пресбургского договора с Австрией. В течение 1806 г. его части успели отдохнуть и получить значительные пополнения. Численность вооруженных сил Франции колебалась тогда около цифры в 500 тысяч человек, из которых 40 тысяч находились в Неаполе, 50 тысяч в Северной Италии, 20 тысяч в Далмации, 5 тысяч в Голландии и 170 тысяч в Великой армии (самые боеспособные части) в Германии. Уже летом 1806 г. Наполеон начал создавать резервы на случай войны, прикрыл все опасные участки от потенциальных ударов противников. Не исключая вступления Австрии в войну против него (хотя она предпочла остаться в роли зрителя), он в первую очередь усилил группировку войск в Северной Италии, а также создал надежные заслоны на Атлантическом побережье от английских десантов.

Что касается Пруссии, то все историки единодушно отмечали поднявшуюся волну патриотического воодушевления, наиболее ярко тогда проявлявшуюся в рядах офицерской молодежи, вплоть до того, что гвардейцы оттачивали сабли о ступени французского посольства в Берлине. Армия Пруссии тогда насчитывала свыше 200 тыс. человек (со значительным числом наемников), но ее военная, организационная и тыловая подготовка застыла на уровне времен Фридриха Великого, никакие нововведения и инициативы не поощрялись, господствовал догматизм прежних побед и закостенелость, а также уверенность в своей непобедимости. Одним из главных недостатков армии – она не участвовала в крупных войнах с 1762 г., не считая неудачного похода против французов в Шампань в 1792 г. Средний возраст генералитета составлял 60 – 70 лет (все высшее военное управление было представлено дряхлыми стариками), в то же время имелось много зеленой молодежи среди младших офицерских чинов. Деятельность штабов и вся структура управления были организованы на неудовлетворительном уровне. Силы, предназначенные для ведения военных действий, были разбиты на три части. Главную армию (70 тыс. человек) возглавлял престарелый герцог К. Брауншвейгский (он же являлся общим главнокомандующим). Второй армией (50 тыс. человек) командовал генерал принц Ф. Л. Гогенлоэ, а третьей (30 тыс. человек) – генерал Э. Ф. В. Рюхель. Еще оставался резерв (15 тыс. человек), но он был явно недостаточен для ведения войны. Значительные воинские контингенты были оставлены в гарнизонах крепостей. Из ближайших союзников к Пруссии присоединились лишь Саксония (18 тыс. человек) и герцог Веймарский (1 тыс. человек). Собрать воедино под эгидой Пруссии силы всех северогерманских государств для борьбы с Наполеоном они так и не смогли.

К прусской армии должны были присоединиться шведские и русские войска. В первую очередь из России должен был направиться корпус генерала Л. Л. Беннигсена. Причем пруссаки попросили, чтобы он направился в Силезию, дабы оказать давление на Австрию с целью присоединения к силам коалиции, аналогично тому, как союзники действовали на Пруссию в 1805 г. Вообще сценарий кампании 1806 г. во многом оказался схожим (как будто в зеркальном отражении) с событиями 1805 г. Так же, как и австрийцы, прусские генералы не стали дожидаться подхода русских войск. В данном случае имелся меркантильный и откровенный политический подтекст. Прусские военные явно не доверяли русским (вспомнить хотя бы недавний Аустерлиц!), да и боялись их в силу их многочисленности (ведь их надо кормить – такие огромные расходы!). Пруссия также не хотела и опасалась усиления русского влияния в Германии и самоуверенно считала, что ее армия (главное детище великого Фридриха II), безусловно, нанесет поражение «французским санкюлотам» и без русской помощи. Тогда и не будет нужды на волне военной славы делить плоды побед с северным соседом. Экономия, самоуверенность и национальный эгоизм в политике обходятся слишком дорого, в этом прусские политики (а до них австрийские) убедились очень быстро в 1806 г.

Основные силы пруссаков были выдвинуты в Саксонию и ожидали приказа о начале войны. С августа 1806 г. в Пруссии непрерывно заседали военные советы, но так и не смогли выработать приемлемую военную стратегию и план предстоявшей войны. Но, еще не начав военных действий, прусские генералы были уверены в предстоящей победе, а прусские дипломаты и король стали выдвигать предложения по отторжению территорий и обсуждать их с русскими коллегами. В Берлине лишь опасались ухода Наполеона за Рейн, хотя исходили из того, что он будет вынужден занять оборонительное положение и ожидать нападения. Прусская армия должна была атаковать и разбить его разбросанные части от Майна до Дуная. Но, в отличие от 1805 г., французскому полководцу не предстояло даже преодолевать значительных расстояний, его войска были сконцентрированы и находились в нескольких переходах от противника.

Берлинский кабинет предъявил 1 октября 1806 г. Наполеону заранее невыполнимый ультиматум, предлагая дать ответ не позже 8 октября. Ультиматум был получен Наполеоном уже в Германии 7 октября. Но он не стал дожидаться объявления войны и двинул свои войска вперед, с целью разгромить прусские армии еще до подхода русских, как и в 1805 г. Собственно, самая активная и решающая фаза французской кампании против пруссаков продолжалась одну неделю. Корпуса Великой армии, построенные в передвижное «батальонное каре» (примерно 60x60 км), чтобы один корпус мог быстро прийти на помощь другому, совершили через Франконский лес Йенский маневр, обходное движение с юго–востока против левого фланга пруссаков, грозя отрезать их от Берлина. Причем оба противника весьма смутно представляли силы и передвижения другого. Но если среди пруссаков возникла растерянность и полная неразбериха уже после первых столкновений с французами, то Великая армия, управляемая железной волей Наполеона (хотя и он, по мнению историков, не единожды ошибался в своих прогнозах), все же действовала осмысленно, а ее корпуса возглавляли опытные и инициативные командиры, что сказалось на конечном результате.

Феноменальная развязка наступила 14 октября 1806 г. Главные силы Наполеона в тот день атаковали и полностью разбили 50 тысячную прусско–саксонскую армию принца Гогенлоэ, для которого это сражение стало полной неожиданностью. Причем Наполеон оставался до конца дня уверенным в том, что против него действовали главные силы герцога Брауншвейгского. Каково же было его удивление, когда по окончании дня адъютант маршала Л. Н. Даву доложил ему, что этот корпус в одиночку нанес поражение как раз армии герцога Брауншвейгского. Сначала он даже не поверил, но это действительно было так. Корпус Даву был послан для осуществления флангового марша, чтобы выйти на пути отхода противника, и под Ауэрштедтом столкнулся с армией герцога Брауншвейгского, с которым находился и прусский король. Даву не стал отступать и смело вступил в бой. Как раз прусские генералы решили, что перед ними главные силы французов, и даже побоялись ввести в дело имевшиеся резервы. Победе способствовала и гибель герцога Брауншвейгского, а затем и заменившего его фельдмаршала Р. Меллендорфа, а после этого прусский король отдал роковой приказ об отступлении, и прусская армия стала разваливаться на глазах.

М. Ф. Каменский. Гравюра конца XVIII в.

Итогом этого дня стал полный разгром двух прусских армий – примерно свыше 100 тыс. человек. Это было даже не повторение ульмского сценария 1805 г., а достижение в двух полноценных сражениях полного триумфа французского оружия. Пруссаки были полностью деморализованы и бежали. В результате их энергичного и быстрого преследования военная мощь Пруссии была полностью сокрушена: толпы солдат попадали в плен, небольшим кавалерийским отрядам без всякой попытки сопротивления сдавались мощные крепости с многотысячными гарнизонами. Такая же судьба постигла и столицу королевства Берлин. Туда французы без боя вошли 25 октября. Последние крупные остатки прусских армий под командованием упрямого генерала Г. Л. Блюхера, решившего драться до конца, сдались под Любеком 7 ноября 1806 г. Вся Саксония и территория Пруссии до р. Одер была занята французами и они продолжили свое движение в Польшу и Восточную Пруссию, чтобы не дать противнику опомниться и мобилизовать последние оставшиеся силы.

Но окончательно ставить победную точку в военных действиях 1806 г. Наполеону было еще рано. Впереди его ждала русская армия, правда, так же, как и в 1805 г., ей предстояло действовать фактически уже без союзника. Но война для французского императора затягивалась, а он не любил подолгу отсутствовать в Париже, поскольку оттуда лучше всего контролировать положение в империи и состояние дел вне ее.

Пруссия понесла в кампании 1806 г. огромные потери, и они с трудом (в литературе приводятся цифры со значительными расхождениями) поддаются подсчетам: примерно 25 тыс. убитых и раненых, 140 тыс. пленных, а в руках победителей оказалось 2000 орудий, все вооружение прусской армии, огромное количество боеприпасов, провианта, которым можно было прокормить французскую армию в течение одной кампании, двадцать тысяч лошадей, не разрушенные первоклассные крепости. И все это произошло в течение одного месяца: Наполеон вступил в Пруссию 8 октября, а 8 ноября сдалась ее последняя крупная крепость Магдебург. Главное, после предвоенного взрыва патриотического воодушевления в Пруссии наблюдался полный упадок духа, он затронул не только войска, но и все государственные институты Пруссии. И так же, как австрийский император после Ульма, 21 октября 1806 г. прусский король Фридрих Вильгельм III вступил в переговоры с Наполеоном и предложил тому заключить перемирие. Но французский полководец не хотел давать передышку противнику, не остановил преследования, а лишь выдвинул настолько жесткие требования, что прусский король, даже не обладая волевым характером, счел за благо продолжить борьбу.

Конечно, он мог это сделать лишь опираясь на русские силы, тем более что Александр I, как только узнал о печальных обстоятельствах разгрома пруссаков, сразу подтвердил своему союзнику все ранее взятые на себя обязательства. Уже 16 (28) октября 1806 г. в Гродно была подписана военная русско–прусская конвенция, по которой определялся порядок вступления русских войск на территорию королевства.

Только примерно 15 тыс. пруссаков под командованием генерала А. В. Лестока оказались в Восточной Пруссии и смогли соединиться с русскими войсками, в конце октября вступившими на прусскую территорию. Но в распоряжении у прусского короля оставалась лишь небольшая часть восточной территории его королевства, а сам он к началу 1807 г. перебрался в пограничный с Россией город Мемель, но даже его казна по его просьбе была перевезена от греха подальше в Россию.

Военная катастрофа Пруссии стала полным потрясением для всей Европы. Такого никто не ожидал – за один день крупнейшее европейское государство потерпело неслыханное поражение и фактически было поставлено на колени. Даже сам французский император ранее имел более высокое мнение о боеспособности своего противника. До 1806 г. он явно переоценивал военные таланты наследников славы знаменитого короля–полководца Фридриха II. Фактически на поверку Пруссия как государство оказалась мыльным пузырем. Лучше всех кратко и емко выразился по этому поводу знаменитый Генрих Гейне, и его слова любят приводить историки: «Наполеон дунул на Пруссию и она перестала существовать». Война обнажила все феодальные пороки как армии, так и прусского королевства, слишком долго жившего за счет памяти славного прошлого. Историк С. М. Соловьев даже позволил себе сделать уничижительное и ироническое замечание в этом ключе: «Труп, отлично сохранившийся в безвоздушном пространстве, рассыпался при выносе на свежий воздух»[72].

Эта была не только военная победа над феодальной армией, Йена и Ауэрштадт стали приговором старому режиму. После Ульма и Аустерлица последовали события 14 октября 1806 г., и не только политику или феодальному правителю, но и любому здравомыслящему человеку, даже не вдаваясь в детали, стало ясно, что старый мир рушится. Наглядными примерами этого являлись повторяющиеся триумфы французского оружия над лучшими и сильнейшими армиями Европы. Необходимо было не просто что–то подправлять, но и задуматься, что и как делать дальше для сохранения старого мироустройства. Во всяком случае, в военной сфере не Аустерлиц 1805 г., а именно события 1806 г. поставили точку и подвели окончательные итоги развития линейной тактики. Что же касается Пруссии, то после страшной катастрофы, выпавшей на ее долю, это государство поневоле вынуждено было после окончания войны, взяться за проведение реформ в самых разных сферах, в том числе и в военной области.

Трудно сказать, в какой степени эти события повлияли на Александра I. Одно несомненно, что по его взглядам на армию и на войну был нанесен очередной большой удар. Он с юности мечтал о военных подвигах, и ему хотелось, блестая полководческими решениями на полях сражений, превзойти убеленных сединой и доблестью старых генералов. Поэтому в 1805 г. он стал первым русским монархом после Петра I, присутствовавшим на театре военных действий. Ему, видимо, не терпелось покрыть себя воинской славой, столь лестной для властителя. Но тогда «военное ребячество» и гатчинское воспитание были противопоставлены гению первого полководца Европы. Отправляясь на войну, он надеялся погреться в лучах русских побед над Наполеоном. Хорошо знакомый лишь с парадной стороной военного дела и переоценивший боеспособность русских войск, император стал свидетелем катастрофического поражения русских при Аустерлице. Испив в полной мере горечь неудач Аустерлица, Александр I, вероятно, вынужден был сделать вывод о том, что первым полководцем в Европе всегда будет его противник. Феноменальные события Йены и Ауэрштедта должны были его лишний раз убедить в этом. Поэтому он выбрал для себя иную сферу и все силы направил в область высокой политики (конечно, не забывая держать под полным контролем армию). Как дипломат российский император показал себя затем мастером политического расчета, в чем ему отдавали должное многие современники. «Это – истинный византиец, – высказывался о нем сам Наполеон, – тонкий, притворный, хитрый»[73].

Вот только вопрос – насколько далеко российский император решил отойти от военной деятельности, ведь до конца жизни он пристальнее всего следил за своей армией, так как это был очень опасный институт в экстремальных моментах (вспомним хотя бы события 11 марта 1801 г.), но без которого самодержавие не могло существовать. Да и внутренне государь, как и все представители династии Романовых, ассоциировал себя лично в первую очередь как военного человека. Но он с 1805 г. до окончания наполеоновских войн постоянно находился в затруднении – в поисках людей, которые могли бы возглавлять армию, иными словами, хороших полководцев, готовых успешно противостоять французскому оружию. Сам он не видел таких военачальников среди русского генералитета (не раз об этом говорил), часто искал таланты среди заграничных метров военного дела. Надо сказать, что результаты поиска не всегда были для него положительными. Для поднятия собственного уровня военной подготовки и для освоения теоретических основ военного искусства Александр I принял в декабре 1806 г. на русскую службу К. Л. Фуля, который в чине полковника служил до этого в штабе короля Фридриха Вильгельма III и участвовал в сражении при Ауэрштедте. Фуль в прусских военных кругах считался теоретиком, поэтому был приглашен преподавать царю азы военной стратегии. Это все же свидетельствует о том, что, возможно, император не оставлял мысли о приобретении навыков полководца. Но его выбор педагога можно назвать несколько странным, учитывая, какими словами ругали генерала Фуля русские военные круги в 1812 г. Но именно такие схоласты–иностранцы, умевшие облечь в наукообразную форму стратегические истины, очень импонировали русскому монарху. Видимо, последние научные достижения немецких теоретиков слабо корреспондировались с практикой, с которой каждый раз сталкивались русские генералы на войне.

Как–то получалось, что немецкая теория с российской действительностью оказывались вещами несовместимыми, поэтому при наложении друг на друга кто–то из них должен был неизбежно погибнуть. Как правило, полное поражение терпела теория, выраженная горе–немцами, то ли потому, что она являлась слишком мудреной и русские никак не желали ее осваивать, то ли ее научные основы были ложными. Одно верно, действительность всегда была богаче теории, а также то, что практики и теоретики всегда взаимно не любили друг друга. Отсюда и Александр I, находясь в поисках идеальных кандидатур, в силу своих личных пристрастий не мог найти военных талантов в своем отечестве. Можно сказать, что он был вынужден всегда раздваиваться и выбирать между теорией и практикой, причем часто за теорию принимая парадную военную показуху и шаблонность строевых построений, которые он так любил всю сознательную жизнь. Оговоримся, что для него круг людей для выбора был ограничен наличием императорского статуса. Чаще всего он производил в генеральские чины за беспорочную службу людей, которых, как правило, знал лично, это были выходцы из гвардии (кузница генеральских кадров), но все равно самыми яркими представителями военной сферы России оказывались герои, выдвинутые военной жизнью из армейской среды. Быть может, император не там искал и проморгал русского Наполеона? Может быть. Утверждать или опровергать это мы не сможем.

Л. Л. Беннингсен. Гравюра XIX в.

У современного историка невольно должны возникнуть вопросы: почему после полного разгрома Пруссии Россия должна была воевать снова против французов и даже не на своей территории, почему должна была помогать потерпевшему моральное и материальное поражение союзнику, почему русская армия должна была драться за прусские интересы? И дело тут не только в союзнических, или нравственных обязательствах, или дружеских чувствах Александра I к этому государству–неудачнику. Имелась и прагматическая заинтересованность России. Вот как, например, это обстоятельство объяснял сам российский император в беседе с прусским посланником А. Ф. Ф. Гольцем: «Пруссию необходимо было поднять и привязать к себе, иначе она непременно становилась в руках Наполеона орудием против России относительно самых важных русских интересов, относительно восточного и польского вопросов»[74].

Если же вернуться к реально происходившим событиям в 1806 г., то надо сказать, что ситуация для России складывалась очень не простая. Сразу же после сокрушительного поражения пруссаков трое «молодых друзей» императора (А. Чарторыйский, Н. Новосильцев, П. Строганов – их называли «неразлучными»), обеспокоенные возможным крайне неблагоприятным вариантом развития событий (опасались восстановления Польского королевства под скипетром Наполеона или его брата, а также и иноземного вторжения), 11 ноября 1806 г. подали императору общую записку. В ней они предлагали «великие и сильные меры, мудро продуманные и с возможною скоростию в исполнение проводимые»[75]. Какие там завоевательные планы! О них даже речи не шло. Записка начиналась словами: «Россия в опасности, в опасности великой, необыкновенной». Налицо возникла прямая угроза потери собственных территорий. Мало того, правительственные круги явно не были уверены в том, что русские войска смогут остановить победную поступь наполеоновских войск – в 1805 и 1806 гг. армии антифранцузских коалиций терпели от французской армии просто катастрофические и невиданные поражения. Власть боялась, что кошмар Ульма, Аустерлица, Йены и Ауэрштедта повторится в очередной раз. Это подтверждал в своих письмах из Петербурга сардинский посланник Ж. де Местр, передавая настроения, царившие в правящих кругах в 1806 г.: «В надежном месте мне было сказано, что военная слава России теперь в прошлом и она накануне потери нескольких провинций»[76].

Ж. Ланн. Портрет XIX в.

Именно этим можно объяснить появление манифеста 30 ноября 1806 г. «О составлении и образовании поместных временных ополчений или милиции», численность которых должна была составить 612 тыс. человек.[77]. Цель создания ополчения определялась предшествующим опытом Австрии и Пруссии: «…жребий их решился потерею нескольких сражений, после которых неприятель, не встречая преграды и не опасаясь сопротивления от безоружных жителей, с стремительностью ворвался в пределы их и, грабительствами и наглыми насильствами распростроняя опустошения и ужас, истребил рассеянные корпуса войск и ниспроверг целую монархию». Поэтому, если «ворвется неприятель где–либо в пределы империи, принуждают нас прибегнуть к сильным способам для отвращения оной, составив повсеместные временные ополчения или милиции; готовые повсюду и мгновенно на подкрепление армий регулярных и могущие представить неприятелю на каждом шагу непреоборимые силы в верных сынах отечества, соединенных на оборону драгоценнейших своих выгод»[78]. Не менее пародоксальным являлся и текст Указа от 13 декабря 1806 г. «О обязанности духовенства при составлении Земского войска или милиции, и о чтении по церквям сочиненного Синодом по сему случаю объявления»[79]. Верующих призывали содействовать ополчению, а во всех церквях Наполеон провозглашался антихристом, лжемессией, вероотступником («проповедовал алкоран Магометов»), гонителем веры и «тварью… достойной презрения», который «в исступлении злобы своей угрожает свыше покровительствуемой России вторжением в ее пределы». В целом в своем рвении церковные толкователи не пожалели красок для негативной политической сакрализации образа врага, ему приписывались страшные преступления и небывалые кощунства, которые должны были воспламенить религиозные чувства низших сословий. Хотя в данном случае, надо сказать, власти чрезмерно перестарались «в усилиях великих и твердых» – сбор ополчения оказался мероприятием излишним и почти бесполезным[80]. Но сам по себе «государственный» испуг был закономерен. Два таких предшествующих печальных сценария (австрийский и прусский) не устраивали Россию. Вполне очевидно, что в 1805 – 1807 гг. русские войска в Австрии и Пруссии защищали подступы к собственной территории и их действия в целом носили даже по тактической направленности (чаще всего им приходилось отступать) оборонительный характер. В данном случае Россия преследовала определенные цели (спасения «обломков» прежней Европы) и стремилась не допустить распространения пожара войны к своим границам.

В конце 1806 г., после разгрома Пруссии, произошло несколько важных событий, имевших важное значение для европейской политики. 21 ноября, находясь в Берлине, Наполеон подписал свой знаменитый декрет о континентальной блокаде Великобритании. Какая–либо торговля и все сношения с британскими островами были запрещены, чтобы строго наказать «нацию лавочников». Французский император полагал, что именно интриги коварного Альбиона провоцируют европейские государства (в данном случае Россию и Пруссию) на военные действия против него. Поскольку островное государство оставалось прикрыто морем и недоступным после разгрома франко–испанского флота для наказания силами его победоносной армии, французский император решил задушить Англию, тогда считавшуюся мастерской мира, в экономических объятиях, перекрыв поставки продукции промышленности на европейский континент и тем самым лишив ее европейского рынка сбыта. Необходимо отметить влияние Берлинского декрета на всю последующую историю Европы. Один хищник (Англия) организовал морскую блокаду континента, чтобы воспрепятствовать любой торговле ее врагов, а другой (Франция) в свою очередь предпринял вооруженный захват континента, отвечая на морскую блокаду сухопутной.

Но для решения этой французской стратегической программы необходимо было заставить придерживаться этой экономической политики все государства Европы, а сделать это Наполеону можно было только силой оружия или угрозой его применения, то есть пойти войной еще дальше, чем он зашел. Таким образом, началась и экономическая война «суши» и моря» (ставилась задача – завоевать море через сушу), но изначально победить в этой борьбе шансов у французского императора не было. Можно долго спорить, что важнее как определяющий фактор – экономика или политика, но большое количество исследователей этой эпохи полагали, что Наполеон допустил глобальную ошибку, заставляя Европу придерживаться установленных им правил континентальной блокады, и в результате именно этот курс привел его к потере власти. Наполеон считал, что он нащупал ахиллесову пяту Великобритании, но, возможно, наоборот, именно проведение долговременной континентальной блокады и стало одной из основных причин его падения. В 1806 г. почти вся Европа уже была под его контролем, под влиянием и диктатом Наполеона не находились лишь несколько государств – Португалия, Швеция, Пруссия и, главное, Россия, один из основных торговых партнеров Англии. Поэтому приоритетной задачей для Наполеона являлось любым способом приручить «русского медведя», сделать его послушным и встроить российскую политику в фарватер своего антианглийского политического курса. Собственно, это стало основной стратегической задачей французского императора с 1806 г.

Для решения этой проблемы Наполеон, с целью дополнительного давления на Россию, попробовал собрать антирусский блок восточных государств – российских соседей. Дело в том, что с 1804 г. русские воевали с Персией на Кавказе, а в конце 1806 г. при активной помощи французских дипломатов была спровоцирована война с Оттоманской Портой. Под впечатлением событий Аустерлица и Йены турецкий султан Селим сразу превратился в друга Франции, а Наполеон стал предлагать ему наступательный военный союз. Натравливая и сталкивая турок с русскими, французский император добился своих целей – Россия дробила свои силы, а восточный вопрос создавал у нее дополнительные проблемы с Австрией, которая не могла равнодушно смотреть на русское присутствие (и особенно на их успехи) у своих границ, что отвлекало австрийское внимание от европейских дел. Если Персия оттягивала на себя небольшое количество русских войск, то для войны против Турции от России потребовалось значительное напряжение сил. Затянувшаяся война на целых шесть лет доставляла головную боль российским правящим кругам. Другое дело, что, несмотря на усилие французских дипломатов, скоординировать действия этих двух государств не удавалось, поскольку по отношению друг к другу они выступали конкурентами и на прямой союз между собой идти не желали.

В конце 1806 г. взоры Александра I и Наполеона вновь обратились к Австрии. От позиции этого государства зависело очень многое. Ее территория соседствовала с будущим театром военных действий, поэтому каждая из сторон (особенно французы) опасалась, что австрийцы могут нанести внезапный удар по их флангу. Кроме того, на повестке дня оказался актуальным польский вопрос, поскольку значительная часть польских земель входила в состав Прусского королевства, а именно там должны разворачиваться военные действия. Для Наполеона важно было получить гарантии нейтралитета Австрии, а для русских добиться ее участия в войне на стороне четвертой коалиции. Александр I в ноябре 1806 г. предложил Францу I разработать совместный план действий против Наполеона. Для ведения переговоров в Вену был направлен полковник К. О. Поццо ди Борго. Поскольку Галиция, преимущественно населенная поляками, составляла часть австрийской империи, Поццо ди Борго должен был подчеркивать австрийцам непреложную истину, что «Бонапарт намерен вырвать Польшу из–под власти ныне владеющих ею государей и создать из нее в какой бы то ни было форме державу, зависимую от него и постоянно и неизменно враждующую с Россией и Австриею». При этом русская дипломатия отнюдь не испытывала уверенности в том, что «удрученная Пруссия» в ближайшее время не заключит сепаратный мир с французами (для такого вывода у русских имелись веские основания), но Россия в этом случае была готова продолжить войну и рассматривать прусскую территорию «как открытую для войск обоих императорских дворов». В то же время в инструкции полковнику говорилось: «Необходимость, интересы и сама природа вещей настоятельно требует объединения усилий российского и венского дворов, и е. и. в–во не считает уместным ставить в зависимость от мелочной политики смелые и благородные чувства, которыми должны вдохновляться оба государя в борьбе за свои права и взаимное спасение»[81].

В свою очередь, французы, предчувствуя, что Польша может стать камнем преткновением в австрийско–французских отношениях и поводом к войне, также предложили австрийцам союз и даже вызывались обменять Галицию на прусскую Силезию, граничившую с Австрией. Вообще Силезия, населенная преимущественно немцами, являлась лакомой приманкой, она была отобрана Фридрихом Великим у австрийского двора еще в правление императрицы Марии–Терезии. Такое возмещение явилось бы не только унижением Пруссии, это был обычный метод наполеоновской дипломатии – предлагать завоеванную ими территорию потенциальному противнику, чтобы он потом не смог найти союзников. Блестяще рассчитанный ход, но Австрия только–только стала отходить от последствий Ульма и Аустерлица, а ее правящие круги очень боялись повторения катастрофы, поэтому, несмотря на соблазны с двух сторон, сочли за благо сохранять нейтралитет, хотя наполеоновская Франция, безусловно, оставалась для них главным противником. Австрийцев, без сомнения, волновал польский вопрос, и когда 15 декабря 1806 г. император Франц отклонил предложение о союзе с Францией, им была сделана оговорка, что его государство сохраняет «полную свободу оставить за собою Галицию или же обменять всю эту провинцию или часть ее на Силезию»[82]. Нетрудно заметить, что Австрия в данном случае во многом фактически копировала и повторяла поведение Пруссии в 1805 г.

П. И. Багратион. Художник Дж. Доу. 1823—1825 гг.

Польский вопрос приобрел остроту не случайно, поскольку последующий русско–французский военный конфликт получил в литературе (особенно западной) название «Польская кампания», хотя далеко не все военные действия в 1807 г. происходили на землях, населенных поляками. Заключительные события этой кампании развертывались в Восточной Пруссии, где основное население составляли немцы. Но появление французов в регионе р. Висла ставило на повестку дня вопрос о восстановлении польской государственности, вопрос, оказавшийся для Наполеона непростым. Поляки в результате трех разделов Польши проживали на территории трех государств: Австрии, России и Пруссии. В составе французской армии еще в 1796 г. были сформированы и успешно действовали во времена первой итальянской кампании Н. Бонапарта польские легионы. Осенью 1806 г. французский император вызвал в Берлин дивизионного генерала Я. Х. Домбровского для формирования польских войск и возбуждения национального духа среди польского населения. Польша же встретила французских солдат как своих освободителей, питая определенные надежды на будущее. Безусловно, Наполеон активно эксплуатировал энтузиазм поляков, но официально никаких конкретных обещаний по восстановлению Польского государства не давал, отделываясь лишь туманными фразами. Поляки желали, чтобы Наполеон провозгласил независимость, а он отговаривался тем, что они сначала должны ее заслужить (естественно, пролитием польской крови за интересы французской империи). Т. Костюшко, проживавший тогда в Париже, получил заманчивое предложение возглавить местную администрацию, но бывший польский вождь потребовал невозможного – дать гарантии возрождения Польши. Пойти на такое французский император не мог по многим причинам. Разыгрывая «польскую карту», он действовал очень осторожно, поскольку не был заинтересован в ухудшении отношений с Австрией, чтобы не подтолкнуть ее к войне и получить удар в спину, а, кроме того, не хотел бесповоротно и окончательно поссориться из–за поляков с Россией, с которой надеялся в ближайшем будущем заключить мир, в чем и заключалась для него стратегическая задача.

Прежде чем давать характеристику участия русских войск в войне 1806 – 1807 гг., укажем, что эта тема, как правило, всегда обходилась стороной русскими историками и лишь в последнее время стала привлекать взоры отечественных исследователей. Можно выделить несколько причин. В первую очередь участниками событий не являлись такие значимые личности, как Александр I и М. И. Кутузов, а русские успехи или неудачи оказались персонифицированы во многом с именем Л. Л. Беннигсена, которого обычно отечественные авторы квалифицировали как наемника и в целом негативно оценивали всю его деятельность. Биографическая литература и значительная по объему дореволюционная полковая историография акцентировали внимание лишь на отдельных событиях и фактах, связанных с биографией героев или полковой тематикой. Да и сама эта война была по разным причинам явно не выигрышной как в дореволюционные, так и в советские времена. Поэтому как всю кампанию, так и отдельные ее сражения часто именуют «неизвестными», что в целом отражает действительное положение в изучении этой проблематики.

22 октября (3 ноября) 1806 г. русские войска пересекли прусскую границу. Они были готовы это сделать значительно раньше, но прусские власти попросили задержать выступление, поскольку ими своевременно не были заготовлены продовольственные запасы. Забегая вперед, скажем, что в 1806 – 1807 гг. продовольственное снабжение армии будет всегда весьма острой проблемой для русской армии, действовавшей на территории Пруссии. В ноябре 1806 г. в район р. Вислы выдвинулось около 70 тыс. русских войск под командованием генерала барона Л. Л. Беннигсена, а на подходе еще находились корпуса генералов графа Ф. Ф. Буксгевдена (55 тыс. человек) и И. Н. Эссена (37 тыс. человек). Но ни один из противников не торопился полностью занять восточно–прусские и польские земли. Французы осторожно продвигались вперед от Одера к Висле, поскольку значительная часть их войск еще оказалась задействованной на западе для того, чтобы покончить с остатками прусской армии, занять там все крепости, наладить снабжение и упрочить свои тылы. А у русских первоначально оказалось слишком мало сил, чтобы контролировать столь большую территорию. Да и как французы, так и русские побаивались обходных маневров и контрударов противника из–за слишком спешного продвижения. Кроме того, у каждой из сторон еще не было конкретных планов ведения войны, скорее, проводилась разведка местности с целью выяснения намерений противника.

Необходимо сказать, что в какой–то степени опыт Аустерлица для русской армии не пропал даром. В самом начале 1806 г. на основе инспекций были созданы соединения постоянного состава – дивизии (первоначально всего тринадцать), куда обязательно входили пехотные, кавалерийские и артиллерийские части, в некоторой степени повторяя организационную структуру французской армии[83]. Собственно, русские войска в Пруссии, уже имевшей дивизионную систему, получили название Заграничной армии, а во главе ее был поставлен генерал–фельдмаршал граф М. Ф. Каменский. Его можно было отнести к плеяде «екатерининских орлов», в когорте которых в свое время он занимал далеко не последнее место, даже являлся конкурентом по славе с самим А. В. Суворовым. Но современники дружно давали ему отнюдь не лестную характеристику как человека взбалмашного, жестокого, мелочного и крутого нрава. Но последний раз войсками на полях сражений он командовал в 1791 г., генерал–фельдмаршальский чин и графский титул получил из рук Павла I не за ратные заслуги, а за то, что подвергся опале в последние годы при Екатерине II. Ему было в 1806 г. 68 лет, а последние десять лет он провел в отставке, поэтому значительно «отстал от службы». По словам Н. К. Шильдера: «Подражая Суворову, граф Каменский стремился быть оригинальным, юродствовал и тем привлекал на себя внимание»[84]. Александр I, видимо, плохо представлял возможности старого военачальника или лукавил, когда писал о нем: «Во всех отношениях он способен к должности, которую я на него возложил: с обширными военными познаниями он соединяет большую опытность, пользуется доверием войска, народа и моим»[85]. На самом деле у российского императора была очень короткая скамейка запасных для замещения вакансий на такие должности – практически выбирать из высшего генералитета было некого. И 8 (20) ноября 1806 г. Каменского назначили под давлением общественного мнения, как «полководца опытного, состарившегося на бранях». Флигель–адъютант императора А. Х. Бенкендорф позднее вспоминал: «Армия была в восторге от этого выбора, не слишком, правда, понимая, чем он был мотивирован. Фельдмаршал был известен лишь жестокостями, которые чинил в Молдавии, Польше и Финляндии, но считался твердым и жестким всегда, и такая репутация, казавшаяся свидетельством строгости и силы характера, заставляла смотреть на него как на единственного человека, способного противостоять Наполеону и обеспечить так необходимую сплоченность армии, состоявшей из генералов, завидующих друг другу, из юных офицеров и почти необстрелянных солдат»[86].

Вызванный из своего орловского имения престарелый и больной старик Каменский через месяц 7 (19) декабря прибыл к армии, и на него сразу обрушился поток рутинных забот, связанных с повседневным управлением, от чего он совершенно отвык и не мог справиться. Да и его методы управления оказались достаточно своеобразны – через головы прямых начальников посылал приказы их подчиненным. Никакого плана военных действий у «спасителя отечества» (а заодно и Пруссии) не было. Указания о передвижениях корпусов оказались настолько противоречивыми, что ставили в тупик русских генералов и даже противника, ожидавшего какого–нибудь мудреного маневра или подвоха. В зависимости от настроения и самочувствия вождя русской армии боевой пыл сменялся унынием и наоборот. Кроме того, он буквально бомбардировал императора просьбами об отставке, уповая на свои многочисленные недуги. Многие историки не могли объяснить действия этого военачальника с точки зрения логики и называли данный период командования «странным», а некоторые из современников прямо объявляли немощного старика–главнокомандующего сумасшедшим. А поскольку «вверху» царил полный хаос, то спасло русских (пока французы ничего не понимали) только то, что в ночь с 13 (25) на 14 (26) декабря, через семь дней нахождения во власти, Каменский отбыл от армии, сдав командование старшему в чине генералу Буксгевдену и предварительно разослав приказы об отступлении к русским границам. Историки еще долго будут строить предположения, чем мотивировал свои непредсказуемые действия Каменский, причем предварительно, перед решением об отъезде, издав приказ о стягивании сил к Пултуску для решающего сражения, а затем разослал всем частям приказы об отступлении к русской границе и даже разрешил, при необходимости, бросить пушки и обозы?!! С таким «странным» главнокомандующим, отдающим столь резкие и взаимоисключающие приказания, Заграничную армию, без сомнения, в будущем ожидал бы новый Аустерлиц, а последствия оказались бы более удручающими.

Сражение при Прейсиш–Эйлау. Гравюра XIX в.

После краткой паузы войска обоих противников вошли в боевое соприкосновение. Еще до прибытия Каменского Беннигсен решил задержать французское продвижение на Висле, расположив свои передовые части на правом берегу. Но удержать наступающие широким фронтом французские корпуса было сложно. 16 (28) ноября кавалерия Мюрата без боя вошла в Варшаву и затем заняла ее пригород Прагу. Потом прусский корпус Лестока оставил Торн. Прибывший к войскам Наполеон задумал совершить Пултуский маневр, смысл которого заключался в быстром наступлении ударной группы корпусов от Торна на правый фланг рассредоточенной русской армии и одновременно с этим южная группа корпусов, действуя от Варшавы, должна была обойти русских и захватить переправу через р. Нарев у Пултуска. Таким образом, русские оказались бы окруженными и припертыми к правому берегу Нарева. Он подготавливал повторение ульмской операции, но уже в 1806 г. Для этой цели (быстрой переброски войск) французы восстановили уничтоженные русскими мосты через Вислу. В первой линии у Наполеона находилось до 80 тыс. человек и примерно столько же находилось на подходе.

Судя по действиям русских генералов, у них не имелось продуманного стратегического плана, поэтому они полностью отдали инициативу в руки Наполеона и занимали оборонительное положение, ожидая подкреплений из России. Беннигсен попробовал договориться с Буксгевденом, чтобы сблизить два корпуса в районе Пултуска, но прибывший Каменский решил заменить сосредоточение армии разбросанными дивизиями по р. Вкре. 11 (23) декабря на этой реке в районе Колозомба и Сохочина войска корпуса маршала Ш. П. Ф. Ожеро атаковали русский авангардный отряд под командованием пока еще никому не известного генерал–майора М. Б .Барклая де Толли. В тот же день отряд генерал–лейтенанта А. И. Остермана–Толстого на юге оборонял занятые позиции у Чарнова (на месте слияния рек Буга и Вкры) против войск маршала Л. Н. Даву, а на севере части маршала Ж. Б. Бесьера с успехом отбили попытку прусского отряда овладеть Бежунью. Авангарды, выдвинутые Каменским вперед, были удалены от главных сил на расстояние от 25 до 40 верст и фактически приняли встречный бой с частями Наполеона. Французы в этих трех местах переправ через р. Вкру (под Колозомбом, Чарновым и Бежунью) везде имели численное преимущество. Они в целом достигли успеха и, переправившись через р. Вкру, получили возможность свободы маневра. Но русские авангардные отряды, отступая и стойко обороняясь, значительно затруднили темп продвижения французских войск, не случайно Остерман–Толстой получил в награду за свои действия орден Св. Георгия 3-го класса, а Барклай приобрел репутацию храброго военачальника.

Кроме того, в Польше французы столкнулись с новыми для себя проблемами – польской грязью и полупроходимыми дорогами в ненастную погоду, а также с нехваткой еды. Все мемуары участников похода Великой армии переполнены жалобами на ненастье, польскую грязь и отвратительные дороги. Недостаток продовольствия в бедной Польше явственно обозначился даже в Варшаве. Французы привыкли в Европе действовать по принципу, что война должна кормить армию. На польских землях этот принцип не работал, во–первых, в силу бедности страны, во–вторых, они не могли себя вести, как в завоеванной стране, поскольку пытались сделать поляков своими политическими союзниками. Вчерашние победители вынуждены были резко замедлить свой триумфальный марш. Наполеоновские корпуса в конце 1806 г. потеряли скорость, то, чем всегда славились. Природные условия почти зимней Польши, с которыми впервые столкнулись французы, привели к медленному передвижению частей и лишили их кавалерию возможности оперативно получать сведения о противнике. 12 (24) декабря непогода (оттепель, нулевая температура, мокрый снег) дала возможность русским авангардам оторваться от противника. А вечером 13 (25) декабря вообще разыгралась буря. Немало сбивало с толку французские штабы и блуждание русских частей из–за противоречивых приказов Каменского.

В этой обстановке Наполеон ошибочно предположил, что главные силы русских сосредоточились у Голымина. Поэтому он приказал корпусу маршала Ж. Ланна захватить переправу у Пултуска, а основные силы двинул на север как для широкого обходного маневра слева русской позиции у Голымина, так и для лобового столкновения. Наполеон готовил ловушку – отбросить русских к р. Нарев, где у единственной переправы у Пултуска их должен был уже ожидать Ланн. Это была скорректированная обстановкой главная идея Наполеона, которую он попытался реализовать. Но на самом деле основные силы Беннигсена 13 (25) декабря уже оказались стянуты к Пултуску. В результате движения основных сил Великой армии на Голымин состоялся бой за этот городок 14 (26) декабря. Здесь утром оказались случайно собравшиеся войска (из–за частой смены приказов Каменского) из двух корпусов под командованием командира 4-й дивизии генерал–лейтенантов князя Д. В. Голицына и командира 7-й дивизии генерал–лейтенанта Д. С. Дохтурова (примерно 10 – 15 тыс. человек). Причем единого командования, как утверждают очевидцы, не было, просто многие части примыкали к позициям русских войск во время боя, а военачальники распоряжались, руководствуясь интуицией. Но в литературе закрепилось мнение, что русскими командовал Голицын (хотя он был младше в чине Дохтурова), поскольку большинство неприкаянных полков присоединились к его дивизии. Голицын же действовал на свой страх и риск, поскольку не имел никаких указаний от высших начальников. Но русские целый день удерживали позиции и отражали атаки превосходящих сил неприятеля (корпусов Ожеро, Даву, Сульта и кавалерии Мюрата – более 30 тыс. человек), а вечером с наступлением темноты организованно отступили через Голымин в направлении Остроленки, а плохая погода помогла им оторваться от противника. Вероятно, русские понесли меньшие потери (менее 800 человек), чем французы (свыше 1200 и до 1500 человек). Это обстоятельство объясняется тем, что у русских было преимущество в артиллерии – французские пушки по пути следования завязли на дорогах. Корпус маршала Н. Ж. Сульта, отправленный Наполеоном для глубокого обходного движения, в прямом и в переносном смысле застрял у Цеханова и преградить путь отхода русских уже никак не смог. В целом действия Голицына вполне заслуженно были оценены командованием орденом Св. Георгия 3-го класса.

Но основные события 14 (26) декабря произошли под Пултуском. Корпус маршала Ланна (примерно 15 тыс. человек) в этот день, выполняя приказ Наполеона, несмотря на плохую погоду, форсированным маршем вышел к Пултуску и столкнулся с основными силами Беннигсена (примерно 40 – 45 тыс. человек), уже построенными перед городом в боевой порядок (в две линии и резерв), вытянутый примерно на пять километров. Левый фланг его упирался на р. Нарев и на мост через него, а правый фланг на Мошинский лес. Беннигсен предполагал, что перед ним находились главные силы Великой армии под личным командованием Наполеона. Поэтому он занял выжидательную оборонительную позицию и решил действовать в зависимости от обстоятельств, сразу отказавшись от проявления какой–либо инициативы (фактически выбрал роль пассивного ожидания). Ланн же пребывал в ошибочном заблуждении, что перед ним войска корпуса Бугсгевдена, но он имел приказ взять Пултуск и сходу бросил свои войска в атаку, не задумываясь о численном превосходстве противника. Главный удар он нанес в направлении левого фланга (ближе всего находившегося к переправе – главной цели Ланна), который защищали войска под командованием генерал–майора К. Ф. Багговута. Ланн намеревался прорваться к реке и захватить переправу, чтобы опрокинуть русские позиции и тем самым поставить противника перед угрозой поражения. Поле сражения превратилось в море грязи, солдаты с большим трудом шли в атаку, завязая в вязкой жиже по колено, кроме того, у русских в избытке имелась артиллерия (у французов же считанные орудия небольшого калибра), и они прикрыли фронт обороны плотным огневым заслоном. Тем не менее французские войска, выстроенные в три колонны, смогли отбросить русских и даже войти в город. Но Беннигсен, поняв замысел Ланна, своевременно предпринял фланговую контратаку и отбросил противника на исходные позиции.

На правом фланге войска под командованием генерал–майора М. Б. Барклая де Толли также стойко выдержали несколько атак противника, а затем контратаковали. Наступал явный перелом в пользу русских, а у Ланна почти не оставалось свежих сил, чтобы изменить ход боя. Но после полудня на помощь французам спешно прибыла 3-я дивизия из корпуса Даву под командованием генерала Ж. О. Ф. Дольтана (5 тыс. человек) и, не теряя времени, вступила в бой за Мошинский лес против солдат Барклая. И под давлением противника тот вынужден был отвести войска назад, пока Беннигсен для спасения положения на своем правом фланге не ввел в дело пехотные резервы, а потом и кавалерию, с помощью которых продвижение дивизии Дольтана было остановлено. После этого русские предприняли еще несколько атак, но были отбиты. Только темнота ночи и разыгравшаяся вьюга прекратили сражение. После совещания генералов, собранных Беннигсеном, было решено оставить город, и русские войска через мост ушли на другой берег Нарева и далее продолжили отступление к Остроленке.

Это было обоснованное решение с учетом событий под Голымином, поскольку дорога от этого пункта на Пултуск стала открыта для главных сил Великой армии и защищать город уже не имело смысла. Даже нанести поражение войскам Ланна на следующий день шансов у Беннигсена объективно уже не имелось, а вот разгромить его, останься он в этой позиции, французам было по силам с учетом возможности движения их корпусов от Голымина к Пултуску. Как писал позднее сам Беннигсен в своих записках, что он только вечером 14 (26) декабря узнал об отступлении всех русских корпусов: «Те войска, которые я ожидал, двинулись уже по направлению к нашим границам, чтобы перейти их. Спрашиваю, при подобных обстоятельствах, что же мне оставалось делать? Конечно, не что иное, как самому исполнить те же самые приказания фельдмаршала, потому что иначе чему бы я мог подвергнуться, оставаясь один на позиции в Пултуске»[87].

Как водится, каждая из сторон сразу же уверенно заявила об одержанной победе, затем эти точки зрения перекочевали соответственно в российскую и французскую историографию (своих надо защищать и после произошедших событий). Как всегда, общие потери сторон оцениваются в литературе неадекватно: у русских – 3 – 5 тыс. человек, у французов – 3 – 7 тыс. человек. В данном случае нет резона говорить о чьей–то окончательной победе, так как сражение не стало решающим, а по результатам оказалось ничейным. При этом трудно установить численный или позиционный проигрыш, так как положения сторон практически оказались неизменными. Поэтому следует признать явно преувеличенными оценки французских авторов одержанной Ланном победы при Пултуске (около половины войск Беннигсена простояло в резерве – а если бы их ввели в дело?), мнения же отечественных историков всегда больше склонялись в сторону ничейного результата (хотя тоже встречаются ура–залихватские высказывания о разгроме Ланна). Также нельзя признать обоснованными досужие рассуждения французских историков о том, что ужасный климат, польская зима, грязь и ужасные дороги лишили Великую армию возможных побед – условия были одинаковы для обеих сторон, те же самые факторы точно так же негативно сказывались на действиях русской армии. Можно только отметить, что французам при Пултуске, несомненно, пришлось тяжелей, поскольку их противник имел явное численное преимущество (почти в два раза), а у русских, что очень важно, кроме того, было явное превосходство в артиллерии. Упомянем, у французов, как всегда, на высоте оказались инициативность и профессионализм высшего командного состава, а также налицо было и тактическое превосходство. Сказывался почти непрерывный опыт войн революции. Но эти события уже показали, что русские войска, если сравнивать их с австрийскими или прусскими, могли достойно противопоставлять себя в боях с французами. Многие историки упоминали нереализованные возможности Беннигсена, который побоялся ввести в дело все резервы (использовал в бою 37 из 66 батальонов), мог прорвать французские позиции в центре, используя численное преимущество, или даже нанести полное поражение Ланну (тот тоже из двух дивизий своего корпуса использовал фактически только одну). Беннигсен этого не сделал, хотя признаемся, всегда легко рассуждать, спокойно сидя в кресле, после давно состоявшихся сражений и замечать ошибки полководцев.

Схема сражения при Прейсиш–Эйлау

Отметим главное в этих событиях – план Наполеона разгромить русскую армию провалился и был отложен до лучших времен. Но русский генералитет и войска по большому счету только начинали учиться воевать с таким серьезным противником, как Великая армия, да и недостатков у русской армии оставалось в избытке. Тут можно провести сравнение сражений под Йеной и Ауэрштедтом с боями под Голымином и Пултуском, ведь французы сделали в своих расчетах аналогичные ошибки, но вот результаты были отличные от предыдущих, видимо, дело было в том, что им противостояли другие войска и другие военачальники. Во всяком случае, русские, хотя действовали не совсем удачно, имели полное право заявить, что их не разгромили.

В нашей отечественной литературе стало считаться хорошим тоном поругивать все действия Беннигсена и его самого. Но необходимо вспомнить, что этот достаточно самостоятельный генерал получил ночью перед сражением от главнокомандующего указание начать отступление к своим границам. Он не исполнил этот преступный в тех условиях приказ, проявил самовольство и должен быть за это отдан под суд (если строго по закону), тем более что с другим, новым, номинальным главнокомандующим у него установились далеко не лучшие отношения. Во всяком случае, поведение Буксгевдена в тот день можно назвать двусмысленным, он с частью своих войск в день боев под Голымином и Пултуском находился в Макове, примерно в 15 верстах от обоих мест, и остался совершенно безучастным к происходившим событиям. Тут попахивало преступной небрежностью и явно сказался факт соперничества между Буксгевденом и Беннигсеном. Другое дело – искусно составленная реляция о Пултуском сражении с элементами откровенной лжи (сам Наполеон чуть ли не побежден?) оказалась весьма долгожданной и очень важной для Петербурга. Государству и обществу были крайне необходимы только позитивные новости, и они их получили.

Александр Павлович всегда, мягко выражаясь, недолюбливал Беннигсена (ему было за что), но тут и он на время забыл свои «неудовольствия» и вынужден был просто щедро наградить «победителя» (орден Св. Георгия 2-го класса и 5 тысяч червонцев). И сделал это император, думается, с огромной радостью после стольких военных и кадровых (например, с Каменским) неудач. Забрезжила хоть какая–то надежда, нашелся наконец человек, которому по плечу успешно бороться с Наполеоном. И, как следствие этой радости, был назначен новый главнокомандующий Заграничной армией, конечно же, Беннигсен, а старшего в чине Буксгевдена для пользы службы отозвали из армии. Так вместо военного суда (если придерживаться буквы закона) генерал занял место главнокомандующего, словно подтверждая правило – победителей не судят. Но в условиях разразившегося кризиса армейских «верхов» конца 1806 г. необходимо признать, что русские войска благополучно выпутались из создавшейся ситуации, последствия которой могли быть более печальными для армии. Разобиженный Буксгевден после отозвания его в Ригу не только нажаловался царю на Беннигсена, но и вызвал того на поединок 11 марта 1807 г. (намек на события 11 марта 1801 г.) в Мемель. Правда, генеральская дуэль так и не состоялась, а жалоба на Беннигсена осталась без исследования[88].

Выбор нового главнокомандующего оказался оптимальным для тогдашней России. При всей ставшей традиционной критике отечественными историками неоднозначной фигуры Беннигсена (обычно, помимо личных недостатков, вспоминают его немецкое происхождение и называют «наемником» и «ландскнехтом»), он оказался человеком, способным мыслить стратегическими категориями и имевшим все задатки быть полководцем, и, будучи профессиональным военным, принимать нестандартные решения, хотя многие критические замечания исследователей в его адрес, безусловно, не лишены логики и являются справедливыми. С другой стороны, необходимо признать, что другие представители его поколения в среде русского генералитета (кроме Кутузова, который уже находился не в чести) как кандидаты еще в меньшей степени подходили под эту роль «противоборца» с Наполеоном. Во всяком случае, только его действия в конце 1806 г. (по сравнению с поведением Каменского и Буксгевдена) свидетельствовали о военном чутье и незаурядности, а многие его недостатки являлись порождением пороков всей практики российской армии.

Солдаты польского легиона наполеоновской армии. Литография 1843 г.

«Польская зима» заставила Наполеона принять решение о прекращении активных операций против русской армии, во всяком случае он понимал и сделал выводы, что это не лучшее время для действий Великой армии, которая к тому же крайне нуждалась в отдыхе. Французы встали на зимние квартиры, и их корпуса были расквартированы в районе р. Вислы. Сам Наполеон отправился в Варшаву, как раз вскоре в это время у него случился роман с «польской женой» – красавицей Марией Валевской. Вот только его солдатам было не до романов с прекрасными польками. Все мемуары, письма и даже служебная переписка пестрят упоминаниями о страшных бедствиях среди французов в наступившем 1807 г., даже гораздо больших, чем им пришлось столкнуться в конце 1806 г. Оказалось, что лучше двигаться, чем стоять на постое, поскольку на зимних квартирах есть было нечего (централизованное снабжение отсутствовало), а у немногочисленного местного населения забирать уже было почти нечего. Резко пошла на убыль дисциплина, начались даже массовые случаи самоубийства среди солдат.

Справедливости ради надо сказать, что аналогичная ситуация наблюдалась и в рядах русской армии, о чем упоминалось в самых разных отечественных источниках (они, как и французские, буквально «кричат» об этом). В рядах двух противоборствовавших армий насчитывалось не только большое количество больных из–за плохого питания, но и появилась масса дезертиров, бесчисленные банды мародеров наводнили театр военных действий, а население подвергалось повальному грабежу с обеих сторон. Даже официальный историограф этой войны А. И. Михайловский–Данилевский не смог игнорировать источники и вынужден был осторожно признать, что в этот период «голод породил небывалое в русской армии зло – бродяжничество»[89]. Командование французских и русских частей вынуждено было прибегать к весьма суровым мерам, вплоть до расстрела, но они не могли в полной мере восстановить дисциплину среди своих голодных солдат.

Большинство отечественных авторов бросает упрек Беннигсену, что он оказался не в состоянии в тот период обеспечить удовлетворительное состояние продовольствия русских войск. Думается, этот явный грех русского главнокомандующего не совсем его, так как армия находилась в 1807 г. на территории Пруссии, и будь он даже гениальным администратором, он не смог бы переломить ситуацию к лучшему, особенно учитывая традиции отечественных провиантмейстеров, постоянно наживавшихся на поставках. Да и пример Наполеона, безусловно, являвшегося в современном понимании талантливым менеджером своей армии, только подтверждает это мнение. Административный гений и всем известная энергия французского императора оказались бессильны перед очевидными объективными факторами голода армии в небогатой и разоренной стране. Что же касается русского главнокомандующего, то он не мог сделать больше того, на что был способен.

Беннигсен отлично осознавал, что, получив назначение на высший пост полевого управления армии, должен был оправдать высокое доверие императора. И он почти сразу приступил к активным военным действиям и не дал возможности французам долго засиживаться на зимних квартирах. В его распоряжении оказалось примерно 100 тыс. человек. Оставив против Варшавы для прикрытия на юге корпус генерала И. Н. Эссена, основные силы новый главнокомандующий перевел на север, в Восточную Пруссию. Он первоначально нацелил свои наступательные действия против отдаленных левофланговых французских корпусов маршалов Нея и Бернадота. 4 (16) января русская армия под прикрытием лесных массивов двинулась из района Бялы на запад, чтобы нанести поражение разбросанным по бивуакам французам, рассчитывая на эффект внезапности. Удачное наступление могло кардинально изменить ситуацию на севере р. Вислы и создать благоприятные условия весной 1807 г., чтобы очистить всю территорию до р. Одер от противника. Но Ней, видимо, ввиду недостатка продовольствия при расквартировании своего корпуса нарушил приказ Наполеона (не вести активных наступательных действий) и совершил поиск в район Гутштадта – Гейльсберга, за что позже подвергся от своего императора форменному разносу («растревожил осиное гнездо»). Но в конечном итоге внезапности не получилось, первым о русском наступлении узнал Ней и успел предупредить Бернадота, а тот смог подготовиться к встрече с противником. После боев под Либштадтом и Морунгеном 12 – 13 (24 – 25) января, где стороны понесли примерно равные потери (примерно по 2 тыс. человек), Бернадот решил отступить. К этому его обязывал и полученный от Наполеона приказ. Таким образом, Беннигсен упустил благоприятный момент – нанести поражение отдельным французским корпусам.

М. Ней. Гравюра XIX в.

Французский император только 14 (26) января узнал о движении главных сил Беннигсена. Вряд ли его обрадовали такие новости, но не в его характере было уклоняться от нападения противника. В мозгу французского полководца сразу же созрел план, по которому Бернадот должен и дальше продолжить отход к Торну, чтобы растянуть коммуникации русской наступающей армии и тем самым подставить ее с юга под фланговый удар главных сил Наполеона. Главные силы французских войск были сосредоточены с удивительной быстротой. Уже 16 (28) января все корпуса получили приказ о выступлении. Наполеон также рассчитывал, что этот маневр пройдет вовремя и незамеченным противником.

Но уже 20 января (1 февраля) русские разъезды перехватили несколько депеш французского императора (всего было перехвачено семь депеш), из которых становилось ясно содержание его плана – отрезать русские войска от Кенигсберга, отбросить их к морю или в район нижней Вислы. Беннигсен срочно прекратил преследование войск Бернадота в западном направлении, уже к 22 января (3 февраля) он развернул свою армию с запада фронтом на юг и сосредоточил ее у Янково, прикрыв дорогу на Либштадт. Наполеона крайне удивило внезапное появление русской армии на его пути, в тот день под его рукой оказались лишь гвардия, кавалерия Мюрата и пять дивизий из корпусов Сульта и Нея. На подходе были корпуса Даву и Ожеро. Он отложил главную атаку на следующий день, но в то же время в целях ее подготовки принял решение захватить Бергфридскую переправу.

Три дивизии должны были сковать силы противника с фронта, а двум дивизиям Сульта предстояло захватить мост на реке Алле, у с. Бергфрид, зайти в тыл левого фланга Беннигсена и перерезать дорогу на Кенигсберг. Ожесточенные бои 22 января (3 февраля) разгорелись за обладание мостом. Здесь отличились в этот день три русских полка (особенно Углицкий мушкетерский полк) под командованием генерал–майора Н. М. Каменского (младшего сына генерал–фельдмаршала)[90]. Героическое сопротивление до глубокой ночи полков Каменского, не позволившее Сульту сходу захватить этот стратегически важный мост, сорвало план Наполеона. Беннигсен же не стал рисковать, да и он явно опасался обходного движения у Бергфрида. Ночью русские войска покинули позицию у Янково и тремя колоннами отошли на север, с целью присоединения не успевших подойти к Янкову частей князя Багратиона и прусского корпуса Лестока.

После ухода русских из–под Янково Наполеону снова стало ясно, что и на этот раз подготовленная ловушка не сработала, а Беннигсен явно уклонялся от генерального сражения. Но французский полководец не оставил мысли перерезать путь Беннигсену, быстро и победоносно закончить кампанию разгромом русской армии. Он приказал корпусам Сульта и Даву совершить обход русских, направляясь на Гутштадт и Гейльсберг, Нею двигаться влево на Либштадт и отрезать путь соединения корпуса Лестока с Беннигсеном, корпусу Ожеро с резервной кавалерией оказывать давление на главные русские силы, а корпусу Бернадота, далеко отдалившегося по его же желанию, приказал поспешить к главным силам Великой армии (что выполнить тот уже никак не успевал). Фактически Наполеон хотел осуществить двойной обхват русской армии, а численное преимущество французских войск давало ему на это надежду.

Последующие три дня, 23 – 25 января (4 – 6 февраля), были отмечены ожесточенными схватками в арьергардных боях, в которых отличились командовавшие боковыми отрядами русского прикрытия: генералы М. Б. Барклай де Толли и К. Ф. Багговут, а также князь П. И. Багратион (только что прибывший на театр военных действий), осуществлявший общее руководство тремя арьергардами. Очень тяжелые бои выдержал арьергард Барклая (5 тыс. человек) 25 января (6 февраля) под Хофом. Судя по сложившейся ситуации, фактически он должен был принести свой отряд в жертву, чтобы дать возможность Беннигсену собрать войска в Лансберге, где тот первоначально намеревался дать сражение. Почти все полки Барклая понесли огромные потери (особенно 1-й егерский и Костромской мушкетерский полки), а французы в качестве трофеев захватили четыре русских знамени. Но позиция под Лансбергом имела много недостатков, и Беннигсен затем отступил от этого города. Барклай и его войска выполнили свой долг и мужественно отражали атаки противника; только наступившая темнота и глубокий снег, мешавший быстрому продвижению французов, спасли их от полного уничтожения. Потери Барклая были значительные (2 тыс. человек), но и у противника – не меньше. 26 февраля (7 февраля) уже на подступах к Прейсиш–Эйлау от Лансберга русский арьергард под командованием Багратиона также создал все условия для того, чтобы Беннигсен успел занять и подготовить новую позицию на северо–востоке, позади этого города, для решающего сражения – не успевала пройти через город задержавшаяся в дороге тяжелая артиллерия. После многочасового боя лишь после полудня Багратион отступил к городу, где удар на себя приняли уже полки под командой Барклая, который во время боя получил тяжелое ранение. К ночи город окончательно перешел в руки французов[91].

В литературе бытует мнение, что 26 января (7 февраля) Наполеон вовсе не хотел занимать Прейсиш–Эйлау, поскольку в его распоряжении было еще мало сил, – поэтому он не желал слишком далеко выдвигать свой центр до прибытия корпусов Даву и Нея. Обоснование этой версии можно найти в знаменитых мемуарах наполеоновского офицера Ж. Б. А. М. Марбо. Если верить ему, то в бой за город в этот день французы ввязались из–за того, что императорский обоз с багажом Наполеона неосторожно обосновался на линии передовых постов у самого города, а русский патруль чуть его не захватил. Сначала вспыхнула перестрелка, потом она переросла в столкновение уже в самом городе[92]. Конечно, воспоминания Марбо очень интересно читать, но верить ему безоглядно, по мнению многих исследователей, нельзя, слишком уж вольно он обращался со многими историческими фактами. Тем удивительнее, что такие авторитетные ученые, как Ч. Чандлер и А. Лашук, посчитали этот описанный Марбо случай правдивым и изложили эту версию в своих работах без всякой критики[93]. Наверно, ни одно сражение эпохи наполеоновских войн так не окутано тайнами, что до сих пор не могут до сих пор разгадать историки, как события при Прейсиш–Эйлау. Не могут, поскольку налицо имеются явные противоречия и странности. Но на данный момент источники не подтверждают этого рассказа, этому противоречит и логика происходивших событий. Штурм города французами начался сразу же, как через него прошли войска Багратиона. И вряд ли обоз мог очутиться впереди или на уровне боевых частей. Город несколько раз переходил из рук в руки и только к ночи окончательно был взят французами. Более убедительным необходимо признать мнение современного историка В. Н. Шиканова, посвятившего отдельную книгу кампании 1806 – 1807 гг., который полагает, что командование тогда просто утратило контроль над ситуацией[94]. Солдаты обеих армий слишком долго ночевали на бивуаках в холоде и без пищи, поэтому надеялись найти крышу над головой, тепло и еду в городе, чем во многом объясняется ожесточенный характер боестолкновений в Прейсиш–Эйлау. Сам же Беннигсен в своих записках утверждал, что в десять часов вечера он сам отдал приказ «очистить город со всевозможною тишиною, чтобы не дать заметить неприятелю этого движения»[95].

Первоочередная цель, которую давно уже ставил себе Наполеон, была очевидной – разгромить русскую армию при Прейсиш–Эйлау, или, на худой конец, отбросить ее к прусской границе. Задачи, поставленные Беннигсеном, не являлись столь амбициозными, он хотел лишь соединиться с корпусом Лестока и защитить Кенигсберг. В какой–то степени в этом заключался и политический аспект. Да и необходимость сражения для русского главнокомандующего стала очевидной. При отступлении русская армия несла слишком большие потери отставшими и дезертирами, а общее настроение войск требовало битвы. Продолжение отступления без боя грозило уже полным разладом дисциплины. Этого требовало и стратегическое положение. Прейсиш–Эйлау был расположен на развилке двух дорог – на Кенигсберг и на Фридланд (путь в Россию). Отдать этот пункт Беннигсен просто так не мог. Этого ему не простил бы и Петербург.

Силы сторон, участвовавшие в сражении, были примерно равными – примерно по 70 тыс. человек, хотя в литературе ведутся, естественно, споры, у кого было больше или меньше (от 60 до 90 тыс. человек в каждой армии)[96]. Можно единственно что признать, это явное преимущество русских по количеству артиллерийских орудий. Длина фронта расположения русских войск достигала 5 верст от селения Шлолиттен на правом фланге до селения Серпален на левом. В первой линии были выстроены четыре дивизии, правым флангом командовал генерал–лейтенант Н. А. Тучков, центром – генерал–лейтенант барон Ф. В. Остен–Сакен, левым флангом – генерал–лейтенант граф А. И. Остерман–Толстой. Главным резервом из двух дивизий командовал генерал–лейтенант Д. С. Дохтуров, 14-я дивизия генерал–майора Н. М. Каменского составляла резерв левого фланга. Особый отряд генерал–майора К. Ф. Багговута был выдвинут уступом впереди левого фланга у с. Серпален. Кавалерией, рассредоточенной по всему фронту, командовал генерал–лейтенант Д. В. Голицын. Артиллерия (под началом генерала Д. П. Резвого) в значительной степени была массирована в три батареи (60 – 70 орудий в каждой) или находилась в интервалах полков. Беннигсен, кроме того, ожидал прибытия прусского корпуса Лестока. Густое построение войск было рассчитано на отбитие атак противника, то есть преследовались чисто оборонительные задачи.

Наполеон же, наоборот, решил разбить русскую армию в решающем сражении и делал ставку на атаку. В то же время он не спешил начать дело, стараясь дождаться подхода в первую очередь корпуса Даву, а также корпуса Нея. Собственно, с помощью этих двух фланговых корпусов французский император надеялся совершить двойной обхват и отрезать отступательное движение русских как на Кенигсберг, так и на Фридланд. Но в самом начале сражения у него под рукой имелись лишь корпуса Сульта и Ожеро, многочисленная конница Мюрата и императорская гвардия, которая, как всегда, была поставлена в резерв, но находилась в зоне поражения русской артиллерии. Поэтому корпусам Сульта и Ожеро была поставлена задача сковать своими действиями русский правый фланг и центр и тем самым облегчить задачу корпуса Даву, которому предстояло нанести главный удар против левого фланга русской армии. Затем корпус Нея, не допустив соединения пруссаков Лестока с Беннигсеном, должен был нанести завершающий удар уже против правого фланга русских.

Сражение началось примерно в 8 часов утра. Наполеон же явно не торопился и старался дождаться подхода всех своих корпусов. Утром войск в его распоряжении перед фронтом противника первоначально было слишком мало, и он всерьез опасался атаки главных сил Беннигсена (чего тот не предпринял), особенно на флангах. Поэтому завязалась активная артиллерийская дуэль, причем в результате многочасовой перестрелки русским, видимо, доставалось больше, учитывая их густое и скученное построение, фронт же французов был более растянут и скрыт за господствовавшими высотами, хотя и они пострадали. Так, даже пехота императорской гвардии, стоявшая на кладбище Прейсиш–Эйлау и не вступившая в тот день в бой понесла от русского артиллерийского огня потери свыше 10 % своего состава. Попытки маршала Сульта при поддержке кавалерии сковать русские полки на правом фланге в целом оказались неудачными, они были отбиты и окончились русской контратакой. Французы отошли на ранее занимаемые позиции к стенам Прейсиш–Эйлау.

Но главные события развернулись на левом русском фланге. Около 10 часов утра Наполеон наконец–то получил ободряющее известие о подходе передовых сил корпуса Даву по дороге из Бартенштейна. Он тотчас приказал дивизии Сент–Илера из корпуса Сульта при поддержке кавалерии войти в контакт с передовой дивизией Даву, а корпусу Ожеро выдвинуться на исходные позиции и атаковать противника в стык русского центра и левого фланга. Этим он хотел отвлечь внимание русских и облегчить ввод в бой корпуса Даву. Две дивизии Ожеро развернулись в боевой порядок и пошли в атаку в тот момент, когда на поле сражения разыгралась снежная буря (снег был прямо в лицо французам, «так, что в двух шагах ничего не было видно»), а помимо этого, их накрывала и русская картечь. В условиях плохой видимости французы потеряли ориентиры (как тогда говорили, «дирекцию»), взяли влево и в результате вышли на центр русской позиции. Они оказались прямо против 70 пушечной батареи под командой генерала К. Ф. Левенштерна, и огонь этих орудий буквально смел первые ряды французов, а затем при артиллерийской поддержке в контратаку устремилась русская пехота и кавалерия. Как позднее описал это событие А. Х. Бенкендорф: «Огонь был сильный и хорошо направлен, что в одно мгновение опрокинул весь корпус маршала Ожеро; колонны пришли в расстройство и отступили в полном беспорядке. Наша пехота преследовала французов вплоть до городских улиц. Эйлау можно было бы тогда захватить, как и всю французскую позицию с фланга, если бы генерал Тучков получил приказ наступать; он запросил распоряжение генерала Беннигсена, но его не могли найти»[97].

Большинство отечественных и иностранных авторов единодушны в том, что после этого корпус (15 тыс. человек) был почти полностью разгромлен. Многие мемуаристы, описывая этот эпизод, называли его «побоищем». Менее чем за полчаса целые французские полки были выбиты, пулевое ранение в руку получил сам Ожеро, один дивизионный командир (Ж. Дежарден) получил смертельное ранение, другой (Э. Эделе) также был тяжело ранен. Об этом событии можно прочитать в мемуарах того же Марбо, который являлся адъютантом Ожеро и оставил рассказ об этих драматических событиях. Предоставим ему слово, чтобы не быть голословным: «Корпус Ожеро был уничтожен почти полностью. Из 15 тысяч бойцов, имевших оружие в начале сражения, к вечеру осталось только 3 тысячи под командованием подполковника Масси. Маршал, все генералы и все полковники были ранены или убиты»[98]. Особенно пострадал 14-й линейный полк, он оказался отрезанным на одном из холмов и затем был почти полностью уничтожен – иностранные авторы всегда описывали героическую гибель его солдат благодаря воспоминаниям выжившего свидетеля этого подвига барона Марбо.

Битва при Фридланде 2 июня 1807 г. Гравюра конца 1800-х гг.

Русские полки, преследуя остатки корпуса Ожеро, вышли к Прейсиш–Эйлау и уже стали угрожать непосредственно ставке Наполеона. Ему срочно требовалось заткнуть образовавшуюся брешь в центре и остановить русских в этот критический момент. У него же под рукой оставалась только гвардия и резервная кавалерия. Но своей гвардией французский император не захотел рисковать (был использован только батальон гренадеров), а приказал всей коннице Мюрата контратаковать русских и затем послал ему в помощь и гвардейскую кавалерию. Об этой грандиозной атаке, сметавшей все на своем пути, пишут детально все иностранные авторы, поскольку французская кавалерия не только нанесла русским большой урон (ее потери также были достаточно велики) и стабилизировала положение в центре сражения, но и значительно облегчила положение Даву, дивизии которого постепенно прибывали на поле боя.

Дивизия генерала Л. Фриана первой атаковала отряд Багговута и при поддержке дивизий генералов Л. В. Ж. Сент–Илера и Ш. А. Л. А. Морана выбила его из с. Серпален. Затем к Даву подошла дивизия генерала Ш. Э. Гюдена, и в 14 часов его корпус овладел с. Кляйн–Заусгартен, несмотря на то, что в бой со стороны русских уже втянулись полки генерал–майора Н. М. Каменского, прикрывшего отступление отряда Багговута, а также дивизии Остермана–Толстого. С большими усилиями и постоянно подвергаясь контратакам корпус Даву продвигался вперед, ему удалось взять мызу Ауклапен (ранее здесь располагалась главная квартира Беннигсена) и дойти до с. Кушитен, на правом фланге. Он сбил русских с дороги на Фридланд, но дальше пройти не смог, так как его войска уже понесли значительные потери.

Это был самый кризисный момент сражения для русской армии: их левый фланг оказался опасно развернут почти на 90 градусов на север, все резервы уже были введены в дело для противодействия Даву, а среди высших генералов стали раздаваться голоса о необходимости отступления, так как в этот момент главнокомандующий отсутствовал в штабе целый час – заблудился, поехав лично встречать корпус Лестока. Штабной офицер А. Х. Бенкендорф вообще написал в своих воспоминаниях: «Генерал Беннигсен на протяжении нескольких часов не появлялся на поле битвы; зная его храбрость, мы посчитали, что он попал под одну из кавалерийских атак»[99]. Фактически никто не осуществлял командование русской армии в тот момент. Спасло положение прибытие переброшенных с правого на левый фланг трех конно–артиллерийских рот. 36 русских орудий так удачно начали обстрел полков Даву, что позднее историки их назовут «конно–артиллерийской контратакой». Но именно их огонь позволил русским отбить м. Ауклапен.

В этот момент (примерно в 16 часов) наконец–то к русским как нельзя вовремя подошел корпус Лестока (примерно 6 тыс. человек, в его составе находился и Выборгский мушкетерский полк). Ему удалось оторваться от Нея, и он сходу атаковал с. Кушитен. Выбив оттуда противника, Лесток, при поддержки русской конницы, занял березовую рощу перед с. Кляйн–Заусгартен. После чего Даву удалось восстановить порядок в войсках и закрепиться в этом селении при помощи установленной там батареи.

Уже поздно вечером Беннигсен отправился к войскам правого фланга генерала Тучкова, собираясь организовать атаку противника на своем правом фланге. Но тут были получены известия, что в тылу у русских, на правом фланге, появились головные части корпуса Нея, которому удалось взять с. Шлодиттен. Правда, русские очень скоро отбили это селение, но атаку на правом фланге пришлось отменить. После 10 часов вечера стрельба полностью прекратилась.

Так закончилось ничейным результатом сражение при Прейсиш–Эйлау, победу в котором на следующий день главнокомандующие стали оспаривать каждый в свою пользу. Беннигсен не стал рисковать (его обеспокоило появление Нея) и после совещания с генералами приказал армии отходить к Кенигсбергу. Причем главнокомандующему пришлось столкнуться с оппозицией высших генералов армии. За сражение на следующий день выступил практически весь штаб Беннигсена: Б. Ф. Кнорринг (помощник главнокомандующего), Ф. Ф. Штейнгель (генерал–квартирмейстер) и граф П. А. Толстой (дежурный генерал). Дело едва не дошло до поединка между двумя полными генералами – Кноррингом и Беннигсеном, они чуть ли «не бросились друг на друга со шпагами», едва их удалось присутствовавшим примирить[100]. Позже Толстого заменили на его должности, а Кнорринга отозвали из армии. К слову сказать, Наполеон также обсуждал в своей Главной квартире возможность отступления, но решил подождать до утра, а ночью узнал, что русские начали отход от Прейсиш–Эйлау.

Фридландское сражение 2(14) июня 1807 г.

Русское отступление к Кенигсбергу дало затем весомый повод для Наполеона утверждать, что именно он победил в этой ужасной битве. Чтобы убедить всю Европу в этом, он даже пробыл в Прейсиш–Эйлау девять дней, а затем отвел армию за р. Пассаргу. Итоги были безрезультатными для каждой стороны. Задачи, стоявшие как перед Наполеоном, так и перед Беннигсеном оказались нерешенными. Французский полководец не смог окружить и разгромить русских, мало того, сам находился на волоске от поражения. Войска Беннигсена, хотя и обескровили противника, сами уже не могли наступать. Активного преследования русских не последовало. Об этом образно позднее написал адъютант Багратиона Д. В. Давыдов: «Французская армия, как расстрелянный военный корабль, с обломанными мачтами и с изорванными парусами, колыхалась еще грозная, но не способная уже сделать один шаг вперед ни для битвы, ни даже для преследования»[101]. Ему вторил и А. Х. Бенкендорф: «Неприятель нас не преследовал; все сообщения доказывали, что он разбит при Эйлау и продолжать военные действия не в состоянии»[102].

Русская армия понесла большой урон: по официальным данным, 7 тыс. убитых и 18 тыс. раненых, из них девять генералов. Но потери Великой армии также были громадны, даже по заниженным данным: свыше 2 тыс. убитых и почти 18 тыс. раненых. Погибло или смертельно ранено восемь генералов, а ранено два маршала и тринадцать генералов. Необходимо сказать, что после сражения огромное количество раненых, включая французов, умирало несколько дней (помочь им чем–либо не имелось возможности), в основном от холодов, даже если им была оказана медиками Великой армии необходимая помощь. Не было помещений (не говоря уже о теплых домах), где бы их можно было разместить и ухаживать, фактически они медленно умирали на улицах или полях. Зрелище медленно замерзающих искалеченных раненых производило ужасное впечатление. Об этом можно судить по дошедшим до нас мемуарам современников, видевших происходящее своими глазами.

У французов полностью был расформирован корпус Ожеро, потерявший боеспособность. К тому же Великая армия за два дня боев лишилась пяти орлов и не захватила ни одного русского знамени. Обе армии были обескровлены и не испытывали особого желания продолжить сражение на следующий день. Беннигсен также опасался очередного быстрого маневра Наполеона, ожидавшегося подхода свежего корпуса Бернадота, а у русских не было даже на подходе никаких войсковых подкреплений. Для французов скорее удивительным оказалось то, что они не смогли одолеть русских. Наверно, впервые Великой армии не удалось, несмотря на огромный опыт и присущую энергию, добиться победы, а Наполеону для ее достижения использовать присущее ему воинское мастерство. Мало того, наполеоновские генералы отлично понимали, что сами находились на волосок от поражения. Видимо, у русских было то, что отсутствовало в других армиях, а именно стойкость и мужество, как раз те качества, с которыми они могли на равных соревноваться с французами.

Можно приводить и сравнивать достаточно противоречивые данные о потерях, но нельзя заявлять, что русские войска потерпели поражение. Но главным и самым значимым после окончания битвы являлось то, как представить европейскому общественному мнению результаты сражения. Тут Наполеон и Беннигсен явно соревновались друг с другом. Правда, Наполеону пришлось убеждать Европу своими бюллетенями, что сделать ему в полной мере не удалось, поскольку общественные круги уже привыкли к его потрясающим победам, а побоище при Прейсиш–Эйлау было воспринято как явная заминка в его успехах. Резкий обвал ставок на бирже в Париже свидетельствовал именно об этом. Наполеон потерял свой ореол непобедимости после Прейсиш–Эйлау.

Перед Беннигсеном же стояла задача поскромнее – стать «победителем непобедимого», а для этого необходимо было убедить в победе российского императора и двор, для чего он представил реляцию, где красочно расписал эпизоды и результаты, а в завершении эффектно попросил отставки. Как говорится, плох тот генерал, кто не умеет грамотно составлять реляции. А Беннигсен умел! Иначе за что бы он получил высшую награду империи орден Св. Андрея Первозванного, 12 тысяч рублей ежегодного пенсиона и милостливое письмо от императора, в котором был сплошной елей от восторга победы, и, естественно, отставка не принималась. Для нижних чинов вскоре после Прейсиш–Эйлау была введена самая популярная среди солдат российской императорской армии награда – знак отличия Военного ордена (в просторечии – георгиевский крест), первые награждения получили как раз за это сражение. А всем офицерам участникам этой битвы были вручены золотые прейсиш–эйлауские кресты (наподобие георгиевского) для ношения в петлице. Излишне говорить, что в бюллетенях или реляциях не содержалось правдивой информации, если и говорилась правда, то далеко не вся, и та, что была выгодна составителям.

Уже 5 (17) февраля Великая армия отступила от Прейсиш–Эйлау за р. Пассаргу. Ее преследовали казаки М. И. Платова. «Обратное шествие неприятельской армии, – вспоминал адъютант Багратиона Д. В. Давыдов, – несмотря на умеренность стужи, ни в чем не уступало в уроне, понесенном ею пять лет назад при отступлении из Москвы к Неману… Находясь в авангарде, я был очевидцем кровавых следов ее от Эйлау до Гутштадта. Весь путь был усеян ее обломками. Не было пустого места. Везде встречали мы сотни лошадей, умирающих или заваливших трупами своими путь, по коему мы следовали и лазаретные фуры, полные умершими или умирающими и искаженными в Эйлавском сражении солдатами и чиновниками. Торопливость в отступлении до того достигла, что, кроме страдальцев, оставленных в повозках, мы находили многих из них выброшенных на снег, без покрова и одежды, истекающих кровию. Таких было на каждой версте не один, не два, но десятки и сотни. Сверх того, все деревни, находившиеся на нашем пути, завалены были больными и ранеными, без врачей, пищи и без малейшего призора. В сем преследовании казаки наши захватили множество усталых, много мародеров и восемь орудий, завязших в снегу и без упряжи»[103].

После Прейсиш–Эйлау наступило трехмесячное затишье, главные силы сторон нуждались в отдыхе и реорганизации. Продолжались бои местного значения на всем периметре театра военных действий, но они не имели характера стратегического изменения в расстановке сил. Правда, в этот период войны у русских получила развитие так называемая малая война, то есть партизанские действия и поиски кавалерийских отрядов. Основную роль здесь играли донские казачьи полки (часто подкрепленные регулярными частями), совершавшие лихие рейды и внезапные нападения на передовые посты и слабые отряды противника.

Для Наполеона же вынужденная пауза создавала возможность ликвидировать давние «занозы» – затянувшиеся осады нескольких прусских крепостей в Силезии и на Балтийском взморье, главная из которых была Данцигская цитадель. Кроме этого, французы блокировали шведскую крепость Штральзунд в Померании. Нахождение на флангах и в тылу прусских и шведских гарнизонов создавало проблемы для его операционной линии, оттягивало значительные силы и таило потенциальную угрозу в будущем, в случае перехода русских в наступление в направлении Силезии или Балтийского побережья. Но только 15 (27) мая гарнизон Данцига вынужден был согласиться на почетную капитуляцию после 52 дневной осады, а некоторые прусские крепости так и не сдались до конца войны. Командовавший блокадой этой важнейшей крепости маршал Ф. Ж. Лефевр получил титул герцога Данцигского, но главное состояло в том, что французы окончательно утвердились на нижней Висле, получив в свое распоряжение богатый город и возможность морем снабжать свою армию, а для действий против русских войск освобождался целый корпус.

В целом положение Наполеона в Европе оставалось чрезвычайно сложным, и французская дипломатия повторила предложения о мире как русским, так и прусскому королю, но в ответ получила отказ. Наоборот, Россия и Пруссия 14 (26) апреля заключили новую союзную конвенцию в Бартенштейне, имевшую целью «упрочить Европе общий и твердый мир, обеспеченный ручательством всех держав». Если отбросить декларативные статьи нового договора, то союзники заявляли о своей решимости вести войну до победного конца и не заключать сепаратного мира. Кроме того, говорилось об обязательном возврате Пруссии ее прежних владений, непризнании Рейнского союза, о создании в Германии новой «конституционной федерации», необходимости возвращения земельных владений Австрии, восстановления Сардинского и Неаполитанского королевств[104]. С точки зрения долгосрочных перспектив такие заявления были оправданны. Но провозглашение глобальных задач новой конвенции мало согласовывалось с реальной обстановкой того времени и было направлено на вовлечение Австрии в состав четвертой коалиции, а также на активизацию действий союзников (Англии и Швеции).

Но предпринятые дипломатические усилия в целом оказались тщетными, поскольку не учитывали конкретную политику всех потенциальных союзников. После заключения конвенции Александр I отправил майора Ф. В. Тейля фон Сераскеркена с письмом австрийскому императору, в котором предлагался даже конкретный операционный план совместных военных действий. Но Австрия предпочла оставаться нейтральной (Наполеон смог удержать ее в «бездействии»), предложив лишь посредничество. Великобритания же опять пообещала высадить 30 тысячный десантный корпус «в немецкой земле», которого так и не выделила, кроме того, отказала в содействии получения займа в 6 млн фунтов стерлингов, да и обещанные финансовые субсидии поступали крайне нерегулярно и не в полном объеме. Осуществить на практике положения этой конвенции оказалось невозможным, так же, как и организовать новую наступательную войну. Планы активизации и увеличения состава коалиции остались эфемерными. В этом можно увидеть политический просчет российского императора. Оставалось надеяться только на русские штыки.

Для поддержания духа войск 16 (28) марта 1807 г. Александр I отправился из Санкт–Петербурга в армию. Вслед за ним выступили на театр военных действий и все части пополненной после Аустерлица гвардии. Проинспектировав войска вместе с прусским королем 29 апреля (11 мая), император оставил армию. Необходимо отдать ему должное, наученный горьким опытом, на сей раз он оставил все военные дела на усмотрение главнокомандующего, заявив перед отъездом Беннигсену: «Я вверил вам армию, и не хочу мешаться в ваши распоряжения. Поступайте по усмотрению»[105].

За период затишья обе армии заметно усилились. Великая армия, благодаря неутомимой организационной энергии Наполеона в Польше и Восточной Пруссии, достигла численности примерно 200 тыс. бойцов, из них свыше 30 тыс. находилось под командованием маршала А. Массены на р. Нарев. Необходимо отметить, что в составе этих войск уже появились польские, баварские, вюртембергские, саксонские части и контингенты мелких германских государств, чаще всего выполнявшие функции охраны коммуникаций и блокады крепостей. У Беннигсена же, с учетом пополнений и прибывшей гвардии, насчитывалось примерно 105 тыс. человек, из них 20 тыс. противостояло войскам Массены. Таким образом, на главном театре военных действий Наполеон располагал численным преимуществом почти в два раза и намеревался 29 мая (10 июня) начать военные действия. Но его на пять дней опередил Беннигсен.

Утром 24 мая (5 июня) союзниками одновременно были атакованы аванпосты корпусов Бернадота (у Шпандена), Сульта (у Ломиттена) и Нея (у Гутштадта). В русском штабе решили осуществить старый план. Поскольку у Беннигсена сил в распоряжении имелось мало, нельзя было и мечтать о глубоком наступлении. Но генералы уже давно предлагали разгромить отдаленный от главной группировки Наполеона корпус Нея, находившийся под Гутштадтом, в междуречье Алле и Пассарги. По разработанному плану войска П. И. Багратиона должны были нанести фронтальный удар, а части генерала А. И. Горчакова, переправившись через р. Алле южнее Гутштадта, атаковали бы противника с тыла. Отряды Ф. В. Остен–Сакена и М. И. Платова должны были широкими обхватывающими движениями слева и справа выйти на коммуникации и отрезать Нея от соседних корпусов. Для того чтобы полностью лишить Нея поддержки соседей, решено было одновременно атаковать на р. Пассарге корпусом Д. С. Дохтурова войска маршала Сульта у Ломиттена, а пруссаки должны были сковать корпус маршала Бернадота у Шпандена. План предусматривал высокую степень согласованности между отдельными отрядами, что на практике всегда оказывалось сложно осуществить русским генералам. Что касается отвлекающих ударов, то нападение пруссаков было отбито, правда, войска Дохтурова в этот день после упорного боя захватили у авангарда Сульта тет–де–пон у Ломиттена и отбросили его за р. Пассаргу.

Войска Багратиона, выполняя поставленную задачу, с боем заняли селение Альткирх и ожидали появления отрядов Сакена и Горчакова, но они появились значительно позднее. Ней же перебросил в район Альткирха подкрепления, и войска Багратиона в течение шести часов вели бой в одиночестве, пока у соседнего селения Вольфсдорф в больших силах не появился Остен–Сакен, угрожая флангу противника, но так и не перерезав его коммуникации. Одновременно Нею стало известно, что с юга на Гутштадт начал наступать Горчаков, а затем вошел в него. Во второй половине дня Ней, фактически уже оказавшись в окружении, организованно начал отход. Ночь его войска провели в Анкендорфе (посередине дороги из Гутштадта к Деппену на р. Пассарге), а утром русские генералы решили фланговыми маневрами перерезать путь отступления Нея, но не смогли осуществить даже грамотного преследования.

У Беннигсена в тот момент было до 60 тыс. солдат против 15 тыс. французов. Но Ней действовал очень хладнокровно, отбивал атаки и сам контратаковал и под конец вышел к Деппену, под защиту водной преграды, где соединился с главными силами Наполеона. Даже русские мемуаристы свидетельствовали о мужестве и слаженности действий корпуса Нея при упорядоченном отступлении, хотя он и потерял около 500 человек убитыми и ранеными, а также 1500 попало в плен, в том числе раненый генерал Ф. Роге. Во время отбития атаки у Шпандена был ранен маршал Бернадот и на две недели выбыл из строя (то есть до конца кампании). Урон армии Беннигсена также оценивался примерно в 2 тыс. человек. Русские официальные известия, конечно же, представили дело под Гутштадтом как очередную победу, и многие генералы получили награды. Но Беннигсен надеялся на большее и понимал неудовлетворительность реализации плана. В причинах русских неудач он обвинил генерала Остен–Сакена (будущего генерал–фельдмаршала), «как намеренно действовавшего против его приказаний», а кроме того, он «умышленно опоздал, и тем дал Нею уйти»[106]. Сакен был отдан под суд. В 1810 г. он был признан виновным, и лишь события 1812 г. вернули его в строй и дали возможность вновь проявить свои военные таланты.

Нападение на Нея заставило Наполеона быстро сосредоточить свои корпуса и начать ответное наступление. Уже 26 – 27 мая (7 – 8 июня) французы перешли р. Пассаргу. Первоначально Беннигсен решил дать сражение французам под Гутштадтом (там даже начали строить укрепления), но после рекогносцировки местности он приказал отступить к Гейльсбергу, где русские уже имели хорошо подготовленную позицию и еще весной были возведены мощные земляные укрепления на обоих берегах р. Алле (на левом – три редута, имевшие номера по порядку слева направо). Сражению 29 мая (10 июня) при Гейльсберге предшествовали ожесточенные арьергардные бои сначала под командованием генерала Н. М. Бороздина (под Лаунау), а затем П. И. Багратиона (под Беверником). При чем французы предприняли обходные движение влево от дороги, и Беннигсен вынужден был подкрепить открытый фланг Багратиона конницей генерал–адъютанта Ф. П. Уварова. Под Лангевизе состоялась настоящая кавалерийская сеча, где обе стороны понесли большой урон. Под непрекращающимся давлением противника Багратион вынужден был к вечеру отступить под прикрытием русской артиллерии к Гейльсбергу.

Наполеон наступал по левому берегу р. Алле. И Беннигсен, первоначально уверенный в том, что Наполеон будет его атаковать в обход левого фланга (то есть с правого берега), все же успел перебросить основные силы (семь дивизий) против противника. У русских было явное преимущество в численности. У французского императора же под рукой, помимо резервной кавалерии Мюрата, имелся только корпус Сульта, остальные войска медленно и по частям лишь приближались к городу. Но вышедшие к 6 часам вечера к русским редутам Гейльсберга французские пехотные колонны начинали штурм! Мало того, в 7 часов вечера они смогли взять редут № 2. Русские предприняли яростные контратаки и отбили редут. Везде французы понесли большие потери, все их атаки на редуты № 1 и 3 были отбиты. Позднее к французам подошел корпус Ланна и части Нея, также предпринявшие бесполезные атаки на русские позиции. В 11 часов вечера сражение было закончено, безусловно, с тактическим перевесом в русскую пользу. Урон французов был велик – около 12 тыс. человек, русские потери оказались значительно меньше – 6 – 8 тыс. человек.

Возникает вопрос, почему Беннигсен не использовал выгодную для него ситуацию и не перешел в наступление, тогда бы у русских имелся реальный шанс нанести поражение Наполеону. Наверно, никто точно не сможет дать ответ. Неофициально считается, что Беннигсен в этот день был подвержен приступам «каменной» болезни, в силу чего не смог принимать правильные решения, – «он несколько раз сходил с лошади, ложился на землю и даже упал в продолжительный обморок»[107]. Даже если так, то можно с сожалением констатировать, что во всей русской армии не нашлось генерала, который мог бы заменить главнокомандующего на его посту.

На следующий день бой не возобновился, хотя к Наполеону уже подошли остальные корпуса и гвардия. Он очень хорошо понимал бесперспективность лобовых штурмов русских редутов и предпочел посредством маневров против правого фланга Беннигсена и угрозой потери сообщений с Кенигсбергом заставить русских покинуть выгодные оборонительные позиции у Гейльсберга. Он приказал войскам Мюрата, Сульта и Даву (свыше 55 тыс. человек) начать движение на Кенигсберг, поскольку это был главный узел коммуникаций и база снабжения русской армии, а также самый крупный город и последний оплот прусского короля, остававшийся не оккупированным французами. Необходимость защитить союзника и свои тылы должна была вынудить Беннигсена оставить Гейльсберг. Наполеон также мало опасался, что он тем самым фактически оголил собственные тылы, поскольку был уверен, что русские не решатся ударить по ним, – перед ними стояли совершенно другие задачи.

И в целом французский полководец не ошибся. Первоначально Беннигсен приготовился к новой атаке. Но узнав об обходных движениях корпусов Великой армии, вечером 30 мая (11 июня) русские войска стали переходить на правый берег р. Алле и далее двинулись на север, чтобы выйти к р. Прегель и защитить в первую очередь свои коммуникации с Россией. Кенигсберг, видимо, Беннигсена все же интересовал меньше, хотя до этого он отправил в поддержку корпуса А. В. Лестока, защищавшего город, отряд генерала Н. М. Каменского[108]. После Гейльсбергского сражения Беннигсен прибег к помощи великого князя Константина, изложил ему положение русской армии и проанализировал возможные варианты. Обратимся к запискам главнокомандующего, вернее, к тому, как он позже интерпретировал события: «Мне предстояло одно из двух: или покинув нашу укрепленную позицию, доставившую нам накануне славную победу, двинуться на неприятеля, хотя и более нежели вдвое превосходящего нас своею численностью, и атаковать его на высотах, по которым он направлял свое движение. Этим, без сомнения, наши войска обрекались, несмотря на их храбрость, почти на верное поражение, а следовательно, только самое отчаянное положение дел могло побудить нас решиться на подобное действие. Несмотря на нашу относительную малочисленность, мы отнюдь не находились в отчаянном положении. Или же можно было решиться на следующее: следовать за французской армиею, чтобы воспрепятствовать ей приближение к Кенигсбергу. Но это мероприятие было еще опасней первого, так как мы скоро были бы принуждены вступить в сражение, при неблагоприятных для нас условиях местности и при том в сражение генеральное, исход которого мог быть только пагубен для нас и обошелся бы дорого, вследствие затруднительного отступления. Но был еще и третий исход, именно: покинуть нашу занимаемую позицию, стать позади реки Прегеля, выжидать дальнейших действий нашего противника, а вместе с тем находиться несколько ближе к спешившим к нам значительным подкреплениям, которые значительно увеличивали силы нашей армии и давали возможность снова перейти в наступление, не подвергая судьбу армии опасности, вследствие ее малочисленности. Получив от меня заверение, что с этого момента я буду избегать всякого серьезного столкновения с неприятелем его высочество вызвался ехать немедленно к его величеству и довести до его сведения как о состоянии армии и занимаемой ею позиции, так и о причинах, меня побуждающих предпринять отступление за реку Прегель»[109].

Встреча Александра I и Наполеона в Тильзите. Художник А. Рён. 1808 г.

Даже если отбросить естественный порыв Беннигсена оправдаться в своих записках, то ясно, что он исходил из понимания неравенства сил армий и из желания дождаться подкреплений, находившихся тогда достаточно далеко, еще на русской территории. Он также отлично осознавал, что имел возможность отрезать движением на Пассаргу Великую армию от ее коммуникаций, но объяснял дерзкое решение Наполеона, подставлявшего под удар свои тылы, тем, что тот отлично знал состояние и возможности русских войск. В целом стратегическое понимание сложившейся обстановки (правда, задним числом) у Беннигсена было абсолютно правильное, как и тактика на затягивание военных действий. Единственное, на что он мог решиться в тех условиях, – это удар по изолированному корпусу наполеоновских войск, если позволит обстановка.

Начав движение своих войск на Кенигсберг, Наполеон сначала выделил лишь корпус Ланна в сторону Домнау (где русских не оказалось), а потом Фридланда, чтобы обезопасить себя от удара с фланга. Авангард Ланна 1 (13) июня первым достиг города (это были саксонские драгуны), что обеспокоило Беннигсена. Русская армия двигалась по правому берегу р. Алле в направлении Велау, и французы могли перерезать путь ее движения, поэтому русская кавалерия под командованием генерала Д. В. Голицина получила приказ выбить противника из города. Уланский Его Величества полк успешно выполнил приказ, захватил пленных и даже восстановил разрушенный мост. Пленные показали, что они входили в состав авангарда корпуса Ланна, стоявшего у Домнау, а Наполеон с основными силами направлялся к Кенигсбергу (на самом деле находился в Прейсиш–Эйлау). Вечером к Фридланду прибыл сам Беннигсен и первоначально перевел на западный берег только две дивизии под командованием Д. С. Дохтурова. Мало того сам Беннигсен ночевал во Фридланде, так как не нашел достойного помещения для себя на правом берегу р. Алле. А. И. Михайловский–Данилевский в своем труде со ссылкой на «очевидцев» (правда, среди них указан только генерал граф П. П. Пален) повторил их мнение, что «Беннигсен, одержимый болезнью, не переходил бы Алле, следственно и не случилось бы Фридландского сражения, если б нашел на правом берегу жилище, необходимое для временного его успокоения»[110]. Объяснение прозаичное (чего в жизни не случается), но очень странное. Тем более что позже главнокомандующий не раз давал понять о том, что и вовсе не намеревался давать здесь решительный бой, а лишь хотел во Фридланде дать дневку уставшим от длительных переходов войскам! Тем более что он обещал незадолго до этого великому князю Константину перед отъездом того из армии вообще избегать больших сражений![111] Но вряд ли причину историки будут искать только в генеральской мочекаменной болезни, хотя необходимо признать, что мотивация событий до сих пор не прояснена. Лишь профессор Николаевской военной академии А. К. Баиов полагал, что, основываясь на непроверенных сведениях о противнике, «Беннигсен решил атаковать Ланна у Домнау, разбить его и затем двинуться к Кенигсбергу»[112]. Предположение интересное, но оно не было достаточно подкреплено источниками.

Тильзитский мирный договор 1807 г. Страницы с подписями императоров

Дело в том, что одна из дорог, ведущая в Алленбург и Велау (туда намеревался вести Беннигсен армию), в г. Фридланде пересекает реку Алле и далее уже идет параллельно правому берегу Алле (другой путь шел по левому берегу). Поэтому в город русской армии, наверно, нужно было войти, но не для того, чтобы быстрее попасть в Велау, а для того, чтобы задержать противника под Фридландом. По всей вероятности, русский главнокомандующий полагал, что корпус Ланна представлял боковое прикрытие Великой армии, двигающейся на Кенигсберг, поэтому он все же решил или отбросить, или нанести ему поражение. Во всяком случае, тогда он мог всегда оправдаться перед любыми обвинениями в свой адрес, если бы французы захватили Кенигсберг, что он сделал все он него зависящее в тех обстоятельствах. Примерно такую версию позднее изложил Беннигсен в журнале военных действий армии: «…приказал я в то время части армии, около 25 000 человек, перейти немедленно реку Алле, дабы атаковать сей корпус (Ланна. – В. Б.), подать тем вспомоществование Кенигсбергу и прикрывать дорогу ведущую на Велау; в Вонсдорф же, в Аленбург и Велау послал я отряды, дабы не допустить неприятеля завладеть ими прежде нас»[113]. Возможно, он полагал, что Ланн далеко оторвался от других корпусов и он сможет его разбить, прежде чем к нему придут на выручку. Но делать это надо было быстро.

В какой–то степени эти предположения оказались верны, поскольку Наполеон действительно больше внимания уделял в тот день движению на Кенигсберг и только к вечеру получил сведения о появлении русских во Фридланде (правда, неизвестно, в каких силах). Но он не торопился перебрасывать на поддержку Мюрата другие корпуса, поскольку главное для него состояло в том, чтобы выяснить местонахождение и намерения Беннигсена. Но уже вечером он отдал приказ о переброске конницы генералов Э. Груши и Э. М. А. Нансути к Фридланду. Так началось движение с противоположных сторон к Фридланду французских и русских войск.

Фридланд был расположен на левом берегу р. Алле, в этом месте река как раз делала изгиб, образуя своеобразный треугольник, обрамляющий город. По дуге вокруг города находились три деревни: на севере – деревня Генрихсдорф, через нее проходила дорога на Кенигсберг; строго на запад – деревня Постенен, через нее тянулась дорога на Домнау, а южнее – деревня Сортлак. Неудобство русской позиции заключалось в том, что от д. Постенен до самого Фридланда протекал в глубоком овраге ручей Мюленфлюс, образующий у северной окраины города большой пруд. Этот ручей разрезал русское расположение на две части, а замыкали тыл позиции крутые берега р. Алле. Правда, были построены три понтонных моста на р. Алле, а затем, после переправы, русские войска попадали в теснину, образующую рекой и ручьем Мюленфлюс, что имело печальные последствия в конце сражения. Кроме того, русские занимали достаточно открытую позицию без опорных пунктов для обороны, и все их передвижения были видны как на ладони.

Уже в 2 часа ночи разгорелся бой авангардов. Русские смогли оттеснить противника от д. Сортлак и занять Сортлакский лес, деревня Постенен осталась за французами. За д. Генрихсдорф развернулась настоящая кавалерийская битва, с обеих сторон приняли участие до 10 тыс. всадников. Но после многочисленных сшибок после 3 часов ночи только что прибывших драгун Груши и кирасир Нансути с примерно 60 эскадронами русской конницы французы сумели удержать и эту позицию. После ночного боя авангардов, около 4 часов утра, русские войска заняли вокруг города обширную дугу, примыкавшую своими оконечностями на р. Алле. Левый фланг под командованием Багратиона (две дивизии) опирался на д. Сортлак и Сортлакский лес; центр расположился перед д. Постенен, а правый фланг под общим командованием генерала А. И. Горчакова (четыре дивизии и основная часть кавалерии) перед д. Генрихсдорф и Боткеймским лесом. Для поддержания сообщений через разделяющий армию ручей Мюленфлюс были сооружены четыре моста. Причем необходимо указать, что к утру Беннигсен успел перевести на левый берег Алле большую часть армии (45 – 50 тыс. человек). На другом берегу, перед городом, у русских осталась только одна 14-я дивизия и часть артиллерии, которая могла бы своим огнем через реку поддержать действия главных сил.

Карта Пруссии и Варшавского Герцогства, 1809 г.

Рано утром у Ланна было примерно (по разным подсчетам) от 10 до 15 тыс. солдат, и его задача (как он ее понимал) заключалась в том, чтобы сковать русские силы и втянуть их в бой. Причем его войска были растянуты на 5 верст, но он ясно видел уязвимость позиции Беннигсена. Именно поэтому здесь было желательно для французов навязать русским большое сражение, тем самым одним ударом решить исход кампании. Именно по его просьбе Наполеон двинул к Фридланду все свободные корпуса: Мортье (прибыл в 9 часов утра), Нея (прибыл после 12 часов), Виктора (прибыл в 4 часа дня) и императорскую гвардию (прибыла после полудня). И около часа дня знаменитый полководец, проделав от Прейсиш–Эйлау путь в 30 верст, сам появился на французских позициях, где его встретили приветственные крики солдат «Да здравствует император!» и «Маренго», так как этот день совпал с годовщиной этого сражения.

Но русские войска в первую половину дня действовали на удивление очень вяло. Дело ограничивалось перестрелкой в передовых цепях, артиллерийской канонадой и отдельными атаками, не имевшими со стороны русских определенной цели. Складки местности, лесные массивы и утренний туман до поры до времени позволяли Ланну скрывать свою малочисленность от русских наблюдателей. Но после 9 часов утра силы французов уже стали превышать 30 тыс. человек. В 10 часов утра их численность увеличилась примерно до 40 тыс. бойцов. После полудня она постепенно достигла цифры в 80 тыс. против примерно 50 тыс. русских. Историки могли только догадываться, о чем думал в это время вождь русской армии. Предположительно, можно утверждать, что Беннигсен отказался решительно атаковать противника, но одновременно не хотел и отходить, «ибо честь нашей армии не позволяла уступать поле сражения». Но вскоре русские офицеры с колокольни собора во Фридланде стали доносить своему главнокомандующему о подходе с запада, со стороны Прейсиш–Эйлау, густых колонн противника, а о прибытии к войскам Наполеона можно было судить по приветственным крикам французам, которые явственно слышали все русские на передовых позициях. Но Беннигсен уже даже не мог произвести глубокую разведку, поскольку основную часть донских казачьих полков (наиболее приспособленных для этой цели) во главе с М. И. Платовым он давно отправил в сторону Велау[114]. Концентрация сил Великой армии происходила быстро и незаметно; она оказалась неожиданным сюрпризом для русского командования. Описывая сражение задним числом, Беннигсен признался: «Мы были при том в неведении о приближении всей французской армии»[115].

Наполеон, осмотрев позицию под Фридландом и узрев невыгодность расположения русской армии, сначала недоумевал и подозревал Беннигсена в неких тайных умыслах, что он где–то скрытно поставил резерв. Им были специально посланы офицеры для обозрения местности и разведки окрестностей. Многие в его окружении предлагали перенести сражение на следующий день, дождавшись подхода войск Мюрата и Даву, о чем им уже был послан приказ. Но французский полководец опасался, что ночью русские снимутся с позиций и уйдут, как это уже бывало не раз, поэтому он решил использовать явную ошибку противника и атаковать, не дожидаясь подхода дополнительных сил.

Уже после 14 часов он продиктовал свою знаменитую диспозицию фридландского сражения. Согласно ей на юге выстроились войска Нея, в районе Постенена и Генрихсдорфа полки Ланна и Мортье. В резерве остались корпус Виктора и гвардия. Кавалерия равномерно была распределена между корпусами. К 5 часам вечера (назначенный срок атаки) французы заняли боевую линию, расписанную по диспозиции. Суть плана Наполеона заключалась в следующем. Главный удар должен был нанести Ней против левого русского фланга Багратиона, оттеснить противника за ручей и захватить переправы через р. Алле. Ланну нужно было поддержать атаку и сковать русских в центре. Корпус Мортье должен был оставаться на месте, поскольку его использовали в качестве «неподвижной точки опоры» и «оси захождения». В результате произведенного маневра (принципа «закрывающейся двери») на Мортье планировалось отбросить разгромленные русские войска[116].

Примерно около 17 часов Беннигсен, после длительного бездействия, наконец–таки полностью осознал опасное положение своих частей, повернутых спиной к реке и имевших перед собой главные силы Наполеона. Он разослал военачальникам приказы об отступлении из города, как он писал позднее: «Я незамедлительно приказал всю нашу тяжелую артиллерию перевести через город на правую сторону реки Алле и разослал нашим генералам приказания немедленно отступать по мостам, устроенным для этой цели»[117]. Но это решение оказалось запоздалым и неожиданным для высших начальников. Командовавший центром и правым флангом Горчаков посчитал, что ему легче будет сдерживать натиск французов до ночного времени, чем пятиться назад на глазах противника. Багратион же просто уже не мог полностью выполнить этот приказ, а лишь частично (стали переправляться только войска, находившиеся у него в тылу). Войска Нея начали в 17 часов атаку на его позиции, после ожидаемого условного сигнала – трех залпов 20 французских орудий. К 18 часам пехота Нея сначала вытеснила русских егерей из Сортлакского леса и взяла д. Сортлак. Но затем, пытаясь развернуться для новой атаки, пехота была накрыта губительным огнем русской артиллерии, особенно интенсивно действовали батареи с правого берега р. Алле. Французские войска понесли большие потери и вдобавок подверглись атакам русской конницы, многие полки пришли в полное расстройство, дальнейшее продвижение вперед застопорилось, а выполнение плана Наполеона оказалось под угрозой.

Английская карикатура на встречу Александра I и Наполеона в Тильзите. 1907 г.

Тогда французский полководец, чтобы спасти положение, вынужден был на поддержку Нея выделить одну дивизию из корпуса Виктора. Но пока она выдвигалась, ситуацию, грозившую осложнениями, кардинально изменил генерал А. А. Сенармон, командующий артиллерией корпуса Виктора. 36 его орудий на рысях выдвинулись на передовую позицию и с дистанции 400 метров открыли ураганный огонь сначала по русским батареям, а затем (после их подавления), уже с расстояния 200 метров (а после и с 120 метров), обрушили шквал артиллерийского огня на русские боевые порядки. Такое выдвижение орудий многим казалось чересчур опасным (их легко мог захватить противник быстрой атакой), но своими умелыми и слаженными действиями, помимо нанесения непоправимого урона русским, они дали возможность оправиться войскам Нея, а затем вновь перейти в наступление. Фактически пушки Сенармона своим перемещением организовали артиллерийское наступление, что в конечном итоге решило судьбу сражения в пользу французов. Все контратаки русских на орудия оказались тщетными (в том числе русских гвардейских полков) и привели только к большим потерям. Русские линии дрогнули и начали отступление к городу. Но зажатые в перешейке между рекой и оврагом ручья Мюленфлюс плотные солдатские массы вновь стали легкой добычей артиллеристов Сенармона, ни один их заряд не пропадал даром и всегда находил свои жертвы. Историки всегда любят приводить цифры: за короткий промежуток времени 36 орудий батареи сделали 2516 выстрелов, из них только 368 ядрами, остальные – картечью. Французы перешли ручей Мюленфлюс и уже после 20 часов вечера ворвались в горящий Фридланд. Войска Багратиона отступили к мостам, которые, по словам А. П. Ермолова, «уже были зажжены по ошибочному приказанию» (незажженным остался только один мост). Отступающие превратились в беспорядочную толпу, переходили через Алле по уже горевшим мостам, переправлялись вплавь или при помощи кавалеристов.

Когда французская артиллерия перенесла огонь из–за ручья на тылы русского центра, то уже и Горчаков понял катастрофичность ситуации и приказал своим войскам отступать, правда, когда уже шел бой за обладание городом. Он направил две дивизии в пылающий Фридланд, но отбить город ему не удалось, да и мосты уже догорели. Порядок был нарушен и в полках Горчакова, многие солдаты бросались в реку, чтобы ее переплыть. Наконец, его войскам, отбиваясь от наседавших французских частей, удалось найти броды на р. Алле к северу от Фридланда, у д. Клошенен, и перейти на другой берег. 29 тяжелых орудий были увезены генерал–майором графом К. О. Ламбертом с Александрийским гусарским полком к Алленбургу, где они переправились через р. Алле. Как записал о беспорядочном отступлении через Алле в своем «поденном журнале» участник сражения (там раненный) офицер Императорского батальона милиции В. И. Григорьев: «Едва только некоторые успели перебежать по мосту через реку Аллер, как оный зажжен; оставшиеся же на той стороне переправились через отысканный по реке брод и защищались от нападавших холодным оружием и прикладами; ввечеру от всей нашей армии собрались только тысяч до тринадцати…; разложили огни, а пищи вовсе никакой не было; французы же, остановясь на противолежащем берегу, нас не преследовали далее, опасаясь наших сикурсных свежих войск, которых однако же тут вовсе не было»[118]. «Так, – по словам А. П. Ермолова, – вместо того, чтобы разбить и уничтожить слабый неприятельский корпус, которому за отдалением не могла армия дать скорой помощи, мы потеряли главное сражение»[119].

Практически все русские пушки удалось переправить на левый берег (при Фридланде потеряли всего десять орудий). Но людские потери армии Беннигсена были большими, по подсчетам русских авторов – 10 – 15 тыс. человек, у иностранных историков эта цифра несколько выше – 20 – 25 тыс. человек. Были убиты два генерала – И. И. Сукин и Н. Н. Мазовский. Урон французов оценивался в 8 – 10 тыс. человек, притом что в бою не участвовала гвардия и две дивизии из корпуса Виктора. Но Наполеон одержал долгожданную и решительную победу. Следствием этого стала сдача 4 (16) июня маршалу Сульту мощной крепости Кенигсберга, где французы нашли большое количество запасов для русской армии, а также около 8 тыс. русских раненых. 5 (17) июня корпус Лестока вместе с дивизией Каменского (их выделили для защиты Кенигсберга) соединились с остатками армии Беннигсена. Русские войска очень быстро очистили всю Восточную Пруссию. Под прикрытием казачьих полков основные силы Беннигсена перешли р. Неман у Тильзита, а 7 (19) июня, после поджога моста через реку, на русскую территорию переправились последние казачьи отряды. Как сказано было в журнале армии Беннигсена, «в сем месте прекратились военные действия, и неприятель видя армию нашу усиленную вышеупомянутыми подкреплениями к ней присоединившимися, немедленно принял предложенное ему перемирие, за которым вскоре заключен и мир»[120].

Но прежде чем перейти к заключенному миру, стоит сказать несколько слов о военных действиях, которые вела русская армия против наполеоновских войск в 1806 – 1807 гг. Как показали события 1805 и 1806 гг., Великая армия очень легко и быстро (можно сказать молниеносно) расправилась с армиями Австрии и Пруссии, а затем долго и с уже с большими трудностями достигала победы над русскими войсками. Нужно объективно признать, что русская армия оказалась в 1805 – 1807 гг. значительно слабее французской по многим показателям. При этом важно понимать, что русские вели боевые действия на чужой территории и воевали даже не за себя, а за своего союзника. Причем, отметим, что всегда участвовал в войне лишь ограниченный контингент русских войск. И в 1805 и в 1806 гг. выделенные русские войска в обоих случаях первоначально рассматривались как вспомогательные, а под влиянием неблагоприятной обстановки превращались в основные. Нетрудно сделать вывод, что русская армия (после сравнения с австрийской и прусской) являлась единственной силой на европейском континенте, которая тогда реально могла противостоять Наполеону, других достойных и заслуживавших внимания противников на суше у него на тот период уже не было.

Наполеон на конгрессе в Эрфурте. Гравюра XIX в.

Можно и нужно сравнивать полководческое мастерство военачальников в тот период. При анализе наступательных операций Великой армии в 1807 г. возникает такое чувство, что уверенный в себе и в своей армии Наполеон, даже допуская ошибки, всегда был твердо убежден, что в ближайшие дни сможет нанести поражение русским. Его уверенность базировалась и на численном преимуществе, и в применении верной стратегии и тактики. На Беннигсена же, безусловно, воздействовало и давило бремя наполеоновской славы при принятии решений. Он, в целом правильно понимая стратегическую обстановку и обладая стратегическим чутьем, постоянно испытывал цейтнот, не успевал парировать удары и адекватно реагировать на действия своего противника. Торопился опоздать и опаздывал, боялся совершить фатальную ошибку и допустил ее, ввязавшись в ненужное сражение при Фридланде.

Да, недостатков у русских войск хватало с лихвой: организационная отсталость, несовершенство тактической и боевой подготовки, косность крепостнических порядков в армии, явные пороки в снабжении (не случайно после 1807 г. чиновников провиантского комиссариатского ведомств лишили права носить армейские мундиры) и множество других недочетов и изъянов. По большинству показателей русские проигрывали французам как по качеству войск, так и по опыту. Но если взять Польскую кампанию, то семь месяцев армия Беннигсена (достаточно немногочисленная) смогла в целом относительно успешно держаться между Вислой и Неманом и противостоять «страшному военачальнику» – Наполеону. В основном русские достаточно успешно вели арьергардные и оборонительные бои, а наступательных операций практически и не было. Возникает вопрос, а был ли шанс у русской армии одержать победу в 1807 г.? Если проанализировать все составляющие процесса военных действий, то можно сделать неутешительный вывод, что вероятность подобного исхода была крайне мала в силу уже перечисленных причин, вытекавших из недостатков русской армии и достоинств французской (численное преимущество более опытного противника, качество боевой подготовки, применение передовой тактики, субъективный фактор – полководец, обладавший редким даром военной импровизации на полях сражений, и др.). Кроме того, важное значение играл фактор Аустерлица (вообще, побед французского оружия), он довлел над всеми противниками Наполеона, сковывал их инициативу, опасаясь неординарных шагов французского полководца, заставлял их отказываться от активной роли и обрекал на оборонительный характер действий.

Но опыт, даже неудачный, был сам по себе очень важен. Он заставил правящие круги обратить внимание на военную сферу как на область отставания. Не случайно, что после кампаний 1805 – 1807 гг. начинается постепенный, но интенсивный процесс обновления высшего командного состава, выдвижения на генеральские должности в полевых войсках способных и талантливых офицеров не за выслугу лет по старшинству, а за отличие на полях сражений. Именно это поколение «отличившихся» молодых генералов и офицеров, затем позднее, в 1812 – 1815 гг., и привело армию к окончательной победе над Наполеоном[121].

Поражения не только выдвинули на авансцену генералов–практиков, но заставили правительство взяться за военное реформирование, многие элементы которого являлись прямым заимствованием военного дела у французов, а также обратить пристальное внимание на тактику и военную организацию Наполеона[122]. Уже в 1806 г., после Аустерлица, была введена, хотя и чисто схематически, дивизионная система организации. Главное же, что все обучение и боевая подготовка войск постепенно стали строиться по французским канонам. Это очень точно после 1807 г. подметил посол Наполеона в С.—Петербурге А. де Коленкур в своих докладах в Париж: «Музыка на французский лад, марши французские; ученье французское». Особенно ощутимо это влияние сказалось на военной форме русских сухопутных войск. Тот же Коленкур по данному поводу заметил: «Все на французский образец: шитье у генералов, эполеты у офицеров, портупеи вместо пояса у солдат…»[123] Александр I предпочел начать реформы с того, чем традиционно всегда все мужские представители династии Романовых занимались с особой любовью – с изменения униформы. Будущий герой 1812 г. генерал Н. Н. Раевский писал из Петербурга в конце 1807 г.: «Мы здесь все перефранцузили, не телом, а одеждой – что ни день, то что–нибудь новое»[124]. Действительно, наполеоновская униформа в то время диктовала военную моду в Европе, и переобмундирование русских войск лишь знаменовало переход к новым подходам к военному делу. Изменения коснулись и других сфер: среди офицерской молодежи стало модным изучение работ молодого военного теоретика наполеоновской эпохи А. Жомини, в боевой и повседневной жизни армии стали активно применяться элементы тактики колонн и рассыпного строя, до 1812 г. были внедрены новые уставы и практические инструкции по обучению и боевой подготовке войск, усовершенствовали дивизионную и ввели постоянную корпусную систему организации армии, разительные перемены произошли в высшем и полевом управлении сухопутных войск. Успели сделать многое (хотя и не все): подгонял страх потерпеть большое поражение, от которого можно было и не оправиться.

Императрица Мария Федоровна. Гравюра начала XIX в.

В свое время П. Г. Дивов, современник событий, очень метко охарактеризовал грядущую военную ситуацию для России после 1804 г.: «Тут начинается эпоха великих злополучий»[125]. Отправляясь на войну в 1805 г., Александр I надеялся погреться в лучах славы русских побед над Наполеоном. Сделать это ему не удалось. Но в истории российской армии Аустерлицкую битву можно назвать второй «Нарвой». Без этого унизительного проигрыша не было бы и будущих побед. Во всяком случае, уже тогда стали очевидны огрехи и недостатки предшествующего периода подготовки войск и высшего командного состава, необходимость военных реформ. После кровопролитной кампании между русскими и французскими войсками 1807 г., закончившейся поражением русской армии под Фридландом, наполеоновские полки остановились на р. Неман, а боевые действия были прекращены. Это была вторая знаковая неудача русской армии после Аустерлица.

Правда, положение России нельзя в тот момент охарактеризовать как критическое. Имелись воинские резервы, чтобы быстро подкрепить и восстановить численность действующей армии, да и время, пространство и близость тылов играли бы на руку русским в случае продолжения боевых действий. Например, главнокомандующий русской армией Л. Л. Беннигсен, докладывая о результатах сражения под Фридландом, лишь «заключал свое донесение мнением о необходимости вступить в переговоры с неприятелем, чтобы выиграть несколько времени, нужного для вознаграждения потерь, понесенных армиею»[126]. Но военные неудачи, непомерные финансовые расходы, сложная политическая ситуация (Россия одновременно вела еще войны с Турцией и Персией), боязнь внутренних потрясений в результате наполеоновской пропаганды, союзнический «эгоизм» англичан (можно сказать, полная бездеятельность и отказ от реальной военной и финансовой помощи) и усиление русско–британских разногласий[127], да и неуверенность генералов в возможном успехе на полях сражений, заставили российского императора Александра I вступить с Наполеоном в переговоры о мире. В какой–то степени у России на тот момент были исчерпаны средства (но не силы) борьбы с Наполеоном. Приходилось поневоле «по одежке протягивать ножки», да и затяжная война слишком многим в петербургских верхах казалась делом рискованным и бесперспективным.

П. А. Толстой. Гравюра XIX в.

Вот как, например, оценивал причины заключения Тильзитского мира дореволюционный специалист по внешней политике С. С. Татищев, считавший, что поражения России в этот период были обусловлены во многом руководством тогда русской дипломатией «инородцами по происхождению»: «Как ни разнообразны причины, побудившие императора Александра заключить мир в Тильзите и вместе с тем изменить всю политическую систему, не подлежит сомнению, что в числе их было и убеждение в бесплодности политики, которой он придерживался дотоле, истощая все силы России для защиты неблагодарных и завистливых союзников, жертвуя им притом и нашими существеннейшими государственными интересами»[128]. Можно только частично согласиться с подобными выводами. В свое время советский историк В. Г. Сироткин, проанализировавший мнения трех основных придворных группировок в царском окружении 1807 г., пришел к выводу о том, что, несмотря на разногласия в подходах, в целом «еще до Фридланда в русских правящих кругах и общественном мнении отчетливо прослеживалась тенденция к мирному завершению вооруженного конфликта с Францией»[129]. В такой обстановке в маленьком провинциальном городе Тильзите 9 (21) июня 1807 г. между сторонами было подписано военное перемирие на один месяц, которое Александр I ратифицировал 11 (23) июня, после чего последовал стремительный калейдоскоп важных событий. Они мгновенно и круто изменили внешнеполитический курс российского тяжеловесного государственного корабля.

Современные историки, хорошо знакомые с высот сегодняшнего дня с произошедшими событиями и их последовательностью, иногда очень легко приходят к выводу об ошибочности тех или иных поступков государственных деятелей. В любом случае лучше оценивать и судить исторические личности, исходя из господствовавшей тогда морально–психологической атмосферы. Это очень важно и в отношении тильзитских событий. Значительное число высших чиновников из ближайшего окружения императора и сановной элиты в тот момент находилось под свежим впечатлением громких наполеоновских побед. В то время у многих явно складывалось ощущение неудержимости французского императора, казалось, что его полководческому мастерству нет пределов – ему все под силу. А «проклятые» безбожники–французы все ближе и ближе подходили к русским границам. В правительственных кругах опасались того, что русские войска в очередной раз не смогут удержать стремительный порыв французских полков. Вследствие этого очень боялись и возможности революционной пропаганды со стороны Наполеона, народных бунтов, провоцирования восстания поляков, симпатизировавших «галлам» и всегда готовых поддаться «инсуррекции». Кроме того, Александр I также понимал, что армия понесла большие потери среди нижних чинов, а главное – из строя выбыло большое количество боевых генералов, а вновь прибывшие строевики также могли наделать ошибок и привести войска к новым поражениям.

Обе стороны тогда наглядно продемонстрировали свое стремление к окончанию войны. В русском лагере стало ясно, что французский император готов заключить мирный договор на почетных условиях и без территориальных уступок со стороны России. Наполеон уже сразу после подписания соглашения о перемирии заявил русскому представителю генералу князю Д. И. Лобанову–Ростовскому, что «взаимные интересы России и Франции диктуют необходимость союза этих двух держав»[130], он также направил к российскому монарху генерала Ж. К. М. Дюрока с предложением встретиться. 13 (25) и 14 (26) июня 1807 г. состоялись личные встречи недавних противников. Поскольку при отступлении казаки сожгли все мосты через Неман, первое свидание двух императоров было организовано в театрализованной обстановке на специально оборудованном французскими понтонерами плоту, где в построенном павильоне два венценосных монарха беседовали с глазу на глаз один час пятьдесят минут. Затем, на протяжении двенадцати дней, они часто встречались как на официальных приемах, так и во время пеших или конных прогулок. Содержание многих их личных бесед осталось неизвестным. Позже историки назвали их «тайнами Тильзита». Параллельно с 15 (27) июня происходили встречи членов их дипломатических делегаций и высших должностных лиц империй. С французской стороны уполномоченными по ведению переговоров были назначены министр иностранных дел Ш. М. Талейран и начальник Главного штаба Наполеона маршал А. Бертье. С российской – известный дипломат князь А. Б. Куракин и генерал князь Д. И. Лобанов–Ростовский. Можно сказать, что Александр I с трудом нашел в своем ближайшем окружении нужных людей для столь резкой перемены курса (представителей немногочисленных сторонников партии «мира»), почему он и предпочел лично договариваться с Наполеоном. Против ведения Александром I личных переговоров с Наполеоном выступила даже его любимая сестра великая княгиня Екатерина Павловна, так как это было, по ее мнению, неразумно и бесполезно, понижало авторитет царя и, наоборот, повышало авторитет Бонапарта; в то же время она считала, что если уж вести дело к миру, то империи стоит добиваться согласия с французской стороны получения значительных территориальных приобретений в качестве компенсации за понесенные в войнах огромные жертвы[131].

Тильзитские переговоры, проводившиеся в необычных, военно–полевых условиях, узким составом дипломатов и военных, закончились в беспримерно короткий срок. Первая встреча императоров состоялась 13 июня, а уже 25 июня (7 июля) были подписаны основные документы: русско–французский договор о мире и дружбе, договор о наступательном и оборонительном союзе и соглашение о передаче Франции Котора и Ионических островов[132]. В очень трудных условиях, после военных неудач российский император в прямых переговорах с Наполеоном смог найти и верный тон, и нужные аргументы, проявить необходимую гибкость, чтобы, сохраняя положение равноправного партнера, прийти в короткий срок к удовлетворяющему обе стороны компромиссу.

Россия не понесла территориальных потерь, даже прирастила свои владения за счет Белостокской области. Собственно, договоренности зафиксировали определенный раздел сфер влияния. Франция узаконила полное господство в Южной и Центральной Европе. Россия взамен получала свободу (правда, относительную) действий на северо–западных границах и на Дунае. Хотя Пруссия – русская союзница – сохранила государственную независимость, ее территория оказалась значительно урезанной, она потеряла ранг великой державы и уже не могла служить противовесом Франции. Было образовано герцогство Варшавское, фактически оказавшееся под протекторатом Наполеона. Это создавало неблагонадежную границу между двумя империями, поэтому в будущем герцогство стало плацдармом для дальнейшего наступления Франции на русскую территорию в 1812 г. Россия потеряла все свои прежние позиции в Средиземноморье (да и Ионические острова были полностью отрезаны в связи с войной против Турции). Самым же тяжелым для Российской империи был пункт, предусматривавший в будущем ее участие в направленной против Англии континентальной блокаде. Это ударило по экономическим интересам государства и дворянства. Тем не менее большинство авторов оценивало Тильзит как успешный компромисс русской дипломатии и лично Александра I. Россия получила очень важную для нее передышку почти на пять лет перед решающим военным столкновением с наполеоновской Францией в 1812 г.

При анализе Тильзитских договоренностей возникает ряд вопросов. Один из них – почему русские пошли на заключение союза? Ведь Россия в 1807 г. отнюдь не стояла на коленях. В тех условиях Александр I вполне мог ограничиться лишь простым мирным договором. Для Наполеона это была вполне приемлемая программа–минимум. Стоит сказать, что в 1807 г. французские войска были истощены не меньше (а может быть, и больше), чем русские, и он в любом случае вынужден был бы согласиться пойти на мировую с российским императором. Например, именно такое решение позже, в 1811 г., считал более правильным Н. М. Карамзин: «Надлежало забыть Европу, проигранную нами в Аустерлице и Фридланде, надлежало думать единственно о России, чтобы сохранить ее внутреннее благосостояние, то есть не принимать мира, кроме честного, без всякого обязательства расторгнуть выгодные для нас торговые связи с Англией и воевать с Швецией в противность святейшим уставам человечества и народным»[133].

М. М. Сперанский. Портрет первой трети XIX в.

Но Россия в 1807 г. воевала не одна, а в союзе с Пруссией, а почти вся прусская территория оказалась захваченной французами. Собственно, главный дипломатический торг тогда велся вокруг этого фактически уже не существовавшего королевства. Русская дипломатия стремилась, как становится понятно из инструкций Александра I своим представителям на переговорах, разменять русско–английский союз на восстановление Пруссии. По мнению российского императора, «Франция должна придавать исключительное значение расторжению этого союза, которое фактически произойдет, как только Россия заключит сепаратный мир». Из инструкций также становится ясным, что российская сторона сначала действительно предполагала лишь заключение мирного договора с Францией и не видела необходимости в союзе[134]. Александр I в результате переговоров смог настоять на том, чтобы Пруссия, хотя ее территория сократилась почти вдвое, сохранилась на географической карте Европы. Можно полностью и безоговорочно согласиться с мнением компетентного специалиста по взаимоотношениям России с немецкими государствами С. Н. Искюлем: «Позиция Александра I накануне и во время переговоров во многом определялась стремлением сохранить Пруссию как государственную единицу», и это сохранение, «хотя и в урезанном виде, безусловно, следует считать успехом российской внешней политики»[135].

Для российского императора это имело важное и принципиальное значение. Наполеон явно не хотел делать такой уступки и пошел на этот шаг только потому, что Россия заключала с Францией союз. Итак, для Наполеона и для Александра Тильзит стоил сохранения Пруссии как государства. В тексте статьи IV Тильзитского договора прямо и недвусмысленно указывалось, что Наполеон «из уважения к Его Величеству Императору Всероссийскому и во изъявления искреннего своего желания соединить обе нации узами доверенности и непоколебимой дружбы» согласился возвратить прусскому королю, хотя и в изрядно урезанном виде, его владения[136].

Конечно, и в прошлые, и в нынешние времена всегда найдутся обличители российского самодержца: действовал–то он в интересах Пруссии (будущей Германской империи!). Тут очень важно понять, что российский император Александр I, заботясь о сохранении Пруссии (его называли даже «ангелом–хранителем прусского короля»), защищал интересы ближайшего будущего своего государства, прогнозируя, что рано или поздно именно пруссаки станут союзниками России в борьбе с Наполеоном. А Германская империя создавалась гораздо позже – уже при его племяннике Александре II, который одновременно был и племянником германского императора Вильгельма I Гогенцоллерна. Абсолютно точно прогнозировать будущие изменения в международной ситуации на столь большой срок даже сегодня при наличии компьютерного моделирования пока еще не под силу ни одному историку или политическому аналитику. Но суть состояла даже не в сохранении Пруссии, а в том, что Россия старалась проводить политику, направленную на соблюдение равновесия в Европе. Тут можно только согласиться с Н. И. Казаковым, который даже в советские времена критически отзывался об идеологах «национального эгоизма» и непонимании ими простой политической истины, что «Александр I, борясь за сохранение самостоятельности Австрии, Пруссии и других стран, тем самым объективно боролся за целостность своей собственной империи»[137].

Ф. В. Ростопчин. Художник Н. И. Аргунов. Около 1815 г.

Обычно Тильзитские договоренности сторонники франко–русского геополитического сближения ставят как главный пример объективной неизбежности такого союза. Но как ни парадоксально, но союз 1807 г. был заключен вопреки аксиомам геополитики и вызван был совсем иными причинами. Начнем с того, что после создания герцогства Варшавского (бастион Франции против России) Наполеон получил прямой выход к русским границам. А это в соответствии с азами геополитики противоречило постулату о естественном характере союза, поскольку такое соприкосновение таило потенциальную угрозу и резко увеличивало вероятность прямого военного столкновения в будущем (что и произошло через пять лет). В германском регионе, в геополитическом плане самом интересном для России, в 1807 г. она фактически безвозвратно потеряла всякие серьезные позиции. Наполеон в Германии безнаказанно мог делать (и делал) все, что хотел. Сохранить хотя бы остатки былого русского влияния (и чтобы не пострадали многочисленные родственники царя) было возможно только в рамках военно–политического союза с Наполеоном, на что Александр I и пошел. Прагматизм русской политики по отношению к Германии в данном случае очевиден. Например, современный исследователь Д. Ливен полагает, что «Россия в 1807 – 1814 гг. была в значительной степени вынуждена выбирать между союзом с Великобританией и союзом с Францией. Реального нейтралитета России не допустили бы даже англичане, не говоря о Наполеоне». В другом месте своей статьи он высказался, что «Александр всегда полагал, что любой мир с Наполеоном окажется лишь перемирием»[138]. Россия в любом случае какой–то период времени могла не опасаться вспышки войны с Наполеоном, при условии, если будет закрывать глаза на то, что он творил в Европе.

А. С. Шишков. Художник О. А. Кипренский. 1825 г.

Но с точки зрения основ геополитики подобный прагматизм также не сулил ничего хорошего франко–русскому союзу, а только создавал почву для будущего разрыва союзных отношений. Для России Тильзит стал временным компромиссом, договор был продиктован вынужденной необходимостью, но как минимум создавал возможность для изменения русских границ в Финляндии и на Балканах, и тем самым можно было обеспечить стратегические фланги будущего театра военных действий в грядущем столкновении с наполеоновской империей. Если забегать вперед, Александру I это с трудом и едва–едва, но удалось сделать, заключив Бухаресткий мир с Турцией и уложившись в отведенный лимит времени. Особый же вопрос в этом раскладе – присоединение России к континентальной блокаде Англии (реализация наполеоновской концепции борьбы «суши» против «моря» средствами экономического удушения) и война с ней. Правда, многие историки полагали, и не без основания, что настоящей войны–то и не было.

Другой вопрос: существовало ли осознание общности своих геополитических и стратегических интересов двумя высокими договаривавшимися сторонами в Тильзите и после него? Попробуем даже несколько упростить задачу, сформулировав вопрос по–иному: насколько заключенный союз отвечал и соответствовал долговременным интересам каждого государства? Собственно, в дипломатии, политике и экономике этот критерий и определяет прочность любых соглашений. Заключенный договор действует до тех пор, пока устраивает партнеров, если же выгода односторонняя или другая сторона вынуждена была заключить соглашение под давлением каких–либо обстоятельств, то всегда существует угроза досрочного расторжения достигнутых договоренностей.

Был ли выгоден союз в Тильзите Франции? Бесспорно, да. Наполеон (он всегда был сторонником франко–русского сближения) был крайне заинтересован в упрочении альянса, так как он давал ему возможность решать основную внешнеполитическую задачу – эффективно бороться с главным противником (Великобританией) и попутно решать другие свои локальные проблемы в Европе, имея со стороны России защищенные тылы.

Сразу же возникает другой очень важный вопрос: отвечал ли союз в Тильзите долгосрочным российским интересам? Неужели буржуазно–аристократическая Англия для России, как и для Франции, была тогда главным врагом? Возможно, если геополитики действительно правы, было бы лучше русскому царю «зажмуриться» и вступить в настоящий альянс с Наполеоном против Англии? Но отвечал бы этот по настоящему заключенный (а не вынужденный, как в Тильзите) союз российским интересам? Даже учитывая все англо–российские противоречия и британские «грехи» перед Россией, думаю тем не менее, что ответ на последний вопрос будет отрицательным. В поддержку приведем мнение французского историка К. Грюнвальда: «Союз между двумя державами мог быть долговечным, если бы он соответствовал реальным потребностям обоих народов и получил поддержку общественного мнения. Обе договаривающиеся стороны должны быть достаточно сильными, чтобы выполнять до конца принятые на себя обязательства. Наконец, союз мог быть прочным лишь при наличии общего врага. Тильзитский договор, рожденный под несчастливой звездой, не отвечал ни одному из указанных условий»[139].

Давайте опять же представим себе гипотетический результат такого франко–российского «брака»: в борьбе с туманным Альбионом Наполеон при помощи (или нейтралитете) русских оказался бы победителем. Даже не важно – экономическими средствами или военным путем французы поставили бы Британию на колени. Что получали бы русские в итоге? Они оказались бы без союзников, один на один с могущественной империей, политически и экономически безраздельно доминирующей в Европе. Нетрудно предугадать, куда после Англии была бы направлена победная поступь наполеоновских орлов – против единственной оставшейся крупной державы в Европе, то есть против России. Это ясно как дважды два четыре. Такова объективность реалий и стратегических последствий подобного решения. Вряд ли Александр I не просчитывал такую ситуацию, вероятно, он даже в тех непростых условиях сохранил способность к политической калькуляции средней сложности.

Европа в 1807—1810-х гг.

По нашему мнению, война Англии была объявлена Россией лишь на бумаге. Хотя раздражение против предшествующей политики Англии и ее «эгоизма», безусловно, в 1807 г. имело место в русских правящих кругах. Но военные действия оказались закамуфлированными рядом мероприятий по прекращению прямой торговли, по задержанию английских судов и аресту имущества британцев в России, по увольнению с флота английских подданных и тому подобных мер. Фактически война носила формальный и химерический характер, во всяком случае «странной» или «бездымной» ее назвать нельзя[140]. Да и как можно иначе квалифицировать военные действия ввиду практически их полного отсутствия. Официально эта война продолжалась пять лет, но для обеих сторон она оказалась почти бескровной. Обе страны стремились без лишней надобности не обострять конфликт и не провоцировать эскалацию лишь номинально объявленной войны.

Лишний пример тому – действия русской эскадры адмирала Д. Н. Сенявина в Лиссабоне в 1807 г. В 1806 – 1807 гг. русские корабли должны были совместно с английским флотом сражаться с турками в Средиземном море. Тильзит резко поменял ситуацию. Эскадра Сенявина Александром I была направлена действовать совместно с французскими войсками в Португалии, но после того, как она была блокирована британским флотом в Лиссабоне, русский адмирал, не желая драться с англичанами, фактически саботировал французские директивы. Мало того, он предпочел договориться с противником. Корабли эскадры были отданы «единственно в залог вскоре восстанавляемых старинных и дружественных России с Англиею сношений», с условием возвращения экипажей на родину через некоторое время[141].

Введение континентальной блокады в России также осуществлялось без особого рвения и с явными нарушениями. Вредить себе и собственной экономике Россия не желала, и постепенно происходил отход от исполнения условий Тильзита под маркой торговли с судами «нейтральных стран»[142]. Но, безусловно, российская экономика терпела ущерб: резко сократился экспорт традиционных статей вывоза, значительно уменьшился приток таможенных отчислений в русскую казну, значительные убытки понесли купцы и дворяне–предприниматели. В начале ХIХ в. Россия была главным поставщиком хлеба на всемирном рынке, поэтому приведем пример русского вывоза пшеницы за границу: в 1801 г. – 6 836 тыс. пудов, в 1810 г. – 1 734 тыс. пудов. Вывоз уменьшился в четыре раза, так как Великобритания составляла наибольшую и важную часть хлебного рынка. Например, в 1820 г. вывоз составил 13 873 тыс. пудов[143]. Урон был нанесен и русской морской торговле (британские торговые суда до 1807 г. вывозили и ввозили более 60 % экспорта и импорта товаров)[144], поскольку одним из результатов блокады стали каперские действия английского флота, захват или уничтожение русских торговых кораблей[145]. Добавим, что сухопутная торговля (то есть перевоз русских товаров посредством гужевого транспорта) была делом дорогостоящим и экономически почти невыгодным из–за больших издержек. Сказывалось также падение курса русского рубля. Кроме того, Франция больше ввозила, чем вывозила из России (это создавало пассивный торговый баланс), а ассортимент французских товаров по объему не шел ни в какое сравнение с английским и даже в минимальной степени не мог их заменить на русском рынке[146].

Смею предположить, что Александр I в 1807 – 1812 гг. всегда реалистично полагал, что главным врагом №1 для его государства была не Англия, а наполеоновская Франция. У России и Франции в тот период были обозначены слишком разные приоритетные (можно сказать, и противоположные) задачи и в то же время отсутствовали общие интересы, а в двусторонние отношения, таким образом, оказалось втянуто большое количество внешнеполитических проблем. Российский монарх в этот период резонно считал, что Россия будет успешнее противодействовать гегемонистским планам Наполеона, находясь с Францией в союзе, нежели в прямой конфронтации, а заодно сможет решить свои стратегические задачи подготовки к будущему военному столкновению с французской империей. В свое время известный историк А. Е. Пресняков резонно считал, что «новый союз только прикроет блестящим покровом прежнее соперничество и подготовку сил к новой решительной борьбе»[147]. Англичане же все это время оставались потенциальными русскими союзниками, так же, как и русские для англичан. Примечательно, что сразу после Тильзита русский министр иностранных дел барон А. Я. Будберг заявил перед разрывом с Великобританией английскому лорду и послу в России Д. Левесон–Гоуэру, что «император продолжает считать Англию своим лучшим союзником», а, предвидя последующие события, добавил: «Все то, что сейчас заключено с Францией, сделано по необходимости и не имеет будущего»[148]. Поэтому Александром I учитывались самые различные конкретные факторы в оценках политической конъюнктуры и текущих процессов при принятии решений, в том числе и не в пользу существовавшего русско–французского союза. Можно сказать, что, несмотря на наличие Тильзитского договора, русский стратегический курс продолжал в 1807 – 1812 гг., как и прежде, оставаться неизменным и был нацелен на будущую борьбу с Наполеоном. Безусловно, с формальной и с юридической точек зрения во время этой передышки он должен был трансформироваться (этого требовал международный этикет и обстоятельства), но по сути давно принятая стратегическая концепция Александра I не менялась.

Охлаждение союзной «дружбы» началось почти сразу же после того, как два императора разъехались в разные стороны из Тильзита. Еще такой знаток русских внешнеполитических сюжетов, как Ф. Ф. Мартенс, задавался скептическими вопросами, в которых уже содержались ответы: «Возможно ли было вообще сохранение согласия между Наполеоном и Александром? Не скрывался ли в самих тильзитских соглашениях зародыш раздора и разрыва?»[149] Дипломатические разногласия обнаружились довольно скоро во многих актуальных для каждого из государств вопросах, которые ставили на повестку дня повседневные политические реалии. Стратегического партнерства как–то не получилось, особенно это стало заметно для посторонних наблюдателей уже в 1809 г. Имперские интересы двух «друзей и союзников» постоянно стали буквально «натыкаться» друг на друга. Не всегда партнерам удавалось решить даже мелкие неурядицы, не говоря уже о главных европейских политических проблемах, что вызывало неудовольствие и протесты сторон. Не случайно, например, Наполеону еще 9 декабря 1808 г. была подана аналитическая записка «Сжатое изложение общего положения в Европе в конце 1808 г.». После анализа проводимой политики в отношении других стран был сделан однозначный вывод: «С.—Петербургский кабинет является на Севере пособником и комиссионером Великобритании»; «Союз Англии и России с каждым днем становится все менее сомнительным», а «франко–русский союз – фальшивый, противоестественный союз, противоречащий прямым интересам тюильрийского кабинета»[150].

Правда, Александр I долгое время старался формально не нарушать достигнутых договоренностей. Вероятно, он также был уверен в том, что его партнер и союзник с явными симптомами болезни комплекса победителя рано или поздно допустит стратегический просчет[151]. Ждать ему долго не пришлось – в 1808 г. Наполеон ввязался в испанскую авантюру и завяз в клубке им же созданных проблем на Пиренейском полуострове. Насильственная замена пусть, может быть, отвратительного, но легитимного короля Испании (союзника Франции с 1804 г.) на старшего брата Наполеона вряд ли могла порадовать российского монарха. Перед встречей в Эрфурте, на которую Александр I поехал с недоверием в сердце, он имел в Кенигсберге аудиенцию с прусским министром бароном Г. Ф. К. Штейном и тот записал следующее: «Он видит опасность, грозящую в Европе, вследствие властолюбивых замыслов Бонапарта, и я думаю, что он согласился на свидание в Эрфурте только для того, чтобы еще на некоторое время сохранить мир»[152]. Уже сама встреча в 1808 г. двух союзников–императоров в Эрфурте свидетельствовала о том, что дух Тильзита начал стремительно испаряться. Стараясь застраховать свои тылы, Наполеон просил Александра I помочь ему в случае вероятной войны с Австрией. Российский же император позволил себе проявить несговорчивость, хотя и был вынужден в итоге согласиться на совместные действия против австрийцев, но только в случае их нападения на Францию. В то же время российский император счел возможным заверить австрийского посланника князя К. Ф. Шварценберга в том, что Россия не нанесет удара по Австрии: «Я даю великое доказательство доверия, обещая Вам, что сделано будет все человечески возможное, чтоб не нанести вам ударов с нашей стороны; мое положение так странно, что хотя мы с вами стоим на противоположенных линиях, однако я не могу не желать вам успеха»[153]. Одновременно Россия сделала все, чтобы не допустить вовлечения в войну Пруссии, и Фридриху Вильгельму III было рекомендовано воздержаться от вмешательства в конфликт.

Когда же в 1809 г. Австрия, желавшая реванша, объявила войну Франции, лишь по уже достигнутой договоренности Россия вынуждена была участвовать на стороне Наполеона. Формально Россия объявила войну Австрийской империи, но фактически дальше этого Александр I не пошел, предупредив Наполеона, что силы России задействованы в других войнах (с Турцией, Персией, Швецией, Англией). Выделенный для этой цели 30 тысячный русский корпус под командованием генерала князя С. Ф. Голицына сначала долго сосредотачивался, затем очень медленно стал продвигаться к Восточной Галиции. Обмолвимся, что российская армия вступила на австрийскую территорию только по прошествии 53 дней после открытия военных действий[154]. При этом русские и австрийцы «дружески маневрировали», «встречались только по недоразумению» и в целом договорились не ввязываться в бои. В общем, с обоюдного согласия разыгрывалась пародия на военные действия. Что тут сделаешь! Русские никак не хотели воевать, и фактически их поведение можно было охарактеризовать только как умышленное бездействие. Русский корпус С. Ф. Голицына при этом избегал взаимодействия с поляками, не помогал, а больше мешал и вредил действиям польских войск, действительно воевавших с австрийцами. Узнав о подобных эпизодах, Наполеон пришел в негодование и квалифицировал эти факты как «предательское поведение!»[155]. Россия никоим образом не была заинтересована в разгроме Австрии (в русской внешнеполитической концепции она всегда оставалась важным противовесом Франции), а лично Александр I ранее сделал все от него зависящее, чтобы отговорить Венский кабинет от поспешных шагов и предупредить возникновение австро–французского военного конфликта в 1809 г.[156] В результате у французского императора возникли обоснованные подозрения в саботаже войны со стороны русских. Это также лишь доказывало, что Александра I не удалось прочно привязать к победной колеснице Наполеона, а Россия и впредь не будет послушной защитницей его интересов. Думаю, французскому императору стало абсолютно ясно – надежды Тильзита не оправдались. По словам французского историка А. Вандаля, для Наполеона, уже во время войны 1809 г. убежденного в недееспособности союза, было тем не менее «еще более важно, чтобы вся Европа верила в союз, в котором он разочаровался»[157].

В 1899 г. Н. К. Шильдер опубликовал два чрезвычайно важных письма. Мать Александра I, вдовствующая императрица Мария Федоровна, вокруг которой группировалось большое количество консервативно настроенных сановников, обеспокоенная профранцузской ориентацией России, решила призвать своего сына накануне Эрфурта под любым предлогом отказаться от свидания с Наполеоном, опасаясь также за его судьбу, что с ним могут поступить, как с испанским королем (арестовать и лишить престола). Она 25 августа 1808 г. написала ему пространное письмо, в котором изложила свой взгляд на сложившееся положение, критически оценивая не только политику Наполеона, но и русский внешнеполитический курс[158]. Перед отъездом в Эрфурт сын все же решил письменно объясниться с матерью (письмо не датировано)[159], и его ответ проливает свет не только на многие жгучие вопросы тогдашней политики, но и разъясняет личное понимание событий и отношение российского императора к ситуации.

В первую очередь Александр I высказался об интересах России («были и постоянно останутся для меня более дорогими, чем все остальное в мире»; «исключительный предмет всех моих забот»), а потом был дан анализ расклада сил в Европе. Позволим привести несколько пространных цитат из этого письма: «После несчастной борьбы, которую мы вели против Франции, последняя осталась наиболее сильной из трех еще существующих континентальных держав, и по своему положению, по своим средствам, она может одержать верх не только над каждою из них в отдельности, но даже над обеими взятыми вместе. Не является ли в интересах России быть в хороших отношениях с этим страшным колоссом, с этим врагом, поистине опасном, которого Россия может встретить на своем пути?» Становится ясно, что русский монарх отнюдь не заблуждался насчет своего союзника, считая его главным потенциальным врагом. Далее в письме последовал разбор текущей прагматической политики России: «Для того, чтобы было позволено надеяться с достаточным полным основанием, что Франция не будет пытаться вредить России, нужно, чтобы она была заинтересована в этом; одна лишь польза является обычным руководящим началом в политической деятельности государств. Нужно, чтобы Франция могла думать, что ее политические интересы могут сочетаться с политическими интересами России; с того момента, как у нее не будет этого убеждения, она будет видеть в России лишь врага, пытаться уничтожить которого будет входить в ее интересы». Именно поэтому, «чтобы сохранить свое единение с Францией», российский император и проявил «готовность примкнуть на некоторое время к ее интересам»[160].

Все письмо говорит о том, что Тильзит рассматривался русским монархом как крайне необходимый для России тайм–аут, чтобы «иметь возможность некоторое время дышать свободно и увеличивать в течение этого столь драгоценного времени наши средства и силы. Но мы должны работать над этим среди глубочайшей тишины, а не разглашая на площадях о наших вооружениях, наших приготовлениях и не гремя публично против того, к кому мы питаем недоверие»[161]. В этих словах – внутренняя установка Александра I, если хотите, программа действий. Именно поэтому он пишет матери, что необходимо ехать в Эрфурт, поскольку того желает Наполеон, и не отказываться от участия в делах, «имеющих столь существенное значение для интересов России». Он даже прямо говорит в письме о надежде не просто спасти Австрию, но и «сохранить ее силы для подходящего момента, когда ей окажется возможным употребить их для всеобщего блага. Этот момент, быть может, близок, но он еще не наступил, и ускорять его наступление значило бы испортить, погубить все». Александр I не торопился с прогнозом и четко определил французскую авантюру в Испании как своего рода лакмусовую бумажку, которая должна в ближайшее время прояснить будущее: «Одно лишь Божественное Провидение решит, каков должен быть исход испанских дел, и этот–то исход предрешит образ действий, которого государствам придется держаться впоследствии»[162].

А. Д. Балашов. Портрет Дж. Доу. 1819—1822 гг.

При анализе текста письма историк должен решить сам для себя, учитывая хорошо известный сложный и двуличный характер Александра Благословенного, насколько искренним был ответ российского монарха своей матери. Было ли это простым оправданием в ответ на прозвучавшую критику, и все ли, что он думал, вложил в написанное? Не всегда легко отрицательно или положительно отвечать на проблемные вопросы. Но в данном случае здесь нормальные человеческие слова и прямой диалог, продиктованный актуальностью жизненной ситуации. Даже если отыщутся элементы самооправдания или недосказанности, в письме отсутствует ритуальный дипломатический официоз (к чему всегда был склонен император), чувствуется тревога за свою страну и степень ответственности за принятие важнейших решений крайне осторожного политика. Поверить можно, хотя не на все сто процентов. Анализ документов не всегда достаточен, чтобы дать историку то второе зрение, которое позволяет читать мысли в голове государственного лидера и открывать сокровенные причины его поведения и поступков.

Можно только представить, что было бы, если даже копия этого личного письма Александра I попала бы в руки к Наполеону, или он узнал о его содержании? Ведь французский император, даже если подозревал некоторую политическую неискренность своего венценосного партнера, был до 1809 г. полностью уверен в прочности тильзитских договоренностей и особенно в доверительных и дружеских личных чувствах к нему со стороны русского монарха. Наполеон очень долго, до последнего момента надеялся, что различными способами – уступками, уговорами, давлением или угрозами, – сможет заставить Россию придерживаться союзных обязательств на континенте. До 1812 г. в ухудшении отношений между двумя империями, как видно из его переписки, он винил не лично Александра I, а, как ни парадоксально, Англию, английских агентов, представителей «английской партии» при недоверчивом русском Дворе, дурно влиявших на принятие царских решений. А тут стало бы совершенно ясно, что его, умудренного громадным жизненным опытом политического выживания, а на генетическом уровне унаследовавшего и затем воспитанного на корсиканской хитрости и коварстве, просто–напросто провел и обманул какой–то юноша, хоть и с императорским титулом. Причем смог даже так обольстить, имитируя без всякой внутренней фальши искренность и дружбу, что заставил его забыть про элементарную бдительность. Ведь в политике личных друзей не бывает, только партнеры. Мало того, сделал это с намерением лишь выждать удобного случая, а также хорошо подготовиться за его спиной, чтобы полностью рассчитаться с ним и сокрушить имперское здание, успешно возведенное им за последние годы.

Да, Наполеона обставили, если хотите, скажем прямо – обманули! Причем обманывали в течение пяти лет, как в хорошо поставленном спектакле, по–театральному профессионально, убедительно и изящно. Не случайно А. Е. Пресняков, характеризуя отношения России и Франции в период Тильзитской дружбы, написал: «Настала длительная “интермедия”, мнимый перерыв все той же борьбы, ушедшей в подполье глухой интриги, дипломатической игры и подготовки новых сил»[163]. Что ж, в исторической практике такой искусный дипломатический обман случается на политических сценах не столь уж редко. На всякого мудреца довольно простоты. До такой степени великий Наполеон оказался уязвимым! А как оценивать действия Александра I? Подвергнуть моральному осуждению как злостного лицедея–обманщика или аплодировать его дипломатическому виртуозному мастерству? Тут мнения могут разделиться, но такова нелегкая жизнь и судьба у актеров–политиков и государственных мужей! Кто убедительней сыграет, тот и срывает аплодисменты и даже получает от публики (взамен цветов) лавры победителя! Один из самых лучших биографов Александра I, великий князь Николай Михайлович, полагал, что российский император после Тильзита, без сомнения, «вел строго обдуманную линию» и у него «явилось определенное желание обойти и сломать мощь непрошеного союзника»[164].

Проблемы, затронутые в личном письме Александра I, волновали не только его родственников, но и всех мыслящих людей России. Как показывает критическая позиция Н. М. Карамзина, примерно так мыслили и понимали ситуацию многие представители русской образованной элиты. Можно привести его мнение, выраженное в 1811 г., в котором он поднимал те же вопросы: «Пожертвовав союзу Наполеона нравственным достоинством великой империи, можем ли мы надеяться на искренность его дружбы? Обманем ли Наполеона? Сила вещей неодолима. Он знает, что мы внутренне ненавидим его, ибо боимся; он видел усердие в последней войне австрийской, более нежели сомнительное»[165]. Раздражительный консерватор и историк Карамзин, в отличие от императора, мог разрешать себе называть вещи своими именами и даже затрагивать моральный аспект и справедливо оценивать его не в пользу России. Достаточно откровенно и критично о политике Наполеона по «расширению своего владычества до конца Европы» могли себе позволить высказаться и многие русские сановники. Например, в декабре 1807 г. в письме к Александру I только что назначенный послом в Париж генерал граф П. А. Толстой, как старый солдат, честно и без дипломатических уверток оценивал французского императора не как друга, а как врага России: «Надежда восстановить с сим правительством долговременный и основательный мир есть обман, коим ослепляются слабые умы, не чувствующие в себе никакой силы сопротивления, теряя тем время и самые способы приуготовить себя к обороне»[166]. Генерал очень высоко оценивал гениальные способности и колоссальную энергию Наполеона, поэтому постоянно предупреждал об угрожающей России будущей опасности, предугадывал многие шаги французского императора и предлагал деятельно готовиться к войне.

Жозеф де Местр. Художник К. Ф. Фогельштейн. 1810 г.

Необходимо учитывать, что Тильзитский договор был встречен в России неодобрительно и порицался, мало того, он породил скрытую (пассивную) оппозиционность не только в общественных кругах, но даже в среде высшей бюрократии. Желчный мемуарист Ф. Ф. Вигель, возможно сгущая краски, так характеризовал царившие в обществе настроения: «От знатного царедворца до малограмотного писца, от генерала до солдата, все, повинуясь, роптало от негодования»[167]. К чувству небывалого унижения от Тильзитского мира присоединялись материальные последствия от войн и проведения континентальной блокады. Все это только усиливало недовольство в разных социальных слоях, в первую очередь в дворянской среде. Ситуацию с общественным мнением отлично осознавали даже творцы Тильзита с русской стороны. Так, один из сановников, разрабатывавший и подписавший договор о союзе, князь А. Б. Куракин, самый подходящий кандидат на пост российского посла в Париже, в 1807 г. отклонил предложение сразу занять это место (занял его лишь в ноябре 1808 г.). Он объяснил, что «слишком стар, чтобы подвергнуть себя ложным толкованиям, которые люди противоположной системы в Петербурге не преминули бы дать всем моим действиям»[168].

Сегодня историки не располагают вполне достоверными данными и вескими аргументами в пользу того, что в недрах правящего класса, как встарь в ХVIII столетии, зрели замыслы по свержению Александра I. Например, в донесениях иностранных дипломатов из Петербурга имелись намеки, предположения и догадки о происках великосветской оппозиции и о заговоре в пользу умной и честолюбивой великой княжны Екатерины Павловны («тверской полубогини») или вдовствующей императрицы Марии Федоровны. Они перемежались свидетельствами о недовольстве дворянства правительственной политикой. Англичане же перед разрывом отношений в конце 1807 г. прямо заявили русскому представителю М. А. Алопеусу, что, по их сведениям, в Петербурге составлен заговор против Александра I[169]. В противовес этому неизвестный французский дипломат составил записку в 1808 г., в которой утверждал, что российский монарх постоянно подвергается опасностям: «Он может в определенный момент стать жертвой благих намерений, если английское министерство сочтет необходимым произвести в С.—Петербурге кровавую революцию, подобную тем, какие не раз происходили в России за последние полвека»[170]. Французский посланник в Петербурге А. Ж. М. Р. Савари даже взял на себя добровольно функции русского министра полиции, он не только доносил царю о критических высказываниях в обществе, но и предлагал Александру I удалить из правительства оппозиционно настроенных сотрудников[171].

Общая молва выдвигала на передний план в первую очередь Екатерину Павловну, поскольку, по мнению С. К. Богоявленского, в аристократических слоях общества полагали, что «заменить Александра одним из братьев нельзя – они более солдаты, чем правители, императрица–мать неспособна к правлению, и только вел. кн. Екатерина Павловна способна восстановить славное прошлое»[172]. Но ей все же не суждено было войти в русскую историю под именем императрицы Екатерины III. Сделанный на основании косвенных и второстепенных источников вывод о реальном существовании тогда заговора в ее пользу был бы преждевременным[173]. Правда, весьма сведущий знаток тогдашних петербургских настроений Ж. де Местр прямо писал в своих письмах, что «многие уповают лишь на азиатское средство», но сам автор не верил в то, что подобное возможно. Мало того, комментируя получение поста военного министра А. А. Аракчеевым в 1808 г., он точно назвал одной из причин этого назначения стремление Александра I обеспечить прочный тыл. Поскольку император не мог не видеть «происходящего брожения», то в противовес дворянской оппозиции «он заготовил на всякий случай первосортное пугало»[174].

Данциг. Гравюра XIX в.

Но, бесспорно, Александр I явно рисковал и мог в результате потерять всякое доверие не только салонов, но и всего русского общества. Например, современный английский историк Ч. Исдейл утверждал, что Александр I, начав проводить политику в духе Тильзита, «бросил в сущности вызов всему дворянству, чья ненависть к Наполеону могла тягаться только со страхом потерять огромные прибыли, выпадавшие на его долю от продажи в Британию зерна, леса, льна и пеньки, и, таким образом рисковал повторить судьбу своего отца, убитого в результате дворцового заговора»[175]. Ведь многие, даже не отставные, а высокопоставленные сановники, находившиеся на государственной службе, неофициально позволяли себе критические высказывания как по поводу самой Тильзитской системы, так и в адрес союзника России – Наполеона. Иногда это проявлялось в поступках и действиях второго эшелона управления во властных структурах Российской империи. Яркий показатель таких настроений – дело племянника знаменитого полководца А. В. Суворова генерал–лейтенанта А. И. Горчакова (начальника 18-й пехотной дивизии). В 1809 г. он, находясь в Галиции в составе русских войск, направленных против Австрии, вступил в переписку с австрийским главнокомандующим эрцгерцогом Фердинандом. В письме он выразил уверенность, что в будущем «с нетерпением» ожидает времени, когда на поле чести русские присоединятся к австрийцам. Его послание было перехвачено и попало к наполеоновским войскам. Разразился скандал – вместо ведения боевых действий, родственник Суворова мечтал «соединиться» с противником. По словам А. Вандаля, письмо «дышало страшной ненавистью к Франции». После того как посол Наполеона в Петербурге А. Коленкур лично сообщил Александру I его содержание, тот вынужден был оправдываться. Мало того, российский император затем долго ублажал Коленкура и даже, как написал французский посол: «Его Величество соблаговолил обнять меня»[176]. Генерала, конечно же, сначала арестовали, а потом быстро (без всяких поблажек на знаменитое родство) по суду уволили со службы[177]. Но сам факт был весьма показателен и свидетельствовал о том, что в армии и обществе по–прежнему господствовал стойкий антинаполеоновский настрой. Кроме того, в армейских кругах стали вновь созревать резко набиравшие силу идеи реванша и отмщения французам за поражения русских войск в 1805 и 1807 гг. Особенно это было характерно в среде военной молодежи. Интересен и показателен тот факт, что властные структуры в период франко–русского союза если и не поощряли, то и активно не пресекали антифранцузские настроения. О подобных веяниях в обществе и то, что власти закрывали на них глаза, например, свидетельствовал в 1807 г. такой тонкий наблюдатель, как Ж. де Местр: «Здесь все умы в великом смятении: национальная гордость оскорблена заключенным миром. В некоторых домах французов не принимают. Император выразил по сему поводу крайнее неудовольствие, но поскольку никто и не подумал переменить сей образ действий, полагают, что это лишь комедия»[178].

Французские войска в Данциге. Гравюра XIX в.

Нельзя не отметить в это время и такого явления в Европе, как резкий рост национализма, в первую очередь в Северной Германии. Это была ответная реакция на французское господство. Россию этот процесс также не обошел стороной. То, что можно охарактеризовать как патриотический дух, стало обычным для дворянского общества и распространилось на другие социальные слои. Русское дворянство тогда являлось и культурной элитой страны. Интеллектуалы–консерваторы стали идеологами консервативного патриотизма (или консервативного традиционализма) с ярко выраженной антифранцузской направленностью. Именно в этот период начинается и борьба с французским воспитанием и галломанией, которая сводилась не только к искоренению французского языка из повседневной речи дворян, но и распространялась вплоть до политических мнений и пристрастий. Это выразилось и в появлении подчеркнуто русских литературных кружков и периодических журналов. В обществе стало входить в моду все русское и отрицалось все иностранное, то есть в первую очередь – французское.

На тильзитский период пришлось проведение в России некоторых важных реформ как в военной сфере, так и по гражданской части. Если военные преобразования, выдержанные в профранцузском духе (в русской истории можно найти достаточно примеров, когда власти успешно заимствовали очень многое именно у своих противников), не подвергались критике, то робкое реформирование государственного аппарата и новые правила для чиновников были с крайним осуждением встречены дворянством. Все нововведения связывались в обществе с личностью «безродного» М. М. Сперанского. Его деятельность сразу же нашла массу противников, которые усматривали в ней опасность революции, а его самого стали обвинять в предательстве в пользу Наполеона. Самым известным критиком стал талантливый литератор и историк Н. М. Карамзин, выступивший с «Запиской о древней и новой России», в которой в реализации идеи представительной монархии обосновывал угрозу незыблемости самодержавия как наиболее подходящей и исторически сложившейся формы правления. Фактически это был манифест русского политического консерватизма. Карамзин в концентрированном виде выразил мнение дворянской консервативной оппозиции против проведения либеральных реформ и призывал полностью отказаться от каких–либо нововведений[179]. Собственно, из запланированных реформ в тот период удалось воплотить в жизнь 1 января 1810 г. лишь идею создания Государственного совета. Сам проект разрабатывался в условиях почти секретных. Но к 1812 г. положение Сперанского стало шатким.

Как бы в противовес французскому влиянию, особенно после военных неудач 1805 – 1807 гг., стали раздаваться голоса, призывавшие к борьбе с иноземными заимствованиями, в первую очередь с галломанией. Военные поражения во многом истолковывались наличием иностранного воспитания и отсутствием патриотизма. Рупором этих мощных общественных настроений стал граф Ф. В. Ростопчин, считавший, что окружавшие царя люди были, по его словам, «набиты конституционным французским и польским духом», а реформы Сперанского «несообразны с настоящим делом». В результате дворцовых интриг весной 1812 г., когда всем стало ясно, что война с Францией уже неизбежна, Александр I сделал свой выбор в пользу дворянской оппозиции, Сперанский был отправлен в ссылку[180]. Обстоятельства падения великого русского реформатора до сих пор остаются полностью не выясненными. По словам великого князя Николая Михайловича, история падения Сперанского «стала слыть за легендарную сказку, покрытую какой–то таинственной завесой»[181]. Его обвиняли в преклонении перед всем французским, в государственной измене, в заговоре в пользу Наполеона и т. д. Ясно, что это были абсолютно надуманные поводы для опалы, а на самом деле российский император перед войной решил пожертвовать непопулярной фигурой в высшей администрации и сделать ставку на патриархально–консервативные силы. Таким образом, восходящая звезда русской бюрократии, Сперанский, стал жертвой для успокоения «встревоженных умов».

М. Б. Барклай де Толли. Рисунок 1810-х гг.

Решение об изменении внешнеполитического курса сказалось и на внутриполитической ситуации, так как сопровождалось важными кадровыми перестановками внутри правящей элиты. Александр I, отправив в ссылку либерала и реформатора М. М. Сперанского, выдвинул на ключевые государственные должности «по обстоятельствам момента» двух известных традиционалистов и полуопальных вельмож – А. С. Шишкова и Ф. В. Ростопчина, долгое время бывших не у дел (император к ним не просто был не расположен, а с трудом их выносил). Имена обоих сановников четко олицетворялись в обществе с национально–патриотическими тенденциями. Фактически сменивший Сперанского на посту государственного секретаря адмирал Шишков воспринимался как страж чистоты русского языка, поборник старины и ревностный патриот, а возглавивший «первопрестольную» Москву Ростопчин, находившийся тогда в зените своей литературной славы, получил в свое время громкую известность как обличитель французомании и застрельщик публицистических памфлетов антифранцузского содержания. Ф. В. Ростопчин на эту должность был рекомендован при содействии великой княжны Екатерины Павловны, как участник ее антифранцузского «тверского салона»[182]. На пост государственного секретаря первоначально Александр I решил назначить Н. М. Карамзина, но его генерал–адъютант А. Д. Балашев указал ему на А. С. Шишкова как человека, обратившего на себя внимания всего общества после речи «О любви к Отечеству», произнесенной в «Беседе любителей русского слова»[183]. При личной встрече император, по словам Шишкова, сказал ему: «Я читал ваше разсуждение о любви к отечеству. Имея таковые чувства, вы можете ему быть полезны. Кажется у нас не обойдется без войны с французами…»[184] Как очевидно, российский самодержец очень чутко умел ловить сигналы, посылаемые ему от дворянства, а его решения стали результатом суммарных векторов умонастроений общества.

План Динабургской крепости

Эти действия российского императора являлись не просто уступкой дворянскому консерватизму или отказом от либеральных ценностей, а свидетельствовали о том, что власть перед грядущим военным столкновением пыталась найти в будущих, чреватых бедами обстоятельствах новую опору в дворянском обществе. Это был весьма расчетливый ход правительства. Двух известных критиков предшествовавшей профранцузской либеральной политики привлекли к сотрудничеству и фактически нейтрализовали. В 1812 г. значительное распространение получили ростопчинские «афиши», а правительственные манифесты и рескрипты составлялись Шишковым. По мнению С. Т. Аксакова, «писанные им манифесты действовали электрически на целую Русь. Несмотря на книжные, иногда несколько напыщенные выражения, русское чувство, которым они были проникнуты, сильно отзывалось в сердцах русских людей»[185]. Да и вскоре почти вся русская журналистика и публицистика в том или ином виде заговорила слегка архаичным и одическим шишковским языком. Впоследствии А. С. Пушкин имел полное право написать про него:

Примечательно, как только военные действия закончились в 1814 г., оба (Шишков и Ростопчин) были уволены от занимаемых должностей и «в воздаяние долговременной службы и трудов, понесенных в минувшую войну» получили назначение состоять членами Государственного совета. «Мавр сделал свое дело, мавр может уходить».

Срок годности франко–русского союза в Тильзите стремительно истекал. О будущей войне Наполеона против России многие проницательные европейские аналитики заговорили сразу после женитьбы Наполеона (как важнейшего международного политического акта) на австриячке Марии–Луизе и переориентации внешнеполитического курса Франции с России на Австрию[187]. Этому предшествовал отказ Наполеона ратифицировать уже подписанную конвенцию о невосстановлении Польского королевства, а также одновременно неудачное сватовство и переговоры о его возможном браке с великой княжной Анной Павловной. Формально против выступила вдовствующая императрица Мария Федоровна, а Александр I (вежливо отказав) передал мнение матери, что брак сможет состояться не ранее чем через два года.»

На самом деле каждая из двух самых больших европейских империй проводила принципиально разную долгосрочную политику, их цели и стоящие перед ними задачи становились диаметрально противоположными, поэтому на встречных парах они фатально приближались к военному столкновению. Спорные вопросы и проблемы накапливались, постоянно откладывались в долгий ящик, аккумулировались, но дипломатами никак не решались. Собственно, в отношениях между двумя империями повис, как дамоклов меч, груз непримиримых противоречий. «С этих пор, – писал Н. К. Шильдер, – при обстановке, созданной браком Наполеона, полный разрыв между тильзитскими друзьями становился только вопросом времени»[188].

Война была принципиально решена в умах правителей (ведение политики полностью находилось в их руках), и никто уже не хотел отступать от принятой программы действий в ущерб достоинства и чести государства. Обе державы, предвидя эту роковую неизбежность, с 1810 г. почти одновременно взяли курс на подготовку к войне, уже лишь формально поддерживая видимость союзнических отношений. Из–за необратимого процесса обострения нараставших противоречий с этого момента стала рушиться политическая архитектура Тильзита. Слишком много факторов способствовали этому и постоянно усиливали подозрения к партнеру. Как снежный ком нарастали претензии и требования, с двух сторон один контрвыпад следовал за другим, усиливая не только атмосферу взаимного недоверия, но и приближая события к военной развязке, хотя императоры все продолжали обмениваться дипломатическими любезностями, заверениями в верности духу Тильзита и желании избежать войны. Но в Петербурге и в Париже уже отдавали себе ясный отчет, что это был откровенный политический блеф или дипломатические увертки. Так, проницательный Ж. де Местр писал уже в декабре 1810 г.: «Охлаждение между двумя императорами началось уже давно и мало–помалу нарастало вследствие тысяч всяких обстоятельств, неизвестных публике. Александр слишком осведомлен, чтобы не подозревать о замыслах и приуготовлениях другого, ведь для подобных вещей не нужно никаких доказательств. Наполеон не может смириться с самостоятельной Россией. Ему совершенно необходимо напасть на нее и покорить своей воле. Поэтому все сведущие люди, и прежде всего главные военачальники, уверены в неизбежности войны с Францией»[189].

16 марта 1810 г. министр иностранных дел Ж. Б. Шампаньи представил Наполеону секретную аналитическую записку (правда, ее текст очень скоро стал известен в Петербурге) о положении дел в Европе, в которой предлагалось уже «смотреть на Россию как на естественную союзницу Англии и приготовиться бороться на континенте с последствиями сближения между этими двумя державами»[190]. На основе сделанного доклада и строилась дальнейшая политика Франции в отношении России. Почти одновременно, 2 марта 1810 г. (по старому стилю), в российской столице на стол императора легла записка военного министра М. Б. Барклая де Толли «О защите западных пределов России», в которой анализировались возможные будущие действия против армии Наполеона[191]. Этот документ для русской стороны стал фактическим планом подготовки войны с наполеоновской Францией. В 1810 – 1812 гг. из–под пера Барклая выйдут еще несколько планов ведения военных действий как превентивного, так и оборонительного характера.

Наполеон Бонопарт. Художник А. Аппиани. 1805 г.

В начале 1812 г. даже французские и русские дипломаты, Наполеон и Александр I открыто обсуждали между собой возможности возникновения военных действий, мало сомневаясь, что такой перспективы удастся избежать[192]. Важно понять, чем в этот период руководствовались и из каких посылок исходили оба императора, вставая на путь подготовки к войне. Для Наполеона важнейшим фактором всей его внешнеполитической конструкции являлась экономическая блокада Англии: все государства, которые тайно или явно поддерживали торговые связи с туманным Альбионом, автоматически становились и врагами Французской империи. В таком случае любой отступник должен быть наказан. Собственно, вся континентальная Европа в это время поддерживала блокаду Британии, в первую очередь угрозой применения силы. Выход России из этой системы фактически означал не просто нарушение взятых ею обязательств или прорыв континентальной системы, но и грозил важными политическими последствиями. Россия, одна из ведущих европейских держав, с 1807 г. считалась главным партнером Франции в борьбе с Англией. Ее отказ от союзного курса на практике означал крах антибританской политики Наполеона, так как давал очень нежелательный пример другим странам Европы. Логика существования континентальной блокады не могла допустить ни одного исключения, поскольку в таком случае пропадал смысл ее проведения. 6 марта 1812 г. Наполеон в речи перед Государственным советом об организации национальной обороны прямо заявил, явно имея в виду Александра I: «Всякий, кто протягивает руку Англии и прорывает континентальную блокаду, объявляет себя врагом императора…»[193] Вернуть же Россию на рельсы антибританской политики можно было только военным путем. Известный французский наполеоновед Ж. Тюлар, оценивая борьбу с Англией как краеугольный камень всей внешней политики Наполеона, считал, что «любое государство, не участвующее в континентальной блокаде, превращалось во врага: невозможно было сохранять нейтралитет в том противостоянии, которое Наполеон навязал “океанократам”. По его мнению: «Разрыв с Францией, к которому стремился русский царь, отвечал политическим и экономическим интересам России»[194].

Это была основная стратегическая задача Наполеона в кампании 1812 г. Фактически к этому времени он загнал себя в тупик, и кардинально изменить ситуацию французский император мог (как он надеялся) только при помощи своего главного инструмента – победоносной армии, уже многократно помогавшей ему разрешать узловые проблемы европейской политики. С этой точки зрения странно звучит заявление маститого французского историка А. Вандаля, что «ответственность за разрыв падает, главным образом на русского монарха»[195]. Скажем так, это чисто французское объяснение тогдашней очень сложной политической ситуации – Российская империя вопреки своим национальным интересам должна была во всем поддерживать Наполеона. Зададимся простым вопросом – с какой стати? Конечно же, нельзя говорить о каких–то планах завоевания Наполеоном России (это было просто не реально), но речь шла о навязывании определенного внешнеполитического курса. Все последующее зависело от армий двух империй и от достигнутых результатов на полях сражений.

Юзеф Понятовский. Гравюра XIX в.

Бесспорный факт – Александра I всегда очень тяготили «тильзитские оковы», чем дальше, тем труднее ему было придерживаться союзнических договоренностей. Да и при проведении реальной политики имелось слишком много точек, где пересекались в то время интересы России и Франции: Балканы, Польша, германские государства – ведь в последних проживало слишком много родственников русского царя, а сам он являлся главой Ольденбургского дома (герцогство Ольденбургское было присоединено к французской империи в нарушение Тильзитского договора). Постоянным раздражающим фактором оставались внешнеполитические шаги Наполеона, многие из которых были откровенно и прямо нацелены против России. С нашей точки зрения, если верить в существование геополитического фактора, то в 1807 – 1812 гг. он как раз был направлен против русско–французского союза, так как сфера влияния империи Наполеона через сателлитов с 1807 г. напрямую соприкасалась с русскими границами, и Франция к 1812 г. стала представлять уже прямую угрозу не только интересам, но и территориальной целостности России.

В этот период перед русской дипломатией стояли очень сложные задачи. Ведь на карте континентальной Европы тогда можно было отыскать лишь несколько независимых и не находившихся под полным французским контролем государств: Швеция, Дания, Пруссия, Австрия, Турция; остальные – в той или иной степени оказались подконтрольными или подчиненными наполеоновскому диктату. В этой комбинации Россия не могла реально рассчитывать на их помощь, каждое из этих государств исходило из собственных возможностей и думало лишь о своих интересах. Хотя Пруссии и Австрии делались предложения о совместном выступлении против Франции, но они предпочли в этой ситуации в конечном итоге присоединиться к Наполеону. Справедливости ради укажем, что, к примеру, еще в ноябре 1811 г. маршал Л. Н. Даву представил Наполеону план войны с Пруссией. Французские части должны были вторгнуться в Пруссию под вымышленным предлогом, что три русские дивизии уже перешли прусские границы. Также планировалось сфабриковать в четырех экземплярах подложный договор между французским послом в Берлине А. Э. Ш. Сен–Марсаном и прусским канцлером К. А. Гарденбергом для предъявления комендантам прусских крепостей, чтобы побудить сдать их французам[196].

Трудно точно сказать, почему французский император решился включить в 1812 г. в состав Великой армии австрийский и прусский воинские контингенты со своим командованием. Возможно, что он преследовал сразу несколько целей. По дипломатическим соображениям для него было важно использовать бывших русских союзников, тем самым он показывал России, что ей уже не на кого и не на что рассчитывать – вся континентальная Европа идет походом на Россию, даже бывшие друзья. 2 (15) августа 1811 г. в разговоре с русским послом Куракиным Наполеон говорил: «Пруссия не забыла, что вы взяли у нее Белосток, а Австрия помнит, что для округления границ вы охотно отрезали у нее несколько округов Галиции»[197]. Французскому императору было важно окончательно рассорить Пруссию и Австрию с Россией, запачкать их русской кровью, так, чтобы они уже никогда в будущем не создали коалиции против него. Возможно, он также полагал, что таким образом страхует свои тылы – эти два корпуса становились заложниками верности Наполеону их собственных монархов. Но размещение этих корпусов на флангах в 1812 г. явилось его крупной ошибкой, правда это стало очевидным лишь в финале кампании, когда полная победа русской армии была свершившимся фактом. Весь 1812 год пруссаки и австрийцы, хоть и без особого энтузиазма, но все же сражались с русскими войсками. Но под занавес кампании они (видимо, на правах еще не полностью забытых старых добрых союзников) начали вступать в переговоры с российским командованием и затем фактически оголили фланги спасавшейся бегством Великой армии.

В стратегическом плане положение России облегчалось также тем, что на другом конце Европы существовала неизлечимая для Наполеона «испанская язва». Фактически же в 1812 г. французская империя вынуждена была держать два фронта, значительный контингент наполеоновских войск продолжал воевать на Пиренейском полуострове с англичанами и восставшими испанцами[198]. Успехом же русской дипломатии стали договоренности о нейтралитете Турции (Бухарестский мирный договор) и союз со Швецией, хотя последняя в 1812 г. так и не приняла участия в боевых действиях. Что касается Швеции, то России, несомненно, повезло с Бернадотом (явным противником Наполеона), или же российская дипломатия оказалась очень искусной и смогла подобрать ключи к шведскому наследному принцу. Во всяком случае, негативные последствия для Швеции ее войны в 1808 – 1809 гг. с русскими (щекотливый вопрос отторжения Финляндии) никак не сказались для России в 1812 г. Русские же получили возможность без каких–либо опасений перебросить из Финляндии войска в 1812 г. и усилить свою группировку на северо–западном театре военных действий. По поводу мира с Турцией можно утверждать, что тогда Россия вынуждена была пожертвовать сербами, воевавшими до 1812 г. против турок вместе с русскими. Хотя восьмая статья Бухарестского договора гласила об автономии Сербии, турки ее сразу же нарушили и подвергли жестоким репрессиям сербов. Защитить же сербов от турецкого произвола до 1815 г. у России не было никакой возможности, поскольку ее вооруженные силы оказались полностью задействованы против наполеоновских войск. Важнейшим же последствием Бухарестского мирного договора стал переход в 1812 г. сил Молдавской армии на Украину и в Белоруссию, усилившей там во второй период войны южную группировку русских войск.

Сам Александр I проявлял большую дипломатическую активность, в первую очередь по отношению к Пруссии. После переговоров в 1811 г. в Царском Селе с начальником прусского Генерального штаба Г. Шарнгорстом (прибыл под чужим именем) даже был подготовлен проект военной конвенции[199]. Но она не обеспечивала безопасность Пруссии, и Фридрих Вильгельм III не ратифицировал предполагаемый договор. Можно, конечно, говорить в данном случае о прусском «эгоизме», но ясно, что уже в начале военных действий Пруссия, заключи она военный союз с Россией, как государство была бы стерта с географической карты французскими войсками[200]. В данном случае «эгоизм» был продиктован трезвым расчетом и интересами сохранения государственности, а пруссакам не оставалось иного выбора, как «под пушками корпуса Л. Н. Даву» выставить воинский контингент против России. Так же поступили и австрийцы, но отплатили примерно той же монетой, что и Россия в 1809 г. Их корпус не превышал 30 тыс. человек (а действия, обещали дипломаты, «по возможности будут ограничены»), русско–австрийская граница оставалась статичной и неприкосновенной для сторон, а правительства согласились даже поддерживать тайные контакты во время войны[201]. В сложившейся тогда ситуации это более или менее устраивало Россию. Весьма примечательно было то, что ни Пруссия, ни Австрия не объявляли войну России[202].

Говоря о начале кампании 1812 г., часто возникает вопрос о превентивном характере войны Наполеона против России[203]. Мол, французский император очень не хотел этой войны, но вынужден был первым перейти границу в силу существования реальной русской угрозы. Сохранилось достаточно много высказываний самого французского полководца на этот счет. Например, в мае 1812 г. Наполеон в письме к русскому послу во Франции князю А. Б. Куракину, помимо многих обвинений и угроз в адрес Александра I и России, поместил следующую фразу: «Мне нужен покой, я не хочу войны; благо моих народов требует моих забот, поэтому я жажду спокойствия»[204]. Ранее он также прямо говорил Куракину: «Я не хочу воевать с вами, но вы сами вызываете меня»[205]. Графиня С. Шуазель–Гуфье в своих воспоминаниях «процитировала» следующие слова Наполеона, сказанные якобы им в Вильно в начале кампании 1812 г.: «Я с сожалением начал эту войну, благодаря которой прольется много крови; император Александр, не соблюдавший условий Тильзитского трактата, принудил меня начать войну»[206].

При желании перечень таких высказываний можно найти еще больше. Хотя подобная риторика очень напоминает неуклюжую хитрость волка из крыловской басни. Попробуем разобраться в этом моменте поподробнее. Необходимо заметить, что разведки сторон очень внимательно следили за передвижениями и концентрацией войск своего будущего противника. Например, сотрудник русской военной разведки П. Х. Граббе, видевший все своими глазами, упоминая о концентрации сил Наполеона («все дороги Германии покрылись войсками со всех концов Европы к границам России направленными»), сделал заключение в своих воспоминаниях: «Не было нужды в тайне. Напротив, лучшим средством принудить Россию без борьбы покориться всем уничижительным условиям поработительного союза с Наполеоном, казалось показать ей это неслыханное ополчение против нее всей Европы»[207]. При тогдашнем несовершенстве средств связи при передаче разведданных сведения поступали с некоторым опозданием, но тем не менее и Наполеон, и русское командование приблизительно представляли себе общую ситуацию с войсками противника на тот или иной момент[208]. Три русских армии к началу войны на западной границе имели в своих рядах 200 – 220 тыс. человек. У Наполеона только в первом эшелоне было сосредоточено 450 тыс., а во втором – более 150 тыс. бойцов. Какой военный специалист поверит, что такие силы были собраны французским полководцем для обороны? Такая мощнейшая (беспрецедентная по тем временам) группировка сил не могла быть собрана за несколько дней, ее создание требовало колоссальных организационных и финансовых издержек, и она явно предназначалась для ведения активных наступательных действий. Российские верхи отлично знали об этом, так как разведка работала неплохо. Поэтому вполне понятно, что Александр I в манифесте о рекрутском наборе 23 марта 1812 г. заявлял, готовясь к военным действиям: «Настоящее состояние дел в Европе требует решительных и твердых мер, неусыпного бодрствования и сильного ополчения, которое могло бы верным и надежным образом оградить Великую империю НАШУ от всех могущих против нее быть неприязненных покушений»[209].

Александр I. Гравюра XIX в.

Так была ли для французского императора война превентивной? Конечно же, всегда можно по–разному ответить на этот вопрос, взяв за точки отсчета различные исходные моменты. Выскажем лишь личное мнение. Учитывая численное соотношение сил сторон, вряд ли русские войска в июне 1812 г. представляли угрозу Европе. Скорее наоборот, Великая армия Наполеона нацелилась на Россию. К тому же никто силой не заставлял французского императора отдавать приказ о переходе границ. Логика принятия решения в данном случае оказалась проста – все пружины колоссального военного маховика (Великой армии) были взведены и приведены в действие. В такой ситуации невозможно запрограммированной на войну «машине» дать команду «отбой». Не наказывать Россию за отказ проводить профранцузскую политику – значит проявить не только непростительную слабость на глазах всей Европы, но и распрощаться с надеждой в будущем победить своего главного соперника – Англию. Да и как по–иному можно оправдать все поистине грандиозные предвоенные усилия по организации и концентрации огромных людских и материальных средств? А просто финансовые затраты? Наполеону необходимо было начинать войну в любом случае. И он ее начал первым! В этом контексте слово «первый» – ключевое! Поэтому французский император перед началом кампании в 1812 г. даже не удосужился подыскать и грамотно преподнести общественному мнению мало–мальский правдоподобный «casus belli». Явно неубедительно звучало объяснение причин войны и в воззвании Наполеона к войскам накануне перехода через Неман: «Россия поклялась на вечный союз с Францией и войну с Англией. Ныне нарушает она клятвы свои»; «Россия увлекается роком, да свершится судьба ее!»; «мир, который мы заключим, будет прочен и положит конец пятидесятилетнему неуместному влиянию России на дела Европы»[210]. Это была слабая риторическая попытка самооправдания и апелляция к року и судьбе, специально для европейцев приправленная соусом под названием «исконная русская агрессивность». Но в 1812 г. не существовало никакой «русской угрозы», наоборот – была реальная «западная угроза» России, что и подтвердили дальнейшие события. С таковым фактом должен объективно согласиться любой, самый дотошный наблюдатель.

Это был с политической точки зрения первый вынужденный просчет французского императора в кампании 1812 г. Причем он заранее попытался нивелировать эту ситуацию. Еще в мае 1812 г. в Вильно к Александру I был направлен с военно–дипломатической миссией генерал–адъютант Наполеона Л. Нарбонн с заявлениями о миролюбии французского императора, о его нежелании воевать, а наоборот, поддерживать с Россией дружеские отношения. Конечно, это было лишь политической игрой. Российский император оказался не меньшим знатоком и любителем такого рода постановок. Он ответил подобным же театральным жестом уже после начала военных действий, послав с подобной миссией своего генерал–адъютанта А. Д. Балашева в расположение Великой армии, занявшей Вильно. Там французский император и принял русского генерала. В письме к Наполеону Александр I ни много ни мало предложил своему противнику вывести войска из России и тогда можно будет приступить к переговорам («достижение договоренности… будет возможно»)[211]. Конечно, предугадать ответную реакцию было не трудно.

Излишне говорить о специальной политической направленности этих военно–дипломатических миссий сторон. Сегодня, ретроспективно, можно лишь утверждать, что дипломатический «театр» Александра I оказался более успешным, поскольку роли, сыгранные русскими, были убедительнее. Это был красивый демонстративный жест в адрес Европы, снимавший с российского императора ответственность за развязывание войны. Конечно же, сам Александр I в успех поездки Балашева не верил ни одну минуту. Отправляя своего генерал–адъютанта к Наполеону, прямо заявил ему об этом: «Хотя, впрочем, между нами сказать, я и не ожидаю от сей присылки прекращения войны, но пусть же будет известно Европе и послужит новым доказательством, что начинаем ее не мы». Наполеон, конечно же, отклонив русское предложение, ответил: «Даже Бог не может сделать, чтобы не было того, что произошло»[212]. С практической точки зрения обе миссии, правда, были использованы для сбора разведывательных сведений о своем противнике[213].

П. А. Чуйкевич. Портрет XIX в.

Александра I многие историки любят выставлять как мягкого, податливого и безвольного человека, на которого оказывали влияние самые различные силы и личности, особенно иностранцы: то либералы и гуманисты, то консерваторы и реакционеры, то англоманы, то франкофилы, то мистики. Не перечислить всех тех поименно, кто в исторической литературе завладевал его волей, навязывал какие–либо идеи и принимал за него решения. Реальный пример – кто только не числился, по мнению историков, автором «настоящего» плана военных действий в 1812 г. В зависимости от ситуации и исторических реалий его рисуют то либералом, то консерватором, то мистиком, то холодным прагматиком. Возникает даже вопрос – как такой безвольный и слабый император, да еще легко поддающийся посторонним влияниям, смог достичь столь поразительных результатов и стать победителем Наполеона, одного из величайших полководцев в истории? Безусловно, исторической личности иногда благоприятствовало везение, ну, предположим, один раз, второй, но не все же время слепая удача приходила на выручку и играла на руку нашему герою. Везение же не бесконечно. А история это не игра в рулетку, там по результатам в итоге всегда выигрывает заведение. Судьба не могла каждый раз подавать ему помощь, да еще в такой титанической и долговременной борьбе с безусловно талантливым противником. Наверно, что–то зависело и от Александра I, и от его способностей и опыта, а не от случайных порывов. Внимательно изучая факты, лишний раз убеждаешься, что российский монарх умел упорно добиваться поставленных целей. На самом деле император был сознательным и активным борцом, умело пользовавшимся в разное время, в зависимости от складывавшейся ситуации, различными театральными масками, в том числе и маской смирения и безвольности. Скрытность и умение артистически играть выбранную роль всегда вводили в заблуждение современников. Когда было крайне необходимо, он проявлял твердость, отлично и бескомпромиссно умел доводить дело до конца. Об этом наглядно свидетельствуют хотя бы кампания 1812 г. и последующие события. Всегда слушал всех, а поступал так, как ему было нужно. Не случайно один из лучших биографов Александра I, великий князь Николай Михайлович дал ему следующую характеристику: «Умом Александр мог всегда похвастаться, и умом тонким и чутким. Кроме того, он имел дар особого чутья познавать скоро людей, играть на их слабостях и всегда подчинять своим требованиям»[214].

Шаблонное и наивное противопоставление «доброго» Александра I кому–либо и подчинение его каким–то злым или прогрессивным силам не выдерживает критики. Чаще всего он успешно использовал эти силы в своих целях, в то же время старался отвести от себя всякую ответственность перед современниками и потомством. Ярчайшие примеры на персональном уровне – «молодые друзья», М. М. Сперанский, Н. П. Румянцев, А. С. Шишков, Ф. В. Ростопчин, М. Б. Барклай де Толли, М. И. Кутузов, А. А. Аракчеев. Можно привести и множество других примеров. Ближайшие сотрудники были для него лишь орудиями для выполнения поставленных государством задач. Что–что, а очень даже прислушивался к общественному мнению и дорожил им, особенно в Европе. Ему ой как не безразлично было, что о нем думают и что говорят в общественных кругах. Ориентир в этом направлении у него работал очень четко.

Без всякого сомнения, российский император являлся наряду с Наполеоном главным действующим лицом в эпоху войны 1812 г. Александр I на политической сцене Европы проявил себя как отменный лицедей, и в этом качестве он мог успешно поспорить с самим Наполеоном (таким же талантливым «актером на троне»). Российский император любил театрально обставлять многие события. Например, начало военных действий в 1812 г. Значительное число мемуаристов оставили воспоминания, как он, застигнутый врасплох на балу в Закрете неожиданным известием о переходе французами р. Неман, вел себя спокойно и с достоинством. Сегодня в нашей историографии уже хорошо известно, что русская разведка заблаговременно узнала о точной дате начала войны и примерно указала возможные пункты форсирования Немана. Если об этом были осведомлены многие русские генералы (эти сведения фигурировали в предвоенной переписке), то уж Александр I, выполнявший тогда роль фактического главнокомандующего, не мог этого не знать. Но сам факт неожиданного и вероломного нападения необходимо было зафиксировать в общественном сознании. Можно предположить, что для этой цели как нельзя лучше подходил организованный генерал–адъютантами императора (безусловно, с его согласия или по его подсказке) бал в имении Л. Л. Беннигсена в Закрете. Жизнь услужливо предоставляла правдоподобные декорации для подобного спектакля. Этот хорошо срежиссированный театральный акт (а их было много в жизни российского императора), затем отраженный в мемуарах, сыграл очень важную роль в дальнейших событиях. На эту театрализованную уловку Александра I даже попался хорошо информированный в русских делах Ж. де Местр. В июне 1812 г. он писал своему королю Виктору Эммануилу I: «Война началась к концу июня… а император (можете ли вы поверить сему, Ваше Величество?) еще ждал формального объявления войны по всем правилам старинных обычаев. Никто в этом отношении не хочет ни исправляться, ни научиться»[215]. А вот как, например, описала в своих воспоминаниях бал в Закрете графиня С. Шуазель–Гуфье: «Кто бы подумал, при виде любезности и оживления, проявленных Александром, что он как раз во время бала получил весть, что французы перешли Неман и что их аванпосты находятся всего в десяти милях от Вильны!.. шесть месяцев спустя Александр говорил мне, как он страдал от необходимости проявлять веселость, от которой он был так далек. Как он умел владеть собой!»[216] Этот театрализованный акт российского императора был рассчитан на усиление среди русского и европейского общественного мнения тезиса о том, что Россия стала жертвой, а Наполеон – агрессором[217]. И в 1812 г. и позже общественное мнение России и Европы оказалось на стороне Александра I. В плену его театрального таланта очутились и воззрения будущих историков. Все–таки он являлся бесподобным политическим актером своего времени.

С 1810 по 1812 гг. две империи провели колоссальную подготовительную работу к решающему столкновению. Обе державы в течение этого периода осуществили огромный комплекс военных, политических и экономических мероприятий: формировались новые части и соединения, войска концентрировались к границам, создавались операционные линии, проводилась подготовка тыла, велось строительство инженерных сооружений и крепостей. Резко активизировали свою деятельность разведки сторон, началась «война перьев», вылившаяся вскоре в яростные пропагандистские кампании, продолжавшиеся и позднее (в 1813 – 1815 гг.).

Схема Дрисского укрепленного лагеря

Мнения большинства историков о подготовительных мероприятиях Франции можно свести к одному – ни к одной военной кампании Наполеон не готовился так долго, тщательно и продуманно, с учетом многих деталей (организационных и технических), как к русскому походу. По мнению А. И. Попова (с которым можно только согласиться): была проведена «гигантская подготовительная работа»[218]. В течение двух лет была подготовлена операционная линия в Германии, созданы огромные запасы продовольствия, фуража, амуниции, боеприпасов и вооружения, усилены наполеоновские гарнизоны прусских и польских крепостей, а главным складом и опорным пунктом Великой армии стал «вольный город» Данциг. Именно с целью защиты будущей коммуникационной линии и борьбы против нарушения континентальной блокады 1 (13) декабря 1810 г. к французской империи были присоединены ганзейские города и все побережье Северного моря, бывшие земли князей Рейнского союза, в числе которых было и Ольденбургское герцогство, владение немецких родственников царя (младшая ветвь Гольштейн–Готторпского, то есть российского, императорского дома). Самим Наполеоном скрупулезно изучались карты и литература о России, а его штабными офицерами особый упор был сделан на собирание материалов о русских приграничных губерниях. Французский император очень скоро пришел к выводу, что для успешного завершения похода ему потребуется свыше полумиллиона войск, а скудные возможности редконаселенной России не смогут их прокормить. Именно этим можно объяснить масштабность его приготовлений и мобилизацию всех ресурсов французской империи и ее сателлитов, учитывая необходимость одновременно вести войну в Испании и держать войска для защиты континента.

С 1810 г. Наполеон стал осуществлять план усиления своих войск в Германии, «чтобы при первой же тревоге прийти на Вислу раньше русских», а уже за Эльбским обсервационным корпусом маршала Л. Н. Даву собрать «вчетверо больше». Три дивизии Даву, составляя костяк будущей армии (самый большой по численности 1-й армейский корпус), пополнялись в течение 2 лет путем непрерывного, незаметного прилива людей в уже существующие кадры. По мере наполнения из излишков личного состава создавались другие дивизии, так из трех дивизий позднее было создано семь. Таким же образом были увеличены кавалерия, артиллерия, вспомогательные тыловые части, гарнизоны Данцига и крепостей на Одере. Кроме этого, Наполеон сконцентрировал две другие группы войск, предназначенных для будущей войны. Одну – в Голландии (Утрехтский и Булонский лагеря – в 1812 г. 2-й и 3-й корпуса маршалов Удино и Нея), другую – в Северной Италии (в 1812 г. – 4-й корпус Э. Богарне). Для концентрации войск к русским границам Наполеон выбрал зимнее время, когда трудно вести боевые действия. В феврале 1812 г. 4-й (итальянский) корпус как самый отдаленный от театра предстоящей войны выступил первым, перейдя Альпы и вступил в Баварию. Далее – 2-й, 3-й, 6-й баварский, 7-й саксонский (по мере приближения к Саксонии), 8-й вестфальский корпуса продолжили движение через Германию на левом фланге Э. Богарне примерно в одну линию. Перемещение этих шести корпусов осуществлялось сначала к Эльбе, затем к Одеру и, наконец, к Висле. За ними следовала гвардия. Даву все это время всегда находился на один эшелон (или реку) впереди; его корпус служил прикрытием этого движения от возможного превентивного удара русской армии[219].

Движение армейских колонн сопровождало более 200 тыс. животных, большое количество транспортных средств. Несмотря на значительные усилия по обеспечению системы снабжения войск, наличие обозов и заготовленных провиантских магазинов, трудности в этой сфере возникли еще задолго до начала войны. Сначала проход войск по районам Германии и достаточно бедной ресурсами Польши, а затем их концентрация и длительное нахождение у русских границ выявили огромные недостатки и нужду во всем необходимом. Солдаты страдали от скудного питания, конница от малого количества фуража, в районах войсковых сосредоточений дороговизна во всем была необычайно высокой, но иногда даже за большие деньги невозможно было купить необходимое. Резко стала падать дисциплина, стали учащаться случаи мародерства, происходило увеличение числа дезертиров. Еще до начала войны стали активно проявляться симптомы, с которыми армия Наполеона должна была напрямую столкнуться уже во время военных действий.

Формирование соединений Великой армии, предназначенной для войны с Россией, началось фактически в феврале 1811 г., а 3 марта 1812 г. Наполеон окончательно определил состав ее корпусов. Силы, которые должны были сконцентрироваться между Вислой и Одером, разделялись на три группировки: первая под непосредственным командованием самого императора (гвардия, 1-й, 2-й и 3-й армейские корпуса, 1-й и 2-й корпуса кавалерийского резерва – около 220 тыс. человек), вторая группа под командованием его пасынка вице–короля Италии Э. Богарне (4-й и 6-й армейские корпуса, 3-й корпус кавалерийского резерва – всего 80 тыс. человек) и третья группа под командованием его младшего брата вестфальского короля Жерома Бонапарта (5-й, 7-й и 8-й армейские корпуса, 4-й корпус кавалерийского резерва – около 80 тыс. человек), на флангах должны были действовать австрийские (30 тыс. человек) и прусские (20 тыс. человек) войска.

В первую очередь вызывает вопрос выбор командующих группировками из числа близких родственников, хотя, возможно, Наполеон тем самым хотел избежать трений в среде маршалов, чьи опыт и подготовка были выше, чем, например, у его младшего брата Жерома (можно сказать, вообще не было). Также нужно отметить, что сам Наполеон ни в одной предшествующей кампании никогда не командовал армией больше, чем в 200 тыс. человек. В 1812 г. управление такими огромными массами войск при несовершенстве средств связи требовало четкой координации и понимания задач со стороны командующих лиц.

Кроме того, нетрудно заметить и изменение личного состава Великой армии по сравнению с кампаниями 1805 – 1807 гг. Из французских частей, не считая кавалерии, ветеранами были укомплектованы лишь 1-й армейский корпус и частично 4-й армейский корпус. 2-й и 3-й корпуса состояли из новобранцев. В лучшем случае лишь половину численности Великой армии составляли природные французы (точных данных нет ни у кого), остальные части были укомплектованы немцами (разных государств), итальянцами, поляками, швейцарцами, испанцами, португальцами, бельгийцами, голландцами, австрийцами, хорватами, то есть были рекрутированы из союзных и вассальных Франции европейских государств. Не армия, а передвижная «вавилонская башня». В целом недостаток качества должно было заменить количество. Эта разноплеменность и разнородность являлась главной слабой стороной Великой армии, хотя ее командный состав имел за своей спиной серьезную боевую школу и обладал огромным опытом ведения военных действий, а в целом солдаты (особенно французы и поляки) беззаветно верили своему императору. Можно только согласиться с мнением маститого ученого Д. Чандлера, что «в русскую кампанию получившие приказ на марш соединения составили величайшую армию, какой Европа не видела уже много столетий»[220].

В отличие от Франции у России, как у крепостнического государства, мобилизационный потенциал был ограничен, но необходимо сказать, что власти смогли за предвоенный период извлечь максимум из возможного. Кроме того, из–за политических обстоятельств до начала войны они не могли проводить широкомасштабные мероприятия, такие, как, например, чрезвычайные наборы рекрут, созыв ополчения и т. п.

С 1810 г. подготовкой к войне стало заниматься военное министерство и занявший пост министра с января того же года генерал от инфантерии М. Б. Барклай де Толли, имевший богатый опыт боевой практики.

Подготовка к войне стала проводиться Барклаем по всем направлениям. Подготавливался будущий театр военных действий, проводились значительные мероприятия по обеспечению армии запасами продовольствия, фуража, амуниции, боеприпасами и оружием. В этот период произошло реформирование вооруженных сил. Стали применяться новые принципы обучения войск и создавались воинские резервы. Армия получила четкую организационную структуру. Она строилась на основе французских образцов и в некоторой степени превосходила их. Была усовершенствована дивизионная система – каждая пехотная дивизия (всего двадцать семь) состояла из четырех пехотных и двух егерских полков, каждая гренадерская – из шести гренадерских полков, два полка составляли бригаду, в каждую дивизию входила артиллерийская бригада (одна батарейная и две легкие артиллерийские роты). Не касаясь всех тонкостей (читатель это легко может узнать из специальной и энциклопедической литературы), укажем, что соотношение линейной и легкой пехоты было выдержано как 2 : 1. Это наиболее подходило для применения тактики колонн и рассыпного строя. Две дивизии составляли корпус, всего было организовано восемь номерных пехотных корпусов. Не считая гвардии, в полевой армии находилось 14 гренадерских, 96 пехотных, 4 морских и 50 егерских полков. Были созданы на постоянной основе дивизионные и корпусные штабы. Кавалерия также была организована в корпуса. Перед войной было создано четыре резервных кавалерийских корпуса (правда, больше напоминавших дивизии), каждый состоял из 5 – 6 кавалерийских полков (делились на бригады из двух полков) и конно–артиллерийской роты. Помимо приданных дивизиям и корпусам артиллерийских бригад и рот, были сформированы десять резервных и четыре запасные артиллерийские бригады. Достаточно много внимания уделялось подготовке резервов. Они создавались как на основе запасных батальонов и эскадронов полков, так и рекрутскими депо. Отметим, что, в отличие от наполеоновских войск, армия в России являлась практически однонациональной (не зря ее называли русской), исключения составляли уланские полки, где много было поляков, и полки национальных формирований иррегулярных войск – башкиры, тептяри, мещеряки (мишари), калмыки, крымские татары.

Перед войной была упорядочена штабная служба, вернее служба офицеров свиты Его Императорского величества по квартирмейстерской части (заменяла тогда Генеральный штаб). В предвоенный период она была реорганизована возглавлявшим ее генерал–адъютантом П. М. Волконским, исходя из французского опыта. Именно офицерами свиты в 1812 г. были в основном укомплектованы все штабные должности в армейских структурах. В значительной степени было модернизировано на современный лад полевое высшее управление. Перед войной был введен в действие очень важный документ, по которому выстраивалась вся штабная жизнь армии и взаимоотношения различных командиров разных уровней – Учреждение для управления Большой действующей армией, в том или ином виде повторявшей французскую систему управления Великой армии.

Театром военных действий на европейской территории России являлось огромное пространство от Немана и Западного Буга на западе до Москвы на востоке, от Риги на севере до Луцка на юге. В природно–географическом плане оно разделялось на две части районом Полесья, изобиловавшим лесами и труднопроходимыми болотами. Главные события развернулись в северном регионе, где в первый период войны определились четыре основных операционных направления: Тильзит – Рига – С.—Петербург; Ковно – Вильно – Полоцк – Витебск – Смоленск – Москва; Вильно – Минск – Смоленск – Москва и Белосток – Слоним – Бобруйск – Могилев – Смоленск – Москва. Естественными оборонительными линиями на этом участке являлись реки: Неман (его устье принадлежало Пруссии), Западная Двина (ее устье запирали Динамюндская и Рижская крепости, в среднем течении располагалась недостроенная Динабургская крепость), Днепр (в его верхнем течении) и Березина (на ней стояла Бобруйская крепость). Особое стратегическое значение в качестве узловых пунктов приобрели в 1812 г. Вильно, Минск, Борисов, Смоленск и Москва. Южный участок имел второстепенное значение, и там в течение 1812 г. оказались задействованы незначительные силы противников (главным опорным пунктом и тыловой базой российских войск на этом участке являлась Киевская крепость).

Барклай, как видно из его плана подготовки к войне, написанного в феврале 1810 г., предполагал развернуть активное строительство укреплений по всему периметру западных границ и создать оборонительную линию по рекам Западная Двина и Днепр[221]. Но из–за нехватки денежных средств правительству пришлось резко ограничить широкую фортификационную подготовку будущего театра военных действий и сосредоточить внимание лишь на узловых пунктах – Риге, Динабурге, Дриссе, Бобруйске, Борисове и Киеве, где крепости могли послужить как опорные пункты для деятельности полевой армии. Но и то удалось лишь укрепить Рижскую и Киевскую цитадели, сыгравшие важную роль в сдерживании противника на флангах, а также построить и оснастить всем необходимым Бобруйскую крепость, которую наполеоновские войска так и не смогли взять в 1812 г. Динабург, Дриссу и Борисов по разным причинам русским пришлось оставить уже в начале кампании.

Численность вооруженных сил России к 1812 г. достигала примерно 620 тыс. человек. Из них на западной границе было сосредоточено около 210 – 220 тыс. человек. К началу военных действий это был максимум, что могла себе позволить тогда Россия как государство. Против войск Наполеона было развернуто три армии. 1-я Западная армия (примерно 120 тыс. человек, 1-й, 2-й, 3-й, 4-й, 5-й, 6-й пехотные, 1-й, 2-й и 3-й резервные кавалерийские корпуса) под командованием генерала от инфантерии М. Б. Барклая де Толли находилась позади р. Неман в растянутом положении от Лиды до Россиен со штаб–квартирой в Вильно. 2-я Западная армия (примерно 45 тыс. человек, 7-й, 8-й пехотные и 4-й резервный кавалерийский корпуса) во главе с генералом от инфантерии князем П. И. Багратионом занимала открытый промежуток между Неманом и Бугом и штаб–квартира располагалась в Волковысске. Созданная накануне войны (из резервных войск и путем отделения части 2-й Западной армии) 3-я Обсервационная армия в числе примерно 45 тыс. человек была поручена заботам генерала от кавалерии А. П. Тормасова, она находилась на Волыни и в Подолии (штаб–квартира в Луцке) и была отделена от двух Западных армий болотами р. Припять. Во второй линии за тремя армиями были сосредоточены два резервных корпуса у Торопца (под командованием генерал–адъютанта Е. И. Меллера–Закомельского) и у Мозыря (под командованием генерал–лейтенанта Ф. Ф. Эртеля), а также под Ригой были стянуты резервные войска под командой генерал–лейтенанта И. Н. Эссена.

Назначение главнокомандующих и подбор кандидатов на другие высшие военные посты всегда оставалась прерогативой Александра I. И в этом вопросе он столкнулся с большими проблемами, поскольку после неудач русских войск император имел весьма критическое мнение о своем генералитете. «Екатерининских орлов» почти не оставалось, или они были безнадежно стары и дряхлы. Ситуация же диктовала необходимость вверить судьбу армии в руки молодых генералов. Первоначально войска на западной границе делились на две большие, примерно равные по численности армии. Точно известно, что командовать 2-й Западной армией русский самодержец решил дать генералу от инфантерии Н. М. Каменскому, считавшемуся учеником А. В. Суворова и имевшему в обществе «победную репутацию». Но он скоропостижно умер, а «скамейка запасных» оставалась почти пустой. Поэтому на эту должность император вынужден был назначить в 1811 г. П. И. Багратиона, у которого лично с царем сложились не очень простые отношения (из–за его романа с великой княжной Екатериной Павловной). Вероятно, главнокомандующим 1-й Западной армией всегда планировался Барклай, но на этот пост он получил назначение лишь 19 марта 1812 г., 23 марта он выехал к войскам из Петербурга, а официально вступил в командование лишь 31 марта[222]. В мае 1812 г. срочно начала формироваться 3-я Обсервационная армия, и ее возглавил один из старых генералов А. П. Тормасов, до этого вообще не воевавший с Наполеоном. Причем при формировании ее усилили за счет армии Багратиона. Фактически численность 2-й армии урезали вдвое, передав вдобавок еще 6-й пехотный корпус генерала от инфантерии Д. С. Дохтурова в состав 1-й Западной армии. Нетрудно заметить в этих назначениях и перемещениях личную предубежденность российского императора, который, правда, вынужден был считаться со старшинством генералов и их боевой репутацией. Причем он шел на большой риск. Полководческий опыт (но не боевой) Барклая и Багратиона все же можно назвать минимальным, а Тормасов, даже командуя на Кавказе, в последнее время занимал больше военно–административные должности. Правда, на посты корпусного уровня в основном получили назначения генералы, имевшие богатый опыт и выдвинувшиеся в последних войнах против Наполеона – П. Х. Витгенштейн, К. Ф. Багговут, А. И. Остерман–Толстой, Н. А. Тучков, Д. С. Дохтуров, Н. Н. Раевский, П. П. Пален и др. То же самое можно сказать и о командирах дивизионного уровня, среди которых имелось много молодых и перспективных генералов. Трудности возникли с замещением высшего штабного звена, в частности, с подбором кандидатов начальников армейских штабов, генерал–квартирмейстеров и дежурных генералов, причем на эти должности из–за кадрового голода вынуждены были назначать даже не генералов, а полковников.

Планам противников в 1812 г. посвящена обширная литература, но до сих пор среди историков ведутся споры, и даже историографический анализ этой проблемы представляет огромный интерес, так как это ключевой момент, помогающий ответить на встающие затем вопросы. И один из главных таких вопросов для западного человека – как Наполеон, при такой невероятно гигантской армии и таких масштабных приготовлениях, умудрился с треском (если не сказать больше) проиграть русский поход? Нельзя сказать, что подобный вопрос не волновал с давних пор и наших соотечественников, правда, в иной тональности – неужели это мы победили самого гениального Наполеона?

Во Франции, в отличие от других государств Европы, в начале ХIХ века был лишь один полководец, являвшийся к тому же французским императором, от которого целиком зависел процесс планирования боевых действий. Груз славы одержанных побед и удачное совмещение в одном лице монарха и военачальника сделали его авторитет военного вождя непоколебимым. Зарождение планов и их реализация были монополией Наполеона и не подлежали утверждению или контролю. Концентрация власти в руках одного человека имела положительный момент – давала возможность принять и осуществить любой дерзкий замысел. В то же время бонапартистский казарменный централизм, бесконтрольность и отсутствие критики таили в себе явную опасность – вероятность катастрофы в случае просчета руководителя.

Французская армия на берегах Немана. 1812 г. Гравюра Х. В. Фабер дю Фора. 1830-е гг.

Каждый раз начиная военные действия, Наполеон не связывал руководство войсками с заранее расписанным в мелочах планом, основанным на географических и математических расчетах. Только для себя одного он в yме набрасывал замысел войны, имея в запасе несколько вариантов, и раскрывал детали лишь некоторым своим помощникам и исполнителям. Будучи талантливым военным организатором и имея хорошо работающие и налаженные штабные органы, Наполеон накануне войны отдавал приказы и ставил поэтапные задачи своим маршалам. Операционный план действий в окончательном виде фактически оформлялся в последний момент и легко менялся в зависимости от обстоятельств. Основное внимание уделялось доскональному знанию обстановки и трезвому анализу ситуации. При четком исполнении его воли рождались быстрые победы, основанные на смелых импровизациях и дерзких решениях, так как суть его планов всегда сводилась к быстрому поиску боя при невыгодных для противника условиях[223].

Первоначально Наполеон, как опытный полководец, отлично понимал что война не начнется раньше весны 1812 г., но исходил из предпосылки, что русские первыми начнут военные действия вторжением в герцогство Варшавское и Пруссию. Такой сценарий для французского императора был предпочтителен, поскольку тогда у него появлялись шансы, используя громадное численное преимущество, победоносно решить на землях Пруссии и Польши исход войны, провести быстротечную кампанию, даже не вторгаясь на русскую территорию. Да и с политической точки зрения Наполеон в глазах европейцев выглядел бы в лучшем свете – жертва русского нападения, войны никак не желал, а вот защитил Европу от нашествия русских варваров. В соответствии с этим он строил все передвижения своих войск в Германии, пока они не достигли Вислы. В случае перехода русскими границ их должен был сдержать заслон на Висле, а главные силы Наполеона нанесли бы мощный удар с севера из Восточной Пруссии.

Сегодня трудно однозначно говорить о конечных стратегических замыслах Наполеона. Французский полководец имел обыкновение не раскрывать всех карт до конца игры. Возможно, он надеялся на то, что после поражения русских войск он навяжет совместную экспедицию через русскую территорию (через Кавказ или Среднюю Азию) в Индию, дабы одним ударом с тыла покончить с торгашеским величием Англии[224]. Возможно, он также намеревался отрезать от России западные области и попытаться воссоздать Польское государство. Разыгрывая «польскую карту», Наполеон не был оригинален, а использовал традиционную и для его предшественников (включая Бурбонов) политику. Не случайно поэтому в первом воззвании к своим войскам французский император оперировал термином «Вторая польская война», по аналогии с войной 1806 – 1807 гг. Хотя в польском вопросе он должен был действовать с оглядкой и учитывать негативную позицию своих неблагонадежных союзников – Австрии и Пруссии. Вариантов возникало много, но окончательный выбор он мог сделать в зависимости от тактических успехов, то есть его потенциальные стратегические цели обуславливались и зависели от тактических успехов. Таким образом, ростки грядущего крушения Великой армии в России просматривались уже в стратегической модели Наполеона.

Среди французских предложений о ведении войны против России необходимо указать проект Э. Биньона, в котором разбиралась стратегическая концепция. Цель похода 1812 г., по его мнению, – это подготовка экспедиции в Индию, а Россия «присоединится или добровольно, или вследствие законов победы будет привлечена к великому движению, которое должно изменить лицо мира». Он даже представил детальное изображение будущих действий: в глубину Азии будет направлен контингент «из трети или четверти европейской армии, идущей нанести смертельный удар Англии, между тем остальные разместятся на берегах Вислы, Двины и Днепра, чтобы гарантировать тыл тем, кто будет участвовать в экспедиции»[225]. Нельзя в данном случае оставить без внимания планы относительно Украины. Весной 1811 г. Ю. Понятовский предлагал Наполеону направить туда польские войска, где бы они нашли поддержку польской шляхты. Существовали и проекты–мемориалы М. Сокольницкого, в которых предлагалось разделить войну на два этапа: в 1812 г. восстановить Речь Посполитую; в 1813 г., присоединив 100 тыс. человек из восставшей шляхты, нанести смертельный удар Российской империи[226]. Его перу принадлежал и план создания в результате на территории Украины государства «Наполеонида»[227]. Двое из указанных авторов – Биньон и Сокольницкий – играли заметную роль в руководстве французской разведки, а Понятовский курировал деятельность разведки герцогства Варшавского. Польские проекты вряд ли сыграли какую–то заметную роль в определении действий французского полководца, поскольку были ориентированы на разворачивание активного наступления в сторону юго–западных окраин России (этого не произошло), а военные действия в данном регионе носили локальный характер. Скорее всего Наполеон отказался от этих проектов по политическим причинам, поскольку Австрия и Пруссия, участники разделов Польши, были его союзниками. Кроме того, переместив на юг операционную линию, он бы имел угрозу главных сил русских своим коммуникациям с севера. Французский император решил ограничиться нанесением вспомогательного удара на юг с целью отвлечь туда часть русских сил с центрального направления. Он также надеялся, исходя из информации польских разведчиков, что даже появление мелких наполеоновских частей на Украине вызовет там поголовное восстание. Для этого на Украину был специально направлен Т. Морский как будущий руководитель повстанцев, а к главной квартире Наполеона был прикомандирован генерал В. И. Сангушко. По мысли французского императора украинских (польских) повстанцев и части Великой армии должны были с фланга поддержать турки. Он не верил, что Турция согласится на заключение мира с русскими и в начале войны надеялся, что турецкая армия ударит из Молдавии, а в Крыму высадит десант[228]. Например, в статье 9 текста военного союза от 14 марта 1812 г. Франции с Австрией прямо указывалось, что Турция должна будет присоединиться к договору[229]. По мнению Наполеона, весь указанный конгломерат сил должен был надежно обеспечить правый фланг Великой армии, поэтому он был очень разочарован, узнав о заключении мира между Портой и Россией[230]. Очень скоро не оправдались и его надежды на восстание на Украине польской шляхты. В то же время какого–либо строго оформленного стратегического или оперативного плана самого Наполеона не сохранилось. Вероятно, в письменном виде таковых и не существовало.

В военно–исторической литературе не возникает особых разногласий о наполеоновском оперативном плане, который легко можно реконструировать на основе штабной переписки, исходя из предвоенной дислокации Великой армии. Анализируя предвоенную обстановку, Наполеон справедливо полагал, что «…на столь огромном театре военных действий успеха можно достигнуть только при тщательно составленном плане и строго согласованных его элементах»[231]. Уже накануне войны по размещению частей Великой армий обнаруживаются наметки первоначальных оперативных замыслов Наполеона. Левофланговая группировка (220 тыс.) под командованием самого французского императора была развернута против армии Барклая. Войска правого фланга (80 тыс.), вверенные Жерому, были расположены в герцогстве Варшавском. Центром (80 тыс.) командовал Э. Богарне. Такая дислокация частей Великой армии показывает, что главный удар Наполеон намеревался нанести силами левого фланга, центральная группировка – вспомогательный удар, а войска Жерома выполняли отвлекающую роль сдерживающего прикрытия против возможного вторжения русских в герцогство.

Французский император действовал по принципу Бурсе, «разработав план с несколькими вариантами», принимая действия противника впоследствии как коррективы к плану[232]. Подтверждение этому мы находим в переписке Наполеона с маршалами. Он считал, что когда суть его движений будет обнаружена, то противник примет одно из решений: «…или сосредоточится внутри государства, чтобы собрать силы и дать бой, или перейдет в наступление»[233]. Все предвоенные инструкции маршалам показывают, что Бонапарт, прогнозируя вероятные действия русских, считал более вероятным вторжение в начале войны армии Багратиона в Польшу, поддержанное частью сил 1-й Западной армии. Он не торопился с открытием военных действий, желая дать возможность подняться траве, чтобы обеспечить корм своей многочисленной коннице.

Когда стало ясно, что русское командование обладает долготерпением и не намерено загонять свои войска в ловушку, наподобие нового Ульма и Аустерлица, Наполеон решил видоизменить свой оперативный замысел и ударить первым, так как уже начал сказываться дефицит времени. Все еще полагая, что Багратион в начале кампании начнет наступательное движение из района Нарева и Буга, Наполеон 10 июня 1812 г. в письме к Бертье нарисовал следующую схему действий: «…общий план состоит в отклонении назад (демонстрация и задержка противника. – В. Б.) правого фланга и продвижения вперед на левом…». 15 июня он сообщил Бертье о деталях плана и месте переправы через Неман: «В этой ситуации мое намерение – перейти между Ковной и Олитой» – построить 5 мостов и, используя поддержку центральной группировки войск, выйти на Вильно. Такие же указания Наполеон дал Жерому: «Сначала поселите убеждение, что вы двигаетесь на Волынь, и возможно дольше держите противника в этом убеждении. В это время я, обойдя его крайний правый фланг, выиграю от двенадцати до пятнадцати переходов в направлении к Петербургу; …переправляясь через Неман, я захвачу у неприятеля Вильно, которое является первым предметом действий кампании»[234].

Переправа армии Наполеона через Неман. Художник Дж. Х. Кларк. 1816 г.

Окончательный оперативный замысел Наполеона заключался в маневре главных сил против правого фланга Барклая, в то время как Жером сковал бы действия Багратиона, удерживая его на месте, а части Богарне должны были обеспечить действия левофланговой группы, наступая в промежутке двух русских армий. Цель французского императора была ясна. Используя численное превосходство, разгромить поодиночке обособленные русские армии в приграничных сражениях и захватить столицу Литвы. Надо сказать, что оперативный план Наполеона имел ряд недостатков – был построен на недостаточно точных данных разведки, не был просчитан и вариант глубокого стратегического отступления русских войск.

По поводу планируемых сроков на проведение первоначальных операций Наполеона и всей кампании среди историков существуют различные точки зрения. В данном случае можно привести прямое свидетельство французского императора лишь о предполагаемой им продолжительности войны. 21 мая (1 июня) 1812 г. Наполеон писал из Позена своей жене императрице Марии–Луизе: «Я думаю, что через 3 месяца все будет закончено»[235]. Очевидно, он рассчитывал, что вся кампания уложится в рамки лета – максимум начала осени 1812 г. На первоначальные операции, результатом которых должны были бы стать поражения в пограничных районах русских армий, им отводилось, вероятно, от 1 до 2 месяцев, остальное время – на преследование оставшихся русских сил, занятие как можно большей территории, включая, в частности, Москву или Петербург, и заключение мирного договора, подписанного «на барабане» и ставящего политику России в прямую зависимость от Франции.

Комета 1811—1812 гг.

В 1812 г. Александр I не дал поймать себя в умело расставленные сети и не поддался соблазну первым нанести упреждающий удар. Собственно, до войны командованием решался главный и принципиальный вопрос: где встретить противника – на своей земле или в чужих пределах? Причем действительно существовал разработанный русский план 1811 г., по которому Россия и Пруссия при возможной поддержке поляков должны были начать военные действия. В частности, Александр I пытался договориться с поляками через посредничество А. Чарторыйского, обещая восстановление независимости и либеральную конституцию. В январе 1811 г. он писал к нему: «Наполеон старается вызвать Россию на разрыв, в надежде, что я сделаю промах и буду зачинщиком. Это было бы действительно ошибкой в настоящих обстоятельствах, и я решил ее не совершать. Но положение меняется, если поляки пожелают ко мне присоединиться. Усиленный 50 000 человек, которыми я был бы им обязан, а также 50 000 пруссаков, которые тогда без риска могут к нам примкнуть, и возбужденный нравственным переворотом, неизбежно бы тогда совершившимся в Европе, я мог бы без кровопролития добраться тогда до Одера»[236]. Этот превентивный план изначально оказался несостоятелен – патриотическое польское дворянство связывало свои надежды на возрождение былой Речи Посполитой только с именем Наполеона. Поскольку сначала не оправдались ожидания склонить поляков на свою сторону, а позже стало известно, что и пруссаки выступили на стороне Наполеона, от этих планов отказались.

Но русское командование до весны 1812 г. не исключало возможности перехода первыми границы, а для реализации этого плана проводились соответствующие мероприятия. В окружении же российского императора имелись лица, которые полагали, что начало концентрации французских войск к русским границам в начале 1812 г. можно было считать даже не разрывом отношений, а объявлением войны. Например, адмирал А. С. Шишков, подтверждая это суждение, считал, что движение войск Наполеона в феврале «показывало уже, не приготовление или начало намерений, но начало самих действий»[237]. Военный министр М. Б. Барклай де Толли уже 1 апреля 1812 г. докладывал из Вильно своему императору о полной готовности к форсированию р. Неман. Войска, полагал он, могут «тотчас двинуться»[238]. В ответ 7 апреля 1812 г. Александр I написал Барклаю: «Важные обстоятельства требуют зрелого рассмотрения того, что мы должны предпринять. Посылаю вам союзный договор Австрии с Наполеоном. Если наши войска сделают шаг за границу, то война неизбежна, и по этому договору австрийцы окажутся позади левого крыла наших войск… При приезде моем в Вильну окончательно определим дальнейшие действия»[239]. Таким образом, обстоятельства отказа от наступательных действий были отнюдь не техническими, а исключительно политическими. О том, что Барклай был готов перейти границу, свидетельствуют его приказы, отданные по армии для поднятия морального духа войск на случай открытия военных действий, а также задержка выплаты жалованья (за границей выдавалось по Особому положению), а оно было выплачено лишь после 22 мая 1812 г., когда появилась ясность, каким образом армия будет действовать[240].

Добавим, что на решение повлияли и данные разведки о более чем двукратном превосходстве сил противника. Александр I отлично знал и понимал, что Наполеон, собрав огромную по численности Великую армию вблизи русских рубежей и израсходовав на это очень большие средства, рано или поздно вынужден будет пересечь границу. Это был вопрос времени (май – начало июня) и нервов двух императоров. Российский монарх осознанно предпочел пожертвовать возможными военными преимуществами (предполагалось лишь занять часть Пруссии и герцогства Варшавского и, применяя тактику «выжженной земли» на территории противника, затем начать отступать к своим границам) в угоду политическим факторам. Он выиграл и стратегически – заставил «неприятеля» действовать по русскому сценарию, приняв четкое решение отступать в глубь России и использовать ту же тактику «выжженной земли», но на собственной территории. Русская концепция войны стратегически перечеркнула все изначальные планы великого полководца. Фактически, еще не начав военных действий в 1812 г., Наполеон уже проиграл сам себе.

В данном случае стоит акцентировать внимание на твердой позиции Александра I (также отраженной в переписке и во многих воспоминаниях современников), которая убеждала, что он не прекратит военные действия, даже если русским войскам придется отступать до Волги (как вариант в некоторых мемуарах – до Камчатки). Бескомпромиссная позиция Александра I нашла отражение и в официальных документах начала войны. В именном указе Александра I от 13 июня 1812 г., данном председателю Государственного совета и Комитета министров графу Н. И. Салтыкову, содержалась следующая фраза: «Проведение благословит праведное Наше дело. Оборона отечества, сохранение независимости и чести народной принудило Нас препоясаться на брань. Я не положу оружия доколе ни единого неприятельского воина не останется в Царстве Моем»[241]. Тут в противовес можно вспомнить и фразу, оброненную Наполеоном, когда он уже покинул территорию России после провала кампании 1812 г. Ее (в нескольких вариациях) записали приближенные, и смысл сказанного заключался в словах: «От великого до смешного только один шаг»[242].

Вильно. Гравюра XIX в.

Удивительно другое. Все сторонние европейские наблюдатели перед началом военных действий не сомневались в конечном итоге в победе французов над Россией в 1812 г. Ведь фактически сам гениальный Наполеон двинул по дороге в Москву соединенные под его началом военные силы почти всей Европы. Уже это одно предрекало успешный исход. Какие могли возникнуть сомнения, когда были сконцентрированы и брошены в поход невиданные доселе воинские формирования (свыше 600 тыс. воинов)? Приведем одно из мнений, женщины, далекой от политики и военных реалий, графини Анны Потоцкой: «Принимая во внимание число наций, следовавших под французскими знаменами, самые скептические умы не могли сомневаться в успехе этого смелого предприятия. Кто мог оказать сопротивление подобным силам под предводительством выдающегося полководца?»[243] Но подобные расчеты делали и политики и военные деятели многих стран. Да и сам Наполеон в своих планах явно делал ставку на слабохарактерность Александра I и рассчитывал заставить его сделаться послушным его воле. Поразительно и то, что в стане антинаполеоновских сил, в первую очередь среди русских генералов, хватало людей, которые как раз пророчили французскому императору гибель в России, несмотря на собранные им громадные силы. И главное, смогли донести свое мнение до Александра I, а он выработал правильную идею борьбы с нашествием и бескомпромиссную, можно сказать, непоколебимую позицию.

Причем русский оперативный план военных действий (не сомневаюсь, что он существовал) зачастую осуществлялся в первый период войны в такой степени бестолково и путано, что ставил в тупик не один десяток исследователей. До сих пор они сами себе задают вопросы, на которые не могут найти исчерпывающие ответы, до сих пор иногда гадают и не поймут, почему так произошло. Именно по этой причине проистекают споры военных историков, и затем возникает многообразие точек зрения в исследовательской среде. Тактических промахов русские генералы допустили множество, правда, таковых было с избытком и у французских военачальников. Можно сказать, что русское командование вместе с армией прошло всю кампанию 1812 г. по лезвию ножа. Во всяком случае, такое ощущение возникает. Но, главное, русские генералы оказались победителями. Да еще какими!!!

С 1810 г. до начала войны в адрес высшего русского командования было подано довольно большое количество планов военных действий (как наступательных, так и оборонительных) с непобедимым доселе Наполеоном. Проекты поступали не только из среды российского генералитета. Письменные предложения передавались и иностранцами. Необходимо отметить, что комплекс предвоенных планов, ставший предметом анализа военных историков, ограничивается несколькими фамилиями: М. Б. Барклая де Толли (план 1810 г.), П. И. Багратиона, А. д’Алонвиля, К. Ф. Толя – П. М. Волконского. С известными оговорками к ним можно причислить предложения Л. И. Вольцогена, К. Фуля, Л. Л. Беннигсена. Всего насчитывалось порядка 40 планов[244]. Думается, что список составителей подобных проектов был еще больше, а анализ их содержания как свидетельство борьбы среди русского генералитета по вопросу о выборе пути и средств к достижению победы мог бы стать предметом самостоятельного исследования. В то же время большинство предложений служило лишь фоном и не оказало прямого влияния на выработку планов, так как по многим причинам они не отвечали требованиям реально складывавшейся и быстро меняющейся обстановки. Большая часть указанных нами авторов не знала многих важнейших деталей, необходимых для планирования, в силу отсутствия нужной информации, особенно о состоянии Великой армии Наполеона, а зачастую и русских сил, расположенных на границе.

И. С. Дорохов. Художник Дж. Доу. 1825 г.

Именно с этой точки зрения заслуживает внимания мнение одного из руководителей Особенной канцелярии военного министерства (то есть военной разведки) подполковника П. А. Чуйкевича, хорошо информированного лица, о состоянии французских войск. 2 апреля 1812 г. он написал в Вильно М. Б. Барклаю де Толли аналитическую записку «Патриотические мысли или политические и военные рассуждения о предстоящей войне между Россиею и Франциею». По занимаемому положению Чуйкевич имел доступ к разведывательным данным о силах Наполеона и был знаком с большинством военных проектов, которые, как правило, попадали в Особенную канцелярию и хранились в ее архиве. Это был документ, в котором был подведен обобщающий итог анализа данных, накопленных в течение длительного времени, и выработаны конкретные рекомендации русскому командованию.

Не касаясь всех вопросов, рассматриваемых в записке, ограничимся разбором основных положений, касающихся численности армии Наполеона и предложенной автором концепции ведения военных действий. Чуйкевич дал следующую оценку численности Великой армии, почти готовой перейти русскую границу: «По всем сведениям, которые военное министерство имеет, можно утвердительно сказать, что никогда Наполеон не предпринимал столь чрезвычайных мер к вооружению и не собирал столь многочисленных сил, как для предстоящей войны с Россиею. Они простираются до 450 тысяч, включая в сие число войска Рейнского союза, итальянские, прусские, швейцарские, гишпанские и португальские». «Рассмотрев силы России» (всего 200 тысяч человек) и проанализировав «род и причины употребляемой Наполеоном войны» («прославился быстротою в военных его действиях», «ищет генеральных баталий, дабы одним или двумя решить учесть целой войны»), он высказался за необходимость вести «оборонительную войну», придерживаясь при этом правила «предпринимать и делать совершенно противное тому, чего неприятель желает» (подчеркнуто в оригинале. – В. Б.). По его мнению, гибель 1-й и 2-й Западных армий могла иметь «пагубные для всего отечества последствия». «Потеря нескольких областей не должна нас устрашать, – писал автор, – ибо целость государства состоит в целости его армий». Концепция тактики в предстоящей войне, выдвинутая Чуйкевичем, заключалась в следующем: «Уклонение от генеральных сражений, партизанская война летучими отрядами, особенно в тылу операционной неприятельской линии, недопускание до фуражировки и решительность в продолжении войны: суть меры для Наполеона новые, для французов утомительные и союзникам их нетерпимы». «Надобно вести против Наполеона такую войну, к которой он еще не привык…», «…соображать свои действия с осторожностью и останавливаться на верном»; заманить противника вглубь и дать сражение «со свежими и превосходящими силами», и «тогда можно будет вознаградить с избытком всю потерю, особенно когда преследование будет быстрое и неутомимое»[245].

Разъезд французской армии под Кочергишками. Гравюра Х. В. Фабер дю Фора. 1830-е гг.

Эта записка была написана специально для Барклая. Чуйкевич, вероятно, устно уже не раз докладывал ему свои доводы. Но, чтобы мнение разведки было учтено, военный министр потребовал представить официальное письменное заключение, каковым и явилось мнение Чуйкевича. По своему характеру записка была интересным эссе по прогнозированию войны, но вряд ли была воспринята современниками как план военных действий, хотя бы потому, что автор не являлся признанным авторитетом и не мог претендовать на это в силу своей молодости и небольшого чина. Ценность записки, на наш взгляд, состояла в убедительной аргументации идеи необходимости отступления. Вероятно, любой грамотный штабной офицер, имея несколько лет доступ к такому объему секретной информации, пришел бы к выводам, аналогичным сделанным Чуйкевичем.

Собранные разведывательные сведения, бесспорно, оказывали влияние на сам процесс выработки планирования, чему способствовали и высказываемые мнения наиболее компетентных представителей русской разведки, таких, как полковники Ф. В. Тейль фон Сераскеркен и А. И. Чернышев. Их аргументированные мнения о концентрации всех сил на главном театре военных действий, безусловно, способствовали тому, что русское командование окончательно отказалось в 1812 г. от стратегических диверсий в Северной Германии и на Балканах[246].

Необходимо признать, что сама идея русского командования об отступлении перед превосходящими силами противника оказалась плодотворной. Перед 1812 г. российский император и его военный министр победили в «битве мозгов». И благодаря блестяще действовавшей разведке они смогли разработать трехлетний стратегический план войны с Наполеоном. Первый период (1812 г.) – затягивание войны по времени и в глубь русской территории, а затем (1813 – 1814 гг.) – перенос боевых действий в Европу. Американский историк Э. Э. Крейе полагал, что планы российского императора в Европе после 1812 г. «связывались в первую очередь с повстанческим движением. Даже если Александр и не желал этого, он был вынужден унаследовать руководство национальным движением». Он рассматривал это движение «как инструмент своей политики, как грозное оружие, которого Франция должна быть лишена». Американский исследователь заодно также подверг сомнению тезис, что Александр I якобы был подвержен влиянию своих иностранцев–советников, напротив, он сделал вывод, что «политика царя выглядит как тщательно продуманный на длительную перспективу курс»[247].

Необходимо подчеркнуть, что в основу русской концепции легли идеи, совершенно противоположные наполеоновским замыслам. Последующие события лишь доказали правоту этого предвидения. В отличие от Наполеона (у которого тактические успехи должны были окончательно определить и расставить стратегические цели) Александр I на первое место в своей деятельности поставил стратегическую задачу, пожертвовав тактическими преимуществами. Перед отъездом в армию в 1812 г. Александр I уже допускал мысль «о возможности неприятеля пробраться до Петербурга». Об этом свидетельствует письмо Александра I графу Н. И. Салтыкову от 4 июля 1812 г. о вывозе государственных ценностей и учреждений из Петербурга[248]. Именно этим можно объяснить парадоксальный факт – утверждения многих французских авторов о том, что Наполеон в 1812 г. «лично» не проиграл ни одного сражения (при Красном и на р. Березине он смог, несмотря на огромные потери, оторваться от главных сил русской армии). Даже если согласиться с этим распространенным среди иностранных историков мнением, то что получилось в итоге – катастрофа и гибель наполеоновской армии, поскольку в стратегическом плане французский полководец проиграл кампанию 1812 г.! Русские его переиграли!

Собственно, предвоенный оперативный план русского командования историки традиционно связывают с так называемым планом Фуля. Карл Людвиг Август Фуль являлся прусским стратегом. В 1806 г., после поражения при Йене и Ауэрштедте, он прибыл в Россию с письмом от Фридриха–Вильгельма III, а затем был принят из прусских полковников генерал–майором на русскую службу Александром I. На него битый пруссак своими теоретическими познаниями и наукообразными схемами сумел тогда произвести сильное впечатление и впоследствии выполнял роль советника и учителя российского императора по военной теории. Ему–то и приписывают большинство историков русский операционный план военных действий в 1812 г.

То, что Фуль преподавал стратегию Александру I и являлся его советником по вопросу составления планов, не вызывает сомнений. Но был ли он осведомлен так же, как император или его военный министр? Представляется, что нет, так как его роль была заметной, но слишком преувеличена в сознании окружавших его людей.

Дело казаков Платова под Миром 9 июля 1812 г. Художник В. В. Мазуровский. 1912 г.

Внук Екатерины II, один из образованнейших людей своего времени, прошедший суровую и многолетнюю школу придворного лавирования, российский император в такой решающий момент менее всего мог доверить составление операционного плана генералу–схоласту, не имевшему ни малейшего командного боевого опыта. Русский царь, не доверявший никому, многоликий политик, склонный к колебаниям, известный и как искусный дипломат, и как ловкий изворотливый интриган, не решился бы вверить столь важное дело и, следовательно, раскрыть всю секретную информацию кабинетному теоретику, даже не знавшему русского языка. Здесь уместно привести свидетельство К. Клаузевица (некоторое время он был адъютантом этого генерала) об «изолированном» положении Фуля в среде русского генералитета перед войной: «Он не знал языка, не знал людей, не знал ни учреждений страны, ни организации войск, у него не было определенной должности, не было никакого подобия авторитета, не было адъютанта, не было канцелярии; он не получал рапортов, донесений, не имел ни малейшей связи ни с Барклаем, ни с кем–либо из других генералов и даже ни разу не сказал ни единого слова. Все, что ему было известно о численности и расположении войск, он узнал лишь от императора; он не располагал ни одним полным боевым расписанием, ни какими–либо документами, постоянно справляться с которыми необходимо при подготовительных мероприятиях к походу»[249].

Двойственный в делах и в мыслях Александр I, будучи великолепным актером, охотно прибегал к изворотливой маскировке своих замыслов и использовал лесть и обман как тонко отточенное оружие в государственной и житейской политике для достижения поставленных целей. Вряд ли его можно обвинить и в отсутствии ума или незнании людей. Как тонкий психолог, он не любил подставлять свою персону под удар мнения общества, всегда старался, подстраховываясь и оставаясь в тени, выставить на общий суд другое лицо как мнимого инициатора[250]. Прием, которым русский император неоднократно пользовался, и, надо сказать, с успехом, на протяжении всего своего царствования. Также и план Фуля, который, как известно, официально так и не был одобрен, относился как раз к числу мероприятий, рассчитанных на обман общественного мнения. Фигура Фуля была выбрана как подходящий объект критики военных кругов. Налицо был результат: почти не нашлось генерала в главной квартире, не бросившего камня в фулев огород. В наиболее резкой форме против плана Фуля выступил Ф. О. Паулуччи. Об авторе этого плана он заявил, что тот достоин одного из двух: «или сумасшедшего дома, или виселицы». Причем это не единичное мнение, аналогичные мысли высказывал тогда и А. А. Закревский в письме к М. С. Воронцову: «Проклятого Фуля надо повесить, расстрелять и истиранить, яко вредного человека нашему государству»[251]. Для русского монарха это было очень важно, поскольку роль армии выдвинулась на первый план: генералитет же ругал не императора, а его глупого советника. «Армия, – писал в своих мемуарах В. И. Левенштерн, – жестоко обвиняла генерала Пфуля, даже было произнесено слово “измена”»[252]. Миф о секретном «плане Фуля» был искусственно раздут, поскольку он обелял в глазах общества в первое время войны царя и в целом русское командование за тактику отступления.

Суть же плана, составленного Фулем в 1811 г., заключалась в следующем: в начале войны 1-я Западная армия, против которой были сосредоточены главные силы противника, должна была отступить от границы в укрепленный лагерь у местечка Дрисса, в то время как 2-я Западная армия должна действовать на фланг и тыл Великой армии. Весьма простой замысел, но его осуществление не было продумано в деталях. Начнем с того, что Фуль считал, «что Наполеон, оценив трудность продовольствия армии, неизбежно должен будет ограничить ее численность»[253]. Он полагал, что в Великой армии будет сосредоточено всего 260 тыс. человек (из них только 40 тыс. французов). Один только этот просчет ставил под сомнение целесообразность дрисской затеи. План не отвечал реальным требованиям сложившейся перед началом войны обстановки. Если вдаваться в частности, необходимо добавить, что к началу войны, вместо двух армий (как предлагал Фуль), войска были разделены на три, что само по себе свидетельствует об отказе от его проекта. Кроме того, произошло значительное усиление 1-й Западной армии за счет войск 2-й Западной армии. С оставшимися 40 – 45 тыс. бойцов армия Багратиона, в силу своей малочисленности, вряд ли могла успешно действовать, выполняя замысел Фуля, то есть нанести удар во фланг и тыл основных сил противника, которого планировалось задержать у Дрисского лагеря войсками 1-й армии. Самое главное, Фуль не знал не только разведданных о противнике, но даже не располагал нужными сведениями о численности и состоянии русских войск на границе (напротив, о том и другом был прекрасно осведомлен Барклай). По нашему мнению, русское командование уже отлично осознало, что армия Багратиона будет не в состоянии наступать против главных сил Наполеона, так как к этому времени располагало разведывательными сведениями о значительном численном перевесе трех французских группировок по сравнению с русскими частями. Исходя из этого, Багратион получил письменное предписание не вступать в дело с превосходящим его противником.

М. И. Платов. Гравюра С. Карделли. 1812 г.

По нашему мнению, сооружение в Дриссе укрепленного лагеря носило бутафорский и дезинформационный характер. Достаточно сказать, что Л. Вольцоген, выбиравший позицию для строительства лагеря, затратил на осмотр и съемку местности в 1811 г. всего полтора дня. Офицерами свиты по квартирмейстерской части инструментальная съемка местности была выполнена лишь в декабре 1811 г. Только 1 апреля 1812 г. белорусскому военному губернатору герцогу А. Вюртембергскому поступило высочайшее повеление выделить для строительства Дрисского лагеря 2500 рабочих «из самых ближних Витебской губернии уездов», а для присмотра за рабочими был выделен лишь запасной батальон Кексгольмского пехотного полка[254]. Строительно–инженерный замысел имел достаточно несложное решение, и само сооружение не потребовало от казны больших финансовых издержек, так как на его сооружение, в отличие от других военно–инженерных объектов, было мобилизовано лишь местное население («обыватели пограничных к Дриссе губерний»). Руководителем работ был назначен полковник свиты по квартирмейстерской части Ф. Я. Эйхен.

Другой любопытный факт – ни Фуль, ни Барклай, ни Александр I, ни другие авторитетные представители генералитета (кроме генерала К. И. Оппермана, предоставившего 7 июня отчет о поездке в Дриссу[255]) не видели лично этого лагеря до прибытия туда 1-й Западной армии. Правда, посылались адъютанты и военные специалисты в небольших чинах для проверок и докладов о ходе строительства. Это была обычная штабная практика того времени. Но неужели лица, считавшие дрисскую фланговую позицию краеугольным камнем при реализации плана отступления, и, что важнее всего, местом, где противник должен неминуемо попасть в ловушку или в крайне опасную ситуацию, не удосужились бы подтвердить и сверить на местности свои умозрительные предположения, от которых зависела, по Фулю, судьба войны?

Этого не происходило еще и потому, что не поступало приказа для такого генерального осмотра или частичной инспекции от незаинтересованного в этом по многим причинам императора. Но даже если царь ранее и считал возможным использовать эти укрепления, то по прибытии в Дриссу он столкнулся с оппозицией генералитета и военных инженеров, высказавшихся о невыгодности избранной позиции и недостроенности лагеря. В первую очередь против выступил Барклай. 25 июня он писал Александру I: «Я не понимаю, что мы будем делать со всей нашей армией в Дрисском лагере?»[256] Этот укрепленный лагерь, помимо чисто местных позиционных недостатков (в тылу у него находилась Западная Двина), не прикрывал ни одну из стратегически важных дорог и не был защищен с флангов. «Если бы Наполеон сам направлял наши движения, – вспоминал А. П. Ермолов, – конечно, не мог бы изобрести для себя выгоднейших»[257].

Барклай был, без сомнения, наиболее компетентным и облеченным доверием императора лицом, в чьи обязанности входила окончательная разработка операционного плана. Анализ эволюции мыслей Барклая о предстоящем столкновении с Наполеоном позволяет проследить изменения во взглядах русского командования на войну и выявить этапы планирования. Штабы разрабатывали планы, основывая их на принципиальных решениях ответственных командиров. Единственный, кто из царского окружения мог претендовать на эту роль, был Барклай де Толли. Как военный министр, он отвечал в целом за подготовку к войне, как генералу, ему вверялась самая большая по численности 1-я Западная армия. О его взглядах на ведение войны сохранились противоречивые свидетельства. Начиная с известного дореволюционного историка М. И. Богдановича, ссылавшегося на мемуары М. Дюма, на сегодняшний день в литературе утвердилась точка зрения, что еще в 1807 г. Барклай в разговоре с немецким историком Б. Г. Нибуром предложил план заманивания Наполеона вглубь страны, который и был осуществлен полководцем в 1812 г.[258]

Если даже поверить в истинность этого утверждения, то здесь налицо попытка возвысить чисто эмоциональное отношение в 1807 г. частного лица на уровень холодной и расчетливой официальной стратегической теории 1812 г. Мнение Дюма–мемуариста носит легендарный характер и как свидетельство, полученное из третьих рук (Барклай – Нибур – Дюма), должно быть взято под большое сомнение. Даже если такой разговор имел место, то одно дело – частное мнение командира бригады, не несущего ответственности за свои слова, коим был Барклай в 1807 г., и совсем другое – план военного министра, принятый после серьезного анализа всех деталей обстановки и трезвой оценки последствий. Так же сомнительна и другая логическая линия, прослеженная М. И. Богдановичем, что якобы разговор с Барклаем Нибур передал Г. Ф. К. Штейну, от него по цепочке план узнал К. Ф. Кнезебек, а затем Вольцоген, а потом уже Фуль и Александр I[259]. Версия, которую очень хорошо принимали на веру в ХIХ столетии, для нашего времени чересчур сложна, этот разговор, передавшийся через пять слушателей, можно сравнить только с испорченным телефоном.

Дворец в Вильно (совр. Вильнюс), где останавливался Наполеон

Необходимо заметить, что большинство авторов предвоенных планов выступали за ведение оборонительных действий, и среди них проект Фуля отличался лишь деталями, суть которых состояла в создании фланговой позиции, ставившей под угрозу коммуникационную линию противника. При сравнении планов Фуля и взглядов Барклая надо сказать, что в основе их лежала однотипная концепция. Но, по замечанию В. В. Пугачева, идеи Фуля были изложены «в такой педантично–абстрактной, не считающейся с реальностью форме, что его предложения не могли осуществиться даже в самой минимальной степени»[260]. Это мнение ученого наталкивает на мысль, что план Фуля уже в 1811 г. должен был маскировать настоящий ход подготовки к войне. Кроме того, несмотря на формальный момент сходства, планы Фуля и Барклая по существу были противоположны в предлагаемых мероприятиях для реализации отступления. Проекты Фуля четко, чуть ли не по часам, регламентировали все действия войск и тыловых учреждений, привязывали все передвижения армий, вне зависимости от возможных ситуаций, к избранной им фланговой позиции, которая мыслилась как панацея от полководческого гения Наполеона. Весь комплекс военно–оперативной документации свидетельствует, что разработанный Фулем план, от отдельных действий до общего замысла, не соответствовал его четко расписанным указаниям. Напротив, в представленных на рассмотрение планах Барклая везде присутствовала мысль, что реальности войны могут оказаться богаче довоенных представлений и предвидений. Его фраза «действовать по обстоятельствам» звучала как лейтмотив, и она очень часто встречалась в проектах, приказах, деловой переписке военного министра. Опыт предшествующих войн глубоко видоизменил и тактику боевых действий, и саму русскую военную доктрину. Барклай понимал, что командующему необходимо предоставить широкую самостоятельность в выборе тактических решений, а не сковывать жесткими рамками планов, расписанных с прусской методичностью и мелочностью. Не случайно в его проектах сразу закладывались несколько возможных ситуаций, лишь контурно определялись действия русских частей и не ставились точные ограничения в географических пределах, что создавало предпосылки для проявления инициативы младшим военачальникам. Инвариантность – вот принципиальное отличие взглядов Барклая от фулевских планов–регламентов.

Переписка между Барклаем и главнокомандующими армиями и командирами корпусов свидетельствует, что в Петербурге в марте 1812 г. была выработана идея операционного плана и принято решение при приближении Великой армии перейти первыми границу, а затем начать отступать на свою территорию, тем самым затруднить движение противника[261]. Предполагалось, что Наполеон основные силы соберет в районе Варшавы, поэтому наступать будет 1-я Западная армия, а армия Багратиона начнет отступление на Житомир и Киев. Глубина фронта русских действий на территории противника предполагалась минимальной, тем более что Наполеон форсировал движение к русским границам. 4 апреля, узнав о занятии французами Кенигсберга, Барклай писал Александру I: «Едва ли можно будет нам правым корпусом и первою армиею предпринять ни что другое, как только опустошение некоторого пространства неприятельской земли»[262].

Если русская стратегия к этому времени была уже выработана, то операционный план не был окончательно оформлен. В письме от 4 апреля к императору Барклай указывал, что начальникам армий и корпусов необходимо разработать «начерченные планы их операций, которых они по сие время не имеют»[263]. В ответ на предложение наступательных действий Александр I вынужден был послать копию австрийско–французского союзного договора и предложил подождать его приезда в армию, чтобы окончательно определить дальнейшие действия. Уже который раз внешнеполитические моменты заставляли колеблющегося российского императора пересмотреть планы.

С приездом Александра I в Вильно 14 апреля 1812 г. начался заключительный этап выработки русского плана. После войны Барклай в «Объяснениях о военных действиях 1-й Западной армии», отвечая на вопрос, можно ли было предпринять войну наступательную, писал: «С самым начатием ее, среди народов нам уже неприязненных, мы подвергли бы себя и с флангов и с тылу опасности… Не оставалось ничего более, как вести войну оборонительно; и она, таким образом, с совещания общего предпринята»[264]. Но борьба в высших штабных сферах вызывала колебания в вопросе, начинать ли первыми или дождаться перехода границ Наполеоном. Да и сам Барклай, как свидетельствуют его инструкции генералам в апреле 1812 г., предлагал занять часть территории противника в целях искусственного удлинения глубины района отступления[265]. Это было оправданное решение с военной точки зрения, но не брались в расчет внешнеполитические соображения. От инициативы в военных действиях пришлось отказаться, лишь вероятно, по настоянию Александра I. Кроме того, сведения разведки не оставляли сомнений, что Наполеону удалось создать численное превосходство на всей протяженности границ с Россией. Уже весной 1812 г. благодаря разведке все симптомы нападения стали настолько явными, что официальное мышление на всех уровнях – военном и гражданском – находилось во власти твердой уверенности, что Наполеон собрался воевать в самом ближайшем будущем. Так, например, после инспекционной поездки Александра I перед войной в 1-й пехотный корпус штабные офицеры П. Х. Витгенштейна уже отвечали на расспросы своих коллег о будущих действиях: «Мы будем отступать». – «Далеко ли?» – «Хотя бы и до Волги»[266].

А. И. Остерман–Толстой. Художник Дж. Доу. 1820–е гг.

В это же время было решено использовать средства, которые больше соответствовали реальным возможностям страны и соотношению потенциалов, то есть вести борьбу на истощение противной стороны. Несмотря на известное колебание в выборе пути и средств для достижения победы, русское командование к началу войны твердо решило первое время отступать. Об этом свидетельствует служебная переписка руководителей армии и комплекс мер, осуществленный накануне войны по эвакуации территории: вывоз ценностей, архивов, продовольствия и людей, реквизиции и уничтожения мельниц, магазинов и т. д.[267].

Для прояснения вопроса об операционном плане необходимо также четко определить, кто же командовал русскими войсками в начале войны, ведь между любым замыслом и результатом стоит исполнитель. Он может совершенствовать замысел, а может и исказить. Пугачев, вслед за Омельяновичем и П. Вороновым, считал, что фактическим главнокомандующим был Александр I[268]. Действительно, на основании § 18 «Учреждения для управления Большой действующей армией» Александр I, прибыв к армии, автоматически становился ее главнокомандующим. Этот параграф гласил: «Присутствие императора слагает с Главнокомандующего начальство над армиею, разве бы отдано было в приказе, что главнокомандующий оставляется в полном его действие»[269]. Соответствующего приказа отдано не было.

Барклай де Толли, человек военный, сам принимавший участие в разработке «Учреждения…», строил свои отношения, строго придерживаясь буквы закона. «Меня удивляло, – писал адмирал А. С. Шишков, – что государь говорил о Барклае, как о главном распорядителе войск; а Барклай отзывался, что он только исполнитель его повелений»[270]. Многие современники, входившие в окружение царя, имели тогда основание считать императора главнокомандующим армией. Так, например, перед войной флигель–адъютант А. И. Чернышев, достаточно хорошо ориентировавшийся в коридорах власти, находясь в Вильно, написал в поднесенном Александру I проекте: «Так как Его Императорскому Вел–ву угодно было встать лично во главе своих армий…»[271]

Военный министр от имени императора отдавал приказы другим главнокомандующим, что в некоторой степени ставило его выше П. И. Багратиона и А. П. Тормасова, обладавших, как первые лица в армии, абсолютно равными правами. Но в своей армии он не мог чувствовать себя полноправным хозяином и считал себя первым помощником императора. В первом приказе, изданном Барклаем в начале войны, речь шла об Александре I, как о начальствующем над армией. В приказе говорилось: «…приспело время… предводимым самим монархом, твердо противостать дерзости и насилиям…»[272] Не случайно, что в знаменитом письме к Александру I о необходимости его отъезда из армии авторы этого послания (А. С. Шишков, А. А. Аракчеев, А. Д. Балашев) первую причину видели в том, что «государь император, находясь при войсках, не предводительствует ими, но представляет начальство над оными военному министру, который, хотя и называется главнокомандующим, но, в присутствии его величества, не берет на себя в полной силе быть таковым с полной ответственностью»[273].

Фактически же император постоянно вмешивался в управление и старался направлять ход событий. Даже корпусные командиры, не говоря уже о Багратионе и Платове, были обязаны представлять ему рапорты, сверх присылаемых Барклаю. Такое положение очень устраивало монарха и фактически так было и до этого, в 1805 г., и после, в 1813 – 1815 гг. Неудачи в любой момент можно было списать на главнокомандующего, а лавры побед всегда присвоить себе. Подтверждением тому, что император предвидел ситуацию в случае неудачи, находим в его письме к Барклаю от 24 ноября 1812 г. «Принятый нами план кампании, – писал Александр I, – по моему мнению, единственный, который мог еще иметь успех против такого врага как Наполеон… неизбежно должен был, однако, встретить много порицаний и несоответственной оценки в народе, который… должен был тревожиться военными операциями, имевшими целью привести неприятеля вглубь страны. Нужно было с самого начала ожидать осуждения, и я к этому подготовился…» Это письмо имеет важное значение для нашей темы. Смысл первой фразы («принятый нами план…») можно истолковать двояко: 1) что Александр I считал создателями плана себя и военного министра; 2) подразумевал более широкий круг – свое военное окружение. Но письмо было адресовано Барклаю, и в тексте царь обращается только к нему: «Как только план был принят, нужно было подготовить все для его исполнения. Мы вполне располагали для этого временем и, однако, многого не было сделано». Далее, император высказал претензии Барклаю, перечислив ряд мероприятий, на которых он настаивал и которые не были выполнены[274]. Весь текст письма свидетельствует, что российский монарх под творцами и исполнителями плана имел в виду только себя и своего министра. Из письма, правда, неясно, как подготовился Александр I, ожидая «с самого начала… осуждения». В данном случае он подставил сначала Фуля, сделавшегося первым объектом «осуждения» военными кругами, второй жертвой для общественного мнения России стал сам Барклай. Перед отъездом из армии российский император обсуждал с ним образ действий против Наполеона. Не сохранилось сведений о «высочайших инструкциях», но известно, что обещал делать Барклай из его письма Александру I от 27 января 1813 г.: «Я уверил Ваше Вел–во, что не подвергну опасности бесполезной или несвоевременной гибели Вашу армию, единственную опору Отечества, и, если не буду в состоянии нанести неприятелю решительных ударов сначала, то вся моя надежда будет основана на ведении кампании в позднее время года. Я сдержал свои обещания». Еще ранее, 24 сентября 1812 г., он писал тому же адресату: «Я избегал известное время генерального сражения вследствие зрело обдуманных оснований, не обращая внимания на все разговоры по этому поводу…»[275] Это подтверждается перепиской Барклая под Смоленском с Александром I и Багратионом. 30 июля 1812 г. он писал монарху о задаче не подвергнуть «опасности Государство наше без всякой нужды, тем более, что Высочайшая воля Ваша есть Государь продлить сколь можно более кампанию, не подвергая опасности обе армии». 27 июля 1812 г. главнокомандующий 1-й Западной армией писал в аналогичном ключе Багратиону: «…все дела наши теперь состоят только в том, чтобы выиграть время и дать сформироваться новым нашим внутри России войскам»[276].

Подтверждение выбранной системы войны мы находим в предназначенных для опубликования в прессе известиях Главной квартиры, просматриваемых перед отсылкой императором в первые дни после начала войны. Содержание сообщений недвусмысленно свидетельствовало о принятии отступательной тактики. Так, 17 июня писалось: «Опыты прошедших браней и положение наших границ побуждает предпочесть оборонительную войну наступательной, по причине великих средств, приготовленных неприятелем на берегах Вислы…»; войска приступили «к занятию назначенных заблаговременно им мест»; за 5 дней русские корпуса не были атакованы; что «начало весьма различное от того, каким прочие войны императора Наполеона означались». В известиях от 23 июня уже разбирались первые результаты русского замысла: «По всем обстоятельствам и догадкам видно, что принятый нами план кампании принудил французского императора переменить первые свои распоряжения, которые не послужили ни к чему другому, как только к бесполезным переходам, поелику мы уклонились от места сражения, которое для него наиболее было выгодно. Таким образом, мы отчасти достигли нашего намерения, и надеемся впредь подобных же успехов»[277]. Любопытно отметить, что известия были рассчитаны только на общественные круги. В приказах же и обращениях командования к армии неоднократно указывалось на скорое генеральное сражение.

Атака гусар Я. П. Кульнева 20 июля 1812 г. Литография Н. С. Самокиша. Начало XX в.

Конечно, нет оснований говорить о безусловном доминировании Александра I. Но в дуэте император – военный министр первую скрипку должен был играть император, возложивший на себя контрольные функции; он же выступал координатором действий всех армий. Барклай как практик являлся главным советником и исполнителем царских идей. В решении практических вопросов ему предоставлялась самостоятельность, но и она ограничивалась силой иерархического неравенства. Барклай как личность проигрывал перед искушенным в интригах венценосным дипломатом. Что же касается общего планирования, то идея отступления, по–видимому, разрабатывалась Александром I вместе с Барклаем, но главную роль играл все–таки император. Он же в начале войны попытался взять на себя общее руководство. Это оказалось ему не под силу. Когда из–за ряда совершенных ошибок события вышли из–под контроля и сложилась непредусмотренная планами ситуация, чреватая серьезными осложнениями, Александр I незамедлительно покинул войска, оставив главнокомандующих самих искать выход из создавшего положения.

Принятая оборонительная стратегия повлияла и на выработку операционного плана военных действий. В этом вопросе среди историков существуют расхождения. Разногласия порождены противоречивостью источников, в первую очередь военно–оперативной документацией начала войны, что создает простор для самых различных трактовок и концепций. Например, трудно согласовать декларативные заявления командования о желании дать сражение вплоть до Бородина с реально прошедшими событиями и выработанной концепцией отступления. Расхождения во всех вариантах плана отступления начинались по вопросу о том, где и при каких обстоятельствах предполагалось остановиться самим и остановить французов.

Манифест императора Александра I о создании ополчения для защиты Отечества от 6 июля 1812 г.

В источниках встречаются упоминания о существовании «общего операционного плана»[278], который, представляя собой, видимо, нечто среднее между стратегическим и операционным проектом действий, давал командно–штабному составу армий общую ориентировку, не содержал четких указаний и не ставил ясных и конкретных задач. Сам операционный план или, вернее, представление о предполагаемых тактических действиях русских войск, можно воссоздать по имеющимся инструкциям Барклая главнокомандующим армиями, командирам корпусов и военно–оперативной переписке. Условно говоря, план предусматривал применение «отступательной тактики» в отношении основной группировки противника с целью достижения равенства сил, и активные действия против его слабых флангов.

План был обусловлен стратегической концепцией и разрабатывался совместно Барклаем и Александром I, но преобладающая роль, как практику, принадлежала военному министру, царь же лишь выполнял контрольные функции. Действия русских войск как обороняющейся стороны были поставлены в зависимость от направления движений основных сил Великой армии, поэтому вследствие поступления разведданных вносились изменения и план постоянно корректировался.

Как предполагалось действовать в начале войны, ясно из инструкции П. И. Багратиону от 12 июня 1812 г. Барклай считал, что главные силы Наполеон сосредоточил между Ковно и Меречью, поэтому М. И. Платову предписывалось от Гродно действовать на тыл и фланг переправившегося противника, Багратион же должен подкрепить эти действия. 1-я Западная армия должна была начать отходить к Вильно, а затем к Свенцанам. Маршрут отступления 2-й армии намечался через Минск к Борисову.

Барклай считал, что Наполеон с исходных позиций между Ковно и Meречью нанесет главный удар в направлении Вильно. В это время отвлекающие действия Платова во фланг и тыл противника будут способствовать медленному отступлению 1-й армии и дадут возможность Багратиону перейти на Минскую дорогу. Но действия, предпринятые Наполеоном, не во всем соответствовали предположениям русского командования. Хотя разведка в целом верно обрисовала отправные моменты возможных движений Великой армии, Наполеон главные силы переправил у Ковно и начал наступление против 1-й армии, угрожая ее правому флангу. В связи с задержкой переправы центральной группировки Э. Богарне Платову не удалось выполнить поставленную задачу из–за отсутствия в предполагаемом районе противника. Вследствие же приказа Александра I, полученного Багратионом 18 июня[279], был изменен маршрут отступления 2-й Западной армии, и она, двинувшись в новом направлении на Новогрудок, не смогла своевременно прикрыть дорогу на Минск.

Таким образом, из–за не совсем точной оценки предполагаемых движений французских корпусов и ошибочного царского приказа русские армии оказались в критическом положении и в самом начале войны вынуждены отказаться от действий согласно операционному плану.

Парадоксально, но 18 июня Барклай в донесении Александру I об отходе 1-го пехотного корпуса писал, что ожидает приказаний, поскольку ему неизвестны предположения насчет будущего[280]. Положение не изменилось и через месяц. 12 июля Барклай следующим образом оценивал ситуацию, докладывая императору о сближении 1-й и 2-й Западных армий: «Каждая из них совершенно независима и нет определенного плана операций, который бы направлял их действия»[281]. Можно положительно сказать, что русские войска в первый период войны не смогли руководствоваться четким и согласованным операционным планом и в своих действиях руководствовались лишь стратегической концепцией ведения войны и вытекавшими из нее установками. Все же необходимо сказать, что благодаря полученным разведывательным сведениям русское командование было точно осведомлено о дате начала войны и, предположительно, о местах переправы Великой армии. Все командиры корпусов заранее получили предписания и точно знали, как они должны действовать против наполеоновских войск. Война 1812 г. не стала неожиданностью для русских генералов и их солдат, к ней подготовились.

Витебск в XIX в.

Война стала суровой проверкой первоначальных военных планов, когда точность прогнозов, их соответствие реальности подтверждались или отвергались практикой боевых действий. Драматизм событий проявлялся не только в жарких стычках передовых сил. Динамизм быстро меняющейся ситуации заставлял военное руководство мгновенно реагировать и принимать срочные решения. Ограниченное время для раздумывания было немаловажным фактором, увеличивающим опасность неправильной оценки положения и отдачи ошибочных приказов.

Инициатива начала военных действий принадлежала Наполеону, который слишком долго находился в убеждении, что русские первыми перейдут границу. 10 (22) июня 1812 г. посол французской империи генерал Ж. А. Лористон вручил в С.—Петербурге председателю Государственного совета и Комитета министров графу Н. И. Салтыкову ноту с объявлением войны. Формальным поводом для ее объявления стал демарш русского посла в Париже князя А. Б. Куракина о выдаче паспортов для отъезда на родину.

После личной рекогносцировки Наполеоном местности 12 (24) июня 1812 г. войска Великой армии, соорудив три моста, начали переправу через р. Неман у д. Понемунь – война началась. Ш. М. Талейран позднее справедливо назвал этот день «началом конца». По корпусам Великой армии был зачитан знаменитый приказ Наполеона, продиктованный им в Вильковишках: «Солдаты! Вторая Польская война началась. Первая кончилась под Фридландом и Тильзитом. В Тильзите Россия поклялась на вечный союз с Франциею и войну с Англиею. Ныне нарушает она клятвы свои, и не хочет дать никакого изъяснения о странном поведении своем, пока орлы французские не возвратятся за Рейн, предав во власть ее союзников наших. Россия увлекается роком! Судьба ее должна исполниться. Не почитает ли она нас изменившимися? Разве мы уже не воины Аустерлицкие? Россия поставляет нас между бесчестием и войною. Выбор не будет сомнителен. Пойдем же вперед! Перейдем Неман, внесем войну в русские пределы. Вторая Польская война, подобно первой, прославит оружие французское; но мир, который мы заключим, будет прочен, и положит конец пятидесятилетнему кичливому влиянию России на дела Европы»[282]. Примечательно, что этот приказ не был послан в прусский и австрийский вспомогательные корпуса, видимо, Наполеон не рассчитывал вдохновить их упоминанием о «воинах Аустерлицких» и о Второй Польской кампании.

Александр на следующий день после начала войны, 13 (25) июня 1812 г., издал не менее знаменитый приказ по армиям: «Из давнего времени примечали мы неприязненные против России поступки французского императора, но всегда кроткими и миролюбивыми способами надеялись отклонить оные. Наконец, видя беспрестанное возобновление явных оскорблений, при всем нашем желании сохранить тишину, принуждены мы были ополчиться и собрать войска наши; но и тогда, ласкаясь еще примирением, оставались в пределах нашей империи, не нарушая мира, а быв токмо готовыми к обороне. Все сии меры кротости и миролюбия не могли удержать желаемого нами спокойствия. Французский император нападением на войска наши при Ковно открыл первый войну. И так, видя его никакими средствами непреклонного к миру, не остается нам ничего иного, как, призвав на помощь свидетеля и защитника правды, всемогущего творца небес, поставить силы наши противу сил неприятельских. Не нужно мне напоминать вождям, полководцам и воинам нашим о их долге и храбрости. В них издревле течет громкая победами кровь славян. Воины! Вы защищаете веру, отечество, свободу. Я с вами. На начинающего Бог»[283].

Сравнивая два публичных обращения двух императоров, невольно можно сделать выводы. Текст Наполеона пронизан жаждой наказания противника, полной уверенностью в предстоящей победе и приобретении новой громкой славы. Во многом он исходит из фатального начала – над Россией висит рок, а французский император исполнитель его воли. Содержание приказа Александра I – это простые слова об обороне страны от агрессора, апелляция к либеральным ценностям (в частности, к свободе) и защите религиозных ценностей. Кроме того, полное убеждение в справедливости своего дела и того, что Бог на его стороне, значит, неизбежно враг будет наказан! В общем и в целом: символы дерзкой вседозволенности и фатализма против символов справедливой веры и провидения. Недаром многие авторы упоминали случай с Наполеоном, когда во время переправы через Неман его конь, испугавшись внезапно выскочившего зайца, сбросил французского полководца на землю – роковая примета у склонных к суевериям римлян. А другие, особенно мистически настроенные, усматривали предзнаменования, вспоминая «огневую комету» 1812 г., изыскания того времени сокровенного смысла в апокалиптическом числе «666» в имени Наполеона и остальные «дивные знамения» как свидетельства того, что Бог простер свою защиту над Россией. Фортуне же было угодно действительно обратить слова Наполеона против него самого – фатальный и неизбежный «рок» увлек его в глубь России и «судьба его должна была исполниться».

После переправы через Неман Великой армии каждая из сторон первоначально попыталась осуществить свои предвоенные оперативные замыслы и перечеркнуть намерения противника. Уже 13 (25) июня наполеоновские части вошли в Ковно, а русские, не принимая боя, начали отступление. Характерно, что французское и русское командование в первые дни войны старались действовать осторожно, преследуя в первую очередь разведочные цели: выявить силы и основные направления движения войск противной стороны. Так, Наполеон, разъясняя ситуацию Даву, писал 14 (26) июня: «Результат этой операции должен выяснить обстановку… Армия противника только сосредотачивается, и нельзя вести наступление так, как будто она уже потерпела поражение»[284]. Пока не разъяснилась обстановка, французский император на первых порах сдерживал порывы своих нетерпеливых маршалов. Одновременно и Барклай, несмотря на недовольство Александра I, не торопился отходить. «Не хочу отступать, – отвечал он на упреки царю, – покуда достоверно не узнаю о силах и намерениях Наполеона»[285]. К тому же главнокомандующему 1-й Западной армией необходимо было выиграть время, чтобы обеспечить отход самого отдаленного от армии 6-го пехотного корпуса Д. С. Дохтурова из района Лиды. 14 – 15 (26 – 27) июня главные силы 1-й Западной армии были стянуты в р–н Вильно. К вечеру 15 (27) июня Наполеон сосредоточил на виленском направлении 180 тысячную группировку (1-й и 3-й армейские корпуса, 1-й и 2-й корпуса кавалерийского резерва и Императорскую гвардию), с которыми намеревался вступить в генеральное сражение, однако российские войска по приказу Барклая де Толли рано утром 16 (28) июня оставили город и медленно двинулись на Свенцяны, а затем к Дриссе. В столицу Литвы торжественно въехал Наполеон, встреченный депутацией магистрата с ключами от города и приветствуемый восторженными криками поляков. Мало того, он остановился в доме генерал–губернатора, который до этого занимал Александр I.

Русское командование в этот период смогло правильно оценить обстановку, основываясь на разведывательных данных, сделало вывод, что главный удар противника был нацелен против правого фланга 1-й Западной армии. Полностью подтвердились и сведения о громадном численном преимуществе сил противника против армии Барклая. Для Наполеона же первые донесения из авангардов не прояснили обстановки. Например, Мюрат докладывал, что 100 тысячная армия Барклая находится у Новых Трок (там же находились два русских корпуса), а войска Багратиона дислоцируются у Бреста[286], что также не соответствовало действительности. Несмотря на отсутствие достоверных сведений, Наполеон все же стремился, используя численное преимущество, осуществить наступление, чтобы не дать возможности Барклаю сконцентрировать войска на одном направлении, отрезать от главных сил и разбить русские корпуса по частям. Разбросав веером движения своих колонн, он ставил цель войти в боевое соприкосновение с противником и уточнить расположение его сил. Почти добровольное оставление столицы Литвы русскими оставалось непонятным для Наполеона. «Занятие Вильно – есть первая цель кампании», – считал он перед войной[287]. Но главная задача французского императора осталась в тот момент все еще нерешенной. Поскольку по его замыслу падение Вильно должно было стать следствием поражения русских войск.

Для того чтобы определить, действовали русские войска по плану или нет, рассмотрим такой редко привлекаемый историками материал, как «Известия о военных действиях». Они возникли по аналогии со знаменитыми бюллетенями Великой армии Наполеона и, безусловно, в противовес им (в конце 1812 г. многие современники стали называть их «русскими бюллетенями»), так как первоначально прямо преследовали цель информирования русского общества о военных событиях в нужном для правительственных кругов русле и создания определенного общественного мнения. Печатались они как в виде отдельных листовок, так и в качестве приложения («Прибавления») по вторникам и пятницам к «Санкт–Петербургским ведомостям» с 21 июня 1812 г. (первый № 50). Необходимо также рассматривать «Известия» и как важную составную часть пропагандистской машины, созданной и инициированной усилиями Александра I, и как разновидность военной публицистики 1812 г., у истоков создания которой оказались многие лучшие представители дворянской молодежи (предоставившие правительству «перо свое»). С этой точки зрения важен анализ первых «Известий» от 17 июня 1812 г., опубликованных 21 июня в «Прибавление к Санкт–Петербургским ведомостям» под № 50. В тексте правительственного официоза сначала сообщалось, что французы еще в феврале перешли Ельбу и Одер и направились к Висле. В противовес этому Александр I лишь «решился предпринять только меры предосторожности и наблюдения, в надежде достигнуть еще продолжения мира, почему и расположил войска Свои согласно с сим намерением, не желая с Своей стороны подать ни малейшего повода к нарушению тишины». Можно оставить без комментариев всем известное миролюбие российского монарха (при наличии заранее разработанных превентивных планов военных действий), тем более что далее было помещено более четко сформулированное объяснение: «Сие особливо принято было потому, что опыты прошедших браней и положение наших границ побуждают предпочесть оборонительную войну наступательной, по причине великих средств приготовленных неприятелем на берегах Вислы. – В конце Апреля Французские силы уже были собраны. Не взирая однакож на то, воинские действия открыты не прежде 12 июня: доказательство уважения неприятеля к принятым нами против него мерам». В этом объяснении содержится более реалистичная, близкая к истине (по фактам) и откровенная оценка ситуации, так как русская разведка перед войной предоставила командованию достоверные сведения о силах Наполеона и разработала соответствующие рекомендации, заставившие отказаться от превентивного удара по противнику. Далее, после описания перехода наполеоновских войск через Неман объяснялись причины отступления необходимостью соединения всех сил 1-й Западной армии («все корпусы, бывшие впереди, должны обратиться к занятию назначенных заблаговременно им мест»), а после описания, где и какие русские войска находились на момент 17 июня, следовал весьма откровенный текст: «Сие соображение требует того, чтобы избегать главного сражения, доколе Князь Багратион не сближится с первою армиею, и потому нужно было Вильну до времени оставить. Действия начались и продолжаются уже пять дней; но никоторый из разных корпусов наших не был еще атакован, а потому сия кампания показывает уже начало весьма различное от того, каким прочие войны Императора Наполеона означались»[288]. Дух и тональность всего сообщения свидетельствовали, о том, что командование приняло на вооружение рекомендации разведки и четко придерживалось этой концепции (отступление против превосходящих сил, отказ от генерального сражения до момента равенства сил, затягивание войны по времени и в глубину территории и т. д.). Вся же содержащаяся в первом «Известии» информация недвусмысленно готовила общественное мнение к осознанию необходимости отступления русских войск и последующего ведения оборонительной войны, хотя бы до соединения двух Западных армий.

Последующие два «Известия» содержали лишь лаконичные сведения о присоединении отдельных корпусов к главным силам 1-й Западной армии, краткое описание отдельных стычек и предположения о направлении действий Наполеона[289]. Но уже в «Известиях о военных действиях», помеченных 23 июня, после неопределенной фразы («Армии продолжают соединяться») разбирались первые результаты замысла российского командования и принятой им стратегической концепции: «По всем обстоятельствам и догадкам видно, что принятый нами план кампании принудил Французского Императора переменить первые свои расположения, которые, не послужили ни к чему другому, как только к бесполезным переходам, поелику мы уклонились от места сражения, которое для него наиболее было выгодно. Таким образом, мы от части достигли нашего намерения, и надеемся впредь подобных же успехов»[290].

Интересно сравнить этот текст с другими русскими документальными свидетельствами, относящимися к этому времени. Приведем несколько выдержек из писем императора к одному из его самых доверенных сановников в то время, адмиралу П. В. Чичагову. Письмо от 24 июня 1812 г.: «У нас все идет хорошо. Наполеон рассчитывал раздавить нас близ Вильно, но, согласно системе войны, на которой мы останавливались, было порешено не вступать в дело с превосходными силами, а вести затяжную войну. А потому мы отступаем шаг за шагом в то время как князь Багратион подвигается со своей армией к правому флангу неприятеля». Письмо от 30 июня 1812 г.: «…неприятелю до сих пор не удалось ни принудить нас к генеральному сражению, ни отрезать от нас ни одного отряда». Письмо от 6 июля 1812 г.: «…вот уже целый месяц как борьба началась, а Наполеону не удалось еще нанести нам ни единого удара, что случалось во все прежние его походы на четвертый и даже на третий день… Мы будем вести затяжную войну, ибо в виду превосходства сил и методы Наполеона вести краткую войну, это единственный шанс на успех, на который мы можем рассчитывать»[291]. Аналогичные высказывания сделал Александр I и в письме к П. И. Багратиону от 5 июля 1812 г.: «…не забывайте, что до сих пор везде мы имеем против себя превосходство сил неприятельских и для сего необходимо должно действовать с осмотрительностью и для одного дня не отнять у себя способов к продолжению деятельной кампании. Вся цель наша должна к тому клониться, чтобы выиграть время и вести войну сколь можно продолжительную. Один сей способ может дать нам возможность преодолеть столь сильного неприятеля, влекущего за собою воинство целой Европы»[292].

Сражение под Красным 14 августа 1812 г. Гравюра Х. В. Фабер дю Фора. 1830-е гг.

Стоит обратить внимание на то обстоятельство, что в начале боевых действий в официальных сообщениях откровенно допускались высказывания о необходимости и разумности ведения оборонительной войны. Весьма важный факт, доказывающий наличие плана войны и официальное признание его высшими властями. Возможно, это было связано напрямую с тем, что Александр I тогда находился в войсках и лично редактировал тексты, направляемые в Петербург для публикации. Но уже с июля (после отъезда императора из армии) стали преобладать сухие доклады военачальников с театра военных действий о боевых столкновениях без стратегических оценок складывавшейся обстановки. Генералы и сотрудники их штабов не хотели и не могли себе позволить рассуждать на стратегические темы хотя бы даже из–за отсутствия информации об истинном положении на других участках военных действий. Взять на себя ответственность за анализ всей ситуации мог только император или главнокомандующий всеми действующими армиями, а он, как известно, был назначен только в начале августа. Другой, на наш взгляд, бесспорный факт. При наличии плана в ходе его реализации уже в начале войны (с июля) возникли непредвиденные сложности – практика всегда сложнее и богаче теории.

Все же согласно принятому еще до начала войны плану все корпуса 1-й Западной армии, за исключением фланговых, смогли благополучно отойти к Свенцянам. Находившийся на правом фланге 1-й пехотный корпус генерал–лейтенанта графа П. Х. Витгенштейна отошел после арьергардного боя под Вилькомиром. А незадолго до этого вошедший в состав 1-й Западной армии 6-й пехотный корпус генерала от инфантерии Д. С. Дохтурова после столкновений с кавалерией противника сумел оторваться от преследования. Только арьергард 4-го пехотного корпуса под командованием генерал–майора И. С. Дорохова (Изюмский гусарский, 1-й и 18-й егерские и два казачьих полка, рота легкой артиллерии, всего около 4 тыс. человек при 12 орудиях), державший передовые посты на р. Неман, оказался отрезанным, так как при открытии военных действий своевременно не получил приказа об отходе и был вынужден отказаться от попыток пробиться к 1-й Западной армии. После нескольких столкновений с противником Дорохов принял решение идти на соединение со 2-й Западной армией через местечки Вишнев и Воложин. Его отряд, искусно маневрируя и избегая встреч с превосходящими силами неприятеля, совершил, двигаясь усиленными маршами, отступательное движение от местечка Ораны к Воложину (потеряв всего 60 человек), и 23 июня (5 июля) вошел в соприкосновение с казачьим корпусом генерала от кавалерии М. И. Платова близ Воложина. А 26 июня (8 июля) отряд Дорохова соединился с частями 2-й Западной армии у местечка Ново–Свержень, составив в дальнейшем боевое охранение ее левого фланга.

Захватив Вильно, Наполеон отрезал 1-ю Западную армию от армии Багратиона (разрыв между ними вскоре составил 270 верст) и занял выгодное стратегическое положение, однако навязать Барклаю де Толли генеральное сражение ему не удалось. Вскоре кавалерия Мюрата выявила движение больших масс российских войск на Лидской и Ошмянской дорогах. Это было отступательное движение авангарда 4-го пехотного корпуса генерала И. С. Дороховаот Оран к Ошмянам и движение 6-го пехотного и 3-го резервного кавалерийского корпусов под командованием Д. С. Дохтурова от Лиды к Сморгони на соединение с 1-й Западной армией. В ходе этого движения боковой арьергард под командованием полковника К. А. Крейца (Сибирский драгунский и два эскадрона Мариупольского гусарского полка) имел 17 (29) июня дело под Ошмянами с кавалерийской бригадой генерала П. К. Пажоля. По данным французской разведки, 6-й пехотный корпус был причислен к 2-й Западной армии, поэтому Наполеон первоначально расценил это движение как попытку армии Багратиона выйти на соединение с 1-й Западной армией и пробиться к Свянцанам[293]. Направив 2-й и 3-й армейские корпуса, 3-ю пехотную дивизию 1-го армейского корпуса и два корпуса кавалерийского резерва для преследования отступавшего Барклая де Толли, он сформировал для флангового удара по войскам Багратиона три колонны (ок. 60 тыс. человек) под командованием маршала Л. Н. Даву, которому надлежало атаковать авангард и затем всю 2-ю Западную армию. Выяснив через некоторое время истинное положение дел, Наполеон все же решил использовать открывавшиеся перспективы для достижения успеха против 2-й Западной армии (она стала главной мишенью). Сборный корпус маршала Даву (две дивизии 1-го армейского корпуса, Легион Вислы и 3-й корпус кавалерийского резерва – всего примерно 45 тыс. человек) был двинут в направлении Минска с задачей наступать на фланг Багратиона, а группировка Жерома Наполеона (5-й, 8-й армейские корпуса и 4-й корпус кавалерийского резерва) должна была преследовать отступавшую 2-ю Западную армию.

1-я Западная армия, избежав разгрома, продолжала отход, а о 2-й армии во французских штабах не имелось точных сведений. Маршал Л. Гувьон Сен–Сир, оценивая в своих мемуарах Виленскую операцию, посчитал, что захват нескольких повозок – «результаты ничтожные для первых действий армии в 500 000 человек»[294]. Главное же для Наполеона заключалось в том, что не удалось реализовать предвоенный операционный план и наиболее мощный удар, который он мог нанести в течение всей кампании, пришелся по пустому месту и привел лишь к чрезмерному напряжению сил и средств, оказавшихся напрасными.

Все же быстрый захват Вильно открывал перед Наполеоном неплохие перспективы. Русские войска после оставления столицы Литвы и отступления к Дриссе не успевали прикрыть Минскую дорогу, что было явным просчетом, и этим постарались воспользоваться французы – с целью окончательно разъединить русские армии. Именно в направлении Минска и был отправлен сборный корпус Даву. В то же время, заняв столицу Литвы, Великая армия уже нуждалась в отдыхе и в подтягивании тылов, большие переходы в первые дни войны под проливными дождями оказались губительными для французов. Обнаружились первые признаки распада: большая нехватка продовольствия, болезни, мародерство, беспорядки в войсках, дезертирство, падение дисциплины. Проблемы обеспечения и административные соображения заслонили задачи продвижения вперед, что побудило Наполеона задержаться в Вильно на 18 дней, и здесь он приступил к решению политических, социальных, хозяйственных вопросов, координировал действия всех соединений Великой армии, а также создавал новое государственное образование – Литовское княжество. В Вильно по его указанию начали формироваться литовских войска. Выделив значительные силы для преследования 1-й Западной армии, Наполеон не назначил единого командующего, а пытался лично руководить ими из Вильно, находясь на значительном удалении от своих войск. Лишь после ряда несогласованных действий своих маршалов он 3 (15) июля подчинил Мюрату все войска, выдвинутые к Западной Двине.

Битва за Смоленск. Гравюра XIX в.

Армия Барклая, занявшая к 20 июня (2 июля) линию Солоки – Свенцяны – Кобыльники, 21 июня (3 июля) продолжила отступление через Видзы на Бельмонт и далее к Дриссе. Кавалерия Мюрата преследовала его войска и 23 июня (5 июля) имела схватку с русским арьергардом под командованием генерала Ф. К. Корфа под Кочергишками. 27 – 29 июня (9 – 11 июля) главные силы 1-й Западной армии заняли Дрисский лагерь,1-й отдельный пехотный корпус генерала П. Х. Витгенштейна, переправившись через Западную Двину, расположился 29 июня (11 июля) на ее правом берегу, напротив Леонполя, а 6-й пехотный и 3-й резервный кавалерийский корпуса были оставлены для прикрытия левого фланга у Прудников. Тогда же 1-я Западная армия была усилена подкреплениями (19 батальонов и 20 эскадронов запасных войск – всего около 10 тыс. человек).

Перед началом военных действий 2-я Западная армия была расположена на западной границе со штаб–квартирой в Луцке. На пути следования к ней находилась лишь 27-я пехотная дивизия генерал–майора Д. П. Неверовского. Рядом под Гродно стоял казачий корпус генерала от кавалерии М. И. Платова, входивший в состав 1-й Западной армии. Против них, на противоположной стороне границы Наполеон развернул под командой Жерома Бонапарта свою правофланговую группировку (80 тыс. человек.). В начале войны главные силы Великой армии были направлены против 1-й Западной армии, а перед Жеромом была поставлена задача сковать демонстрационными действиями войска Багратиона на границе, а уже после предполагавшегося разгрома 1-й Западной армии перейти к активным действиям.

П. А. Тучков. Художник Дж. Доу. 1820–е гг.

Энергичный Багратион перед войной предлагал смелый проект вторжения силами своей армии в герцогство Варшавское. Но в соответствии с предвоенными планами русского командования он получил инструкции воздерживаться от наступательных действий, а в случае перехода в наступление превосходящих сил противника его армии предписывалось отходить за р. Щару, затем следовать к Новогрудку, где должен был получить дальнейшие указания о движении на соединение с 1-й Западной армией, или о продолжении отступления через Минск к Борисову. Но уже 13 (25) июня Багратион и Платов получили отношение М. Б. Барклая де Толли, датированное 12 (24) июнем, видоизменявшее задачу. В связи с ожидавшимся в тот день переходом Наполеона русских границ Платову предписывалось действовать от Гродно во фланг и тыл неприятеля, а Багратиону – содействовать и подкреплять его силы.

17 (29) июня было получено новое, более четкое предписание Платову следовать через Лиду, Сморгонь к Свецянам, на соединение с 1-й Западной армией. В тот же день 2-я Западная армия выступила на Слоним и Несвиж к Минску, а Платов взял направление на Лиду. Но уже в пути Багратион получил 18 (30) июня привезенный флигель–адъютантом А. Х. Бенкендорфом рескрипт от Александра I следовать через Новогрудок или Белицу на Вилейку для соединения с войсками Барклая. Багратион вынужден был изменить маршрут и 19 июня (1 июля) двинуться из Слонима в Новогрудок, куда предписал прибыть находившейся в движении 27-й пехотной дивизии. 21 июня (3 июля) 2-я Западная армия, пройдя 150 км за 5 дней, прибыла к Новогрудку и соединилась там с 27-й пехотной дивизией.

В это время левофланговая группировка Великой армии захватила 16 (28) июня Вильно. Наполеону не удалось, как он планировал, разгромить 1-ю Западную армию, но он решил использовать выгодно сложившуюся обстановку для достижения успеха против 2-й Западной армии. В разрыв между двумя русскими армиями был брошен сборный корпус Даву в направлении Минска с задачей наступать на фланг Багратиона. 22 июня (4 июля) войска 2-й Западной армии начали у Николаева переправляться через Неман, где Багратион получил сведения от генерала И. С. Дорохова, затем подтвержденные Платовым, что крупные силы противника уже находятся на пути следования его армии в Вишневе. 23 июня (5 июля) им были получены известия об активности войск Жерома, до этого не тревоживших его армию.

Оценив трезво ситуацию, Багратион (трудно следовать через лесистую местность без наличия магазинов, да еще в окружении противника с трех сторон), во избежание опасности подвергнуться двойному удару, принял решение изменить маршрут отступления. 23 июня (5 июля) армия Багратиона двинулась в направлении Делятичи, Негиевичи, Кореличи, намереваясь затем совершить марш на Минск. Одновременно он предложил формально ему не подчиненному Платову прикрыть отступательное движение 2-й Западной армии. 25 июня (7 июля) корпус Платова временно был причислен ко 2-й Западной армии. 25 июня (7 июля) флигель–адъютант А. Х. Бенкендорф доставил П. И. Багратиону распоряжение Александра I идти на соединение с 1-й Западной армией через Минск. Однако уже 26 июня (8 июля) Минск был занят французскими частями Даву. В этой обстановке Багратион, преследуемый войсками противника с двух сторон, получив данные о приближении войск Даву к Минску, после некоторых колебаний принял решение, не ввязываясь в серьезные бои, идти на соединение с 1-й Западной армией, избрав новый маршрут на Бобруйск, а затем на Могилев. Он отказался, как и ранее, от лобового прорыва, следуя высочайшему повелению: «с сильнейшим неприятелем избегать всех решительных сражений»[295].

Уже 25 июня (7 июля) Багратион с основными силами двинулся к Новосверженю, а на следующий день перешел к Несвижу, где остановился на трое суток, чтобы привести в порядок войска, проделавшие за десять дней путь длиною в 240 верст. Тогда же Багратион, чтобы дать кратковременный отдых основным силам армии, поручил корпусу Платова (затем подкрепленному регулярными частями) задержать авангард Жерома у м. Мира, в боях под которым 27 – 28 июня (9 – 10 июля) казаки нанесли чуствительный урон польской кавалерии. 28 июня (10 июля) 2-я Западная армия начала марш на Бобруйск и 1 (13) июля достигла Слуцка. В это время войска Даву, после вступления 26 июня (8 июля) в Минск, были разделены. Часть (21 тыс. человек) под командой самого Даву была направлена на Бобруйск, чтобы попытаться совместно с корпусами Жерома нанести по 2-й Западной армии двойной удар. Другая группа, вверенная генералу Э. Груши (9 тыс. человек) получила задачу захватить Борисов, чтобы преградить возможный путь отступления Багратиона. При приближении французов 30 июня (12 июля) гарнизон Борисова (400 человек), предварительно уничтожив запасы продовольствия, разрушив инженерные сооружения и мост через р. Березину, выступил из города по дороге на Могилев. Одновременно авангард Даву 1 (13) июля занял Игумен, а французская кавалерия появилась у м. Свислочь, в 40 км от Бобруйска. Это обстоятельство заставило Багратиона форсировать марш своей армии. Для того чтобы облегчить движение, большая часть обоза 2-й Западной армии была отправлена через Петраков в Мозырь под защиту войск генерала Ф. Ф. Эртеля. Для обеспечения отправки обозов Багратион вновь приказал Платову задержать у м. Романова до 3 (15) июля авангард Жерома, что и было с успехом выполнено казачьим корпусом при поддержке регулярных войск. В это время 2-я Западная армия под прикрытием арьергарда совершила труднейший марш и 5 – 6 (17 – 18) июля сосредоточилась у Бобруйска, где 7 (19) июля Багратион получил через флигель–адъютанта С. Г. Волконского приказание прикрыть Смоленск. В тот же день армия выступила через Старый Быхов на Могилев.

В этот период правофланговая группировка Жерома фактически приостановила операции, что облегчило положение Багратиона. Наполеон, недовольный пассивностью своего брата, 2 (14) июля подчинил его маршалу Даву, после чего обиженный Жером сложил с себя командование, и до 9 (21) июля его войска не имели единого руководства. Тем не менее Даву решил предупредить Багратиона в Могилеве и 8 (20) июля занял город. Наполеон в своих директивных указаниях также выделял этот пункт и полагал, что «обладатель этого города разделит пополам обе русские армии»[296]. Но части правофланговой группы не смогли достичь района Могилева, оставив Даву наедине с Багратионом. Уже 9 (21) июля с юга к Могилеву подошел авангард Багратиона из 5 казачьих полков под командованием полковника В. А. Сысоева и успешно атаковал 3-й конно–егерский полк, захватив в плен более 200 человек. Узнав о взятии Могилева, Багратион решил дать встречный бой с целью выяснения сил противника, затем попробовать прорваться или использовать его в демонстрационных целях и переправиться южнее Могилева через Днепр у Нового Быхова. С этой целью он попросил Платова, уже получившего очередной приказ идти на соединение с 1-й Западной армией, остаться до окончательного выяснения дел. Справедливости ради, укажем, что нахождение казачьего корпуса Платова при армии Багратиона сыграло в тот период очень важную роль. Помимо боевой силы, легкая казачья конница превосходно выполняла разведывательные функции и всегда предоставляла точные сведения о всех неприятельских передвижениях. Багратион всегда имел исчерпывающие данные при принятии решений, и именно это обстоятельство помогало ему избежать ударов превосходящего противника.

11 (23) июля произошел бой под д. Салтановкой и Дашковкой, куда Даву смог подтянуть лишь минимальное число своих войск (21,5 тыс. человек). Ему противостоял 7-й пехотный корпус под командованием генерала Н. Н. Раевского(26-я и 12-я пехотные дивизии и Ахтырский гусарский полк). Позади его, у Старого Быхова, расположился в одном переходе 8-й пехотный корпус генерала М. М. Бороздина. Багратион также подкрепил 7-й пехотный корпус Киевским, Харьковским и Черниговским драгунскими и тремя казачьими полками. Всего под командованием Раевского было до 17 тыс. человек.

В ночь на 11 (23) июля Багратион приказал Раевскому провести «усиленную рекогносцировку». В зависимости от ее результатов он намеревался либо бросить главные силы армии на Могилев, либо проводить переправу через Днепр ниже города. По условиям местности обе стороны не могли активно использовать кавалерию. Раевский приказал командиру 26-й пехотной дивизии генерал–майору И. Ф. Паскевичу обойти правый фланг неприятеля, а сам с 12-й пехотной дивизией генерал–майора П. М. Колюбакина атаковал позицию Даву с фронта. Первоначально маневр Паскевича развивался успешно, и 26-я дивизия заняла д. Фатово, но Даву подтянул резервы (часть 108-го и 61-го линейных полков) и вернул свои позиции, однако попытка французской пехоты перейти на этом участке в наступление была отбита. Возглавленная лично Раевским атака Смоленского пехотного полка на плотину возле Салтановки также оказалась неудачной.

А. П. Ермолов. Гравюра XIX в.

Багратион приказал 7-му корпусу отступить к Дашковке и простоять там следующий день, сдерживая неприятеля. Под Салтановкой русские войска потеряли свыше 2,5 тыс. человек, противник – до 1,2 тыс. человек. Этот бой убедил Багратиона в необходимости отказаться от прорыва через Могилев. Корпусу Платова было приказано двинуться на соединение с 1-й Западной армией по левому берегу Днепра, мимо Могилева. Эти меры вынудили ожидавшего (в течение двух суток) повторного сражения Даву сконцентрировать свои войска. Он должен был выполнить поставленную перед ним главную задачу, а она состояла в том, чтобы 2-я Западная армия не прошла к Витебску. Тем временем у Нового Быхова была закончена переправа через Днепр, и 13 (25) июля 2-я Западная армия под прикрытием конницы Платова (казачьи партии сделали поиски к Шклову, Копысу и Орше) двинулась по маршруту Пропойск, Чириков, Кричев, Мстиславль, Хиславичи и 22 июля вышла к Смоленску, где произошло соединение с войсками 1-й Западной армии. За 35 дней 2-я Западная армия, успешно маневрируя и делая суточные переходы по 30 – 40 км, прошла 750 км и сумела избежать ударов превосходящего противника. В период отступления благоприятным фактором для действия 2-й армии оказалось нахождение при ней казачьего корпуса М. И. Платова, входившего в состав 1-й Западной армии. Его кавалерия постоянно следила за движением войск противника, неизменно доставляла пленных и осуществляла разведку местности. Багратион, кроме того, удачно использовал разобщенность и несогласованность действий между Жеромом и Даву, а также отсутствие у них верных сведений о его армии.

В конце июня – начале июля 1812 г., после захвата Вильно, Наполеону не удалось реализовать свой план уничтожения 1-й Западной армии в приграничном сражении, но он, вклинившись между двумя русскими армиями, занял очень выгодное положение. Во время 18 дневного пребывания в Вильно император предоставил Великой армии кратковременный отдых и одновременно начал создавать на захваченных территориях свою администрацию, дал возможность подтянуть отставшие тыловые подразделения и обеспечить войска продовольствием, а также разработал новый план боевых действий. Ввиду неудовлетворительных результатов Виленской операции Наполеон, сначала решив сосредоточить усилия против 2-й Западной армии, одновременно задумал новый план действий, направленный против 1-й Западной армии, отступившей на линию р. Западная Двина. 2-му и 3-му корпусам кавалерийского резерва И. Мюрата с прикомандированными к ним тремя пехотными дивизиями 1-го армейского корпуса, а также 2-му и 3-му армейским корпусам была поставлена задача следить за 1-й Западной армией, в то время как гвардия, 4-й и 6-й армейские корпуса были направлены в обход ее левого фланга в направлении на Докшицы – Глубокое, а оттуда, смотря по обстоятельствам, – на Полоцк или Витебск. Войска Даву должны были прикрывать группировку от неожиданного удара со стороны 2-й Западной армии из р–на Борисов – Орша. Главная цель этого плана – вынудить Барклая де Толли принять генеральное сражение, или, по крайней мере, преградить пути соединения 1-й и 2-й Западных армий в районе Витебск – Орша (при этом Наполеон даже не рассматривал возможность заблокировать 1-ю Западной армию в Дрисском лагере). Наполеон в следующих словах объяснил Даву свой замысел: «Противник, видя, что я направляю 100 000 человек на Смоленск и на Петербургскую дорогу, будет обязан отступить, чтобы прикрыть Петербург»[297]. Для реализации этого плана войска Великой армии вынуждены были совершать форсированные марши.

В это время 1-я Западная армия сосредоточилась сначала под Свенцянами, а затем беспрепятственно отступила к Дрисскому лагерю, куда прибыла 27 – 29 июня (9 – 11 июля). Барклай де Толли уже 27 июня высказал предположение, что Наполеон попытается частью своих сил удержать его армию у Дриссы, а сам попытается осуществить наступление между Днепром и Западной Двиной. Отступив к Дриссе, русское командование не только убедилось в подавляющем превосходстве противника, но и смогло определить, правда, с некоторыми ошибками, основные направления движений корпусов Наполеона. На основе опроса пленных Барклай сделал вывод, что из 1-го армейского корпуса Даву было изъято несколько дивизий для преследования Багратиона. Агентурные сведения подтвердили, что Наполеон направил значительные силы против 2-й Западной армии. Русские офицеры–парламентеры, побывавшие в этот период в Великой армии смогли также правильно определить замысел противника разделить обе армии. Этот вывод был поддержан Барклаем. Тогда же русские генералы на месте убедились в невыгодах дрисской позиции, подвергли жесткой критике укрепления лагеря и категорически высказались против пребывания в нем армии. Одновременно высшее российское командование окончательно отказалось от реализации плана Фуля, который предусматривал наличие маневрирующей армии, способной действовать во фланг и тыл наступавшему неприятелю. Кроме того, противник, совершив движение на Витебск или Смоленск, мог полностью отрезать армию в Дриссе от всех важных в стратегическом плане сообщений с Москвой или Петербургом. К этому моменту Барклай де Толли получил известие об отступлении армии Багратиона к Бобруйску, в результате чего разрыв между 1-й и 2-й армиями увеличился со 100 до 200 км.

Состоявшийся 1 (13) июля военный совет, на котором присутствовали Александр I, М. Б. Барклай де Толли, П. М. Волконский, А. А. Аракчеев, принц Г. Ольденбургский, А. Ф. Мишо и Ю. Вольцоген, принял решение оставить Дрисский лагерь. Российские военачальники отказались от главной идеи плана Фуля – прикрыть возможные направления движения противника занятием фланговой позиции в укрепленном лагере. Ближайшей и главной задачей стало соединение 1-й и 2-й Западных армий. 2 (14) июля 1-я Западная армия, переправившись через Западную Двину, начала отход двумя колоннами к Полоцку, чтобы прикрыть пути на Москву, оставив у Дриссы для прикрытия петербургского направления 1-й отдельный пехотный корпус Витгенштейна. 6 (18) июля российские войска подошли к Полоцку, а 8 (20) июля выступили к Витебску для соединения со 2-й Западной армией. Полученные сведения от Багратиона заставили не только отказаться от наступления, но и по решению военного совета покинуть Дриссу и перейти к Полоцку. В Полоцке же приближенные убедили императора уехать из армии в Москву. Покидая войска, русский монарх, по словам адъютанта Барклая В. И. Левенштерна, заявил главнокомандующему: «Поручаю вам свою армию; не забудьте, что у меня второй нет; эта мысль не должна покидать вас»[298].

А. А. Аракчеев. Гравюра середины XIX в.

Дальнейший маршрут отступления ставился в зависимость от движения главных сил Наполеона и нахождения армии Багратиона. Русский операционный план также оказался не выполненным. Русское командование могло только строить предположения о направлении движения противника. Барклай докладывал царю, что, прибыв в Полоцк, он будет «иметь в руках дороги к Витебску, к Невелю и Себежу» и сможет «действовать куда обстоятельства потребуют». Когда проведенные рекогносцировки ясно показали, что обходной маневр Великой армии направлен на Витебск, Барклай, лишившись опеки царя и ограниченный в действиях только устной инструкцией, принял решение «упредить противника» и направил свои войска на Витебск[299].

Узнав об оставлении Дриссы и движении русских, Наполеон вначале не смог четко определить цель движения 1-й Западной армии, приказал войскам Мюрата продвинуться к р. Дисна, сам же с гвардией, 4-м и 6-м армейскими корпусами намеревался продолжить наступление против левого фланга 1-й Западной армии. Но, получив сведения, что Барклай де Толли покинул Полоцк, император решил выделить для действий против войск Витгенштейна 2-й армейский корпус маршала Н. Ш. Удино, сосредоточить основные силы у местечка Бешенковичи, переправиться на правый берег Западной Двины, продлить обходной маневр и отрезать 1-й Западной армии дорогу на Витебск. Командование авангардом Великой армии было вверено Мюрату.

Однако 11 (23) июля войска 1-й Западной армии уже достигли Витебска. Наполеон вновь опоздал – русские уже были у Витебска, поэтому он ускорил движение своих частей, рассчитывая навязать русским генеральное сражение. Причем он полагал, что этому будет способствовать отъезд царя из армии, о чем французский император уже получил известия. В свою очередь Барклай, оценивая обстановку, отнюдь не исключал возможности в случае необходимости вступить в сражение для сближения армий. В это время его штаб располагал ошибочными данными о движении Багратиона к Сено. В письме к российскому императору от 8 (20) июля главнокомандующий 1-й Западной армией писал, что перейдет в наступление, «чтобы разбить неприятеля и тем открыть близкую коммуникацию с Могилевым. Если только движение кн. Багратиона соответствовать будет движению мною предполагаемому, то соединения обеих армий без сомнения совершится»[300]. Уже из Витебска Барклай вновь обратился к Александру I 12 (24) июля 1812 года: «Расположение армии и внешняя обстановка изменилась, и внушительность их отвечает настоящим обстоятельствам». Далее он прямо указывал на возможные проблемы в будущем: «1-я и 2-я армии сближаются. Они независимы одна от другой, но и не существует определенного плана, который мог бы служить для руководства их… Содействие 2-й армии должно быть энергично и отвечать общей цели, иначе ничто не может обеспечить единства операций. Впрочем, покорнейше прошу Ваше Величество быть уверенным, что я не упущу малейшего случая вредить противнику, но со всем тем с действиями моими против неприятельских сил будут неразрывными самые тщательные заботы о сохранении и спасении армии»[301].

Главнокомандующий 1-й Западной армией, получив от разведки сведения о продвижении неприятеля, в ночь на 13 (25) июля выдвинул в направлении Бешенковичей 4-й пехотный корпус генерала А. И. Остермана–Толстого, усилив его кавалерией. Корпусу была поставлена задача задержать противника и выиграть время с целью выяснить возможность соединения двух российских армий. В случае выдвижения 2-й Западной армии в район Орши, где намечалось соединение, Барклай де Толли был даже готов вступить в решительное столкновение с наполеоновскими войсками. Хотя в данном случае он шел на огромный риск, имея перед собой превосходящего в силах противника, но не мог бросить на произвол судьбы малочисленную 2-ю Западную армию.

Весьма любопытно проанализировать за этот период приказы по 1-й Западной армии. Помимо бытовых и строевых мелочей в жизни этой армии, в текстах опять же мы можем найти и обращения главнокомандующего к своим подчиненным о грядущих (но не состоявшихся) сражениях. Так в приказе от 11 июля под Витебском, после получения радостного известия о заключении мира с турками, Барклай сделал это весьма недвусмысленно: «Войскам быть готовым к походу. Людей от полков отлученных собрать всех. Оружие пересмотреть и исправить. – Сближается время сражений. Вскоре встретимся мы с неприятелем. Войску кипящему нетерпением сразиться, близок путь к славе. Быть готовым к бою»[302]. Ожесточенные арьергардные бои русских войск 13 (25) июля у Островно (под командованием генерала А. И. Остермана–Толстого) и 14 (26) июля у Какувячино (под командованием генерала П. П. Коновницына) задержали продвижение неприятеля к Витебску. Барклай де Толли уже выбирал позицию для сражения с основными силами Наполеона, но в ночь на 15 (27) июля получил сообщение от Багратиона, что последний не смог прорваться через Могилев и вынужден взять направление через Мстиславль на Смоленск. Багратион также известил Барклая де Толли о том, что Даву выделил часть своих сил для движения на Смоленск. Это сообщение кардинально изменило ситуацию. Барклай де Толли принял решение не принимать большое сражение, а продолжить отступление к Смоленску через Поречье и Рудню. Для прикрытия армии был выделен арьергард под командованием одного из лучших русских кавалерийских генералов П. П. Палена, который 15 (27) июля на р. Лучеса еще на один день задержал движение неприятеля. После боев 13 – 15 (25 – 27) июля Наполеон пришел к выводу, что Барклай де Толли намерен дать под Витебском генеральное сражение. Он был в этом уверен, так как армии уже вплотную сблизились. По обыкновению войскам был даже зачитан приказ Наполеона[303]. Но, вступив 16 (28) июля в этот город, противник не обнаружил там российских войск и на два дня потерял их из виду. Лишь 18 (30) июля разведка выяснила, что армия Барклая движется на Смоленск. Догнать и навязать Барклаю большое сражение уже не имелось ни какой возможности, он вновь ускользнул.

Войска Великой армии, пройдя за один месяц 450 верст, оказались крайне утомленными форсированными маршами, потери от недостатка продовольствия, болезней и мародерами достигали до одной трети личного состава, заготовленное на Висле продовольствие и огромные обозы, двигавшиеся за войсками, безнадежно отставали. Эти обстоятельства заставили Наполеона отказаться от активного преследования армии Барклая де Толли и расположить на отдых в районе Витебск – Орша свои корпуса, чтобы восстановить дисциплину и привести в порядок расстроенные многодневными маршами части. В результате его войска были рассредоточены на пространстве между реками Западная Двина и Днепр в районе Суража, Витебска и Могилева.

М. И. Кутузов принимает командование русскими войсками. Лубок XIX в.

Воспользовавшись этой, уже второй, стратегической паузой, взятой Наполеоном после начала кампании, 1-я и 2-я Западные армии 20 – 22 июля (1 – 3 августа) беспрепятственно соединились в Смоленске. Справедливости ради укажем, что и в русских войсках отступление к Смоленску также пагубно сказалось на дисциплине; появилось много «бродяг», участились грабежи мирного населения. По свидетельству Я. И. де Санглена, начальника высшей воинской полиции, Барклай под Смоленском утвердил приговор военного суда о расстреле 12 солдат–мародеров[304]. Но в целом 1-й Западной армии удалось удачно оторваться от противника. В этой связи необходимо заметить, что весь период отступления до Смоленска она проделала в неблагоприятных для себя условиях с точки зрения ведения войсковой разведки и маскировки своих движений. Казачий корпус М. И. Платова, входивший в состав 1-й Западной армии, не смог в начале войны присоединиться к главным силам вследствие неправильного расчета командования своих возможностей и направления движений противника. Легкой кавалерии у Барклая не хватало, соотношение в коннице было в пользу французов, а на имеющиеся части выпала большая нагрузка от Ковно до Смоленска. Сам Барклай считал, что присоединение Платова даст возможность «действовать наступательно, ибо день ото дня становятся чувствительнее недостаток в кавалерии от ежедневных стычек с неприятелем»[305]. В следующем письме к императору от 18 (30) июля, написанном в Поречье, Барклай объяснил императору причину форсированного движения его армии к Смоленску, следствием чего стало отклонение от операционной линии, первоначально намеченной им через Велиж[306].

Если разработанная стратегия оставалась неизменной (приоритет сохранения армии), то в тактическом отношении возникали проблемы, связанные с разным пониманием текущей ситуации императором и выдвинутым на роль главного исполнителя «монарших предначертаний» Барклаем де Толли. У него, как у профессионального военного, оказались собственные, отличные от Александра I, взгляды на решение практических задач войны, кроме того, он вынужден был учитывать непопулярность в войсках отступательной тактики и действовать в противовес быстро сложившейся против него генеральской оппозиции, имевшей опору в офицерском корпусе.

В то же время, преследуя Барклая, Наполеон чрезвычайно утомил войска, в первую очередь свою кавалерию. Русское командование знало от своих офицеров–парламентеров, что дороги, по которым двигались французские войска, превращались в кладбища лошадей[307]. Процесс постепенной гибели конницы Великой армии усугубился недостатком фуража и форсированными маршами. Выигрыш в скорости оборачивался падежом конского состава. Если потери в пехотных частях Великой армии составляли до трети личного состава, то численность конницы сократилась чуть ли не на половину. Но все попытки упредить Багратиона или Барклая в тактически выгодных пунктах и навязать бой с превосходящими силами Великой армии успеха не имели. Например, Коленкур, оценивая сложившуюся ситуацию после Витебска, считал, что «эта кампания, которая без реального результата велась на почтовых от Немана… до Витебска, уже стоила армии больше чем два проигранных сражения и лишало ее самых необходимых ресурсов и продовольственных запасов»[308]. Несмотря на выгодные условия, Наполеон не смог разгромить поодиночке русские армии. Успешно маневрируя и ускользая от противника, они соединились под Смоленском, имея в своем составе вполне боеспособные части.

Багратион и Барклай в начале войны не имели того огромного опыта по руководству войсками, каким обладал Наполеон. По сравнению с уже «великим виртуозом войны» они являлись молодыми учениками, но продемонстрировали умение выводить войска из очень сложных ситуаций. Оба главнокомандующих в этот период вынуждены были импровизировать, колебаться вместе с выработанной до войны линией, а вернее, вносить под влиянием практики значительные коррективы и видоизменить весь операционный план. Наполеон овладел уже в начале войны значительной территорией, но, не сумев достичь поставленных целей (разгромить 1-ю и 2-ю Западные армии), вынужден был взять вторую после Вильно стратегическую паузу, приказав расположить свои корпуса в районе Витебск – Орша.

Малоутешительно для Наполеона складывались дела и на других театрах военных действий. Действовавший на крайнем левом фланге Великой армии 10-й армейский корпус под командованием маршала Э. Макдональда 12 (24) июня занял Россиены, откуда часть сил была направлена к Риге, а прочие войска – к Якобштадту для создания угрозы правому флангу 1-й Западной армии. 19 июля (1 августа) войска Макдональда заняли Динабург, но взять Ригу сходу на удалось. Действуя сразу на трех направлениях (Мемель, Рига, Динабург), его войска из–за недостатка сил не могли выполнить поставленные задачи. Ввиду появления на левом фланге Великой армии корпуса Витгенштейна, Наполеону пришлось усилить это направление и помочь Макдональду 2-м армейским корпусом маршала Н. Ш. Удино. Ему надлежало действовать, имея конечную цель – отбросить войска Витгенштейна на север, к С.—Петербургу, и облегчить наступление Макдональда на Ригу. Удино, переправившись в Полоцке через Двину, направил движение своих войск на Себеж, а от Якобштадта туда же должен был наступать Макдональд. Витгенштейн же, опасаясь соединения двух корпусов противника, пошел наперерез Удино к Клястицам, где у д. Якубово 18 (30) – 19 (31) июля произошли бои. У Витгенштейна в наличии находилось 23 тыс. человек против 28 тыс. человек у Удино. Но силы французов были распылены, и Витгенштейну в результате удалось нанести им поражение. Для преследования отступавшего за р. Дриссу корпуса Удино был выделен авангард под командованием генерал–майора Я. П. Кульнева. Однако, увлекшись, Кульнев, полагая, что французы в беспорядке отходят, 20 июля (1) августа у д. Боярщины внезапно столкнулся с основными силами Удино, и потерпел неудачу. В этом бою погиб и сам Кульнев, один из лучших русских кавалерийских генералов. Правда, попытка Удино развить достигнутый успех завершилась неудачей; в свою очередь у д. Головщины (в районе Клястиц) его войска наткнулись в тот же день на главные силы корпуса Витгенштейна и в завязавшемся бою потерпели поражение. После этого Удино был вынужден отступить за р. Дриссу, а затем отойти в направлении Полоцка.

В результате этих боев наступление 2-го армейского корпуса Удино на С.—Петербург было приостановлено. Наполеон же был вынужден отправить на поддержку Удино 6-й армейский корпус генерала Л. Гувьон Сен–Сира (13 тыс. человек), что ослабило силы Великой армии на главном направлении. Несмотря на явный перевес сил Удино и Сен–Сира (свыше 40 тыс. человек), Витгенштейн предпринял движение на Полоцк с целью отбросить противника за Двину. 5 (17) августа он атаковал соединенные корпуса, но был отбит и отошел за р. Дриссу. После чего на этом участке на два месяца наступило относительное затишье. Все же действия Витгенштейна сыграли огромную роль – с минимальными силами он смог защитить направление на С.—Петербург и фактически оттянуть на себя три корпуса Великой армии с главного театра войны.

На правом фланге Великой армии 15 (27) июля в наступление перешла 3-я Обсервационная армия, ее войска пленили в Кобрине саксонскую бригаду 7-го армейского корпуса генерала Ш. Рейнье. Дело в том, что французские штабы на долгое время потеряли из виду 9-ю и 15-ю пехотные дивизии, раньше числившиеся во 2-й армии, а затем переданные в состав 3-й Обсервационной армии. Именно поэтому, исходя из неправильной оценки численности войск А. П. Тормасова в 9 тыс. человек (в действительности 45 тыс.), Наполеон требовал наступления от 17 тысячного саксонского корпуса генерала Рейнье, действовавшего против 3-й Обсервационной армии[309]. Следствием чего явилось поражение и пленение около 3 тыс. саксонцев бригады генерала Г. Х. Кленгеля под Кобриным. Это был яркий пример того, как незнание сил противника из–за плохой работы разведки привело к неудаче в военных действиях. Как ни странно, но наполеоновской разведке долго не удавалось узнать точный состав 3–й Обсервационной армии, несмотря на засылку агентуры, опросы жителей, пленных и дезертиров. На помощь к Ренье Наполеон срочно направил Австрийский вспомогательный корпус К. Шварценберга, который первоначально предполагалось задействовать на основном театре военных действий. Объединенные корпуса Шварценберга и Рейнье (свыше 40 тыс. человек) предприняли ответное наступление, и 31 июля (12 августа) у Городечны Тормасов встретил противника, как он полагал, на сильной позиции (как выяснилось, она имела многие изъяны). 18 тыс. русских – против свыше 33 тыс. саксонцев и австрийцев. Сражение продолжалось 14 часов, в ходе его русским полкам удалось отбить все атаки противника, но недостатки позиции у Городечны не позволяли дальше защищать ее. Ввиду возникшей угрозы для сообщений армии и численного превосходства неприятеля Тормасов в ночь на 1 (13) августа отступил за р. Стырь, чтобы сблизиться с подходившей к театру военных действий Дунайской армией. Потери с обеих сторон превышали 2 тыс. человек. Противник не сумел использовать в полной мере оплошность, допущенную Тормасовым при выборе позиции, а затем и отрезать ему путь отхода. Дальше, до начала сентября, Шварценберг и Ренье ограничились лишь наблюдением за Тормасовым на левом берегу р. Стырь. Хотя Тормасов прекратил наступательные действия, в целом он выполнил поставленную задачу и смог прикрыть южное направление.

Так из–за активных действий российских войск на флангах французский полководец уже в самом начале кампании был вынужден ослабить центральную группировку. Следствием этого стало незапланированное распыление сил. На флангах Великой армии уже в начале кампании оказалось задействованными пять корпусов.

Внутри страны также произошли перемены. Еще до отъезда из армии Александр I 6 (18) июля призвал на борьбу с нашествием все слои населения и подписал Манифест о сборе внутри государства земского ополчения, который был зачитан во всех церквях, дворянских собраниях и в городских думах. Он призвал «собрать внутри государства новые силы, которые, нанося новый ужас врагу, составили бы вторую ограду в подкреплении первой и в защиту домов, жен и детей каждого и всех». Если до этого оборона вверялась армии, то по призыву царя Россия должна была «ополчиться», то есть «единодушным и общим восстанием содействовать противу всех вражеских замыслов и покушений». Ставка была сделана на определенные слои, поскольку в Манифесте особо выделялось дворянство, духовенство и народ русский: «Да встретит он (враг. – В. Б.) в каждом дворянине Пожарского, в каждом духовном Палицына, в каждом гражданине Минина. Благородное Дворянское сословие! Ты во все времена было спасителем Отечества. Светейший Синод и Духовенство! Вы всегда теплыми молитвами своими призывали благодать на главу России. Народ Русской! Храброе потомство храбрых Славян! Ты неоднократно сокрушал зубы устремлявшихся на тебя львов и тигров; соединитесь все: со крестом в сердце и с оружием в руках, никакие силы человеческие вас не одолеют»[310].

По сути, в этом манифесте содержался призыв единения сословий вокруг самодержавного монарха. Тезис единения сословий вокруг престола в 1812 г. брался за основу монархической историографией, критиковался или подвергался критическому осмыслению историками буржуазного направления и полностью отвергался советскими авторами. Но другой идеи феодальное общество тогда и не могло выдвинуть, и в тех условиях она оказалась жизнеспособной. Указанные три силы составили вместе главную опору государственной власти внутри страны в борьбе с нашествием в 1812 г. Каждая из них выполняла определенную функцию: дворянство – организующую; духовенство – идеологическую; граждане или народ русский, так скромно и несколько непривычно обозначила власть все податные сословия, в первую очередь имея в виду крепостных и государственных крестьян, составили основной человеческий материал, который был использован для достижения победы. Нагляднее всего это проявилось в создании ополчений, в явлении которого, как, например, считала советская историография, как раз выражался народный характер войны. Так, в формировании ополчения приняли участие 20 губерний Европейской России, объединенных в три ополченских округа. Создавались они губернскими дворянскими обществами. Они должны были поставлять резервы для регулярной армии, и уже в июле дворянство по призыву Александра I начало создавать части ополчения. Методы формирования были крепостническими, поскольку основу ополчений составляли крепостные крестьяне, которые поступали туда по выбору и от лица помещика (а отнюдь не самостоятельно), как его пожертвование. Крепостные являлись собственностью дворян, состоятельность поместного дворянина тогда определялась числом душ, которыми он владел. Губернское дворянское собрание определяло, сколько человек со 100 душ необходимо выставить в ополчение. Например, в Московской и Петербургской губерниях 10 со 100, в других по 4 – 6 со 100 душ. Кандидатам в ратники предъявлялись упрощенные требования по возрасту (от 17 до 45 лет) и медицинским показателям. В случае гибели или смерти ратника помещик получал рекрутскую квитанцию в зачет будущих наборов. Лбы и бороды ратникам не брили, чтобы подчеркнуть временность призыва, к присяге их не приводили. Мещане могли вступить в ополчение добровольно, но с согласия посадского общества, предварительно уплатить все подати и оставаться на собственном иждивении на время пребывания в ополчении. Офицерский же состав комплектовался почти исключительно из числа местного дворянства (добровольно), что рассматривалось как самообязательство сословия. Причем на командные должности допускались и чиновники, обвиненные в маловажных проступках, что становилось для них средством реабилитации. Ополчения содержались на пожертвования, собранные жителями соответствующих губерний, всего общая сумма пожертвований превысила 100 млн руб. Таким образом, чисто феодальными методами в 1812 г. российские войска получили реальную подмогу, хотя в основном ополчения (за редким исключением) использовались как вспомогательные войска во второй половине кампании 1812 г., а также в 1813 – 1814 гг. Необходимо отметить, что значительная часть формирований ополчения не могла противостоять регулярным частям Великой армии в силу плохой боевой подготовки и отсутствия соответствующего вооружения. Но ополчение использовали для прикрытия второстепенных направлений, для несения охранной и вспомогательной службы, что давало возможность командованию концентрировать регулярные части, не отвлекать их на выполнение небоевых и второстепенных задач.

В Витебске Наполеон начал испытывать колебания в вопросе о целесообразности дальнейшего движения вперед. Многие мемуаристы писали о его большом желании закончить кампанию в Витебске. Это же мнение выражало его ближайшее окружение[311]. Правда, ни в одном документе Великой армии не удастся найти его личных указаний, свидетельствовавших бы о продолжительном перерыве военных операций. Наполеон уже не мог остановиться, поскольку ему нужна была победа любой ценой над русской армией. Колебания французского полководца (если они были) порождались отсутствием реально ощутимых результатов и призрачностью перспектив. Он даже подумывал использовать как средство для достижения успеха восстание крепостных крестьян в России.

Если во французском лагере ощущались усталость и недовольство достигнутым, то у русского генералитета, особенно у среднего звена, наблюдался в тот период заметный подъем. Соединенные армии, выйдя из кризисной ситуации, могли перейти в наступление, так как стратегическая пауза, взятая Наполеоном, и остановка Великой армии под Витебском создавали возможность перехватить инициативу. Желанием дать сражение горел весь офицерский корпус. От солдата до главнокомандующего – все были охвачены этим чувством. Уже накануне соединения двух армий под Смоленском в приказе, подписанном Барклаем 20 июля 1812 г., от его имени говорилось: «Солдаты! Я с признательностью вижу единодушное желание ваше ударить на врага нашего. Я сам с нетерпением стремлюсь к тому». Далее, описав бои под Витебском, он дал следующее объяснение причин отступления к Смоленску: «Мы готовы были после того дать решительный бой; но хитрый враг наш, избегая оного и обвыкши на части слабейшие, обратил главные силы к Смоленску, и нам надлежало защиту его а с ним и самого пути в Столицу предпочесть всему. Теперь мы летим туда, и соединясь со 2-ю армиею и отрядом Платова, покажем врагу нашему сколь опасно вторгаться в землю вами охраняемую. Последуйте примеру подвизавшихся под Витебском и вы будете увенчены безсмертною славою; наблюдайте только порядок и послушание: победа ваша»[312]. Последнее обращение было больше похоже на оправдание отхода к Смоленску и попытку остановить нараставшую волну недовольства в войсках тактикой отступления. Причем позже в приказах по 1-й Западной армии обращения главнокомандующего о грядущем сражении или переходе в наступление уже отсутствовали.

Но в любом случае нужно было выработать новый операционный план. Барклай первоначально рассчитывал, что, достигнув Смоленска, 2-я армия прикроет московское направление, а 1-я переместится вправо для сближения с Витгенштейном и угрозы коммуникациям противника с Севера. Движение своей армии к Смоленску он считал отклонением от ее операционной линии, намеченной до этого через Велиж[313].

21 июля (2 августа) состоялась личная встреча главнокомандующих М. Б. Барклая де Толли и П. И. Багратиона, во время которой как раз обсуждался вопрос о выработке нового операционного плана. Багратион опередил свою армию на день, хотя был старшим в чине, добровольно подчинил себя Барклаю, как военному министру, которому лучше известны мысли императора и меры для обороны государства, а также как военачальнику, командовавшему значительно большей (в два раза) по численности армией. Но его подчинение являлось условным, так как не было зафиксировано каким–либо официальным документом, он лишь в письме Александру I вскользь упомянул об этом: «…о готовности моей быть в команде, кому благоугодно будет подчинить меня»[314]. Кроме того, два главнокомандующих придерживались противоположных взглядов на будущие действия. Багратион, например, активно ратовал за скорейшее продвижение вперед соединенными силами с задачей нанести рассредоточенному противнику ряд ударов. В своем отношении к Барклаю, подписанном 22 июля (на следующий день после встречи) он следующим образом видел ситуацию: «Собрав столь знатное количество отборных войск, получили мы над неприятелем ту поверхность, которую имел он над раздельными нашими армиями. Наше дело воспользоваться сей минутой и с превосходными силами напасть на центр его и разделить его войски в то время, когда он быв рассеян форсированными маршами и отделен от всех способов, не успел еще сосредоточиться – идти на него теперь, полагаю я, идти почти на верное – вся армия и вся Россия сего требует… Ударом сим разрешим судьбу нашу… Предоставляя вашему Высокопревосходительству распорядить всем для лучшего успеха, я сам берусь, если вам угодно будет идти на неприятеля имея армию вам вверенную в подкрепление»[315]. Барклай же не являлся сторонником перехода в наступление, полагая все еще превосходство противника в силах, а также зная методы Наполеона мгновенно концентрировать свои войска в нужный момент.

План расположения войск перед Бородинским сражением

Собравшийся в Смоленске 25 июля (6 августа) военный совет (помимо главнокомандующих, на нем присутствоваливеликий князь Константин, генералы А. П. Ермолов, Э. Ф. Сен–При, М. С. Вистицкий, полковники К. Ф. Тольи Л. А. Вольцоген) рассмотрел уже разработанный генерал–квартирмейстером 1-й Западной армии Толем план предстоявшей операции и высказался за немедленное наступление в направлении Рудня – Витебск «яко на центр расположения неприятельских войск». Обоснованием такого решения служили рассеянность сил Наполеона и выигрыш времени для вооружения в тылу формирующихся войск. Предполагался обход левого фланга противника, а в случае неудачи – возможное отступление. Все предстоявшие действия войск были расписаны в документе, названном «Дистанция наступательным действиям к стороне местечка Рудни на 26 июля»[316].

Победила точка зрения Багратиона, поддержанная большинством голосов. Барклай подчинился с явной неохотой, но, будучи формальным главнокомандующим объединенными силами, оговорил это решение запретом отдаляться от Смоленска более трех переходов. Наступление могло втянуть русские войска в большое сражение, поэтому Барклай де Толли, как видно из его переписки в это время с Александром I, Багратионом и адмиралом П. В. Чичаговым, фактически противопоставил мнению военного совета «высочайшую волю»: «продлить сколь можно более кампанию, не подвергая опасности Обе Армии», чтобы дать время для сформирования резервов внутри государства[317]. Источники свидетельствуют, что ему удалось убедить и Багратиона в необходимости затягивания войны. Так, главнокомандующий 2-й армией писал 31 июля П. В. Чичагову: «…в рассуждении, что нет у нас резервной армии, должны мы до некоторого времени ограничиться тем, чтобы малыми отрядами занимать и беспокоить неприятеля, не давая генерального сражения»[318].

26 июля (7 августа) российские войска двинулись в направлении на Рудню, имея в авангарде казачьи полки генерала М. И. Платова, а фланги прикрывали два обсервационных отряда («корпуса»). В ночь на 27 июля (8 августа) было получено ложное известие о сосредоточении к северу от Смоленска крупных сил неприятеля в районе Поречья. В этой обстановке приказ о движении на Рудню был сразу же отменен. Причем на этом настаивал и Багратион, о чем свидетельствуют его пять писем Барклаю от 27 июля (8 августа), поскольку опасался обхода французов с флангов[319]. Барклай решил поступать согласно своему плану, 1-я Западная армия начала передвигаться на Поречскую дорогу, а 2-я Западная армия стала занимать ее место. Лишь Платов, не получивший вовремя приказа, продолжил движение вперед и на рассвете 27 июля (8 августа) атаковал авангард маршала И. Мюрата у д. Молево Болото. Кавалерийская дивизия генерала О. Себастиани, стоявшая без должного охранения, была опрокинута и, преследуемая казаками, отступила на несколько верст. После этого успеха корпус Платова также был направлен на поддержку основных сил российских армий.

Ранение П. И. Багратиона в Бородинском бою. Художник И. М. Жерен. 1816 г.

Решение Барклая де Толли о движении в сторону Поречья не нашло поддержки среди генералитета обеих российских армий, в результате борьба мнений по поводу способа действий очень быстро переросла в столкновение личностей и группировок. Из–за опасения обходного маневра со стороны неприятеля и ввиду отсутствия точных сведений о состоянии его сил наступление армий в течение 29 июля (10 августа) – 2 (14) августа превратилось в марши и контрмарши в треугольнике Смоленск – Рудня – Поречье, что пагубно сказалось на моральном состоянии войск и привело к активизации генеральской оппозиции по отношению к Барклаю де Толли.

Судя по переписке главнокомандующих, Багратион не поддерживал решения Барклая и предлагал продолжить наступление на Рудню, считая, что если «…не предполагается нигде давать решительного сражения и нет на то воли государя императора, в таком случае обеим армиям не должно растягиваться». Кроме того, он высказал обоснованное опасение за свой левый фланг, но не проявил настойчивости в защите своего мнения, сделав приписку к письму от 27 июля: «Впрочем делайте, как вы знаете»[320].

Это в какой–то степени развязывало руки Барклаю. 29 июля он выдвинул в письме к Багратиону свои старые предложения: «Генеральный план наших теперешних операций должен быть следующим: 2-я армия прикроет дорогу, ведущую в Москву, а 1-я армия действиями своими остановит сколько возможно будет неприятельские силы, поражая его левый фланг, и содержит коммуникацию между обеими армиями». Причем в случае наступления на Смоленск превосходящих сил Наполеона необходимо было оставить город и отступать, придерживаясь «важнейших предметов», то есть «сохранение армий и продолжение войны». Барклай построил свой проект, исходя из вероятного плана действий Наполеона, суть которого, по его мнению, состояла в том, что «сперва избегая сражения… завлекая нас за собою обойтить правый, а может быть и левый наши фланги». Поэтому главной задачей он считал обеспечение флангов, особенно правого, где должна была находиться 1-я армия. Военный министр ясно видел опасность нахождения отдельного отряда у г. Красного, для чего Багратиону предлагалось «взять особые предосторожности»[321].

Бородинское сражение. Гравюра С. Карделли. 1814 г.

Но и план Барклая не был реализован. К этому времени борьба мнений по поводу способа действий во многом переросла в личный конфликт двух главнокомандующих, что явно не способствовало выработке окончательного решения. К тому же изменилась обстановка. Были получены сведения о сосредоточении противника на левом фланге, и армии придвинулись к берегу Днепра. В конце июля – начале августа в связи с несогласованностью мнений главнокомандующих, отсутствием фактического единоначалия и верной информации обе армии занимались бесплодными и ненужными передвижениями с фланга на фланг и в тыл. Поскольку противник находился в статичном положении, армейской разведке было трудно собрать нужные сведения, учитывая все еще превосходство французской кавалерии. Ошибочность мнения военного совета 26 июля заключалась в том, что предполагаемое наступление, так же, как и последующие планы, не были подготовлены в разведывательном отношении и не основывались на точных разведывательных данных. Хотя Барклай предполагал, что «решительный план дальнейшим нашим действиям» будет принят после сбора достоверных сведений «о положении неприятеля»[322], но желание армий сразиться с противником заставляло форсировать события. Надо сказать, что в своих действиях Барклай проявил чрезвычайную осторожность.

Знакомство с перепиской французского генералитета подтверждает мнение, что Наполеон, находясь в Витебске, не имел информации о намерениях русского командования и он не располагал точными сведениями о расположении главных сил Барклая. Но в то время как русские армии робко только собирались перейти в наступление, Наполеон решил преподнести противнику тактический сюрприз. У него зародилась мысль обойти левый фланг русских войск. Устроив у сел Расасны и Хомино мосты, французский император задумал перебросить главные силы на левый берег Днепра и тем самым неожиданно переменить фронт, быстро захватить Смоленск, зайти в тыл русских войск и отрезать их от прямого пути движения на Москву. Предварительно Наполеон советовался с Даву о том, по какому берегу Днепра осуществить движение, и требовал от маршала сведений о местности перед Смоленском[323].

По разведывательным сведениям Наполеон предполагал, что на левом берегу Днепра находились значительные силы 2-й Западной армии, поэтому в его первоначальные намерения входило уничтожение этих частей, затем он хотел навязать у Смоленска генеральное сражение. 25 июля (6 августа) Бонапарт писал Э. Богарне: «Мое намерение двинуться на противника по левому берегу Днепра, захватить Смоленск и дать сражение русской армии, если она постарается удержать за собой занятые позиции»[324]. Выбор направления движения был определен еще и тем, что его разведка получила искаженные сведения о приближении частей Дунайской армии к Чернигову. Поэтому им преследовалась задача не допустить соединения и отбросить войска Барклая на север. Получив донесения о деле под Молевым Болотом и убедившись, что это рекогносцировка, Наполеон продолжил подготовку к переправе через Днепр.

По плану французского полководца после концентрации сил по обеим берегам Днепра основной удар должен быть нанесен после переправы через Днепр Великой армии и стремительного марша к Смоленску. Он ставил задачу овладеть городом, отрезать русским армиям дорогу на Москву и навязать им генеральное сражение с перевернутым фронтом, так как главные русские силы тогда находились к северу от Смоленска.

2 (14) августа по трем наведенным мостам войска Великой армии форсировали Днепр и двинулись через Ляды на г. Красный, имея в авангарде кавалерию Мюрата (три корпуса кавалерийского резерва) при поддержки пехоты 3-го армейского корпуса Нея. У Красного Багратионом был оставлен только отдельный отряд генерала Д. П. Неверовского (шесть пехотных полков и четыре эскадрона кавалерии – 6 тыс. человек), который принял на себя удар многочисленной кавалерии Мюрата. После многочасового боя полкам Неверовского в полном окружении удалось отойти к Смоленску. Поскольку русская кавалерия оказалась сразу же сбита, пехота, практически «в виде толпы», двигалась по дороге на Смоленск, отражая огнем и штыками постоянные атаки французской конницы. Но Мюрат, не имея поддержки отставшей своей пехоты и не введя в дело конную артиллерию, которая у него имелась, так и не сумел реализовать численное превосходство (17 полков конницы – более 8 тыс. всадников), он не смог ничего сделать[325]. Русские понесли значительные потери (2 тыс. человек), но устояли. Впоследствии историки назовут этот эпизод со слов Ф. Сегюра «львиным отступлением». Здесь будет уместно привести мнение неаполитанского короля Мюрата о движении войск Неверовского к Смоленску: «Я никогда до этого не видел пехоту, действовавшею с такою неустрашимостью и решительностью»[326]. Сам же Мюрат, командовавший кавалерией в этом деле, был ниже всякой критики, можно сказать, что именно его просчеты не дали французам взять сходу Смоленск.

Схема Бородинского сражения

В то время как происходили события под Красным, русские главнокомандующие решили вновь повторить наступательное движение. 1-я Западная армия уже находилась в дороге на Рудню, примерно в 35 верстах от Смоленска, а 8-й пехотный корпус 2-й Западной армии дошел до Надвы (35 верст от Смоленска), а 7-й корпус задержался в пути и находился от города в одном переходе. Получив известие о движении крупных сил противника на Красный, Багратион 3 (15) августа вернул в Смоленск 7-й пехотный корпус генерала Н. Н. Раевского, который успел отойти от города лишь на 12 км, а затем к нему присоединился отступивший отряд Неверовского. Собственно, героическое сопротивление пехоты Неверовского не позволило французам сходу ворваться в Смоленск и дало время Багратиону перебросить в город 7-й пехотный корпус, так как, кроме одного пехотного полка, оставленного в городе, других частей для обороны не было. Другие войска обеих русских армий также начали подходить к городу. Подступившая к Смоленску кавалерия Мюрата в тот день не решилась атаковать город без поддержки отставшей пехоты. Фактически уже 3 (15) августа план Наполеона беспрепятственно овладеть Смоленском был сорван.

Русское командование предполагало, что французы постараются совершить обходной маневр. Правда, каждый главнокомандующий больше опасался за свой фланг. Барклаю это движение Наполеона дало «большой повод к удивлению». Для Багратиона этот маневр также был неожиданным, так как он предвидел наступление французов на Красный лишь со стороны Орши и Мстиславля[327]. Тем не менее 1-я и 2-я Западные армии оказались в очень сложном положении. Возникла реальная угроза занятия Смоленска неприятелем и его выхода в тыл российским войскам. Первоначально Багратион решил, пока не узнал, что главные силы французов идут на Смоленск, 7-й корпус оставить для защиты Смоленска, а 8-й корпус переправить у Катани через Днепр для атаки противника на марше. Но после опроса пленных, взятых Неверовским (сам Наполеон идет к городу), обе армии сосредоточились у Смоленска. Но уже к 5 (17) августа, получив ложные сведения, что французские части появились на Ельнинской дороге, главнокомандующие решили, что Багратион прикроет Московскую дорогу, а 1-я армия будет оборонять Смоленск.

Французский полководец после не вполне удачного начала маневра попытался добиться максимальных выгод из создавшейся ситуации. Но он надеялся, что русские втянутся в генеральное сражение под Смоленском. Эта уверенность послужила одной из причин, почему Наполеон отказался от переправы через Днепр с целью угрозы одному из флангов противника и решил взять город штурмом, надеясь втянуть Барклая в большое сражение.

Для обороны Смоленска Раевский имел под рукой 4 (16) августа примерно 15 тыс. человек и избрал тактику активной обороны, используя в качестве прикрытия башни и полуразрушенные городские крепостные стены ХVI – ХVII столетий. Утром французы атаковали тремя пехотными колоннами из корпуса Нея Королевский бастион и Рославльское предместье. Пехоте Нея дважды удавалось ворваться на Королевский бастион, но оба раза подоспевшие русские резервы отбрасывали ее. После второй неудачи французы прекратили атаки, ограничившись перестрелкой, решив отложить штурм города до следующего дня. Войска Раевского смогли удержать свои позиции и сам город.

Тем временем к Смоленску подошли войска обеих российских армий и сосредоточились на правом берегу Днепра. Но существовала угроза обхода русской позиции с флангов. Поэтому было принято решение, что 1-я Западная армия будет сдерживать противника (одним корпусом), а 2-я армия прикроет Московскую дорогу, отойдя к Соловьевой переправе. В течение ночи корпус Раевского был сменен 6-м пехотным корпусом генерала Д. С. Дохтурова, усиленным 3-й пехотной дивизиейгенерала П. П. Коновницына, 27-й пехотной дивизией генерала Неверовского и другими частями (всего около 30 тыс. человек). Основные силы армии Барклая оставались на правом берегу Днепра, а армия Багратиона начала движение вверх по течению реки на 12 верст, чтобы контролировать переправы и прикрыть направление на Москву. Причем Барклай обещал Багратиону без нужды не оставлять город, но, по–видимому, сам для себя уже принял решение об отступлении. Вообще, необходимо заметить, что обходной маневр через Красный, предпринятый Наполеоном, сделал длительную оборону Смоленска бесперспективной с точки зрения уже принятой к исполнению стратегии войны. Французские же войска расположились вокруг Смоленска полукругом на левом берегу Днепра: всего – 146 тыс. человек (из которых в сражении участвовало 45 тыс.). Кроме того, на подходе был 4-й армейский корпус Э. Богарне и 8-й армейский корпус генерала Ж. А. Жюно (около 44 тыс. человек).

С утра 5 (17) августа началась ружейная и артиллерийская перестрелка, длившаяся до 14 часов. Наполеон сначала тешил себя мыслью, что русские попытаются выйти на открытую позицию перед городом, в то же время не спешил начинать штурм, намереваясь втянуть русских в большое сражение, но затем убедился, что они вновь отступают (ему доложили о движении Багратиона), и он решил взять Смоленск обходным маневром и попытаться разъединить русские армии. Однако французы не смогли быстро найти броды на Днепре и поэтому вынуждены были предпринять фронтальную атаку. Штурм начался около 16 часов. Вперед пошли корпуса М. Нея, Л. Н. Даву, Ю. Понятовского. Сначала они вытеснили русских из Красненского, Мстиславского и Рославльского предместий, затем, несмотря на яростные русские контратаки, к 18 часам полностью захватили все предместья левого берега, но войти в центр города им не удалось. Особым напором отличались атаки польских частей Ю. Понятовского, стремившихся на правом фланге первыми ворваться в Смоленск. Но сломить русскую оборону так и не удалось. После неудачи в общем приступе Наполеон приказал сосредоточить под стенами Смоленска огонь свыше 150 орудий, которые начали обстрел города, в результате чего возникли многочисленные пожары. Все последующие попытки атак также оказались безрезультатными. К 22 часам сражение прекратилось. Ночью на 6 (18) августа войска Дохтурова вместе со многими жителями покинули Смоленск. Наполеон 6 (18) августа готовился к новому штурму, однако уже рано утром узнал, что русские покинули Смоленск, разрушив мост через Днепр, и в 4 часа утра его части вошли в разрушенный город, в котором из 2250 домов уцелело около 350 зданий.

В ходе борьбы за Смоленск 4 – 5 (16 – 17) августа потери русских составили свыше 11 тыс. человек, среди убитых оказались два генерал–майораА. А. Скалон и А. И. Балла. Убыль в рядах Великой армии была по русским исчислениям около 14 тыс. человек, по французским данным – 6 – 7 тыс. человек, а в числе убитых оказался польский генерал М. Грабовский. Основным же итогом событий под Смоленском стал вновь срыв наполеоновских надежд на генеральное сражение, русские опять отступили.

После оставления Смоленска 1-я Западная армия отошла на Пореченскую дорогу и тем самым оказалась удаленной от 2-й Западной армии, отступавшей по Дорогобужской дороге. Опасаясь вновь оказаться отрезанным от армии Багратиона, Барклай де Толли решил соединиться с ним. Но это движение на соединение вдоль правого берега р. Днепра предстояло осуществить в опасной близости к противнику. Поэтому Барклай принял решение перейти на Дорогобужскую дорогу в ночное время. Только этим можно объяснить потерю целого дня 6 (18) августа. Войска были разделены на две колонны и арьергард. Чтобы опередить противника, к перекрестку дорог у д. Лубино был выдвинут отряд генерал–майора П. А. Тучкова (примерно 3 тыс. человек).

Тем временем в ночь на 7 (19) августа части Великой армии навели несколько переправ через Днепр (3-й армейский корпус маршала М. Нея, 8-й армейский корпус генерала Ж. А. Жюно, а также 1-й и 2-й корпуса кавалерийского резерва И. Мюрата). Сам Наполеон остался в Смоленске и поручил преследование русских этим трем высокопоставленным армейским начальникам.

Около 8 часов утра авангард Тучкова вышел на Московскую дорогу, и его командующий правильно оценил важность прикрытия этого перекрестка для судьбы всей армии – он принял решение остаться в этом месте, вопреки полученному приказанию двигаться дальше. Ранее, около 5 часов утра, у местечка Гедеоново (в двух верстах от С.—Петербургского предместья Смоленска) потерявший направление и сбившийся с дороги 2-й пехотный корпус К. Ф. Багговута и часть 4-го пехотного корпуса А. И. Остермана–Толстого столкнулись с корпусом Нея. Оказавшийся рядом Барклай де Толли приказал удерживать позицию у Гедеоново отряду генерал–майора Е. Вюртембергского. Лишь после 8 часов утра, отбив все атаки Нея, русские оставили Гедеоново после того, как все войска миновали этот опасный участок. Наполеон отдал приказание Нею продолжать атаковать русских с фронта и усилил его одной дивизией корпуса Даву. Войска Мюрата и Жюно должны были охватить левый фланг русских.

Военный совет в Филях. Художник А. Д. Кившенко. 1889 г.

Все дальнейшее зависило от действий А. А. Тучкова, который смог достаточно долго удерживать позицию на р. Колодне по обеим сторонам дороги и выдержал все нараставшие атаки корпуса Нея. Лишь после 15 часов пополудни Тучков отступил за р. Строгань и, разобрав мост через речку, занял позицию, которую нельзя было сдавать, пока перекресток дорог не минуют остальные русские войска и арьергард. Несмотря на то что Тучков получил подкрепления (конницу генерал–адъютанта графа В. В. Орлова–Денисова и 3-ю пехотную дивизию П. П. Коновницына), положение его отряда было сложным. С фронта значительно усилил давление Ней, а в обход его левого фланга двинулась кавалерия Мюрата, а недалеко от нее, у д. Тебеньковой, находился переправившийся через Днепр корпус Жюно. Как раз самую главную опасность для Тучкова представляли войска Жюно (14 тыс. человек), если бы он двинулся в атаку против левого фланга русских, его отряд был бы вынужден оставить свою последнюю позицию и отступить. Но Наполеон не оставил за себя единого командующего, а Жюно не хотел атаковать, отговариваясь неимением приказа от императора. Просьбы и уговоры Мюрата (даже упоминание о возможности получения Жюно давно желаемого им маршальского жезла) не помогли. Конница Орлова–Денисова с успехом отразила все попытки Мюрата обхода русской позиции. Ней же последовательно предпринял несколько фронтальных атак (в 17 часов, в 18 часов, в 19 часов, в 21 час), но все они закончились безрезультатно. Барклай же успел подкрепить Тучкова в качестве резерва полками 3-го пехотного корпуса. Около 19 часов на Московскую дорогу стали выходить части Багговута и арьергарда. К ночи из этого района были выведены все русские войска, главным результатом этого трудного дня стал выход 1-й Западной армии на Московскую дорогу. Задача была решена, хоть и дорогой ценой. Русские потеряли 5 – 6 тыс. убитыми и ранеными, у французов убыль составила 8 – 9 тыс. человек, в том числе смертельное ранение получил дивизионный генерал Ш. Э. Гюден де Саблоньер. Во время последней французской ожесточенной атаки попал в плен исколотый штыками в рукопашной схватке русский герой дня генерал П. А. Тучков.

Безусловно, русские войска в деле 7 (19) августа под Валутиной горой (эти события иногда называют сражением при Гедеоново или при Лубино) проявили присущие им стойкость в бою против превосходящих сил противника. Да и не на должной высоте оказались французские военачальники в отсутствие Наполеона на поле сражения. Они проявили удивительную несогласованность и упустили реальный шанс нанести поражение армии Барклая. Необходимо сказать, что и русские генералы допустили значительное число элементарных ошибок, которые самим же пришлось срочно исправлять, но, к сожалению, ценой самоотверженности войск. Но из–за нескоординированности действий русских генералов (в том числе и по вине Барклая) 1-я Западная армия попала в тяжелое положение. В некоторой степени сложившееся положение можно объяснить появлением в рядах армии генеральской оппозиции, о которой мы уже упоминали.

Вступление французских войск в Москву. Гравюра XIX в.

В 1812 г. Александр I был уверен в неизбежности столкновений среди генералитета и в этом он не ошибся. Даже по опыту предшествующих войн редко какая кампания обходилась без личных стычек и мелочных обид на коллег среди военачальников. Ничего удивительного в этом не было – в любые времена и во всех странах генеральская среда всегда отличалась повышенной профессиональной конкуренцией и столкновением честолюбий. Борьба в недрах генералитета в 1812 г. велась в нескольких плоскостях и в разных направлениях. Она затрагивала многие аспекты, а в зависимости от ситуации и актуальности возникающих проблем видоизменялась и принимала самые разные формы. На клубок профессиональных, возрастных, социальных и национальных противоречий накладывал заметный отпечаток груз личных претензий и неудовольствий генералов друг другом. Обычные служебные столкновения в военной среде в мирное время в стрессовый период боевых действий чрезмерно накалялись и искали выход, что и приводило к формированию группировок недовольных генералов.

Предпосылки будущих генеральских столкновений обозначились еще перед войной, во время разработки планов. В этот процесс тогда оказалась втянутой лишь часть русского высшего генералитета и штабная молодежь. Большинство составителей проектов, если не брать в расчет детали, исходили из необходимости отступления в первый период войны. Меньшинство (но среди них такие значимые фигуры, как П. И. Багратион и Л. Л. Беннигсен) предлагало наступательные действия на чужой территории. Таким образом, уже перед войной выкристаллизовались два подхода к проблеме, и между этими двумя доминирующими точками зрения развернулась последующая борьба.

Комплекс предвоенных планов послужил фоном или в лучшем случае источником, из которого черпал мысли М. Б. Барклай де Толли, – на него император возложил основное бремя обязанностей по подготовке к войне. Несмотря на некоторые колебания в выборе пути и средств (из–под пера Барклая выходили и проекты превентивных наступательных действий), было принято твердое решение об отступлении в начале войны. Главная стратегическая идея – необходимость отступления – тогда витала в воздухе. Барклай, как военный министр, единственный из высших генералов имевший доступ к секретным материалам (ему подчинялась Особенная канцелярия, орган русской разведки, через его руки проходили все разведданные и информация о состоянии русских войск), разработал, а затем с полного согласия Александра I осуществил отход русских войск. Сам план разрабатывался втайне, круг посвященных был ограничен, подавляющее же число военачальников не знало о его существовании. Но очевидная на бумаге и разработанная теоретически концепция необходимости отступления вглубь страны при реализации неизбежно должна была встретить непонимание, а, скорее всего, даже неодобрение со стороны генералов–практиков, воспитанных на суворовских принципах наступательных войн 2-й половины ХVIII столетия.

Уже говорилось, что Александр I вел собственную игру и, будучи фактическим главнокомандующим в первый месяц войны, не счел нужным сообщать даже высшим генералам свои далеко идущие намерения. Он предпочитал отдавать приказы и раскрывать лишь детали будущего плана. Но, как искушенный политик, он прекрасно предвидел возможную негативную реакцию на отступление со стороны генералитета и общества. Как тонкий психолог, он не любил подставлять себя под удары общественного мнения, всегда подстраховываясь и оставаясь в тени, предпочитал выставлять на общий суд мнимых инициаторов. Как опытный и поднаторевший в интригах политик, он предварительно выбрал на «заклание» генералитету ряд фигур. В начале кампании самым подходящим объектом для критики военных кругов стал К. Фуль (его даже именовали «военно–духовным отцом государя») в связи с его идеей Дрисского укрепленного лагеря. Фигура же Фуля являлась идеальным громоотводом и была сознательно использована Александром I. Эту ситуацию очень тонко подметил проницательный Ж. де Местр. По его мнению, это был «пруссак с головой, набитой древней тактикой и тщеславными преданиями; каменщика сего приняли здесь за архитектора»[328]. Налицо же имелся требуемый результат – все генералы решительно ругали Фуля. Возможно, у царя, помимо Фуля, имелись и другие кандидатуры, готовившиеся на заклание в жертву праведного гнева общества и генералитета. Например, Ф. О. Паулуччи (назначенный начальником штаба 1-й Западной армии), которого штабные структуры буквально «съели» в течение нескольких дней, и он просто не успел стать «козлом отпущения». Таким образом, Александр I умело отвел недовольство и первые удары общественного мнения от истинных творцов отступательной стратегии, то есть от себя и от Барклая. Но только на небольшой промежуток времени.

Вскоре Александр I покинул армию и, дав поручение Барклаю далее продолжать отход, оставил главнокомандующего 1-й армией один на один с генералитетом. Он стал вторым объектом для критики, еще более сильной, чем в отношении Фуля. Именно дальнейшее претворение в жизнь отступательной стратегии в практике боевых действий, особенно после соединения двух армий (Барклая и Багратиона), послужило мощным толчком для возникновения в армейских рядах уже настоящей военной оппозиции. Наиболее четко такое положение блестяще показал в своей монографии «Неразгаданный Барклай» А. Г. Тартаковский. Он едва ли не первый, кто так полно описал борьбу генеральских группировок в июле – августе 1812 г. и доказал, что взрыв антибарклаевских настроений пришелся на период боев под Смоленском[329]. Если развенчание дрисской затеи Фуля проводилось в узком кругу придворной и штабной сферы под присмотром императора, то в акции против военного министра оказались втянутыми уже широкие слои офицерского корпуса. Причем этот процесс явно вышел за рамки простой критики. Он уже не поддавался контролю со стороны российского монарха из–за его отдаленного пребывания и грозил принять стихийные черты. Первопричиной конфликта в армейских верхах стал профессиональный аспект, но помимо него следует указать и на комплекс застарелых проблем, наложившихся на создавшуюся ситуацию.

В. В. Орлов–Денисов. Гравюра XIX в.

Фигура Барклая уже с момента его резкого карьерного подъема в 1809 – 1810 гг. вызывала большое раздражение среди высшего генералитета, особенно у представителей российской аристократии. Он воспринимался как выскочка, не имевший хорошей дворянской родословной. Хотя Барклай в третьем поколении являлся русским подданным, в обществе он воспринимался как иноземец, прибалтийский немец (лифляндец), или, по выражению Багратиона, «чухонец». Это обстоятельство дало возможность противникам военного министра строить и вести ярую критику, активно используя тезис о «засильи иностранцев». В этот период национальный аспект в генеральских спорах чисто внешне вышел на передний план. Но он был во многом обусловлен итоговым раскладом национальных сил в генералитете – только 60 % генералов носили русские фамилии, правда, с единоверцами эта цифра увеличивалась до 66,5 %. Каждый же третий генерал (33 %) носил иностранную фамилию и исповедовал иную религию[330]. Отметим еще одну любопытную деталь: по суммарным сведениям о русском офицерском корпусе 1812 г., обобщенными Д. Г. Целорунго, носители иностранных фамилий не превышали 9 – 11,1 %[331] (13). Национальная ситуация на армейском «олимпе» не соответствовала аналогичной раскладке в низах.

Чрезмерное засилье иноземных элементов в генеральской среде неизбежно должно было вызвать внутреннюю реакцию, что и произошло. Патриотический подъем и недовольство иностранцами в высших эшелонах армии и в военном окружении царя уже на начальном этапе войны породило в офицерской среде неформальную группировку, которую можно назвать «русской» партией. В целом она выражала интересы офицерской молодежи и генералов с русскими фамилиями. Эта группировка представляла мнение новой генерации российского дворянства, ориентированной на службу. Она не имела четко выраженной идеологии и руководствовалась национальными и узкопрофессиональными взглядами. Обилие иноземцев в штабах и на командных постах вызывало вполне понятные опасения с их стороны как за судьбу державы, так и за свою карьеру. В драматических условиях отступления в среде командного состава родилось чувство, что за них уже все решили лица с нерусскими фамилиями. Мало того, – их мнения не спросили, а принятое решение казалось пагубным и грозило трагедией для армии и страны.

Сама по себе чрезвычайная, а по мнению многих, трагическая ситуация сплачивала генералитет. В разгар смоленских событий генерал А. П. Ермолов в письме к Багратиону очень удачно выразил общее умонастроение: «Настоящие обстоятельства и состояние России выходят из порядка обыкновенного, налагают на нас обязанностью и отношение необыкновенные… стремление всех должно быть к пользе общей, это одно может спасти погибающее Отечество наше!»[332] В подобной ситуации для многих было невозможно оставаться безучастным «к пользе общей». И на этом сошлись интересы русских генералов. Данное неформальное объединение не имело никакой структуры. Связующими звеньями являлись родственные и дружеские отношения. Поскольку к этому времени российское дворянство фактически представляло собой класс родственников, то это обстоятельство способствовало национально–корпоративной консолидации и выработке единого отношения к происходившим событиям и, в частности, к главному тогдашнему символу «зла» в русской армии – М. Б. Барклаю де Толли. Стоит лишь добавить, что «немецкая» партия в тот период так и не сложилась.

Н. Н. Раевский. Художник Дж. Доу. 1820–е гг.

Знаменем военной оппозиции в противовес Барклаю стал главнокомандующий 2-й Западной армией князь П. И. Багратион. Его поддерживала часть старых генералов, имевших служебные претензии к Барклаю, но наиболее активно за него ратовала молодежь. Она расценивала отход войск в глубь страны как национальный позор. Кроме того, отступление без боев не давало возможности отличиться в сражениях, что являлось немаловажным фактором для любого офицера. Закулисным вдохновителем «русской» партии являлся главный помощник Барклая, его прямой подчиненный – начальник штаба 1-й Западной армии молодой, энергичный и популярный в офицерской среде генерал А. П. Ермолов, державший нити многих интриг в своих руках. Именно он, не стесняясь своего прямого начальника, прямо писал царю: «Обязан сказать, что дарованиям главнокомандующего здешней армии мало есть удивляющихся, еще менее имеющих к нему доверенность, – войска же и совсем не имеют»[333]. Справедливости ради укажем, что он также неоднократно в письмах к Александру I еще в июле (до вспышки генеральской фронды) указывал на необходимость общего главнокомандующего: «Государь! Необходим начальник обоих армий»; «Государь! Нужно единоначалие»[334].

Вероятнее всего, большинство офицерского корпуса никаким образом не участвовало в этой борьбе, составляя своеобразный резерв скрытой оппозиционности Барклаю, поскольку, бесспорно, общие офицерские симпатии были на стороне Багратиона. В то же время нельзя утверждать, что «русская» партия смогла объединить все антибарклаевские элементы в армейской среде. Не только у военного министра, но и у главнокомандующего 2-й Западной армией имелись свои недоброжелатели среди генералитета. В литературе хорошо известен конфликт Барклая с великим князем Константином, в результате которого цесаревич дважды высылался из армии (вероятно, по заранее полученному согласию от императора). Но фигура брата царя, солдафонство которого было, по словам Ж. де Местра, «сущее бедствие для армии», неоднозначно воспринималась многими горячими сторонниками Багратиона, тем более что его не без основания подозревали к принадлежности к партии «мира». Другой факт: молодой генерал А. И. Кутайсов, не связанный никакими «партийными» пристрастиями, специально был делегирован к Барклаю группой генералов, чтобы переубедить того не отдавать Смоленск противнику[335]. Но в этой акции не прослеживались следы «русской» партии.

М. И. Платов. Портрет 1820–х гг.

В свое время А. Г. Тартаковский квалифицировал создавшуюся ситуацию как генеральский заговор против Барклая[336]. Да, безусловно, многие демарши военной оппозиции против главнокомандующего 1-й армией проводились в тайне, хотя борьба с высшим начальством вообще не характерна для военной среды. Но, на наш взгляд, деятельность «русской» партии в целом не выходила за рамки существовавшего тогда законодательства. Она как раз во многом была продиктована несовершенством военно–юридических норм.

Обычно так или иначе исследователи интерпретируют спор о старшинстве Барклая и Багратиона, приводя иногда самые неожиданные аргументы – мол, Барклай по должности военного министра принял командование. Необходимо также четко обозначить, что Багратион был старше Барклая в чине, хотя оба были произведены в полные генералы в один день и одним приказом 20 марта 1809 г. В списке по старшинству Багратион стоял впереди, следовательно, мог требовать подчинения себе младшего по чину в тех случаях, когда не имелось высочайшего приказа о назначении единого главнокомандующего. Устоявшийся военный регламент достаточно жестко регулировал эти отношения и не допускал иных трактований. Он же добровольно подчинил себя младшему Барклаю. Во–первых, 1-я армия по численности в два раза превосходила 2-ю армию; во–вторых, Барклай как главный разработчик плана отступления (а не только как военный министр) пользовался большим доверием императора, нежели Багратион. Юридически это подчинение никак не было зафиксировано. На это была лишь добрая воля Багратиона, однако он в любой момент мог отказаться выполнять приказы Барклая, и по закону никаких претензий ему нельзя было предъявить. Юридический парадокс заключался в том, что, в отличие от всех предыдущих военных регламентов, предусматривавших подчинение, исходя из принципа старшинства, Учреждение для управления Большой действующей армией 1812 г. наделяло их абсолютно равными правами. Каждый в своей армии являлся полноправным хозяином и нес ответственность только перед императором. Об этом неоднократно упоминал Багратион в своей переписке: «Я хотя старее министра и по настоящей службе и должен командовать, о сем просила и вся армия, но на сие нет воли Государя и я не могу без особенного повеления на то приступить»[337].

Учитывая это обстоятельство, бездоказательно звучит мнение некоторых историков, что Барклай возглавил войска, поскольку являлся военным министром. В данном случае налицо попытка модернизации прошлого по аналогии с современной должностью. В те времена министр являлся всего лишь администратором с хозяйственными и инспекторскими функциями без права отдавать приказы главнокомандующим и вмешиваться в дела полевого управления войсками. Так, например, в начале войны главнокомандующий Молдавской армией П. В. Чичагов прямо писал царю, что отказывается выполнять распоряжения из военного ведомства без подтверждения императора и просил «предупредить военного министра, чтобы он не посылал мне приказаний от своего имени, – я их не приму». Еще ранее главнокомандующий русскими войсками в войну со шведами в 1808 – 1809 гг. граф Ф. Ф. Буксгевден направил резкое послание тогдашнему военному министру А. А. Аракчееву, пытавшемуся вмешиваться в дела управления его армией. В нем автор доказывал незаконность «вторжений в область ведомства главнокомандующего» и блестяще «представил разницу между главнокомандующим армиею, которому государь поручает судьбу государства, и ничтожным царедворцем, хотя бы он и назывался военным министром». Позже письмо получило рукописное распространение в общественных кругах. Сам Барклай никогда не позволял себе давать приказы другим главнокомандующим и даже в разгар военных событий, «видя необходимость действовать согласованно», как он писал в письме к царю от 26 июля, «мог выразить генералу Тормасову токмо частным письмом мое желание, чтобы он поддался, насколько возможно, вперед»[338].

В силу сложившихся обстоятельств «русская» партия приложила максимум усилий, чтобы донести свой голос до единственного человека, от которого полностью зависила ситуация в верхах, – Александра I. С этой целью императору писали письма все, кто имел такое право (П. И. Багратион, А. П. Ермолов), воздействовали через отправлявшихся в Петербург генерал–адъютантов (П. В. Голенищева–Кутузова, П. А. Шувалова). Особенно настойчиво старались выражать свое негодование в переписке с видными сановниками – Аракчеевым (зная, что содержание станет известно царю) и Ростопчиным (тот мог в собственной интерпретации пересказать суть в своих письмах к монарху, но самое главное – влиять на общественное мнение Москвы). Багратион прямо писал об этом Ростопчину: «Прошу вас меня защитить перед публикой, ибо я не предатель, а служу так как лучше не могу. Я не имел намерения вести неприятеля в столицу и даже в границы наши, но не моя вина»[339].

«Русская» партия в целом боролась легитимными методами. Она отнюдь не скрывала своих целей, действовала под влиянием и в рамках тогдашнего негласного поворота внутриполитического курса. Можно назвать лишь одно исключение, которое могло иметь негативные последствия для сторонников Багратиона. В этот период военная оппозиция попыталась оказать прямое давление на Александра I не только с целью назначения подходящего для генералов главнокомандующего, но и удаления от дел некоторых лиц в правительственной сфере. Находившийся в Смоленске проездом в Петербург британский генерал Р. Вильсон, имея в армейской среде еще с 1807 г. много друзей, увез, по его словам, «горячие мольбы всей армии открыть Императору правду». Англичанин имел с ним в столице продолжительную беседу, касавшуюся, как он выразился в своем дневнике, «деликатных предметов». Не называя конкретных фамилий генералов, Вильсон сформулировал их желание, чтобы российский самодержец лишил «доверенности ненадежных советников». Речь шла об увольнении от должности министра иностранных дел графа Н. П. Румянцева–Задунайского, ответственного в глазах общества за довоенную профранцузскую политику. Генералы опасались, что партия «мира» в Петербурге (вдовствующая императрица Мария Федоровна, великий князь Константин, А. А. Аракчеев) пойдет на заключение мирного соглашения с Наполеоном. Об этом писал Багратион Ростопчину 14 августа: «Слух носится, что канцлера потребовали в Петербург и что думают наши как–бы помириться. Чего доброго от Румянцева и Аракчеева все статься может. Боже сохрани! тогда надо всякому офицеру снять мундир». Уязвленный в самое сердце Александр I (военные пытались вмешиваться в далекую от них гражданскую сферу) все–таки не пошел на поводу у оппозиционного генералитета (его требования подозрительно совпадали с британскими интересами) и вынужден был попросить отправлявшегося в армию Вильсона донести до анонимных друзей его бескомпромиссную позицию, что ни при каких условиях «он никогда не войдет в какие–либо переговоры с Наполеоном до тех пор, пока хоть один вооруженный француз будет оставаться в русских пределах». В то же время он уполномочил английского генерала «использовать все свое влияние ради защиты императорских интересов во всех обнаруженных им случаях или замыслов нарушений оных»[340]. Заморский гость впоследствии не преминул воспользоваться заманчивым правом выступать в роли защитника интересов Российской, а по совместительству и Британской империй.

Кутузов отвергает предлагаемый Наполеоном мир. Гравюра 1813 г.

Еще до сдачи Смоленска Петербург был вынужден решать наболевший для армий вопрос о назначении единого главнокомандующего. В конечном итоге все замыкалось на государе императоре. В этот период борьба мнений в генеральской среде по поводу способа действий окончательно переросла в столкновения личностей и группировок. Собравшийся для этой цели 5 (17) августа Чрезвычайный комитет по избранию состоял из высших сановников империи, двое из которых являлись сугубо штатскими лицами, остальные четверо – не имели боевого опыта, а лишь подходили под категорию военных администраторов. Это доказывает тот факт, что один из важнейших вопросов предполагалось решать политическим способом. Комитет сначала заслушал полученные донесения и частные письма из армии (от императора их представил А. А. Аракчеев), а затем рассмотрел претендентов на высший пост. Из шести предложенных кандидатов на этот пост в списке (Л. Л. Беннигсен, П. И. Багратион, Д. С. Дохтуров, А. П. Тормасов, М. И. Голенищев–Кутузов, П. А. Пален) двое – Пален и Беннигсен – по этнической принадлежности считались «немцами», но это обстоятельство никого не смущало. Окончательный выбор (М. И. Кутузов) был предопределен несколькими факторами. Во–первых, учитывалось общественное настроение, во–вторых, предварительное негласное утверждение Кутузова на этот пост самим императором.

Хорошо известно, что Александр I по многим причинам не очень благосклонно относился к старому полководцу. Но не оставляет сомнения, что он не только дал согласие на это назначение, вынужденный идти на поводу у общественного мнения, выраженного дворянством (как бытует в литературе), но и заранее (с середины июля) искусно подготавливал его кандидатуру для занятия такой важной должности. Этот выбор был предопределен предшествующими шагами царя: 15 июля – рескрипт Кутузову об организации корпуса для обороны Петербурга, помимо этого, 15 и 17 июля – решения дворянских собраний об избрании Кутузова начальником Московского и Петербургского ополчений, 29 июля – указ императора о возведении его в княжеское достоинство с титулом светлости, 31 июля – рескрипт о подчинении ему всех военных сил в Петербурге, Кронштадте и в Финляндии, 2 августа – указ о его назначении членом Государственного совета. Вся эта череда назначений и почестей свидетельствует о том, что Александр I, как тонкий и умный политик, предвидел возможность высокого положения Кутузова в будущем, ибо другие кандидатуры на этот пост, по самым разным причинам, устраивали его еще меньше. Можно сказать, что скамейка запасных у Александра I была слишком маленькой, ее, по существу, практически не существовало.

Наполеон в Москве. Гравюра А. Адама. 1830–е гг.

Кутузов обладал двумя качествами, возмещающими все его недостатки: во–первых, он был русским по национальности, а во–вторых (и это самое главное), он являлся одним из старейших боевых генералов. В «Списке генералитету по старшинству» на 24 июня 1812 г. Кутузов значился восьмым. Но все семь старших генералов из–за преклонных лет, болезней или отсутствия боевого опыта не могли считаться его конкурентами. Укажем нумерацию старшинства остальных: А. П. Тормасов – 14, Л. Л. Беннигсен – 17, П. И. Багратион – 23, М. Б. Барклай де Толли – 24, Д. С. Дохтуров – 28. Уволенный со службы П. А. Пален вовсе не числился. Не случайно комитет аргументировал в первую очередь его «избрание, сверх воинских дарований», основываясь «и на самом старшинстве»[341]. Рескрипт же о назначении Кутузова общим главнокомандующим действующих армий был подписан императором 8 августа.

Казак и француз. Карикатура А. И. Теребенева. 1812 г.

О том, что этот принцип во взаимоотношениях генералов играл огромную роль, сохранилось немало свидетельств. Так, 9 августа тот же Кутузов сообщил, что генерала от инфантерии И. С. Свечина не утвердили в должности начальника Новгородского ополчения. Причина отказа оказалась прозаической, ибо прямым начальником был уже «назначен генерал младший его старшинством». Приведем другой показательный пример. После ранения П. И. Багратиона в Бородинской битве на должность главнокомандующего 2-й армией назначили Д. С. Дохтурова, но на следующий день он был заменен М. И. Милорадовичем. Вот как сам Дохтуров описывал это событие в письме к своей жене: «…во время последнего сражения командовал 2-ю армиею на место князя Багратиона, как он был ранен, после же сражения когда Кутузов узнал, что я моложе Милорадовича, то очень передо мною извинялся, что должен армию, как старшему, препоручить ему. Я не был сим нимало оскорблен, ибо по старшинству сие следует, между тем я командовал сею армиею во время страшного сего сражения и уверен, что дело свое сделал хорошо и заслужил уважение целой армии». «Кто не служил в армии, тот не может постигнуть, сколь прискорбно находиться в команде младшего, редкие могут сие постигнуть», – считал адъютант Кутузова А. И. Михайловский–Данилевский. А такое случалось в боевой практике 1812 г., вследствие чего происходили скандалы. Можно припомнить имевший громкий резонанс инцидент с казачьим генерал–майором И. К. Красновым, которого во время боев под Смоленском подчинили младшему в чине генерал–майору И. Г. Шевичу. Получивший от своего подчиненного рапорт, возмущенный атаман М. И. Платов сделал А. П. Ермолову запрос, составленный фактически в виде жалобы: «Обида, Господином Красновым описываемая… не только для него, но и для меня и даже всего войска, очень чувствительна… прошу Вас приказать в подобных случаях по военному списку выправляться о старшинстве Господ Генералов, во избежание обиды, от подчинения старшего младшему чувствуемой»[342]. Среди генералитета господствовал устойчивый стереотип, что старшинство в чине – выше старшинства в должности, по крайней мере чин должен был соответствовать должности. Но на практике это не всегда выдерживалось. Например, если младший в чине генерал получал в командование корпус, а старший оставался дивизионным командиром (а такие случаи были нередкими и в 1812 г.), то это воспринималось как нарушение субординации и устоявшихся негласных норм.

Новый главнокомандующий, помимо того, что он был самым старым из всех дееспособных полных генералов империи, единственный имел титул светлейшего князя. Его титулование не только отличало из всех генералов, но и усиливало старшинство. Этот фактор, а также концентрация почти неограниченной власти в одних руках внешне утихомирили генеральские страсти, хотя и не уменьшили количества недовольных. «Русская» партия не добилась поставленных целей, но у нее выбили главный козырь. Во главе армий был поставлен полководец с русской фамилией, имевший, как ученик и продолжатель дела знаменитого А. В. Суворова, популярность в армии, а также пользовавшийся поддержкой консервативных кругов дворянского общества. Кроме того, пропала даже видимая легитимная возможность вести какую–то борьбу. Субординация и дисциплина препятствовали этому, оставалось лишь выражать недовольство в частных разговорах.

С прибытием Кутузова к войскам кардинально изменился и расклад сил в армейских верхах. По свидетельству Ж. де Местра, новый главнокомандующий перед отъездом из Петербурга изъявлял желание определить на место начальника штаба маркиза Паулуччи, и даже договорился с ним об этом. Но в последний момент все же предпочел выполнить решение Чрезвычайного комитета об употреблении Л. Л. Беннигсена («по собственному усмотрению») и отдал эту ключевую должность данному генералу, до того лишь состоявшему при Особе Его Величества без определенных обязанностей. Рескрипт о назначении Беннигсена был подписан 8 августа Александром I. Кутузов же встретил его по дороге в армию в Торжке и уговорил занять это место. Беннигсен следующим образом описал свою реакцию и возникшие сомнения: «Честолюбие и особое самолюбие, которое не может и не должно никогда покидать военного человека, внушало мне нежелание служить под начальством другого генерала после того, как я был уже главнокомандующим армиею, действавшею против Наполеона…» Кутузов же сослался на «желание Государя». Скорее всего, эта идея принадлежала самому императору, он особенно не жаловал обоих военачальников, не доверял каждому из них, но, учитывая их личные качества, предпочитал держать вместе для взаимоконтроля. Нахождение под одной крышей этих двух маститых генералов, претендовавших на лавры полководцев и придерживавшихся совершенно противоположных методов ведения войны, очень скоро, как показали дальнейшие события, превратили их из друзей с 40 летним стажем в непримиримых конкурентов и противников. Именно их взаимоотношения определили развертывание последующей борьбы в генеральской среде. В целом при оценке складывавшейся новой ситуации оказался прав нелюбивший и хорошо знавший в этом отношении Кутузова Багратион: «Теперь пойдут у вождя нашего сплетни бабьи и интриги»[343].

Хотя Беннигсен и считался начальником штаба, Кутузов с самого начала попытался ограничить его влияние через своих доверенных лиц. Первоначально он использовал своего зятя – князя Н. Д. Кудашева, назначенного дежурным генералом, и своего доверенного лица полковника П. С. Кайсарова. Близость к светлейшему и влияние на него этих двух молодых полковников на первых порах вызывали явное неудовольствие со стороны генералитета. Вскоре они были заменены, на первые роли вышли П. П. Коновницын и К. Ф. Толь, действия которых оказались более профессиональными и эффективными. Они сумели за короткий срок замкнуть на себе все реальные нити управления армейской жизнью и отрезать их от Беннигсена. Появился и другой фактор – важнейшую и ключевую должность в войсках стал занимать приведший пополнение перед Бородинским сражением М. Милорадович, один из старейших полных генералов. К Кутузову он относился лояльно, хотя позволял себе критические высказывания в его адрес, но вряд ли разделял взгляды «русской» партии. К тому же у него имелся солидный груз личных претензий к Багратиону, что наглядно проявилось, когда после оставления Москвы 2-я армия поступила под его начало. Вот как вспоминал С. И. Маевский этот момент: «Милорадович встретил штаб его длинною и несвязною речью, делал колкости памяти покойного Багратиона…» Кроме того, главнокомандующий 3-й Обсервационной армией А. П. Тормасов после соединения с частями адмирала П. В. Чичагова был переведен в главную квартиру, первоначально на место Багратиона, а затем он принял командование над войсками Главной армии, исключая авангард и отдельные отряды. За короткий срок своего пребывания при Кутузове он фактически не успел себя проявить и не занимал какой–либо особой позиции в генеральских интригах[344].

После борьбы за Смоленск Наполеону окончательно стало ясно, что русская кампания приобретает затяжной характер. По свидетельству многих мемуаристов, Наполеон, не сумев реализовать свои планы уничтожения российских армий порознь в генеральных сражениях, вновь, как в Вильно и Витебске, стал испытывать колебания относительно целесообразности дальнейшего продвижения в глубь России и даже намеревался остановиться на занятых рубежах. Во время его встречи с плененным генералом П. А. Тучковым он не только приказал вернуть тому шпагу, но и попросил написать письмо брату (генералу Н. А. Тучкову) с предложением Александру I о мире (российский император этот и последовавшие за ним призывы оставил без ответа). Поэтому в Смоленске Наполеон, столкнувшись в очередной раз с дилеммой: остановиться или продолжить движение вперед, должен был принять решение. Большинство соратников из окружения французского императора советовали «закончить кампанию на этой стадии»[345]. Но тут же возникал вопрос – как закончить? Пока у противника оставалась боеспособная армия, военные действия будут продолжаться, царь не пойдет на подписание мира, да и политический резонанс в Европе от такого исхода дел был бы негативным. Наполеон не мог просто так остановиться, закончить кампанию и организовать оборону занятых рубежей. Наличие крупных резервов в России, по данным его разведки, уже зимой 1813 г. увеличило бы силы русских войск и поставило бы Великую армию, вынужденную оборонять значительную территорию, в тяжелое положение. Императору такая зимовка не давала больших шансов на успех. По словам К. Клаузевица, Наполеон всегда ставил «весь выигрыш на карту до тех пор, пока не будет сорван банк»[346]. Только постоянные победы могли поддерживать его престиж. Ему был крайне нужен и важен успех, поражение русской армии, выгодный мир, подписанный «на барабане». В выборе решения он проявлял известные колебания, но обстоятельства требовали продолжить преследование. Политическая необходимость закончить войну с Россией за одну кампанию, логика событий и надежда вот–вот догнать и разгромить русских заставляли его каждый раз идти вперед. И после Смоленска французский император продолжил движение уже на Москву. К этому времени, после неудач его фланговых корпусов под Клястицами и Кобрином, он вынужден был направить значительную часть сил на обеспечение своих флангов и растянутых коммуникаций и тем самым ослабить центральную группировку. Кроме того, в результате ускоренных маршей, недостатка провианта и фуража и походных лишений Великая армия уже за первые месяцы войны понесла значительные потери отставшими, заболевшими и дезертировавшими, а начавшийся массовый падеж лошадей снизил боеспособность ее кавалерии.

Наполеон и Лористон. Художник В. В. Верещагин. 1890-е гг.

После боев под Валутиной горой, где французские генералы не смогли в полной мере воспользоваться выгодной для него оперативной ситуацией, соединенные российские армии продолжили отход в направлении Москвы. После назначения М. И. Кутузова общим главнокомандующим до его прибытия Барклай продолжал осуществлять формальное командование объединенными силами 1-й и 2-й Западных армий. В создавшейся обстановке армии уже не могли действовать на разных операционных направлениях: они были вынуждены отступать по одной дороге. Впереди совершали отход войска Багратиона, за ними следовала армия Барклая, прикрывал это движение общий арьергард. В историографии господствует мнение, что после Смоленска Барклай стал сторонником генерального сражения. Так, уже 10 (22) августа была выбрана позиция у д. Умолье, где обсуждался вопрос: давать сражение или нет. Позиция была найдена слишком тесною. Нам же представляется, что отношение Барклая де Толли к этому вопросу было более сложным.

П. В. Чичагов. Портрет Дж. Сэксона. 1804 г.

По оценкам Барклая, противник в это время располагал силами в 150 тыс., поэтому численное неравенство диктовало необходимость дальнейшего отступления. В тот же день, 10 (22) августа, он писал царю: «…имея постоянно дело с неприятелем, превосходным в силах, я постараюсь вместе с князем Багратионом уклониться от генерального сражения. Однако, наше положение таково, что сомнительно, чтобы это нам удалось». Как видно из письма, он решил оттягивать решительное столкновение с противником до Гжатска или Вязьмы, куда предписал прибыть резервным войскам генерала М. А. Милорадовича. Через четыре дня тон Барклая несколько меняется. 14 (26) августа он уже писал, что скоро наступит «минута, когда военные действия могут принять благоприятный оборот», так как противник, сконцентрировав все наличные силы, «ослабляется с каждым делаемым им вперед шагом и с каждым боем», а русские армии должны были, получив подкрепления Милорадовича в районе Гжатска – Вязьмы, «действовать наступательно». Но пока армия «не усилится резервами, они составляют единственную силу России… Поэтому нужно, насколько возможно, сохранить ее и отнюдь не подвергать ее опасности поражения, действуя… совершенно в разрез с желанием противника, который сосредоточил все свои силы для решительной битвы». Далее Барклай высказал надежду, что когда вскоре Наполеон вынужден будет рассредоточить свои силы, вот тогда «должны начаться наши наступательные действия»[347]. Предполагали остановиться под Вязьмой, но выяснилось, что там нет удобной позиции, и продолжили отход. Фактически Барклай решил давать генеральное сражение лишь в крайнем случае и, возможно, даже постараться избежать столкновения с главными силами противника.

Тактика Барклая очень раздражала Наполеона. Даже смоленский маневр, блестящий в своем решении, дал средний результат. Сама задержка Наполеона почти на неделю в Смоленске была вызвана неясностью обстановки на флангах и необходимостью организовать новую коммуникационную линию Минск – Орша, вместо Глубокое – Витебск. Уже 10 (22) августа корпуса Великой армии продолжили преследование, и Наполеон потребовал от маршалов сведений о русских армиях. На флангах двигались войска Э. Богарне и Ю. Понятовского, слева – 4-й армейский корпус от Духовщины, справа – 5-й (польский) корпус от Ельни. Движение происходило «через леса и болота, без хорошей топографической карты, без проводников…», а ориентировкой служили «звуки орудийных выcтрелов»[348]. Не в лучшем положении находились войска авангарда под командованием Мюрата, следующие по главной дороге. Барклай применял тактику «выжженной земли», не оставляя ничего французам, а жители покидали населенные пункты. Наполеон же, чтобы в любой момент быть готовым к генеральному сражению, сконцентрировал все имеющиеся силы, войска при этом испытывали недостаток продовольствия. Если Понятовскому и Богарне была поставлена задача обходить фланги Барклая, то авангард Мюрата старался вытеснить русских быстрым продвижением. Делалось все, чтобы заставить русские армии вступить в сражение. Командующим корпусами на флангах Великой армии Наполеон также отдал приказания активизировать действия. Кроме того, он предписал корпусу К. Виктора (последний стратегический резерв) вступить в пределы России, а корпусу маршала Ш. П. Ф. Ожеро приблизиться к русским границам.

Барклай видел реальную угрозу обхода своих флангов. Вытеснение русского арьергарда, как, например, 14 (26) августа, с учетом фланговых движений противника приводило к решению оставить позиции, которые выбирались для возможного сражения с Великой армией. Наконец, 17 (29) августа была найдена позиция у Царева–Займища, где, вероятно, Барклай намеревался дать большой бой, – начали строить укрепления и готовиться к отражению неприятеля. Но М. И. Кутузов, прибывший к войскам, дал приказ о дальнейшем отступлении. Это решение во многом было мотивировано необходимостью подхода сил московского ополчения и распределением по частям войск Милорадовича.

Российский император, назначив нового главнокомандующего, не дал ему четких инструкций и, по–видимому, ему предоставлялась в этом отношении большая самостоятельность. Хотя Александр I перед отъездом нового главнокомандующего к войскам в личной беседе с ним не мог не высказать свое отношение к происходящему, Кутузов, как новое лицо, естественно, не придерживался точно во всем взглядов Барклая, впрочем, как и Багратиона. У него сложилась своя точка зрения и, надо сказать, более гибкая, чем у Барклая, что в немалой степени диктовалось личными качествами нового главнокомандующего. Например, он учел настойчивое требование армии дать сражение, так как понимал, что дальнейшее отступление без боя может подорвать моральное состояние войск. Как видно из командно–штабной переписки, суть его плана заключалась в подтягивании резервов с целью дать большое сражение в районе Можайска, в то время как 3-я Обсервационная армия должна была начать наступление на правый фланг противника. Но логика событий и остающееся численное неравенство сил вынуждали Кутузова продолжить избранную Барклаем тактику отступления до с. Бородино. Только здесь было решено дать генеральное сражение на заранее выбранной позиции. Русское командование выступило инициатором первого столкновения главных сил сторон, заблаговременно заняв оборонительное положение. По данным разведки, представленным Г. Ф. Орловым, численность Великой армии на тот момент оценивалась в 165 тыс. человек. Хотя Кутузов полагал «донесение Орлова несколько увеличенным», он считал, что перевес сил все еще остается на стороне противника. К. Ф. Толь тогда оценивал силы Наполеона в 185 тыс., П. И. Багратион – в 130 – 140 тыс.[349]

По данным французской разведки, представленным Наполеону перед Бородино, численность двух русских сил, вероятно, оценивалась в 110 тыс. бойцов[350]. Необходимо заметить, что после Смоленска войсковая разведка Наполеона уже находилась в кризисном состоянии. Французская конница авангарда Мюрата иногда находилась в движении с 3 часов утра до 10 вечера. Легкая кавалерия уже подкреплялась кирасирскими полками, так как не выдерживала нагрузок и дороги «были покрыты конскими трупами». По свидетельству А. Коленкура, «император каждый день, каждый миг лелеял мечту настигнуть врага. Любою ценою он хотел добыть пленных: это было единственным средством получить какие–либо сведения о русской армии, так как их нельзя было получить через шпионов, сразу переставших приносить нам какую–либо пользу, как только мы очутились в России… Сведения получались только через Вильно. Прямым путем не доходило ничего. Наши переходы были слишком большими и быстрыми; а наша слишком истомленная кавалерия не могла выслать разведочные отряды и даже фланговые патрули. Таким образом, император чаще всего не знал, что происходит в двух лье от него. Но какую бы цену ни придавали захвату пленных, захватить их не удавалось. Сторожевое охранение у казаков было лучше, чем у нас; их лошади, пользовавшиеся лучшим уходом, чем наши, оказывались более выносливыми при атаке, казаки нападали только при удобном случае и никогда не ввязывались в бой»[351]. Под Гжатском Наполеон узнал о прибытии Кутузова к войскам и очень обрадовался, полагая, что тот даст сражение. В успехе французский полководец не сомневался, он считал, полагаясь на показания пленных и дезертиров, что русская армия давно уже находится в деморализованном состоянии.

Тарутинское сражение. Художник П. фон Гесс. 1810-е гг.

Лишь достигнув примерного равенства сил, новый главнокомандующий М. И. Кутузов решил дать генеральное сражение, чтобы не допустить французов к Москве. 22 августа (3 сентября) русские армии подошли к селу Бородино (в 124 верстах от Москвы), где по предложению генерал–квартирмейстера полковника К. Ф. Толя и генерала Л. Л. Беннигсена была выбрана плоская позиция протяженностью до 8 верст. Она представляла собой холмистую равнину, покрытую кустарником и перелесками, а через местность протекало несколько речек, русла которых проходили по глубоким оврагам. С левого фланга ее прикрывал труднопроходимый Утицкий лес, а правый, проходивший по высокому берегу р. Колочи, заканчивался у д. Маслово, где были воздвигнуты Масловские флеши. Правый фланг имел естественные препятствия, а левый и центр позиции находились на открытой местности. Поэтому в центре был построен люнет (получил разные названия: «Центральной», «Курганной» высоты, или батареи «Раевского»). Первоначально на левом фланге, у деревни Шевардино, построили редут, но после ожесточенного боя 24 августа (5 сентября) русские оставили его. Для обеих сторон это дело, по существу, являлось разведкой боем. Но, в отличие от русских, французам было необходимо произвести разведку местности. К 26 августа (7 сентября) на левом фланге были возведены Семеновские (Багратионовы) флеши (две флеши и редан между ними). Правый фланг занимали боевые порядки 1-й Западной армии (главнокомандующий генерал от инфантерии М. Б. Барклай де Толли), на левом стояли части 2-й Западной армии (главнокомандующий генерал от инфантерии П. И. Багратион), а Старую Смоленскую дорогу у деревни Утица прикрывал, выделенный из состава 1-й армии, 3-й пехотный корпус (командир генерал–лейтенант Н. А. Тучков). В резерве находились 5-й гвардейский корпус и часть кавалерии. Глубина боевых порядков не превышала 4 км. Русские занимали оборонительное положение и были развернуты в форме буквы «Г», так что 1-я армия из–за рельефа избранной позиции оказалась повернутой к противнику не фронтом, а флангом. Такое расположение объяснялось тем, что Кутузов стремился контролировать ведущие к Москве Старую и Новую Смоленские дороги и у него возникли серьезные опасения в возможности обходного движения противника справа, поэтому на этом направлении оказалась размещенной значительная часть корпусов 1-й армии. Это было чисто оборонительное и растянутое построение войск, а Кутузов был не уверен, на каком направлении противник будет наносить главный удар. Учитывая численное преимущество французов, он принял решение «привлечь на себя силы неприятельские и действовать сообразно его движениям». Затем, истощив противника, нанести ему контрудар. На случай неудачи было отыскано несколько дорог для дальнейшего отступления[352].

Наполеон же, имея слишком мало сведений о расположении русских частей, лично 25 августа (6 сентября) произвел рекогносцировку, во время которой сделал закономерный вывод о неудобстве наступления на правый фланг русских войск через овраг р. Колочи и наметил для главных атак центр и левый фланг как наиболее слабые пункты позиции[353]. Для чего ночью 26 августа (7 сентября) он перевел основные силы через р. Колочу, оставив для прикрытия собственного левого фланга лишь несколько кавалерийских и пехотных частей. Даву перед сражением предлагал совершить рискованный обходной маневр против левого фланга русских через Утицкий лес, но и это не было сделано за отсутствием карт и точных сведений о местности[354]. Помимо того, что этот маневр был крайне опасен при относительном равенстве сил, французский император боялся, что русские, заметив обходное движение, снимутся с занимаемых позиций и продолжат фабианскую тактику отступления, а ему крайне важно было дать генеральное сражение. Он предпочел обходам лобовые атаки русских построений.

Накануне сражения солдатам Великой армии было зачитано лаконичное воззвание Наполеона: «Солдаты! Вот сражение, которого вы так желали. Победа в ваших руках. Она нам необходима. Она доставит нам изобилие, хорошие зимние квартиры и скорое возвращение домой! Действуйте так, как вы действовали при Аустерлице, под Фридландом, Витебском и Смоленском, и потомки вспомнят с гордостью о ваших подвигах в этот день и скажут о вас: и он был в великой битве под стенами Москвы!»[355] Русские же полки перед сражением с церковным пением обнесли икону Смоленской Божьей Матери, вывезенную из оставленного Смоленска.

Перед сражением русские войска имели под ружьем примерно 150 тыс. человек (из них 9,5 тыс. казаков и 28 тыс. ополченцев) и 624 орудия. Во французской армии в строю находилось 135 тыс. человек и 587 орудий. В целом вопрос о точной численности сторон является до сих пор предметом научных споров среди историков.

Схема Тарутинского маневра и боя под Малоярославцем

Наполеон в 5 часов утра 26 августа (7 сентября) 1812 г. выехал на рекогносцировку и, убедившись, что русские занимают позиции, отдал приказ о выдвижении войск на исходные позиции. Сражение началось около 6 часов утра атакой частей корпуса вице–короля Э. Богарне на позицию лейб–гвардии Егерского полка у села Бородино. Французы овладели этим пунктом, но это был их отвлекающий маневр. Почти в это же время Наполеон обрушил свой главный удар против 2-й Западной армии. Корпуса маршалов Л. Н. Даву, М. Нея, И. Мюрата и генерала А. Жюно несколько раз атаковали Семеновские флеши (некоторые историки насчитывали до восьми атак). Когда замысел противника из–за его огромного численного преимущества против русского левого крыла стал очевиден, Багратиону передали войска с соседних участков и большую часть резервов. 1-я армия начала перегруппировываться и поворачиваться фронтом на Запад, 2-й, затем 4-й пехотные корпуса получили приказ быстро идти на помощь левому флангу и центру, но прибыть своевременно туда они не успевали из–за значительной удаленности их первоначального местоположения от указанных пунктов. Части 2-й армии героически сражались против превосходящего в силах противника. Первые атаки пришлись на позиции 2-й сводно–гренадерской дивизии генерал–майора М. С. Воронцова и 27-й пехотной дивизии генерал–майора Д. П. Неверовского. Затем в боевое соприкосновение с противником были втянуты остальные части 2-й армии, подходившие подкрепления сразу же вступали в бой. Атаки отбивались плотным ружейным и артиллерийским огнем, напор наступающих сдерживался и кровопролитными рукопашными схватками. Французы неоднократно врывались на флеши, но всякий раз после контратаки оставляли их. Лишь к 9 часам они окончательно овладели укреплениями русского левого фланга, а попытавшийся организовать в это время очередную контратаку Багратион получил смертельное ранение и окончательно выбыл из строя. Командование над 2-й Западной армией принял сначала генерал П. П. Коновницын, а затем Д. С. Дохтуров. Русские войска отошли за Семеновский овраг (примерно на одну версту) и продолжали отбивать яростные атаки противника. В литературе преобладает мнение, что французы взяли флеши в 12 часов, и тогда же был ранен Багратион. Данную точку зрения впервые изложил К. Ф. Толь, стремившийся задним числом перевести часовую стрелку во избежание нареканий за первоначально неудачное расположение войск и постоянное запаздывание с вводом в бой подкреплений. Эту доминировавшую в науке долгое время версию опровергают последние исследования.

После захвата флешей главным событием стала борьба за центр русской позиции – батарею «Раевского». Этот опорный пункт, господствовавший над местностью, после 9 часов утра подвергся сильной атаке противника. Во время этой атаки войскам Э. Богарне удалось овладеть высотой, но вскоре они были выбиты после успешной контратаки нескольких русских батальонов, один из которых возглавлял генерал–майор А. П. Ермолов. В плен попал израненный штыками бригадный генерал Ш. О. Бонами, а у русских погиб командующий артиллерией генерал–майор А. И. Кутайсов. В полдень казаки генерала от кавалерии М. И. Платова и 1-й кавалерийский корпус генерал–адъютанта Ф. П. Уварова (всего 5 тыс. сабель) совершили рейд в тыл левого фланга Великой армии, что оказалось неожиданным для Наполеона. О результатах этой диверсии ведется спор среди историков (из всех крупных военачальников только Платов и Уваров не получили наград, в отличие от других). Но демонстрация русской конницы отвлекла внимание французского императора и заставила почти на два часа задержать готовящийся новый штурм ослабленного русского центра, что позволило Барклаю де Толли перегруппировать силы и выставить на переднюю линию свежие войска.

Лишь около 15 часов дня наполеоновские части предприняли третью атаку на батарею «Раевского». Защитников высоты осыпал смертоносный огонь из 300 орудий, а на приступ были брошены три дивизии, подкрепленные фланговой атакой кирасир генерала О. Коленкура (погиб во время атаки). Комбинированные действия пехоты и конницы привели к успеху, и французы окончательно захватили и это укрепление (в плен к ним попал руководивший обороной израненный генерал–майор П. Г. Лихачев). Русские отошли на 800 м, но прорвать новый фронт их обороны противник не смог, несмотря на упорные атаки двух кавалерийских корпусов.

На крайней оконечности левого фланга, у деревни Утицы, после 15 часов дня польский корпус Ю. Понятовского после третьей попытки оттеснил русские части от Утицкого кургана, вынудил их отойти и встать на одну линию с войсками, ранее оборонявшими Семеновские флеши.

На всех основных участках французы смогли достичь некоторых тактических успехов – русские оставили первоначальные позиции и отступили примерно на 1 – 1,5 версты. Но прорвать их оборону, несмотря на многочисленные атаки, или совершить обход флангов наполеоновским частям не удалось. Поредевшие русские полки стояли, готовые встретить новые атаки. Находясь до 16 часов на Шевардинском редуте, Наполеон получал информацию только от командиров атакующих частей: о минимальном продвижении, стойкости русских войск и требовании подкреплений. После взятия «батареи Раевского» французский полководец по предложению А. Бертье осмотрел поле сражения в районе д. Семеновская и, увидев русские части, готовые вновь встретить французов, окончательно, несмотря на неоднократные просьбы его маршалов, отказался ввести в дело для завершающего удара свой последний резерв – Старую гвардию (20 тыс. человек).

Сражение под Малоярославцем. Гравюра XIX в.

До 20 часов противные стороны вели интенсивную артиллерийскую ружейную перестрелку, а вечером французские части были отведены на исходные рубежи. Русских победить не удалось. Кутузов намеревался на следующий день продолжить сражение, но, узнав о собственных потерях в войсках (40 – 50 тыс. человек; практически перестала быть боеспособной 2-я Западная армия), отказался от принятого им накануне решения возобновить битву на следующий день и около полуночи приказал начать отступление к Москве. «Когда дело идет не о славах выигранных только баталий, но вся цель будучи устремлена на истребление французской армии… – писал он, – я взял намерение, отступать 6 верст…»[356]

Это сражение недаром получило название «битвы генералов»: у русских было убито или смертельно ранено 4 и ранено 23 генерала; среди французского генералитета еще больше: 12 – убито и 38 – ранено. Примерно на 35 тыс. убавился личный состав армии Наполеона. Количество захваченных в плен с обоих сторон оказалось примерно одинаковым – по 1 тыс. человек и одному генералу. В литературе встречаются самые разноречивые факты о потерях сторон, в целом спорным является до сих пор и вопрос о победителе. Иностранные авторы, как правило, отдают предпочтение Наполеону, большинство же отечественных историков – Кутузову, лишь немногие считают итог ничейным.

Необходимо признать, что ни один из противников не решил поставленных задач и не добился существенных результатов. Наполеон не разгромил русскую армию, Кутузов не защитил Москву. Абсолютно бездоказательно выглядит бытовавшее в советской литературе утверждение, что Наполеон потерпел поражение в этой битве. Инициатива весь день была в его руках, французы постоянно атаковали, а все их полки и дивизии к концу дня сохранили боеспособность. На направлении главного удара французский полководец умело создавал превосходство во всех видах оружия, особенно в концентрации мощи артиллерийского огня, что было одной из причин крупных потерь среди русских войск. Но огромные усилия, предпринятые армией великого полководца, оказались бесплодными, он не добился, как хотел, решающей победы. Несмотря на явные первоначальные просчеты, Кутузов смог, хотя и дорогой ценой, латая дыры в обороне, перестроить боевые порядки и держать войска в одну линию, из–за чего его противник постоянно был вынужден вести лобовые атаки. Сражение превратилось во фронтальное столкновение, в котором у Наполеона шансы для окончательной победы над армией с такими боевыми качествами, как русская, оказались минимальными и были сведены к нулю. Есть и авторы, которые утверждают, что Наполеон в этот день страдал насморком и «лихорадочной мигренью», с трудом садился на лошадь и именно в силу своего плохого физического самочувствия не смог разгромить русских. В то же время почему–то не упоминают о старческих недомоганиях тучного Кутузова, уж он–то точно, в силу своей немощи, редко взбирался на лошадь. Может быть, он из–за своей старческой болезненности не разгромил Наполеона? Вопрос почему–то так не ставится.

Сам же Кутузов в докладах царю по горячим следам изображал «баталию… самую кровопролитнейшую из всех тех, которые в новейших временах известны», как бесспорную победу русского оружия. При этом умудрился слово «победа» не употребить, о ней свидетельствовал виртуозно написанный текст. Правда, позже у него возникли трудности с объяснением отхода русских войск к Москве, а потом уж и за Москву. Несколько затруднительно было объяснять после одержанной «победы» свое отступление ссылками на «чрезвычайную потерю» с нашей стороны, на выбытие из строя раненых «нужных генералов», затем в ход пошла версия о нераздельной связи потери Москвы «с потерею Смоленска». Даже не знаешь, как односложно оценить бородинскую реляцию Кутузова, назвать ли ее прямым обманом императора, умело составленной дезинформацией, хорошо рассчитанной придворной комбинацией или пиаркампанией?

Написана она была мастерски, вполне в духе ХVIII столетия, даже была сказана почти правда, но далеко не вся. Но его первые рапорты сделали свое дело. Радостный император («чудовищу» нанесли поражение!), не скупясь, через пять дней после сражения, «в вознаграждение достоинств и трудов» произвел его в генерал–фельдмаршалы, пожаловал сто тысяч рублей, а его жену сделал статс–дамой Двора[357]. Глаза Александра I, по–видимому, открывались на истинную картину проиcшедшего постепенно, по мере получения дополнительной информации. Положение старого военачальника оказалось незавидным, но император уже не мог изменить то, о чем он известил всю Россию. Как–то было не с руки отменять «победу», да и как уволить признанного «победителя», к тому же еще только что произведенного в генерал–фельдмаршалы. Нужно было сохранять правительственную версию, подождать, пока не прояснится и не изменится ситуация дальше. Главное – существовала армия, значит, не все было еще потеряно.

На наш взгляд, необходимо говорить о промежуточном значении Бородинского сражения и рассматривать последствия для судеб каждой армии. Русские войска, находясь на своей территории, за короткий срок все же имели шанс восстановить численность своих рядов (даже несмотря на то, что оставили на поле сражения более 10 тыс. раненых). Для Наполеона самым ощутимым оказалась большая убыль конного состава. Бородино стало кладбищем французской конницы, что пагубно сказалось во время второго этапа войны. Недостаток кавалерии и потеря вследствие этого маневренности в военном отношении стали одними из основных причин катастрофической гибели наполеоновской армии в России.

Казаки отбивают обоз Наполеона. Художник Б. Зворыкин. 1900–е гг.

Уместно и любопытно в данном случае привести оценку ситуации с исполнением первоначального плана и первого периода военных действий, сделанную по горячим следам самим Александром I. Фактически русский самодержец выступил первым историком кампании 1812 г. 5 (17) сентября 1812 г. российский император отправил письмо главнокомандующему Дунайской армией адмиралу П. В. Чичагову, армия которого уже была направлена на театр военных действий. В письме он счел необходимым дать критическое и пространное описание хода реализации плана с начала войны с разбивкой на 1-ю и 2-ю Западные армии. Русский монарх тогда следующим образом охарактеризовал действия каждой армии и их главнокомандующих: «Первая хорошо выполнила условленный план до берегов Двины. 6 корпусов, из которых она состоит, развернулись и сосредоточились под носом у противника, без того, чтобы ему хоть раз удалось окружить их, или перехватить хоть один гусарский патруль.

Что же касается второй, то кн. Багратион, по получении известия о разрыве, вместо того, чтобы двинуться, согласно данному ему приказу, начал мешкать и потерял два или три дня, вследствие чего неприятель получил возможность предупредить его в Минске на несколько часов. Там кн. Багратион сделал вторую ошибку, а именно для переправы через Березину у Борисова не форсировал Минска; неприятель мог прибыть туда только с авангардом в 6000 человек, а во второй армии было под ружьем 60000. В место этого кн. Багратион сделал громадный обход, двинувшись через Несвиж и Слуцк на Бобруйск, что, помимо потери времени и обусловленного этим бесполезного движения, еще и удаляло обе армии одну от другой, вместо того чтобы сблизить их. Эта ошибка повлекла за собой другие. Первая армия – вместо того, чтобы оставаться на Двине, как было условлено, вынуждена была двинуться, вследствие этого, влево, чтобы приблизиться ко второй армии и облегчить этим путем их соединение. Между тем, вместо того, чтобы переправиться через эту реку в Будилове или Бешенковичах, военный министр заставляет ее напрасно отступать до Витебска, а затем до Поречья, чтобы двинуться оттуда на Смоленск, тогда как это можно было бы сделать через Сенно гораздо скорее. В то же время вследствие первой ошибки неприятель предупредил 2-ю армию на переправе через Днепр у Могилева, и кн. Багратион, имевший лишь полунамерение напасть на Даву, дал там только славный для наших войск, но бесполезный бой, ибо ввел в дело только две дивизии своей армии, вместо того, чтобы сделать это со всеми своими силами, если он желал непременно овладеть этим пунктом; таким образом после этого боя ему пришлось переправляться через Днепр у Старого Быхова, что он мог бы вполне благополучно сделать и раньше, не давая боя при Могилеве. Неприятель совершил тут, в свою очередь, громадную ошибку, предоставив обеим армиям возможность соединиться в Смоленске, чему он мог, конечно, помешать, двинувшись из Орши и Могилева к Смоленску».

М. А. Милорадович. Художник Дж. Доу. 1820–е гг.

Читая строки цитируемого письма («вместо того, чтобы», «вследствие первой ошибки», «ошибка повлекла за собой другие» и т. д.), поневоле хочется охарактеризовать автора (даже не зная, что это сам самодержец Всея Руси) как схоласта и типичного кабинетного стратега, абсолютно далекого от практики. Далее Александр I, продемонстрировав свои не самые лучшие качества, в том же духе очертил действия Барклая под Смоленском: «нерешительные действия… которые повели к движению неприятеля на Москву и к полной утрате доверия к нему со стороны армии и всего народа, явившейся естественным последствием его ошибок»). Коснулся он и темы назначения единого главнокомандующего: «У меня не было большого выбора; генерал Кутузов был единственным у меня под руками, и общественное мнение намечало его на этот пост. Славные дни 24, 25 и 26 августа, когда Наполеон был совершенно отбит и вынужден отступить, несмотря на все его усилия, оправдали до некоторой степени этот выбор».

Не будем в данном случае разбирать многие ошибки, неточности и заблуждения самого императора (все великие политики часто винят и с удовольствием критикуют других, но только не самих себя). Но поразителен вывод, который был сделан русским монархом, и он очень важен для нашей темы: «Несмотря на все только что перечисленные мною вам обстоятельства и нисколько не считая положение наших дел плохим, несмотря на то, что Наполеон находится в сердце России, я усматриваю именно в этом выгодные для нас шансы, могущие заставить его раскаяться в том способе действий, на который он отважился»[358]. Письмо писалось как раз в момент выработки нового плана действий на второй период войны (известный исследователям как Петербургский план). Автор письма еще не знал тогда о сдаче Москвы, но уже написал Чичагову, что направил к Кутузову, а затем к нему полковника А. И. Чернышева с новым планом войны. План был составлен в самом конце августа, так как 31 августа был отправлен Кутузову из Петербурга. Здесь важно отметить другое обстоятельство. Предложенный Александром I в конце августа план окончательного разгрома войск Наполеона в России (как бы его ни критиковали советские историки) основывался, сохранял преемственность (по многим элементам) и логически вытекал из стратегической концепции борьбы с французской империей, концепции «истощении» сил противника, разработанной и принятой к исполнению русским командованием еще перед началом войны.

Сражение под Вязьмой. Художник П. фон Гесс. 1810–е гг.

Главным вопросом после Бородина для обеих сторон стала проблема Москвы. Для Наполеона древняя столица была нужна как доказательство победы в Бородинском сражении и как крупный козырь в переговорах для заключения мира с царем. Он не знал, будет ли Кутузов давать еще одно сражение за Москву. Отказавшись от активного преследования русских войск, он пытался фланговыми движениями 4-го и 5-го корпусов, продвигавшихся параллельно главной дороге, и давлением с фронта авангардом Мюрата вытеснить русскую армию и без боя войти в столицу.

Кутузов отдавал себе отчет в том, что Наполеона в Москву толкает политическая необходимость. Его переписка с различными лицами в этот период свидетельствует, что он готовился к еще одному сражению перед Москвой. Но недостаток свежих резервов, а также сведения разведки об угрозе обхода противника с флангов заставили его принять окончательное решение об оставлении Москвы во время военного совета в Филях 1 (13) сентября. Именно там, во время исторического военного совета, решавшего судьбу Москвы, имело место первое крупное столкновение генеральских амбиций на профессиональной почве после назначения Кутузова. Причем, национальный аспект, столь зримый еще совсем недавно, вообще не имел места, хотя именно «немцы» играли все первые роли. Парадоксальный факт: позицию на Воробьевых горах для предстоявшего сражения выбрал и предложил К. Ф. Толь, а главными спорщиками–оппонентами по уже неоднократно поднимавшемуся вопросу «сражаться или отступать» стали Барклай и Беннигсен. Как известно, на совете среди генералов возникли разногласия. Первым, кто высказался за оставление Москвы, был Барклай, уверяя, что и император «без сомнения одобрит подобную меру»[359]. Генералы с русскими фамилиями как будто забыли о своей этнической принадлежности, и в весьма драматической ситуации вынуждены были присоединиться к одной из точек зрения, высказанной «немцами». Лишившись Багратиона в Бородинской битве, «русская» партия уже не могла выступать консолидированно. Ее представителям не удалось даже внятно сформулировать свое понимание ситуации. В большинстве своем они (допущенные на совет) поддержали мнение Беннигсена о необходимости нового генерального сражения во имя спасения первопрестольной столицы. Но сама личность Беннигсена вызывала у многих генералов раздражение. И это обстоятельство (кроме здравого смысла) не позволило объединиться и выступить организованно против отступательной идеи Барклая. Все же многие участники совета поддержали предложение Барклая де Толли оставить Москву ради сбережения армии.

Кутузов, как мудрый политик, инициировавший обмен генеральских мнений, занял самую удобную в тех обстоятельствах позицию. Он встал над схваткой и выступил в роли судьи с заключительным вердиктом о неизбежном оставлении Москвы. Многие генералы – участники совета впоследствии сильно переживали «уступление» Москвы, сетовали, оправдывались или находились в подавленном состоянии. Гостивший у П. П. Коновницына в начале 1813 г. А. И. Михайловский–Данилевский вспоминал: «Редкий день проходил без того, чтобы он не упоминал мне о сем обстоятельстве, присовокупляя каждый раз: “Я не подавал голоса к сдаче Москвы и в военном совете предложил идти на неприятеля”». Д. С. Дохтуров по горячим следам в письме к жене 3 сентября писал: «…я в отчаянии, что оставляют Москву. Какой ужас!.. Какой стыд для русских покинуть отчизну без малейшего ружейного выстрела и без боя. Я взбешен, но что же делать? …после всего этого ничто не заставит меня служить»[360].

Необходимость сдачи столицы диктовалась обстановкой, и Кутузов фактически продолжил тактику, проводимую Барклаем, основанную на идее сохранения армии во имя спасения страны. Интересно отметить, что аргументация Барклая и Кутузова была схожа с мыслями, высказанными в уже цитированной записке П. А. Чуйкевича. Процитируем слова, приписываемые Кутузову: «…с потерянием Москвы не потеряна еще Россия и что первою обязанностью поставляет он сберечь армию, сблизиться к тем войскам, которые идут к ней на подкрепление, и самым уступлением Москвы приготовить неизбежную гибель неприятелю…» После оставления Москвы 4 сентября Кутузов писал Александру I: «Пока армия… цела и движима известною храбростию и нашим усердием, дотоле еще возвратная потеря Москвы не есть потеря отечества»[361]. 2 (14) сентября российская армия оставила город, в тот же день в него вступили части Великой армии.

В стане Наполеона царило приподнятое настроение. Французские мемуаристы свидетельствуют, что солдаты и офицеры Великой армии надеялись обрести в Москве мир, так как конечная цель похода была достигнута. Наполеон также был уверен, что после оставления столицы русские пойдут на мирные переговоры. Французы вступили в Москву, но эвакуация города произвела тяжелое впечатление на императора и армию. Однако еще большее действие было от московского пожара. Тема о причинах знаменитого пожара, как ни парадоксально, также до сих пор остается дискуссионной. Мало, но встречаются еще историки, полагающие, что именно Наполеон сжег Москву в 1812 г. Другой вопрос, что такой тезис лишен элементарной логики и имеет откровенную цель обвинить французского императора (а также французских солдат) во всех тяжких грехах. Наполеон, войдя в Москву и даже будучи «кровожадным злодеем», безусловно, не был заинтересован в подобном пожаре. Хотя бы потому, что являлся реальным политиком (в этом ему отказать нельзя). Целая, несожженная «белокаменная» столица России ему была нужна с политической точки зрения – для ведения переговоров о мире с царем. Да и чисто военная целесообразность отнюдь не диктовала подобной крайней меры. Наоборот, какой главнокомандующий для места расположения своих главных сил выбрал бы пепелище, да еще им самим подготовленное? (Только сумашедший, а он таковым не являлся!) Возникновение пожара оказалось для Наполеона неожиданным, именно он вынужден был организовать борьбу с огнем, да и в конечном итоге Великая армия значительно пострадала от последствий пожара.

Кутузову в это время было крайне важно оторваться от Великой армии. И в этом ему очень помог пожар Москвы. Справедливости ради укажем, что отступающие русские войска предавали огню и разорению все оставляемые противнику деревни и города. Например, А. И. Михайловский–Данилевский, вспоминая отход армии, когда «каждый день ознаменован был пожарами», писал: «Мы не помним ни одного вечера, в который бы не видели по захождении солнца зарева зажженных городов и селений. Помещики, находясь часто в числе военных, взирали издали на истребление наследия предков своих или вотчин, полученных ими в награду службы»[362]. Не вдаваясь в подробности причин пожара Москвы и основываясь на работе И. И. Полосина[363], исследовавшего хронологию и географию пожара, укажем, что в основном горели южные районы города. Фактически это дало возможность задержать Наполеона у города, а Кутузову совершить знаменитый тарутинский марш–маневр, получивший такое название уже в советское время. Собственно, о маршруте дальнейшего отступления разгорелся спор еще на военном совете в Филях. Но Кутузов выбрал сначала Рязанскую дорогу, а затем, используя демонстративное движение части русской кавалерии к Бронницам, а также на Каширу и Тулу, скрытно перешел на Калужскую дорогу. После флангового марша все дороги, кроме Можайской, Кутузов блокировал уже собранными ополченскими частями. Новое расположение русской армии само по себе таило угрозу коммуникационной линии Великой армии.

Московский пожар лишил Наполеона возможности активного преследования русских. Ложные движения казачьих частей поставили в тупик Мюрата, не ведавшего о направлении отступления Кутузова. Он на несколько дней потерял русскую армию из виду. Оценивая маневр Кутузова к Тарутину, Наполеон считал, что «противник направился к Киевской дороге, его цель очевидна: получить в подкрепление Молдавскую армию»[364]. На самом деле Кутузов этим маневром занял фланговую позицию по отношению к Москве и дороге на Смоленск, которая в тот момент являлась главной артерией Великой армии.

Интуитивно Наполеон с самого начала русской кампании, возможно, чувствовал, что что–то идет не так. И когда вроде бы промежуточная цель оказалась достигнутой (русские оставили свою древнюю столицу – Москву), все его попытки вступить в переговоры о мире оказались безрезультатными, а личные послания к Александру I остались без ответа. Причем российскому императору пришлось в этом вопросе столкнуться с образовавшейся тогда «партией мира», к которой причисляли и его близких родственников – великого князя Константина и императрицу Марию Федоровну[365]. А после сдачи Москвы ему выпало доля успокаивать «Тверскую полубогиню», свою любимую сестру Екатерину Павловну, стоявшую во главе патриотически настроенных консерваторов. 6 (18) сентября 1812 г. из Ярославля она отправила довольно резкое письмо Александру I о критическом отношении части общества по отношению к самому императору и результатам проводимой им политики. Екатерина Павловна писала в несколько панических и резких тонах: «Занятие Москвы французами переполнило меру отчаяния в умах, неудовольствие распространено в высшей степени, и вас самих отнюдь не щадят в порицаниях… Вас обвиняют громко в несчастиях вашей империи, в разорении общем и частном, словом в утрате чести страны и вашей собственной. И не какая–нибудь группа лиц, но все единодушно вас хулят… Я предоставляю вам самому судить о положении вещей в стране, где презирают своего вождя. Ради спасения чести можно отважиться на все что угодно, но при всем стремлении пожертвовать всем ради своей родины возникает вопрос: куда же нас вели, когда все разгромлено и осквернено из–за глупости наших вождей?» Александр I явно был задет за живое и отвечал в объемном послании, в котором высказал трезвый взгляд на положение дел в России в тот момент[366]. Несмотря на оказываемое с разных сторон давление родственников и самых различных партий в своем окружении, российский монарх не свернул с пути и продолжал четко и последовательно выдерживать выбранный перед войной курс.

Сражение под Красным. Художник П. фон Гесс. 1820–е гг.

Остановка в Тарутинском лагере имела для русских войск самые благотворные последствия. Как известно, Кутузов, осмотрев местонахождение лагеря, якобы сказал: «Теперь ни шагу назад». Армия не только отдохнула, но пополнила запасы и получила подкрепления. Но именно там после оставления Москвы вновь разыгрались генеральские страсти. А. С. Пушкин как–то обронил странную на первый взгляд фразу о том, что М. И. Кутузов оставался в «мудром деятельном бездействии в Тарутине». На самом деле главнокомандующий и его военачальники продолжали активно действовать, правда, не на поле брани. Основным местом «действия» стали армейские штабы, где бушевали нешуточные страсти, разыгрывались различные закулисные комбинации, а причина таилась в оскорбленном честолюбии и непомерных амбициях генералов. «Я в Главную Квартиру почти не ежжу, – писал 7 (19) октября Н. Н. Раевский А. Н. Самойлову, – она всегда отдалена. А более для того, что там интриги партий, зависть, злоба, а еще более во всей армии егоизм, не смотря на обстоятельства России, о коей ни кто не заботиться»[367].

Высший генералитет и штабная молодежь «за глаза» критиковали нового главнокомандующего. «Критиков» Кутузова с лихвой хватало и вполне понятно почему. По словам Ф. В. Ростопчина, после оставления Москвы его называли то «предатель», то «темнейший», а многие офицеры громко заявляли, «что стыдно носить мундир». Сам же Ростопчин, стараясь всячески очернить Кутузова, явно сгущал краски; кроме того, распространял в армии копию своего письма (составленного в язвительном тоне) к Кутузову, она ходила в рукописном виде и, по словам А. А. Шаховского, вредила «доверенности подчиненных к начальнику, от которого зависела судьба России»[368]. Среди тех генералов, кто неодобрительно и негативно отзывался о М. И. Кутузове, были многие известные лица и герои 1812 г.: П. И. Багратион, М. Б. Барклай де Толли, Л. Л. Беннигсен, А. П. Ермолов, М. И. Платов, Н. Н. Раевский, Д. С. Дохтуров и др. Помимо личных и старых служебных обид, генералы ставили ему в вину чисто профессиональные упущения: проигрыш Бородинского сражения, оставление Москвы без боя, разлад армейской системы управления, пассивность и бездеятельность в ведении военных действий. В доносах, поступавших из Тарутино в Петербург, фигурировало и обвинение, что главнокомандующий спит по 18 часов в сутки. Весьма любопытную реакцию на это заявление продемонстрировал генерал Б. Ф. Кнорринг: «Слава Богу, что он спит, каждый день его бездействия стоит победы». Не менее оригинально и живо тот же генерал отреагировал на другое обвинение («возит с собою переодетую в казацкое платье любовницу»): «Румянцев возил их по четыре. Это не наше дело»[369].

Следует отметить, что в тот момент в военных кругах новый главнокомандующий за оставление Москвы и дезорганизацию войскового управления подвергался яростным нападкам, не менее жестким, чем в свое время под Смоленском Барклай. Письма к нему от императора, наполненные в этот период упреками и выговорами, дают полное основание считать, что Александр I в сложившейся критической ситуации был не просто недоволен Кутузовым, но и готовился при появлении веских оснований отстранить его от командования (на этот пост уже обсуждалась кандидатура П. А. Зубова). И такая ситуация во многом связывала М. И. Кутузову руки: он не мог в одночасье расправиться со своими хулителями. В то время при армии находились имевшие большой вес в общественном мнении и носившие тяжелые генеральские эполеты Л. Л. Беннигсен, М. Б. Барклай де Толли, Ф. В. Ростопчин и Р. Вильсон – главные и гласные (как имевшие право писать царю) критики главнокомандующего.

Но в армии не было единой и хорошо организованной антикутузовской «партии», так как каждый из названных лиц имел свои резоны и преследовал собственные цели. Кроме того, большинство относилось к возможным коллегам по оппозиции не менее негативно, чем к верховному вождю русских армий. В общем, какая–либо база для возникновения сплоченной коалиции полностью отсутствовала. В этих условиях М. И. Кутузов получал неоспоримые преимущества для борьбы с генеральской фрондой. Будучи человеком мудром и хитрым, обладая огромным терпением и богатым опытом придворных и дипломатических интриг, он никогда не торопился, всегда соблюдал внешний политес и прилюдно оказывал знаки внимания и уважения в отношении генералов–конкурентов, но в то же время дожидался удобного момента, чтобы удалить или нейтрализовать соперника. Труднее приходилось с теми, кто находился вне его компетенции. Критика действий «светлейшего» раздавалась не только из стана русских воинов, но и от английского генерала Р. Вильсона, а также и от московского главнокомандующего Ф. В. Ростопчина, не в полной мере подвластных высшему военному командованию. С потенциальными конкурентами (критиками, которые могли «подсидеть») Кутузов, проявив терпение и незаурядные способности в закулисной борьбе, разобрался в течение 1812 г. Не любивший нового главнокомандующего П. И. Багратион выбыл из строя после Бородино; затем, можно сказать, добровольно сошел с дистанции оскорбленный Барклай де Толли; отдалился волею судьбы от эпицентра событий Ростопчин. Перестали фактически существовать и штабы 1-й и 2-й армий – центры интриг и борьбы генеральского честолюбия.

Раздражающим фактором долгое время оставался лишь Л. Л. Беннигсен, единственный из высшего командного состава, кто обжаловал поведение главного вождя армий в письмах к императору. Он же оставался притягательным звеном для всех недовольных Кутузовым, особенно в среде штабной молодежи. По словам В. И. Левенштерна: «Центром злословий была квартира генерала Беннигсена. Там сходились, чтобы посмеяться над князем–главнокомандующим даже те люди, коим он наиболее покровительствовал. Они видели в генерале Беннигсене преемника Кутузова и преклонялись перед восходящим солнцем»[370]. Но после допущенных Беннигсеном тактических промахов во внутригенеральских разборках царь дал Кутузову карт–бланш на решение его участи, и главнокомандующий эффектно выслал из армии своего главного конкурента, причем смог отомстить Беннигсену с «изысканной жестокостью». Александр I вместе с наградами за Тарутинское сражение прислал в армию и письма Беннигсена с критикой главнокомандующего. Кутузов вызвал Беннигсена, заставил адъютанта читать свое собственное представление на Беннигсена за Тарутинское дело, затем вручил ему золотую шпагу с алмазами и 100 тыс. рублей, пожалованных царем. После чего велел также громко читать донесение Беннигсена императору. Во время этого действия его начальник штаба «стоял, как будто гром разразил его, бледнел и краснел»[371]. Не случайно Н. Н. Раевский еще в 1810 г. писал о нем: «С Кутузовым же и никому служить не безопасно, хотя по моему мнению он более других имеет способов командовать»[372]. Но в разыгравшемся противодействии «Кутузов – Беннигсен» нельзя найти национальной подоплеки. Несмотря на то, что у Беннигсена в армии имелось много личных недоброжелателей, вокруг него постоянно группировалась часть военной элиты с русскими титулованными фамилиями.

П. Х. Витгенштейн. Портрет 1820–х гг.

В рядах кутузовской оппозиции имелись и фигуры второго ряда. Среди них следует особо выделить А. П. Ермолова. Активный участник «русской» партии в тарутинский период несколько присмирел, поскольку оказался отодвинутым с первого плана и был фактически подмят штабным окружением Кутузова. В письме к А. А. Закревскому в начале октября он писал в своей обычной ироничной манере: «Я не бываю в главной квартире, не хожу к князю, не бывши зван, но сколько редко бываю, успел заметить, что Коновницын – великая баба в его должности. Бестолочь, страшная во всех частях, а канцелярия разделена на 555 частей или отделений, департаментов и прочее». Мало того, начальник штаба 1-й армии явно сожалел об убытии своего бывшего начальника Барклая: «Правда, что мы заместили Михаила Богдановича лучшим генералом, то есть богом, ибо, кажется, один уже он мешается в дела наши, а прочие ни о чем не заботятся»[373]. Сам же главнокомандующий относился к нему крайне настороженно и старался действовать осмотрительно. И не только из–за знания черт его независимого характера. У Ермолова продолжали существовать свои, впрочем, непростые отношения с великим князем Константином и А. А. Аракчеевым, он мог в любой момент по своей должности напрямую написать письмо Александру I. Поэтому Кутузов старался «лишний раз не дразнить гусей» и даже закрывал глаза на вполне очевидные упущения и небрежное исполнение обязанностей с его стороны. Адъютант Кутузова В. И. Левенштерн следующим образом оценивал отношение главнокомандующего Кутузова к Ермолову: «Фельдмаршал, умевший расстраивать интриги, знал двоедушие генерала Ермолова и ловко умел держать его в должных границах». Далее он пояснял: «Высокое мнение, которое все имели о способностях этого генерала, начинало уже пугать самых влиятельных людей. Таким образом, Кутузов, не желая разделять своей славы с кем бы то ни было, удалил Барклая, оттеснил Беннигсена и обрек Ермолова на полнейшее бездействие. Генерал Коновницын, полковник Толь и зять Кутузова, князь Кудашев, были единственными поверенными его тайн»[374].

В Тарутинском лагере были и другие мелкие интриги и демарши генеральского неудовольствия. Как вспоминал А. И. Михайловский–Данилевский: «…в это время три предмета возбуждали всеобщее негодование: мародерство, поведение московского дворянства и поступки атамана Платова». Адъютант М. И. Кутузова оценивал происходящее глазами своего шефа и считал, что атаман «всех восстановил против себя и против казаков». Весьма интересно и другое откровение этого маститого историографа и мемуариста: «Платова и Барклая де Толли почитали в армии тогда главными виновниками бедствий России. Последствия доказали сколь подозрения на второго из них были несправедливы…»[375] Из смысла сказанного А. И. Михайловским–Данилевским следует, что как раз подозрения в отношении первого были правильными. Такая резкая оценка мемуариста и известного историка была обусловлена в первую очередь антикутузовской позицией Платова в этот период. Донской атаман также причислялся к оппозиции, правда, не к числу ее главных действующих лиц, а всего лишь ко второму ряду. Его разногласия не носили принципиального характера, а диктовались личностным фактором – неприязнью и мщением за прошлое со стороны самого высшего начальника. Предводитель казачьих полков оказался одним из немногих высших генералов, не награжденных за Бородино, затем был отрешен от командования арьергардом, а в Тарутинском лагере находился уже без всякой должности. Скорее всего, Платова, оставайся он в бездействии, ждала судьба Беннигсена. Об этом свидетельствовали не только нападки со стороны кутузовского окружения, но и циркулировавшие вдали от армии слухи, а в России они чаще всего являлись отзвуками истинного положения дел. Атаман предпринял в этот период ряд эффектных акций, включая массовое заболевание командиров казачьих полков – рапортование о болезни являлось тогда самой удобной формой демонстрации недовольства подчиненного действиями высшего начальства.

Но окончательно выправил ситуацию старый атаманский друг английский генерал Р. Вильсон. Он как раз прибыл в Тарутино, взял Платова под свою защиту и собственно выступил посредником в налаживании отношений между Кутузовым и «вихорь» — атаманом. «Брат Вильсон» (платовское выражение) застал своего боевого товарища «безо всякой команды и удаленным от тех, кои почитают его равно как отца, так и начальника», а также пребывавшего «чуть ли на пороге смерти от огорчения и обиды»[376]. Английский генерал стоял «на одних квартирах» с Платовым, часто у него обедал. Атаман подарил ему скакуна, снабжал вином и провизией с Дона. Новые акции против Платова неизбежно имели бы уже международный оттенок. В этом случае нетрудно было предугадать негативную реакцию Александра I. Кутузов это отлично понимал. Казачий предводитель оказался под английской защитой и стал недосягаемым для новых уколов. Конечно, фигура донского атамана не устраивала главнокомандующего, но в этой ситуации требовалось забыть давние неудовольствия и ради общего блага попробовать договориться с ним, или хотя бы заключить временное перемирие.

Это обстоятельство позволило Вильсону как посреднику между двумя конфликтующими сторонами быстро договориться. Британский представитель оказался искренне заинтересованным в прекращении затянувшегося конфликта между двумя русскими военачальниками. Можно, конечно, говорить, что его стремление к примирению диктовалось корыстными заботами о стране, которую он представлял. Но любые неурядицы в среде русского генералитета в тот момент были не на пользу Британской империи и входили в противоречие с ее интересами. Но как бы ни истолковывались мотивы поведения Вильсона, в конце сентября Платов вновь сел на коня и получил под свое командование казачий корпус[377]. Так Кутузов примирился с существовавшей тогда «казачьей» партией в генеральских рядах, которую в первую очередь олицетворял знаменитый «вихорь» — атаман.

Вильсон, без всякого сомнения, выполняя секретные инструкции своего кабинета, играл весьма заметную роль на минном поле армейских интриг. В этом ему во многом помогала крепкая репутация «злейшего врага Наполеона» и личные дружеские связи среди русского генералитета. А вот с Кутузовым, в силу противоположности темпераментов и разного понимания методов достижения победы, отношения у него не сложились. Как представитель союзной державы, Вильсон занимал в Главной квартире русской армии исключительное положение. Он имел право прямой переписки с царем и в письмах резко критиковал действия главнокомандующего, но Кутузов, несмотря на их в высшей степени личные враждебные отношения, не мог его удалить из армии и поневоле был вынужден с ним считаться. В целом англичанин занимал антикутузовскую позицию, но немало претензий у него было и к Беннигсену. В то же время, заинтересованный в первую очередь в полном разгроме наполеоновской армии, он искренне пытался примирить для пользы дела не только Платова, но и Беннигсена с Кутузовым. Правда, взаимная вражда двух высших военачальников зашла так далеко, что эта попытка потерпела неудачу.

Если рассматривать борьбу Кутузова со своими оппонентами, можно отыскать только два момента, когда «недовольные» генералы имели шансы что–либо изменить в расстановке сил на высшем военном олимпе. Первый и вполне легитимный: это заседание знаменитого военного совета в Филях. Но в рядах генералитета не существовало единой антикутузовской партии, каждый имел к потенциальным лидерам военной оппозиции не меньше претензий, чем к главнокомандующему. Кутузов же смог, «столкнув лбами» двух главных оппонентов (Барклая и Беннигсена), встать над схваткой. В целом ему удалось контролировать ситуацию и направлять ход событий в нужном для него направлении.

Второй момент возник уже в Тарутинском лагере, когда Кутузов решился встретиться с посланцем Наполеона Ж. А. Б. Лористоном. Это вызвало бурную негативную реакцию со стороны британского генерала и по совместительству «защитника императорских интересов» сера Роберта Вильсона. Как явствует из его бумаг, он был срочно вызван с аванпостов в Главную квартиру, где встретился с Беннигсеном и рядом генералов. «Они представили ему доказательства, что Кутузов в ответ на переданное через Лористона предложение Наполеона согласился этой же ночью встретиться с сим последним на Московской дороге… дабы обсудить условия соглашения “о незамедлительном отступлении всей неприятельской армии из пределов России, каковое соглашение долженствовало бы послужить предварительной договоренностью к установлению мира”». Далее была подтверждена «решимость генералов, которую поддержит и армия, не допустить возвращения Кутузова к командованию, ежели поедет он на сию ночную встречу в неприятельском лагере». Вильсону вместе с герцогами А. Вюртембергским и П. Ольденбургским, а также с князем П. М. Волконским удалось убедить Кутузова не ехать на переговоры, а лишь принять Лористона в русском лагере[378]. Но никаких резких шагов со стороны русского генералитета не последовало, хотя в данном случае впору утверждать о существовании и «английской» партии, деятельно отстаивавшей русско–британские интересы.

Переправа Великой армии через Березину. Художник П. фон Гесс. 1820–е гг.

Отступление Великой армии из России. Гравюра Ф. Кауслера по оригиналу Х. В. Фабер дю Фора. 1840–е гг.

Находясь в Москве, французский император все чаще оглядывался назад, беспокоясь за свои фланги. Он контролировал огромный выступ, уходящий в глубь русской территории к Москве, и имел чрезвычайно растянутые коммуникации. Против войск Витгенштейна и Тормасова он вынужден был уже оставить пять корпусов, не считая мелких частей. Перед движением на Москву из Германии к Смоленску был передвинут один из последних резервов Великой армии – корпус Виктора. У Наполеона вызывало большие опасения наличие у русских неиспользованных резервов, и в первую очередь Дунайской армии адмирала П. В. Чичагова. Поэтому Виктору предписывалось поставить свои возможные действия в зависимость от направлений движения Дунайской армии.

После занятия Москвы Наполеон не имел практически никакой информации о политическом положении дел в России. «Император, – вспоминал Коленкур, – все время жаловался, что он не может раздобыть сведения о том, что происходит в России… Единственные сведения о России, которые получал император, это были сведения, приходившие из Вены, Варшавы и Берлина через Вильно»[379]. Наполеон продолжал находиться в плену довоенных иллюзий, что после взятия столицы царь и дворянство, стараясь избежать внутриполитических осложнений, пойдут на заключение мира. Он не смог принять в расчет ростки народного подъема и решимость армии продолжить войну до полного изгнания врага. Отсюда проистекали его попытки договориться о так необходимом мире, когда французы были морально расслаблены, уверовав, что главная цель достигнута, а Россия уже утратила способность к сопротивлению. С другой стороны, у французского императора в этой ситуации неопределенности появилось чувство растерянности, как у человека, не знающего, что же ему делать и как поступать. «Если у Вашего Величества все еще сохраняются хотя бы остатки Ваших прежних чувств ко мне, Вы благосклонно отнесетесь к моему письму», – писал из Москвы Наполеон Александру I 8 (20) сентября. Нетрудно заметить, что это не интонация победителя, а скорее человека, вымаливающего прощение. В этом очередном, оставшемся без ответа, послании он сообщал о московском пожаре, инкриминируя его возникновение московскому главнокомандующему Ростопчину («Ростопчин ее сжег»), заранее отметая возможные обвинения в свой адрес, поскольку это могло помешать ведению переговоров о мире. Одновременно, апеллируя к голосу разума и гуманизму русского монарха, французский император давал понять, что готов ради мира пойти на многое и поместил в письмо следующую фразу: «Я веду войну с Вашим Величеством без воодушевления; письмо от Вас, перед или после последнего сражения, остановило бы мой марш, и я был бы в состоянии пожертвовать выгодой вступления в Москву»[380]. Он все еще тешил себя мыслью заключить столь необходимый мир!

В дальнейшем в поисках мирного выхода из сложившейся ситуации Наполеон цеплялся за любой повод вступить в переписку с российским императором или установить контакт с русским командованием. Но русские никак не шли на переговоры, поэтому уже через некоторое время перед ним все чаще вставал вопрос: что делать? В выборе решения он проявлял известные колебания и, судя по переписке этого периода, рассматривал три возможных варианта.

1. Зимовать в районе Москвы.

2. Найти удобную позицию (в районе Смоленска) и вести переговоры.

3. Продолжить наступательные действия, догнать Кутузова и дать новое сражение.

Наполеон колебался и советовался со своим окружением, маршалы же высказывали самые полярные мнения.

После оставления Москвы в русском лагере был выработан новый взгляд на будущие действия против Наполеона. Растянутость французской коммуникационной линии от Вильно до Москвы и наличие неиспользованных резервов регулярных войск диктовали необходимость удара с флангов и выхода в тыл главным силам Великой армии. Эта идея почти одновременно была выражена Кутузовым и Александром I. Свой первоначальный вариант плана Кутузов изложил в предписаниях Чичагову и Тормасову уже 6 (18) сентября. Предполагая, что войска их уже соединились, он отдал приказ двинуться Чичагову на Могилев к Смоленской дороге, а Тормасову прикрывать его тыл[381]. Но этот приказ не был выполнен, так как 8 (20) сентября к Кутузову в Красную Пахру прибыл флигель–адъютант полковник А. И. Чернышев с планом царя спасения России. Сам план вырабатывался в Петербурге до конца августа и был направлен к Кутузову 31 августа[382]. Историки затрудняются прямо утверждать, что российский император являлся его автором (хотя скорее всего так оно и было), но, бесспорно, утверждался им самим. Проект Александра I (так называемый петербургский план) состоял из предписаний П. В. Чичагову, П. Х. Витгенштейну и Ф. Ф. Штейнгелю об их четко регламентированных по времени действиях. 3-я Западная армия (уже соединенные 3-я Обсервационная и Дунайская армии) под командой Чичагова должна была через Пинск и Минск к 15 сентября достичь Борисова, к этому времени Витгенштейн, действуя от Полоцка, должен был войти в тактическое соприкосновение с адмиралом. Штейнгелю ставилась задача выйти от Риги к Вильно[383]. План создавался еще до оставления Москвы, был прост, базировался на правильных идеях и с точки зрения теории превосходно разработан, но на практике при исполнении неминуемо должен был встретить затруднения. Кутузов, как опытный военачальник, отлично сознавал это. Хотя он, считаясь с мнением императора, полностью принял план (а выполнение своего плана отменил), правда, после совещания с генералом Л. Л. Беннигсеном (специально для него Чернышев за ночь сделал экстракт на французском языке). Но при этом старый генерал–фельдмаршал сделал определенные оговорки, в первую очередь, «чтоб командующие не очень стеснялись бы» установленными сроками[384]. Отбыв от Кутузова 10 (22) сентября, Чернышев уже 17 (29) сентября прибыл в армию адмирала П. В. Чичагова в м. Любомль и вручил для исполнения тому апробированный высшими лицами империи план разгрома войск Наполеона. Анализ основных мыслей и положений «петербургского плана» показывает, что российский император предполагал, что решающая роль будет принадлежать его любимцу Чичагову. Роль же главных сил Кутузова никак не определялась, упор был сделан на действиях усиленных значительными подкреплениями флангов. Возможно, таким образом Александр I старался контролировать положение на периферии, помимо главных сил, находившихся непосредственно под присмотром Кутузова.

Наполеоновская гвардия под Вильно. Гравюра А. Адама. 1827 г.

Сам же Кутузов считал, что центр тяжести основных действий против Великой армии должен лечь на главные силы под его командованием. Оценивая невыгодное положение Наполеона в Москве, он старался любыми средствами затянуть его пребывание там, распуская слухи о бедственном положении русской армии и о всеобщем желании заключить мир с французами. Русская разведка даже составила подложное письмо Кутузова к царю, где главнокомандующий ратовал за мир, так как войска уже не способны долго продолжать войну и занимают слабую позицию. Наполеону удалось перехватить это послание, после чего, по словам Р. Солтыка и А. Коленкура, он решил подождать и продлить свое пребывание в Москве[385].

Русская армия, по мнению многих современников, сознательно не вступала в решительное столкновение с противником. 20 сентября Кутузов писал Витгенштейну: «Поелику ныне осеннее время наступает, чрез что движения большою армиею делаются совершенно затруднительными… то и решился я, избегая генерального боя, вести малую войну, ибо раздельные силы неприятеля и оплошность его подают мне более способов истреблять его…»[386] Малой войной обозначали тогда действия войск небольшими отрядами, в противоположность ведения войны крупными частями и соединениями, или то, что многие военные теоретики тогда относили к партизанской войне. Армейские партизанские отряды возникли еще во время боев на территории Смоленской губернии, но особое распространение получили после оставления Москвы, когда Великая армия оказалась почти блокированной в центре страны. Все дороги, кроме Смоленской, контролировались легкими войсками или ополченцами, а действия армейских партизанских отрядов создавали для французов невыносимые условия для пребывания в центре России. Партизаны ежедневно захватывали пленных и установили непрерывное наблюдение за передвижением французских войск на всех дорогах. У русского командования в этот период не было недостатка данных о противнике, которые черпались из различных каналов.

Анализируя результаты опроса пленных, Кутузов следующим образом прогнозировал будущие события: «…неприятель намерен ретироваться по Смоленской дороге. Нынешняя позиция армии дает нам удобность в скорости, если надобно будет, к сей дороге приближиться… Ежели подозрения на ретираду неприятельскую по Смоленской дороге сделаются основательнее, тогда не теряя времени, потянусь параллельно сей дороге к Юхнову; с сего пункта действовать можно двояким образом. Неприятель искать будет непременно дорогу, которая еще не разорена, то есть правее или левее Смоленской. С сего пункта удобно будет на него действовать в обоих сих случаях, или по сей стороне Смоленской дороги, или, перерезав оную перейти на ту, где неприятель действовать будет»[387]. Важное значение придавалось в замыслах главнокомандующего Тарутинскому укрепленному лагерю, замыкавшему Старую Калужскую дорогу. Для Кутузова было желательно, чтобы противник, оставив Москву, предпринял атаку на эту позицию, хотя среди генералитета высказывались сомнения по поводу желания Наполеона дать новое генеральное сражение у Тарутино.

Анализ планов русского командования в этот период дает основание утверждать,, что существовало два плана – принятый к исполнению проект императора, которым руководствовались командующие войсками на флангах, и не реализованный в деталях замысел Кутузова, исходящий из конкретной обстановки на главном театре войны. Расхождение в способах действий, нестыкованность по времени, отсутствие общей согласованности – вот факторы, которые неизбежно должны были привести к затруднениям в реализации идеи полного уничтожения противника.

Планам Наполеона на осень 1812 г. в советской литературе специально посвящена статья Б. С. Абалихина. Автор, подробно разобрав точки зрения историков, проанализировав переписку Наполеона, Кутузова, действия обеих сторон, пришел к выводу, что Бонапарт после оставления Москвы пытался осуществить «план прорыва французских войск на Украину». Именно с этим планом Б. С. Абалихин связывал совпавшую по времени активность наполеоновских войск на юго–западном направлении и наступление на Мозырь и Ельню. Правда, он смог лишь указать общее направление по этому предполагаемому плану, но вероятный маршрут Наполеона на Украину был никак не обозначен и не конкретизирован даже гипотетически. Автор показал, что Кутузов исходил из предположения о направлении движения Великой армии из Москвы в «изобильные наши провинции»[388]. Но это отнюдь не означает, что и Наполеон в своих действиях руководствовался именно этим планом. В целом наличие специальной статьи не освобождает от необходимости дальнейшего исследования этой темы, так как с главным выводом, сделанным Б. С. Абалихиным, трудно согласиться.

Автор статьи, находясь в плену выработанной им концепции, готов принести в жертву собственному одностороннему взгляду решительно все – начиная с фактической последовательности событий и кончая нормами здравого смысла. Моделирование ситуации, предложенное Б. С. Абалихиным, не выдерживает серьезной критики. Для этого достаточно проанализировать переписку Наполеона и ту ситуацию, в которую он попал.

На наш взгляд, остается верным тезис, давно сформулированный еще К. Клаузевицем, что Наполеон не мог при отступлении из враждебной страны резко переменить или бросить на произвол судьбы существующую операционную линию. Не следует забывать, что Н. Бонапарт был не только полководцем, но и императором, поэтому постоянно нуждался в связи с Францией через Вильно. В Москве он был очень раздражен, если почта из империи прибывала с запозданием. После выхода из Москвы сохранилось его прямое свидетельство на этот счет: «Я имею большую нужду, – писал он 10 (22) октября Э. Богарне, – получать и отправлять эстафеты»[389].

Бегство Наполеона из России. Гравюра Ф. Кауслера по оригиналу Х. В. Фабер дю Фора. 1840-е гг.

Направляясь к Киеву по дорогам Орел – Севск или Брянск – Трубчевск – Чернигов (из текста Б. С. Абалихина можно только так предположить), Наполеон, не разгромив полностью Кутузова, бесспорно бы потерял связь с тылом, или бы она была явно непрочной. Движение на Украину заняло бы от 2 недель до месяца. Но возникает вопрос: как бы он двигался туда? Его войска были бы вынуждены совершить массированные марши, и они находились бы в сосредоточенном состоянии. Даже продвигаясь по плодородным районам, как бы французы осуществляли реквизиции и подвоз продовольствия, имея ощутимый недостаток в кавалерии? Но предположим, что цели удалось достичь, что бы Наполеон делал дальше? Расположился бы на зимние квартиры в районе Киева – Чернигова? Но тогда в его тылу оставалась русская крепость Бобруйск, что препятствовало бы его сообщениям с Минском и Могилевом, а на фланге в Мозыре располагался корпус Ф. Ф. Эртеля, как раз на пути возможных коммуникаций с Шварценбергом. Кроме того, опять же в его непосредственном тылу или на правом фланге оказывалась только что прибывшая на театр военных действий свежая армия П. В. Чичагова, о направлении движения которой у наполеоновской разведки не было четко определенных сведений, а с фронта бы по следам французского отступления неумолимо нависал Кутузов с главными силами. В целом весьма безрадостная картина – унылая перспектива многомесячной зимовки в тесном окружении русских войск без каких–либо продовольственных запасов и налаженных коммуникаций. С таким же успехом можно было положить голову в пасть к тигру. И едва ли русские генералы, имея обильные собственные ресурсы и формирующиеся резервы за спиной, оставили бы в покое наполеоновские части. План движения на Украину был явной авантюрой. Реалист и практик такого масштаба, как Наполеон, даже имея под рукой лишь одну карту и минимальную информацию, вряд ли мог это не понимать.

В последние недели пребывания в Москве французский император осознал неизбежную необходимость отступления, если русские не пойдут на переговоры о мире. Сохранились наброски, сделанные им в последние дни сентября – в начале октября, где анализировались все «за» и «против» различных вариантов отступления из Москвы, учитывая, что Чичагов может приблизиться к Кутузову. Два первых варианта – отступление по Старой Смоленской дороге и через Калугу к Смоленску – были рассмотрены в проблемном плане. Рассуждая о прямом отступлении к Смоленску, Наполеон поставил вопрос: «…будет ли разумно искать противника на марше, похожем на отступление, и потерять несколько тысяч человек перед армией, хорошо знающей свою страну, имеющей много тайных агентов и многочисленную легкую кавалерию?» Сам вопрос уже содержал в себе ответ. Французский полководец уже считал Великую армию ослабленной, кроме того, полагал, что Кутузов, укрепившись в Тарутино и «получив подкрепление, сможет защищать каждую пядь земли, а мы же будем иметь три или четыре тысячи раненых; что приобретет вид поражения. Отступление на 7 лье с ранеными при событии, которое противник распишет по своей воле, поставит его в более выгодное положение в общем мнении». Помимо стратегии и тактики, вставал вопрос престижа. Он играл для Наполеона немаловажную роль и являлся одной из веских причин отказа отступать по пути прежнего наступления. Что же касается второго варианта, то в набросках прямо указывалось: «Вся операция на Калугу разумна лишь в случае, если прибытие в этот город будет иметь цель развернуться на Смоленск»[390].

Б. С. Абалихин кратко прокомментировал оба варианта и сделал почему–то вывод, что Наполеон, основываясь на данных об отсутствии продовольствия в Смоленске, «пришел к заключению, что отходить в данные районы невозможно». Такое объяснение грубейшим образом расходится с истинным положением дел. На наш взгляд, автор здесь сместил акценты. Перечисление трудностей принял за отказ. Совершенно неаргументированно прозвучало и его другое мнение: «Отход в направлении на Киев он (то есть Наполеон. – В. Б.) считал наиболее выгодным, но опасным, т. к. туда, по его словам, “направляется Дунайская армия”»[391]. Процитируем начало указанного документа, где единственный раз упоминается Киевское направление: «Противник направляется по дороге на Киев, его цель очевидна: он ожидает подкрепления из Молдавской армии. Двинуться на него, это значит… находиться без опорных пунктов во время зимнего квартирования»[392]. Совершенно очевидно, что под «противником» имелся в виду Кутузов, а не Чичагов, а смысл цитаты – противоположный выводу Б. С. Абалихина.

Б. С. Абалихин не прокомментировал третий вариант отступления от Москвы, рассмотренный в документе. В то время в Москве эту идею выдвигал Э. Богарне. В отличие от предыдущих третий вариант был расписан по времени в форме плана с точными маршрутами движения частей. Корпуса Виктора, Сен–Сира и часть войск Макдональда должны были начать наступление на Велиж – Великие Луки, имея цель выйти к Новгороду, чтобы реально угрожать Петербургу. Одновременно Наполеон с гвардией и 4-м армейским корпусом направился бы из Москвы на Велиж через Воскресенск, Волоколамск, Зубцов и Белый для поддержки этого наступления. В главный арьергард при отступлении на Велиж планировались войти войскам Мюрата и Даву, а по Старой Смоленской дороге в виде бокового арьергарда следовали бы корпуса Нея и Жюно. Операция имела цель: «Петербург будет под угрозой, русские должны пойти на мир, а если обстоятельства движений противника не позволят продвигаться вперед, останемся в Великих Луках»[393].

Хотя Наполеон быстро отказался от этого проекта, можно вычленить основную идею, на основе которой базировались его мысли – замаскировать отступление от Москвы под видом наступления в другом направлении, сохранив существующую операционную линию. В дальнейшем он остановил свой выбор на втором варианте – отступление на Калугу – Ельню – Смоленск. В этом случае часть корпуса Виктора должна была поддержать главные силы, хотя первоначально он предназначался для противодействия возможным движениям Чичагова. По сведениям французской разведки, Дунайская армия в конце августа (начале сентября) перешла Днестр. Наполеон выжидал до получения сообщений, куда же двинется Чичагов – на Волынь или к Москве? В последнем случае Виктор получил бы приказ наступать от Ельни к Калуге с целью не допустить соединения русских сил. Когда стало известно, что Чичагов направился на Северную Украину, Наполеон 5 (17) октября отдал приказ лишь дивизии Л. Бараге д\'Ильера из корпуса Виктора 7 (20) октября начать продвижение от Ельни к Калуге. Он считал достаточно выделить одну дивизию для поддержки отступления главных сил[394].

Орден Св. Георгия

Суть принятого плана действий Великой армии заключалась в идее маскировки отступления от Москвы. Французский император намеревался около половины своих сил бросить по Новой Калужской дороге, чтобы совершить обходное движение, минуя левый фланг русских войск. Поскольку по прямой от Тарутино до Смоленска ближе, чем от Москвы, то «Наполеону надо было потеснить русскую армию, чтобы уничтожить это ее преимущество»[395]. Кроме того, уже взятие Малоярославца обесценивало Тарутинскую позицию, поскольку угроза флангу и тылу Кутузова заставила бы его отступить. Маневрируя, Наполеон намеревался, не вступая в сражение, отбросить Кутузова, уничтожить русскую тыловую базу в Калуге, а затем совершить безопасное отступление через Ельню или Вязьму к Смоленску.

Детали плана можно уточнить из последующей переписки Наполеона. 7 (19) октября он отправил в зашифрованном виде сообщение Ю. Маре о начале предполагаемого движения. «Армия в походе… я решил идти на Калугу или на Вязьму перед приближением больших холодов и встать на зимние квартиры». Войска Нея и Мюрата должны были отвлечь Кутузова под Тарутином, в то время как главные силы – Богарне, Даву и гвардия – направлялись на Малоярославец. Понятовский получил приказ совершить марш от Вороново к Верее. В Москве остались войска маршала Э. Мортье, но по инструкции они должны были там находиться до утра 12 (24) октября, а затем направиться через Кубинское к Можайску[396].

Большое беспокойство Наполеон проявлял по поводу операционной линии. Было задержано отправление всех эстафет. Его переписка дает основание предполагать, что он планировал постепенно закруглить угол, упиравшийся в Москву, поэтапным переносом операционной линии. Сначала через Фоминское – Кубинское, потом через Верею или Вязьму, а затем по прямой – от Калуги к Ельне. 11 (23) октября он прямо приказал Бертье написать в Смоленск, «чтобы знали, что армия направляется на Калугу, там возьмет операционную линию на Ельню». Войскам же Виктора ставилась не только задача поддержать движение на Калугу, но и организовать операционную линию отступления через Ельню[397].

План Наполеона имел шансы на успех, если бы для русского командования направление его действий оказалось бы неожиданным. Но, по словам Д. В. Давыдова Великая армия «не могла сделать шагу потаенно, хотя спасение оной зависело от тайного ее движения мимо левого фланга нашей армии и от внезапного появления ее в Малоярославце»[398]. Кутузов предполагал, что Наполеон в ближайшее время должен покинуть Москву, поэтому разведке была поставлена задача бдительно следить за всеми перемещениями противника. Именно исходя из этой мысли, он под давлением генералитета (в первую очередь по инициативе Л. Л. Беннигсена) все–таки решил атаковать авангард Мюрата. Это нападение было отлично подготовлено в разведывательном отношении. Действия войсковой разведки были продублированы рекогносцировками графа В. В. Орлова–Денисова, К. Ф. Толя и Л. Л. Беннигсена. Командование перед боем реально оценивало численность войск Мюрата в 25 тысяч. Правда, в советской историографии долгое время господствовало мнение о преувеличенной цифре при исчислении Кутузовым сил Мюрата в 50 тыс., но тогда исследователи за основу брали реляцию, в которой Кутузов сознательно завышал численность противника[399].

6 (18) октября произошло Тарутинское сражение (во французской историографии называемое сражением под Винковым или на р. Чернишне) на границе Московской и Калужской губерний. Основные силы русской армии под началом Кутузова внезапно атаковали авангард Великой армии, которым командовал Мюрат. Причем решение атаковать значительно оторванный от основных сил Наполеона передовой отряд Мюрата было принято еще 3 (15) октября, были обследованы подступы к неприятельскому лагерю, подготовлены проводники и составлена диспозиция. План предусматривал внезапное нападение, окружение и уничтожение противника, но атака, назначенная на 5 (17) октября, была перенесена на другой день по вине штабных офицеров. Войска были разделены на четыре колонны, которые должны были скрытно подойти ранним утром к расположению неприятельского лагеря и атаковать его. Правое крыло войск под командованием генерала Л. Л. Беннигсена (три колонны) должно было нанести главный удар против открытого и незащищенного левого фланга Мюрата. Партизанские отряды И. С. Дорохова и А. С. Фигнера имели задачу перерезать у д. Вороново пути отступления, а левое крыло (самая многочисленная центральная колонна) должно было сковать центр и правый фланг противника. Французы все время нахождения в своем неукрепленном лагере испытывали проблемы в снабжении, вели себя достаточно беспечно и даже не обеспечили должное сторожевое охранение. Кроме того, 5 (17) октября к авангарду Мюрата прибыл большой обоз (в том числе и с выпивкой) и солдатам выдали жалованье. Войска получили долгожданный провиант и водку, многие пьянствовали всю ночь.

5 (17) октября в ночь русские войска выступили из Тарутинского лагеря и совершили марш с соблюдением всех мер осторожности для выхода на исходные позиции. Но к раннему утру 5 (17) октября указанное в диспозиции место заняла только 1-я колонна (казачья) под командованием генерал–адъютанта графа В. В. Орлова–Денисова. 2-я колонна под началом генерал–лейтенанта К. Ф. Багговута выдвинулась с запозданием и вовремя не смогла занять исходные позиции, а 3-я колонна, находившаяся под командованием генерал–лейтенанта А. И. Остермана–Толстого, просто вынуждена была ожидать 2-ю колонну. Заминка с выдвижением войск, по всей вероятности, произошла по вине офицеров квартирмейстерской части.

Бой начался около 7 часов утра атакой 1-й колонны. Первыми, не дождавшись сигнала к атаке, по неприятелю ударили казаки (Орлов–Денисов опасался быть обнаруженным неприятелем), заставившие ошеломленного противника бросить пушки и отступить. Однако Мюрат достаточно быстро смог восстановить порядок и оперативно организовать отпор. Контрудар карабинерных и кирасирских полков остановил казачью атаку и заставил отступить кавалерию Орлова–Денисова. Наступление егерских полков 2-й колонны, атаковавших французов почти одновременно с казаками, также захлебнулось после гибели в самом начале боя генерала Багговута, а также контратаки французской конницы. Основные силы русской пехоты не смогли вовремя оказать поддержку егерям. В силу этого атакующие уже потеряли элемент внезапности. 3–я и центральная русские колонны вели себя пассивно, правда, войска уже изготовились к атаке, но были остановлены приказами Кутузова. Несогласованность действий российских войск и геройские контратаки кавалерии позволили Мюрату сохранить основные силы авангарда и отвести их к с. Спас–Купля, а затем к д. Вороново (18 верст от Тарутино). К 15 часам дня русские прекратили преследование отступавшего неприятеля и вернулись в Тарутинский лагерь. Все же авангард Мюрата потерпел значительный урон – 2,8 тыс. человек, в том числе были убиты два генерала (П. Дери и С. Фишер), не считая около 1,2 тыс. пленных, 38 пушек, бульшую часть обоза и штандарт 1-го кирасирского полка, причем большая часть трофеев была захвачена казаками Орлова–Денисова в самом начале сражения. Русские войска не досчитались в своих рядах после боя примерно 1,5 тыс. человек.

Безусловно, несмотря на достигнутый частичный успех, российские войска не использовали всех своих возможностей, поэтому не смогли разгромить авангард Мюрата. По мнению В. А. Бессонова, автора последней и самой обстоятельной работы о Тарутинском деле, на итоги сражения «главным образом повлияла именно деятельность главнокомандующего, который всячески препятствовал исполнению принятой диспозиции», поскольку он считал, что российские войска еще не готовы проводить сложные движения и маневры (многие военачальники просили активно ввести в дело основные силы и получали отказ). Достаточно обоснованно звучит и другой вывод этого исследователя: «Результаты сражения явились прямым следствием существовавшего в Главной квартире противоборства между Кутузовым и Беннигсеном, которое оказалось продолжено на поле боя и привело к тому, что окрепшая русская армия не смогла одержать решительную победу над малочисленным отрядом Мюрата»[400].

Конечно, Петербург очень высоко оценил этот частичный успех, все отличившиеся в нем были щедро награждены. Хотя русские не получили сиюминутных выгод от сражения, заняли прежнюю позицию, оно способствовало поднятию боевого духа войск. Главным следствием Тарутинского сражения стало окончательное решение Наполеона, осознавшего бессмысленность нахождения в Москве, оставить сожженную русскую столицу, как только он узнал о поражении своего авангарда, и начать 6 (18) октября осуществлять отход к Смоленску.

К моменту Тарутинского сражения разведка уже располагала сведениями о появлении передовых частей Великой армии у с. Фоминское, чем лишь частично можно объяснить задержку боя на один день и отказ Кутузова от преследования Мюрата. После сражения в Главной квартире русской армии предполагали два варианта возможных действий противника: 1) французский император попытается сконцентрировать силы, а затем атаковать русских в Тарутинском лагере; 2) «не имея способов продовольствия, может предпринять отступной марш за Днепр, где собраны у него в большом количестве разного рода запасы»[401].

В свою очередь Наполеон, стараясь придать своему отступлению наступательный характер, использовал сражение при Тарутино как повод, чтобы покинуть Москву. Он усиленно распускал слухи, что намерен туда вернуться, кроме того, 8 (20) октября послал к Кутузову полковника П. О. Бертеми с письмом от маршала А. Бертье, в котором предлагалось придать войне «общепринятые правила и прекратить напрасное опустошение страны», а главное, с поручением разведать, известно ли российскому командованию о выходе Великой армии из Москвы, а также убедиться в наличии главных сил русских под Тарутино[402].

Но обмануть Кутузова не удалось. Получив сведения о движении крупных частей противника к Фоминскому по Старой Калужской дороге, он направил туда усиленный корпус Д. С. Дохтурова с кавалерией. Остановившись на отдых у с. Аристово, Дохтуров получил разведывательные сведения сначала от И. С. Дорохова, а затем от А. Н. Сеславина, который лично провел разведку, увидел и колонну гвардии Наполеона, и взял нескольких пленных, это подтвердивших[403]. Так была получена важнейшая информация о том, что Великая армия двинулась из Москвы в сторону Малоярославца. Поэтому Дохтуров остановился и отправил срочное донесение Кутузову. В час ночи утомленный посыльный прибыл в Главную квартиру и разбудил главнокомандующего. Узнав о движении Наполеона и об оставлении Москвы, Кутузов якобы произнес приписываемую ему историческую фразу: «С этой минуты Россия спасена». Немедленно был отдан приказ о перемещении к Малоярославцу частей Дохтурова, уже находившихся в походе, и казаков Платова. Чуть позднее, получив сообщение от калужского губернатора о взятии французами Боровска и сведения М. А. Милорадовича об отходе войск Мюрата из–под Воронова, вся русская армия снялась с тарутинских позиций и двинулась к Малоярославцу. Вообще, день 11 (23) октября 1812 г. как прелюдию Малоярославецкого боя еще предстоит заново осветить нашим историкам. В этот день лично Кутузовым было отдано 16 приказов. В то же время решение о переходе главных сил к Малоярославцу принималось знаменитым полководцем с огромной осторожностью и после тщательного обдумывания. Слишком велика была бы цена ошибки. За неоправданный риск русская армия могла серьезно поплатиться.

Наполеон также опасался нанесения удара с фланга находящейся на марше Великой армии в районе Фоминского или Боровска. Ввиду этого командиру 1З–й пехотной дивизии генералу А. Ж. Дельзону, командовавшему авангардом, его непосредственный начальник Э. Богарне отдал приказ, услышав звуки боя со стороны Боровска, отойти с основными силами к этому пункту. Это явилось одной из причин, почему французы сразу же прочно не заняли Малоярославец и там находились лишь ограниченные силы.

Вообще появление крупных сил русских регулярных войск под стенами Малоярославца и встречный бой 12 (24) октября за город были для Наполеона полной неожиданностью. Только опрос пленных во время сражения выявил, что туда прибывает армия Кутузова.

Бой начался около 5 часов утра. Первоначально два русских егерских полка атаковали неприятеля и отбросили его к мосту через р. Лужу. Постепенно Дохтуров и Дельзон стали вводить все новые части, а во время ожесточенных уличных боев погиб сам генерал Дельзон. К 10 часам утра у Малоярославца уже сосредоточились все части 4-го армейского корпуса Э. Богарне и ему удалось овладеть городом. Русские неоднократно контратаковали и им несколько раз удавалось выбивать противника, за исключением Черноостровского монастыря, в котором весь день оставались французские стрелки. Каждая из сторон вводила все новые части, и бой постоянно кипел на улицах города. После полудня к Малоярославцу уже подошел 7-й пехотный корпус генерала Н. Н. Раевского, который сразу повел в атаку весь корпус (12-ю и 26-ю дивизии) и выбил противника из города, а к 16 часам дня прибыли основные силы Кутузова. Это дало возможность заменить уставшие части Дохтурова полками 8-го пехотного корпуса генерала М. М. Бороздина. В свою очередь к Малоярославцу подошли и главные силы Великой армии, и Наполеон около 17 часов приказал бросить в бой 5-ю пехотную дивизию генерала Ж. Д. Компана, а затем 3-ю пехотную дивизию генерала М. Э. Жерара из корпуса Даву. Несколько раз противнику удавалось выбивать русских из города. Кутузов же в ответ ввел в дело 3-ю пехотную и 2-ю гренадерскую дивизии. Бой кончился к ночи, но в итоге город остался за французами, это при том, что русские батареи занимали очень выгодные позиции и очень удачно действовали. Но в результате русские части оставались за пределами Малоярославца, охватив город полукольцом. Почти вся армия Кутузова (примерно 90 тыс. человек) была сосредоточена на дороге в Калугу, а ей противостояла Великая армия (примерно 70 тыс. человек).

В ходе сражения потери каждой из сторон достигли до 7 тыс. человек. У русских в боях за город приняло участие свыше 30 тыс. солдат, у французов около 25 тыс. человек. У французов были убиты дивизионный генерал А. Ж. Дельзон и бригадный генерал Ж. М. Левье, у русских тяжелое ранение в пятку получил генерал–лейтенант И. С. Дорохов (скончался от этой раны в 1815 г.). Об ожесточенности схваток в городе свидетельствует тот факт, что из 200 домов после боя несгоревшими осталось только 20 зданий. По преданию, жители Малоярославца долгое время топили свои жилища ружейными прикладами и тогда же собрали до 500 пудов свинца и чугуна. Да и сейчас местные жители, так же как и в селе Бородино, находят самые различные предметы той войны.

От действий под Малоярославцем зависела дальнейшая судьба Великой армии, что отлично осознавали оба полководца, принявших личное участие в сражении. Наполеон руководил расстановкой батарей на Буниной горе (это был редчайший случай в кампанию 1812 г.). В то же время адъютант русского главнокомандующего и будущий историк А. И. Михайловский–Данилевский отмечал, что ни в одном из сражений Отечественной войны Кутузов не оставался так долго под ядрами противника, как в Малоярославце. Несмотря на просьбы генералов, он продолжал находиться под огнем.

Всю октябрьскую операцию 1812 г. можно рассматривать и как умственное противоборство командующих, характерное чрезвычайной плотностью решений и действий. Говоря о результатах боя, необходимо признать, что ни одна из сторон не добилась полностью поставленных перед собой целей. Главное же заключалось в том, что русские, оставив город, преградили Великой армии путь на Калугу и спутали все планы Наполеона, то есть выполнили свою основную задачу. В то же время французы, став временными хозяевами сгоревшего Малоярославца, уже не могли достичь главной цели, а именно прорваться к Калуге, а затем отступить в Смоленск. Поэтому Малоярославецкое сражение имело огромное стратегическое значение и являлось поворотным пунктом в истории Отечественной войны 1812 г.

Заняв предполагаемый путь Наполеона, Кутузов опасался, что французы могут продолжить обходное движение. Казаки обнаружили под Медынью части корпуса Понятовского и ими была перехвачена записка А. Бертье к генералу Н. А. Сансону, в которой речь шла о сборе сведений о различных дорогах в Калугу[404]. Именно поэтому Кутузов отступил сначала к Детчино, а затем к Полотняному Заводу. Эта позиция давала возможность контролировать дороги к Медыни и Калуге, но в то же время, отдалившись от главных сил Наполеона на значительное расстояние, русская армия добровольно лишала себя, в случае французского отступления, важных преимуществ быстрого и оперативного преследования противника. Со стороны Кутузова это решение было продиктовано осторожностью и с точки зрения последующих событий его можно назвать перестраховочным. Однако, если все же давать объективную оценку, переход к Полотняному Заводу поставил в крайне невыгодное положение и противника. Русские вновь по тарутинской аналогии заняли по отношению к французам фланговую позицию, что препятствовало отступлению Великой армии по параллельным со Старой Смоленской дорогой неразоренным путям через Медынь и Юхнов. Поэтому Кутузов, действуя с минимальным риском, ради упрочения уже полученных преимуществ сознательно пожертвовал будущими.

Наполеон же, заняв Малоярославец, оказался перед суровым выбором. Известное время он проявлял колебания. Например, участник русского похода генерал А. Б. Ж. Дедем ван де Гельдер считал, что французский император имел шансы взять Калугу: «Если же этого не случилось, то потому, что счастье покинуло Наполеона; он не имел правильных сведений о положении русской армии, и его обычная смелость заменилась роковой нерешительностью»[405]. С другой стороны, продвигаться дальше к Калуге не было никакого смысла. Его тактическая комбинация при тех нехитрых способах исполнения была полностью разгадана и достойно парирована Кутузовым. Однако он, по–видимому, очень не хотел поворачивать свою пеструю, отягощенную после Москвы обозами и постепенно приобретавшую черты азиатской орды армию на Старую Смоленскую дорогу, так как это бы дало повод говорить, что французы отступили перед русскими. Совершить отступление по дороге через Медынь на Вязьму, а тем более через Медынь и Юхнов на Ельню он также не мог решиться. Тогда бы Великая армия подвергалась огромному риску быть атакованной на марше с фланга всеми главными силами Кутузова. Вступать в новое генеральное сражение Наполеон уже не хотел, поскольку не мог рассчитывать на полную победу. Кроме того, в этом случае Кутузов мог опять уклониться от прямого столкновения и продолжить свой отход, что еще бы более усугубило положение. К этому времени французский император имел все основания предполагать, что противник постарается свести необходимый риск к минимуму и применит самые надежные и беспроигрышные тактические комбинации и приемы. К тому же надежд на успех не давало состояние собственной армии.

В этом французский император убедился лично, когда 13 (25) октября, после получения сведений об отступлении русских от Малоярославца, направился на рекогносцировку и, едва успев отъехать от ставки, вблизи собственных бивуаков, в районе Городни, внезапно подвергся нападению казаков[406]. Это был рейд шести казачьих полков генерал–майора А. В. Иловайского. На некоторое время с немногочисленной охраной Наполеон оказался в полном окружении. Большинство очевидцев утверждали, что небольшой эскорт, окружив французского императора, принял бой. Лишь получив подкрепления, французы заставили отступить казаков, которым удалось захватить с собой 11 отбитых у неприятеля орудий (из парка гвардейской артиллерии). И это происходило днем в центре расположения собственных войск! Лишь благодаря тому, что казаки были увлечены захватом обозов и не заметили более ценную добычу, этот острый эпизод закончился благополучно, но он был показателен. Наполеон воочию удостоверился, в каком тяжелом положении, при крайней нехватке кавалерии, находилась его армия. Казачьи отряды могли беспрепятственно проникать в тылы и безнаказанно действовать даже вблизи императорской Главной квартиры. Одновременно с этим рейдом во французский тыл, в сторону Боровска, была направлена крупная партия генерала Д. Е. Кутейникова, а сильный казачий отряд под командованием полковника Г. Д. Иловайского занял Медынь, где нанес поражение авангарду 5-го польского корпуса. Одновременные действия трех рейдовых отрядов продемонстрировали Наполеону полную безнаказанность иррегулярных войск в тылу и на флангах его армии.

Наполеонова слава. Карикатура А. И. Теребенева. 1812 г.

Сам факт событий под Городней многие французские мемуаристы трактовали чуть ли не как основной мотив при принятии решения Наполеоном о дальнейших действиях, выставляя на первый план личные впечатления императора, попавшего в драматические обстоятельства, когда возникла реальная угроза его захвата в плен или гибели. Не случайно, что именно после этого французский полководец попросил у своего врача яд (на случай угрозы попадания в плен) и носил его при себе до 1814 г. Но вряд ли «испуг» Бонапарта явился какой–либо побудительной причиной, тем более что он в предыдущих кампаниях неоднократно демонстрировал личное мужество и не раз доказывал, что не испытывает страха перед смертью.

Наполеон всегда руководствовался не эмоциями, а трезвым анализом обстановки и собственным разумом. Здравый разбор сложившихся обстоятельств подталкивал его к единственному правильному решению, которое, правда, в тех условиях не предвещало ничего хорошего. Позиция, выбранная Кутузовым, слабость и расстройство армейского организма, неспособность разведочной и патрульной службы Великой армии склонили Наполеона к мысли о возвращении на Старую Смоленскую дорогу. Опасаясь флангового удара русской армии, он приказал отходить через Боровск и Верею к Можайску, а затем двигаться на Смоленск. И это был Наполеон, великий полководец, который до этого всегда привык искать боя, чтобы победоносно закончить кампанию! Это решение французский император принял тем же вечером в Городне на военном совете, большинство участников которого высказались против дальнейшего наступления и прорыва на Калугу. Именно поэтому был отдан приказ отступать к Смоленску через Можайск. 14 (26) октября Великая армия повернула на север и начала отход. Войскам была поставлена задача оторваться от русских, что на первоначальном этапе удалось сделать из–за удаленности сил Кутузова. Подводя итоги Малоярославецкой операции, можно с полным основанием сказать, что именно русские войска вынудили Наполеона отступать по разоренной Старой Смоленской дороге. Это предопределяло в значительной степени исход кампании и постепенную гибель Великой армии в России. Таким образом, малоизвестный до этого город, стоящий на мелководной речке Луже, оказался полностью соответствующим своему средневековому гербу – разъяренному медведю, вооруженному секирой.

Кутузов не знал о решении Наполеона, отступая к Полотняному Заводу. Но с этого момента осуществился переход Великой армии от наступательных действий к отступлению. Вынужденный отходить по опустошенной еще в августе Старой Смоленской дороге, Наполеон окончательно утратил стратегическую инициативу, перешедшую к русским генералам.

Этот период – действия противников от Тарутино до Малоярославца – можно назвать переломным в судьбе кампании 1812 г. Начало отступления Великой армии в корне изменило и тактику сторон. Наполеон, расчленив свой боевой порядок (отступал эшелонами) и имея значительные разрывы в движении между войсками, продвигался от Можайска к Смоленску по уже разоренному Смоленскому тракту, где имевшиеся на этапных пунктах незначительные запасы продовольствия достались Главной квартире и гвардии, а прочие войска остро страдали от голода. Для армии Кутузова в тот период создалась уникальная ситуация – возможность нанесения, почти беспрепятственно, фланговых ударов по разрозненным и находящимся на марше наполеоновским частям. Все решала скорость передвижения. Если большинство русских конных отрядов, иногда поддерживаемых егерями, часто совершали стремительные броски и маневры, действуя на опережение противника в выгодных пунктах, и добивались реальных результатов, то этого никак нельзя сказать о главных силах Кутузова. Они действовали медленно и не успевали перерезать в нужный момент, как, например, под Вязьмой, Смоленский тракт, причем часто их останавливал сам главнокомандующий. Рассмотрим этот момент поподробнее.

Достигнув 16 (28) октября Можайска, корпуса Великой армии далее следовали по дороге на Смоленск с интервалом до 10 верст в следующем порядке: гвардия, 3-й, 8-й, 5-й и 4-й армейские корпуса, в арьергарде находился 1-й корпус маршала Л. Н. Даву. Главные силы российской армии М. И. Кутузова двигались южнее Смоленского тракта, по дороге через с. Кузово, Сулейка, Дуброво и Быково, авангард под командованием генерала М. И. Милорадовича (2-й и 4-й пехотные, 2-й и 4-й резервные кавалерийские корпуса) следовал между армией Кутузова и Старой Смоленской дорогой, а корпус М. И. Платова (15 казачьих полков), усиленный 26-й пехотной дивизией генерала И. Ф. Паскевича, следовал за противником по Старой Смоленской дороге, в районе которой действовали также несколько армейских партизанских отрядов.

19 (31) октября в Вязьму прибыл Наполеон, а 21 октября (2 ноября) он выступил с гвардией, частью резервной кавалерии и вестфальским корпусом дальше к с. Семлево, оставив в городе 3-й армейский корпус маршала М. Нея с задачей сменить в арьергарде войска 1-го корпуса. 4-й армейский корпус вице–короля Э. Богарне и 5-й (польский) корпус ген. Ю. Понятовского располагались в тот день в 7 верстах к востоку от Вязьмы, а арьергард Даву – под с. Федоровское, в 17 верстах от города. Милорадович и Платов, учитывая растянутое расположение противника, условились о совместной атаке на следующий день.

В 4 часа утра 22 октября (3 ноября) авангард Милорадовича выступил из с. Спасское (20 верст восточнее Вязьмы), выслав вперед 2-й и 4-й резервные кавалерийские корпуса с 17-й пехотной дивизией, которые составили правую колонну. Среднюю колонну образовали 4-я пехотная дивизия и егерская бригада 11-й пехотной дивизии под командованием принца Е. Вюртембергского, а левую колонну – войска 4-го пехотного корпуса под командованием генерала А. И. Остермана–Толстого. Корпус Платова с 26-й дивизией находился в это время между Царевым–Займищем и с. Федоровское. Как раз в этот день выпал первый снег.

В 8 часов утра кавалерия Милорадовича подошла к с. Максимово, откуда атаковала двигавшуюся в колонне по Старой Смоленской дороге 1-ю бригаду 13-й пехотной дивизии генерала Т. П. Нагля, рассеяла ее и преградила путь двигавшемуся от с. Федоровское корпусу Даву. Но передовые части французского арьергарда продолжили движение, оттеснив русскую конницу с дороги. В это время к месту боя стали подходить отставшие от кавалерии полки 17-й пехотной дивизии ген. З. Д. Олсуфьева, а задержавшийся с выступлением Платов, услышав звуки боя, атаковал части Даву, защищавшие с. Федоровское, и занял его. К 10 час. утра к дороге вышла 4-я пехотная дивизия принца Вюртембергского и отрезала войскам Даву путь дальнейшего отступления. Одновременно на позицию к селам Большой и Малый Ржавец стали выдвигаться полки 4-го пехотного корпуса Остермана–Толстого. Оценив обстановку, двигавшийся к Вязьме Богарне остановился, развернул свои войска и занял позицию у д. Мясоедово для помощи Даву и противодействия колоннам Милорадовича. Во 2-ю линию был подтянут 5-й (польский) корпус Понятовского, а чуть позднее Ней выслал из Вязьмы к ним в поддержку 11-ю пехотную дивизию генерала Ж. Н. Разу. Войска Богарне оттеснили с дороги русскую пехоту, но к этому времени Милорадович уже устроил несколько батарей, которые начали интенсивный обстрел двигавшихся по направлению к Вязьме колонн Даву. Вследствие этого французский арьергард, теснимый с тыла Платовым, вынужден был свернуть с большой дороги вправо и пробираться на соединение с Богарне по пересеченной местности, потеряв при этом бульшую часть обоза. Под прикрытием стрелковых цепей расстроенные войска Даву подошли к позиции вице–короля, обошли ее с тыла и заняли место на правом фланге.

Около 14 часов дня Милорадович организовал атаку силами 26-й, 17-й и 4-й пехотных дивизий на занимаемую противником поперек дороги позицию. На левом фланге в наступление против войск Даву перешел 4-й пехотный корпус, которому удалось значительно потеснить неприятеля. Опасаясь обхода с фланга, Богарне отступил к Вязьме и занял высоты впереди города, но позже, из–за сильного огня русской артиллерии и возникшей угрозы для его флангов, отступил в город. Французам нужно было время, чтобы эвакуировать через р. Вязьму отставших, тыловые службы и скопившиеся на улицах обозы.

В 16 часов дня Милорадович приказал 11-й пехотной дивизии очистить город. Впереди с развернутыми знаменами в атаку под музыку пошел Перновский пехотный полк во главе с генерал–майором П. Н. Чоглоковым. Вслед за ним другие полки дивизии ворвались в Вязьму, уже объятую огнем. В тот момент, когда в центре города еще продолжался бой, в Вязьму с северо–восточной стороны вошла 26-я пехотная дивизия, поддержанная казаками Платова. К 18 часам город был очищен от неприятеля, российские войска занялись тушением пожаров, а вышедшие из Вязьмы части Великой армии, уничтожив мосты на р. Вязьме, заночевали в лесу при 18 градусном морозе и разыгравшейся метели. Правда, в следующие дни мороз сменила оттепель, снег растаял и дорога стала труднопроходимой. В четырех корпусах Великой армии, участвовавших в боях под Вязьмой, в тот день находилось в строю от 30 до 40 тыс. человек, их потери составили до 4 тыс. убитыми и ранеными и 3 тыс. пленными (в числе последних был генерал. Ж. Б. Пеллетье). Российские войска захватили обозы и 3 орудия и освободили значительное число русских военнопленных, содержавшихся в городе и в Предтеченском монастыре. У Милорадовича и Платова в тот день в строю находилось от 25 до 30 тыс. человек, а их убыль составила около 1800 человек. Это первый бой, в котором разница в потере бойцов в разы была в русскую пользу. Для Великой армии это являлось опасным симптомом.

Но основные силы Кутузова участия в боях не принимали, лишь совершили переход от с. Дуброво (27 верст от Вязьмы) к с. Быково (10 верст от города), а выделенные для поддержки общей атаки две кирасирские дивизии под командованием генерал–адъютанта Ф. П. Уварова, Тульский казачий полк и две гвардейские конные батареи, не имея возможности переправиться по заболоченной местности через р. Улицу, простояли у города. Они поддержали атаку войск Милорадовича лишь артиллерийским огнем. Безусловно, бои под Вязьмой значительно ухудшили стратегическую ситуацию Великой армии. И если ранее Наполеон рассматривал возможность нанесения контрудара по преследовавшим его российским войскам, но после получения донесения о сдаче Вязьмы он отказался от этого намерения и отдал приказ об ускоренном движении к Смоленску.

Как мы можем заметить на этом примере, Кутузов, находясь вблизи города в достаточно выгодной позиции, старался не втягивать свои главные силы в бой с противником (об этом свидетельствовали многие мемуаристы), а предпочитал выделять лишь ограниченное количество войск, чтобы подгонять противника и держать его постоянно в напряжении. Необходимо сказать, что действия Кутузова не раз подвергались критике со стороны российского монарха, стремившегося держать все дела под своим контролем. В их переписке содержится достаточно много личных упреков царя в адрес генерал–фельдмаршала. Приведем, к примеру, выдержки из письма Александра I Кутузову от 30 октября, в котором давалась оценка событий октября месяца: «Непонятное бездействие ваше после счастливого сражения перед Тарутиным, чем упущены те выгоды, кои оно предвещало и ненужное и пагубное отступление ваше после сражения под Малоярославцем до Гончарово уничтожили все преимущества положения вашего, ибо вы имели всю удобность ускорить неприятеля в его отступлении под Вязьмой и тем отрезать по крайней мере путь трем корпусам: Даву, Нея и Вице–Короля… Имея превосходную легкую кавалерию, вы не имели довольно отрядов на Смоленской дороге, чтобы быть извещену о настоящих движениях неприятеля… Ныне сими упущениями вы подвергли корпус графа Витгенштейна очевидной опасности… Обращая все ваше внимание на сие столь справедливое опасение, Я напоминаю вам, что все несчастия от всего проистечь могущие, останутся на личной вашей ответственности. Пребываю вам всегда благосклонный»[407]. Адресат, прочитав такой текст, вряд ли почувствовал «высочайшую благосклонность», скорее – наоборот. Тем более что слишком многое в словах российского императора было справедливо, хотя по горячим следам трудно судить о произошедших событиях на расстоянии, не зная всех обстоятельств.

К. В. Нессельроде. Акварель П. Ф. Соколова. Конец 1820–х гг.

Все же к непосредственной заслуге главнокомандующего необходимо отнести в целом удачную организацию параллельного преследования противника по боковым дорогам в сочетании с непрерывными ударами многочисленных отрядов конницы и партизан. Результаты были поразительные. Двигаясь без флангового прикрытия к Смоленску, части Великой армии постоянно таяли от беспрерывных стычек с русскими, свирепствовавшего голода, начинавшихся холодов, все увеличивавшихся лишений и резкого падения дисциплины. Но именно эти, крайне пагубные для французов, факторы способствовали в некоторой степени быстроте движения наполеоновских частей к Смоленску, как к пункту, где это ужасное отступление должно было кончиться. Надежда на предстоящий отдых подстегивала и ускоряла марши некогда победоносных частей. Кроме того, сама по себе весьма реальная возможность со стороны шедших параллельно русских войск отрезать и истребить какой–либо французский корпус или встать на пути Великой армии ускоряли отступление.

Русская армейская разведка в этот период в избытке добывала командованию сведения о противнике, но стремительно разворачивающиеся события быстро обесценивали их. Только оперативная информация в сочетании с инициативой частных начальников приводили к успеху. Так, например, под Ляховым 28 октября (9 ноября) результатом предприимчивости командиров армейских партизанских отрядов стало окружение и затем пленение бригады Ж. П. Ожеро (в плен попало 1700 человек).

Наполеон же отступал к Смоленску фактически «с закрытыми глазами». Коленкур писал, что поскольку «состояние нашей кавалерии и быстрота нашего передвижения не позволяли нам высылать разведки, то мы не имели сведений о неприятеле»[408]. Французский полководец первоначально планировал даже внезапное нападение на русский авангард под Славковым, но полученные известия о неудачах корпусов на Двине заставили его ускорить движение к Смоленску. Виктору с войсками корпусов Сен–Сира и Удино он приказал вернуть отбитый русскими Полоцк. В предписании Виктору говорилось: «Начинайте наступление… от этого зависит спасение армии»[409]. Для поддержки именно этого наступления (к Полоцку и Витебску) для открытия сообщения с корпусами, действовавшими на р. Западная Двина, и для облегчения продовольствия главных сил Великой армии, отступавших по Смоленскому тракту на Духовщину, был направлен 4-й армейский корпус Э. Богарне, правда, как раз в тот момент, когда русские в довершение всего уже заняли и Витебск. Но при переходе к Духовщине, при переправе через р. Вопь, атакованный казаками Платова Богарне потерял 28 октября (9 ноября) в районе с. Ярцево почти весь обоз и 64 орудия, а потери только пленными составили около 4 тыс. человек, хотя, по выражению самого Платова, «брато в плен мало, а более кололи». Наступление на Полоцк не состоялось, и остатки корпуса Богарне быстро отошли к Смоленску на соединение с главными силами.

Первоначально, прибыв в Смоленск, Наполеон надеялся, что сможет организовать армию и стабилизировать обстановку. Но части, прибывшие из Москвы, уже имели плачевный и неприглядный вид. Деморализацией в значительной мере были поражены все рода войск – от солдат до среднего командного звена, поровну делившие все тяготы и лишения отступления. По воспоминаниям Л. Г. Пьюбиска, занимавшего интендантскую должность в Смоленске, офицеры выламывали окна в его квартире и требовали хлеба, а рядовые, по его мнению, были «похожи на людей, убежавших из сумасшедшего дома»[410]. Французский император рассчитывал, что небольшой отдых позволит восстановить в рядах порядок и дисциплину, поднять боеспособность, а выдача пайков вернет в строй отставших и дезертиров. Но лелеялись эти надежды напрасно. Отсутствие продовольствия и действия русских войск разрушили и эти ничем не подкрепленные надежды императора французов. Поступившие сообщения о неудачных действиях Э. Богарне на р. Вопь, капитуляции Ожеро, сдаче Витебска заставили его принять решение о дальнейшем отходе, ввиду невыгодности складывавшейся ситуации. Кроме того, в тот момент не имелось никаких сведений об армии П. В. Чичагова, а это был весьма тревожный симптом. Для отступления Наполеон выбрал Минскую дорогу, так как ошибочно полагал, что Кутузов, не доходя Смоленска, двинулся на север на соединение с Витгенштейном.

Для русского командования складывалась чрезвычайно выгодная обстановка. Кутузов, анализируя сложившуюся ситуацию и многочисленные сообщения разведки, выделял три возможных пути отступления для Наполеона, в то же время считая, что противник может пойти на риск разделения своих сил по трем дорогам. Все же на основании разведданных он принял решение продолжить движение своих главных сил «прямо на Красное и далее к Орше на операционную линию неприятеля»[411]. К этому времени уже стало известно, что Витгенштейн занял Чашники и угрожает коммуникациям Наполеона с севера. Исходя из этого, Кутузов полагал, «что главное поражение, которое неприятелю нанести можно, должно быть между Днепром, Березиною и Двиною…»[412]. Не имея сведений о Чичагове, главнокомандующий считал, что основная роль выпадает на долю войск Главной армии и Витгенштейна. Финляндский корпус генерала Ф. Ф. Штейнгеля, попытавшийся в сентябре выполнить свою часть «петербургского плана», после не очень удачной попытки наступления от Риги в сторону Вильно, отказался от этого замысла из–за недостатка кавалерии и решил присоединиться к войскам Витгенштейна[413]. Но это частное изменение некоторых деталей плана не влияло в целом на благоприятное складывание для русских стратегической ситуации и оставляло хорошие возможности для полной и успешной реализации задуманного замысла.

На флангах дела в тот момент складывались следующим образом. Первый отдельный корпус Витгенштейна постоянно подпитывался подкреплениями – рекрутами, запасными батальонами, С.—Петербургским и Новгородским ополчениями, частями Финляндского корпуса под командованием генерала Ф. Ф. Штейнгеля, и его численность возросла в октябре до 40 тыс. человек. Фактически корпус превратился в полноценную армию. После долгого периода ведения «малой войны» Витгенштейн, усиленный частями Финляндского корпуса генерала Ф. Ф. Штейнгеля, перешел к активным действиям и 6 – 7 (18 – 19) октября его части вытеснили противника из Полоцка. Тем самым левый фланг Великой армии был поставлен под угрозу. В августе – сентябре на Волынь прибыла Дунайская армия, где соединилась с 3-й Обсервационной армией. После соединения войска на этом участке возглавил адмирал П. В. Чичагов и стал командовать с 10 (22) сентября 3-й Западной (объединенной) армией, а Тормасов отбыл в Главную армию Кутузова. Прибытие новой русской армии коренным образом изменило расклад сил и на правом фланге Великой армии. Русским удалось в короткий срок очистить всю Волынскую губернию и оттеснить противника за р. Буг. Кроме того, Чичагов приступил к выполнению «петербургского плана» – оставив для прикрытия с тыла против саксонцев и австрийцев усиленный корпус генерала Ф. В. Остен–Сакена в районе Брест–Литовского, он с главными силами двинулся на Минск. Разгромив мелкие отряды под Ново–Свержене и Кайданове войска Чичагова уже 4 (16) ноября заняли Минск, тем самым перерезали главную коммуникационную линию Наполеона.

Д. И. Лобанов–Ростовский. Портрет XIX в.

В этих условиях правильность выбора Кутузовым направления движения на коммуникационную линию противника подтвердили события 3 (15) – 7 (19) ноября – бои под Красным. Наполеон, отступая из Смоленска и предполагая встретить на Минской дороге лишь казачьи партии, был удивлен, увидев русскую пехоту. Появление армии Кутузова у Красного было для французов неожиданным. Главные силы Кутузова, осуществляя параллельное преследование, сумели обойти с юга Смоленск и встать на пути отступающей Великой армии у Красного, угрожая полностью перерезать дорогу из Смоленска на Оршу. Первоначально Красный, выбив немногочисленный гарнизон, занял отряд генерал–адъютанта А. П. Ожаровского (два конных, четыре казачьих и один егерский полки). 2 (14) ноября дивизия генерала М. Клапареда выгнала русских из города и Ожаровский вынужден был отступить на 4 версты к с. Кутьково. В это время основные силы Кутузова (четыре пехотных корпуса и две кирасирских дивизии) находились в 30 верстах от Красного. Вечером 3 (15) ноября с прибытием к Красному основных сил Наполеона Ожаровский окончательно был сбит с дороги на Оршу дивизией молодой гвардии генерала Ф. Роге. Но под рукой у Наполеона под Красным находились в тот момент лишь гвардия и корпуса Ж. А. Жюно и Ю. Понятовского. Нужно было дождаться прибытия из Смоленска корпусов Э. Богарне, Л. Н. Даву и авангарда М. Нея. А русские войска генерала М. А. Милорадовича (два пехотных и один кавалерийский корпуса) уже смогли выйти на Смоленскую дорогу у д. Ржавки и фактически отрезать от Красного оставшиеся у Смоленска французские корпуса.

4 (16) ноября полки Милорадовича у с. Мерлино встретили корпус Богарне, который сначала попытался прорваться по дороге, а после лишь ночью смог в обход и скрытно, окольными путями, пройти к Красному проселочными дорогами, бросив обоз и артиллерию. Кутузов к этому времени уже подошел к д. Шилово (5 верст от Красного) и там оставался весь день, даже не помышляя об атаке города.

Утром 5 (17) ноября оба главнокомандующих решили перейти к активным действиям. Но если Наполеону нужно было обеспечить прохождение к Красному корпуса Даву, поэтому он поставил цель отвлечь на себя главные силы русских, то Кутузов планировал наступление на Красный, исходя из ложных сведений об отступлении Наполеона с гвардией к Лядам (на самом деле к этому времени отступили лишь корпуса Жюно и Понятовского). Поэтому он отдал приказ о выступлении генералу А. П. Тормасову во главе трех пехотных корпусов, они должны были через д. Кутьково дойти до д. Добрая и тем самым перерезать дорогу на Оршу после Красного. Генералу Д. В. Голицыну с 3-м пехотным корпусом и 2-й кирасирской дивизией было приказано наступать через д. Уварово на Красный. Войска Милорадовича, расположившись параллельно дороге, должны были первоначально пропустить корпус Даву, а затем вместе с Голицыным атаковать его.

Утром 1-я и 2-я дивизии Молодой гвардии перешли в наступление на д. Уварово, а русские упорно защищали занятые позиции. Кутузов, увидев гвардию в деле и узнав, что Наполеон еще находится в Красном, верный избранной им методе, тут же приостановил обходное движение войск Тормасова. Милорадович, как и было ему предписано, пропустил двигавшийся корпус Даву (четыре дивизии, одна за другой), а затем атаковал его. Даву, как и Богарне, вынужден был сойти с основной дороги, бросить часть обоза и артиллерию и идти в обход уже проселочной дорогой, чтобы достичь Красного. Наполеон, узнав, что русские части совершают движение в направлении с. Доброе и тем самым могут отрезать его, приказал начать отступление от Красного к Орше, не дожидаясь подхода Нея. У с. Доброе передовые полки Тормасова напоследок успешно атаковали французский арьергард, но так и не смогли его отрезать от основных сил.

Таурогенская конвенция с подписью генерала Йорка от 30 декабря 1812 г.

Но самые суровые испытания выпали на долю войск маршала М. Нея. На следующий день, 6 (18) ноября, через Красный, когда французов там уже не было, попытался прорваться авангард Нея. Части его корпуса вынуждены были задержаться в Смоленске, и возник значительный разрыв в движении между ним и корпусом Даву. У Нея насчитывалось 6 – 8 тыс. солдат в строю и примерно столько же нонкомбатантов, или так называемых «шатунов». События развивались по примерно такому же, но более драматичному сценарию, как с Богарне и Даву. Правда, русские были уверены, что уже все французские корпуса покинули Смоленск, поэтому войска Милорадовича даже стояли тылом к Смоленску. И первоначально Нею удалось продвинуться, но затем он был остановлен перед Красным и последующие отчаянные атаки оказались бесплодны ввиду численного преимущества русских. Чтобы выиграть время, Ней задержал прибывшего русского парламентера с предложением о сдаче, затем, дождавшись темноты и собрав всех боеспособных (около 3 тыс. человек), двинулся вправо от дороги, в сторону Днепра, и по тонкому льду, положив в качестве мостков бревна и доски, переправился через реку у м. Сырокоренье. Его уже считали погибшим, но окружным путем 8 (20) ноября он добрался, отбиваясь от казачьих полков Платова, до Орши и привел до 800 человек. Это все, что осталось от его корпуса.

Генерал барон Г. Жомини, сам участник Русского похода, очень критично отнесся к решению Наполеона отступать целой армией эшелонами от Смоленска, он полагал что французский полководец «сделал при этом более тяжелую ошибку, что неприятель преследовал его не сзади, а в поперечном направлении, почти перпендикулярно к середине его разобщенных корпусов. Три дня боя под Красным, столь пагубные для его армии, были результатом этой ошибки»[414]. Общие потери французов под Красным были ужасающими – более 10 тыс. человек убитыми, от 19 до 30 тыс. пленными, в руки победителей попало 200 – 266 орудий (цифры разнятся), огромный обоз, несколько орлов и даже маршальский жезл Даву. Потери русских войск составили 2 тыс. убитыми и ранеными. Это при том, что главные силы Кутузова фактически не участвовали в трехдневных боях, которые главнокомандующий в реляции назвал генеральным сражением, за что в армии многие получили награды, а самому Кутузову была пожалована почетная приставка к титулу «Смоленский».

В то же время надо признать, что, несмотря на чувствительные удары, Великая армия еще сохраняла боеспособность, хотя и попала в тяжелейшее положение. После значительных потерь под Красным французский император надеялся задержать Кутузова у Орши под защитой Днепра. В Орше он переформировал остатки войск, назначил пункты сбора для безоружных солдат, приказал сжечь все кареты и экипажи, уничтожить понтонные парки, чтобы взять лошадей для оставшейся артиллерии. Правда, у него практически не оставалось конницы, оставались спешенные части и гвардейская кавалерия (1600 всадников). Поэтому из числа генералов и офицеров, сохранивших лошадей, он лишь составил конвой под названием Священный эскадрон.

В распоряжении Наполеона с присоединенными двумя фланговыми корпусами оставалось под ружьем примерно 37 тыс. человек и где–то столько же вне строя против 120 тыс. русских у Чичагова, Витгенштейна и Кутузова. Но у французского императора уже не было под рукой стратегического резерва. Последний свежий корпус Виктора был брошен против Витгенштейна. Почти одновременно в Оршу прибыли донесения о неудаче Виктора под Чашниками и о занятии Минска Чичаговым – важнейшей тыловой базы Великой армии на ее путях сообщений с Европой. Последнее сообщение было крайне неприятным для Наполеона. Последствия могли быть катастрофическими, так как противник не только перерезал операционную линию в тылу, но и угрожал Борисову – главному узлу коммуникаций Великой армии на р. Березине. Наполеон вынужден был форсировать отступление от Орши и отдал приказ Удино и Домбровскому двинуться к Борисову, удержать переправу до прибытия главных сил и отбросить Чичагова с Минского направления.

Несмотря на сложность плана, принятого к руководству после сдачи Москвы, русское командование было близко к его осуществлению. Хотя к этому времени уже имелись отклонения от первоначально выработанного замысла, центральная идея плана прекрасно согласовывалась со сложившейся обстановкой и с русской стороны был создан тактический перевес сил. После сражения под Красным участь Великой армии во многом зависела от согласованности совместных действий войск Чичагова, Витгенштейна и Кутузова, с разных сторон загонявших Наполеона в готовящуюся ловушку.

9 (21) ноября авангард Чичагова под командованием генерала К. О. Ламберта быстро направился к Березине и, используя данные разведки, внезапно напал и выбил только что подошедшего генерала Г. Домбровского из Борисовского тет–де–пона. 10 (22) ноября армия Чичагова полностью заняла линию Березины и начала переправу на другой берег. Сведения Чичагова о Великой армии были неопределенными. По показаниям пленных, Наполеон приближался со 100–тысячным войском, от Кутузова же он получал сообщения о большом расстройстве отступающих французов. Сам Чичагов был чрезвычайно уверен в конечном результате, что даже издал анекдотичный приказ о поимке Наполеона с описанием его примет[415]. Но за самоуверенность адмиралу пришлось поплатиться. 11 (23) ноября его авангард под командованием генерала П. П. Палена (сменившего раненого Ламберта), двигавшийся без предварительной разведки, был внезапно атакован передовыми силами маршала Удино у д. Лощница и отброшен к Борисову. Чичагов, полагая из расспросов пленных, что перед ним два корпуса – Удино и Виктора, очистил левый берег и тем самым лишил себя активной роли в предстоящих событиях.

В это время Кутузов продолжал преследование Великой армии лишь кавалерией, а главные силы направил на Копыс. По его оценкам, численность всех войск Наполеона в треугольнике Борисов – Черея – Толочин простиралась до 60 тысяч. Витгенштейн, узнав от пленных о движении Удино к Борисову, усилил давление на оставшийся перед ним корпус Виктора. Великая армия оказалась в полном окружении. Французская разведка не располагала сведениями о движениях русских войск, прибегала к расспросам местных жителей и искала проводников. Сам Наполеон опрашивал лиц, знакомых с местностью. Выслушав генералов Г. Дода де ла Брюнри и А. А. Жомини, он остановился на предложении Жомини переправиться выше Борисова и далее следовать маршрутом на Вилейку к Вильно. Перед Наполеоном стояла только одна цель – вырваться из кольца. Он отказался от ранее принятого плана пробиваться на Минск и приказал Маре подготовить продовольствие в Вильно, а часть запасов направить в Вилейку. Отыскание и обеспечение переправы через Березину было возложено на маршала Удино. Наполеон, по словам жены маршала, даже заявил Удино: «Вы будете моим слесарем и отопрете мне эту дверь»[416]. Непосредственно переправу у Студенки указал командир бригады Ж. Корбино, совершивший от Глубокого рейд для соединения с Удино.

Артиллерист, кавалерист и пехотинец Ганзейского легиона в 1813 г. Литография 1890 г.

С целью обмануть Чичагова южнее Борисова была устроена ложная переправа у д. Ухолоды. Это мероприятие было подкреплено успешной операцией по дезинформации противника. Начальник штаба Удино, генерал Г. Лорансе, собрал старожилов и усиленно расспрашивал их о возможности переправы у Ухолод. Задержав нескольких из них как будущих проводников, он тем самым внушил остальным, что Наполеон будет там переправляться. Местные жители М. Энгельгарт и Л. Беннинсон ночью перешли Березину и сообщили об этом Чичагову[417].

Для высшего командного состава русских войск, действовавших в это время в районе Березины, не было важнее вопроса, чем о предполагаемом направлении движения Великой армии и вероятного места ее переправы. В создавшейся обстановке у Наполеона оставалось три возможных варианта: движение на Игумен (переход Березины южнее Борисова); прорыв у Борисова (лобовое наступление на Чичагова и восстановление моста); путь в направлении Вилейки (переправа севернее Борисова). Хотя Наполеон остановился на последнем варианте, все трое русских главнокомандующих считали наиболее вероятным южное направление. В какой–то степени французский император сделал ставку на здравомыслие противника и этот расчет оправдал себя.

Кутузов в своей переписке с подчиненными хоть и предлагал удерживать Зембинское дефиле (против Студенки), но считал, что противник попытается прорваться на Волынь, и прямо указывал на переправу в Ухолодах. С целью воспрепятствовать прорыву главных сил Великой армии на юг армия Кутузова получила направление на Нижнее Березино. Старый главнокомандующий, разбирая обстановку, писал императору об этом 14 (26) ноября: «Главные силы нашей армии следуют прямо на местечко Березино, как для восприпятствования неприятелю взять налево к Игумену, также и потому, что единственно по сему направлению можно найти продовольствие, достаточное для корпуса армии»[418]. Такого же мнения придерживался Платов и Витгенштейн. Последний был введен в заблуждение движением арьергарда Виктора к Лошницам. Виктор поступил вопреки приказу Наполеона и оставил неприкрытой Лепельскую дорогу. В создавшейся ситуации Витгенштейн мог беспрепятственно достичь Студенки и уничтожить неприкрытую с тыла переправу. Для этого было достаточно провести глубокую разведку севернее Борисова. Витгенштейн же принял решение, основываясь на непроверенных разведданных, двинуться на Борисов[419].

Многие в русских штабах, хотя и предполагали большую вероятность переправы Наполеона в Ухолодах, считали, что предварительно необходимо собрать точные данные. С этой целью в «авангард» был направлен генерал Ермолов, чтобы на основе разведывательных сведений выбрать для движения верное направление. Для координации действий всех трех групп русских войск на Березине были отправлены специальные команды для установления связи и передачи информации, в частности, отряды под командованием М. Ф. Орлова и А. И. Чернышева. Но информированность Чичагова о мнении Кутузова и Витгенштейна сыграла роковую роль. Сначала адмирал, войска которого должны были прикрыть три пути, по которым Наполеон мог осуществить отступление, растянул свои силы, а затем, обманутый французами, сосредоточил как раз главные силы на юге и оставил почти неприкрытым север, хотя к этому времени его войсковая разведка уже располагала сведениями о готовящейся переправе у Студенки[420].

В создавшейся для Великой армии критической ситуации Наполеон проявил максимум энергии. Он вынужден был одновременно решать двойную задачу: наступательную – по отношению к 3-й Западной армии и оборонительную – относительно войск Витгенштейна и Кутузова. В качестве главной ударной силы и прикрытия использовались еще боеспособные свежие левофланговые части, в авангарде – Второй армейский корпус Великой армии под командованием маршала Н. Ш. Удино (14 тыс. человек), в арьергарде находился 9-й армейский корпус маршала К. Виктора (8 тыс. человек).

П. П. Коновницын. Портрет 1810–х гг.

С 14 (26) по 17 (29) ноября происходила переправа Великой армии через Березину у д. Студенка. 400 саперов и понтонеров под командованием генералов Ф. Шасслу–Лоба и Ж. — Б. Эбле сумели построить два моста на козлах, причем наводка мостов производилась стоя по грудь в ледяной воде. 14 (26) ноября Великая армия начала переправу, причем мосты несколько раз ломались. Первыми перешли на другой берег войска Удино, оттеснив небольшой русский заслон под командованием генерала П. Я. Корнилова. Витгенштейн, не имевший точных сведений о противнике, не смог нанести удар по незащищенной с фланга переправе и, двигаясь на Борисов, лишь напирал с тыла на арьергард Виктора. В результате его войскам удалось 15 (27) ноября отрезать и на другой день пленить у Старого Борисова только дивизию генерала Л. Партуно. Основные силы Кутузова находились на большом удалении от Березины, а прибывшие в район переправы отряды генералов М. И. Платова и А. П. Ермолова не успели принять участия в боевых действиях.

С 14 (26) по 17 (29) ноября на обоих берегах Березины происходили ожесточенные бои, в ходе которых обе стороны понесли чувствительные потери. 16 (28) ноября на правом берегу Чичагов, подтянув с юга и сосредоточив свои войска, безуспешно пытался сбить переправившегося неприятеля с позиций у д. Брили, а войска Витгенштейна на левом берегу, усиливая давление на противника, медленно приближались к Студенке, причем подразделения вводились в дело по частям, а атаки производились по инициативе лишь частных начальников.

В отличие от целеустремленных действий Наполеона оба российских военачальника в тот день не проявили должной решительности. Утром 17 (29) ноября последние части арьергарда корпуса Виктора перешли на правый берег Березины и зажгли мосты, оставив на произвол судьбы обозы и охваченных паникой «одиночек». Отсутствие общего руководства, несогласованность и разрозненность действий Чичагова и Витгенштейна позволили Наполеону переправить через Березину боеспособные силы и затем вывести их через Зембинское дефиле на Вилейку. Однако его потери при Березине составили от 25 до 40 тыс. человек. В руки к русским попала почти вся остававшаяся французская артиллерия, обоз и большое число пленных. Убыль русских войск за 4 дня боев также была весьма чувствительна и составила, по разным данным, от 8 до 14 – 15 тыс. человек.

Тот «генерал–зима», который, по мнению многих французских авторов, погубил Великую армию, на этот раз явно благоволил Наполеону. Непроходимые весной и осенью Зембинские болота, через которые лежал дальнейший путь отступления, были скованы морозом (25 – 30 градусов), что позволило французам пройти через них. Этому же способствовало оставление в целости Чичаговым мостов и гатей на Зембинской дороге, хотя и не все историки считали, что заблаговременное уничтожение гатей в значительной степени затруднило бы путь движения Великой армии или тогда войска Наполеона могли погибнуть в болотах.

Наполеон на Березине действовал с большим риском и максимальной энергией, так как его армия находилась в крайне опасном положении. Войска Чичагова и Витгенштейна, каждого в отдельности, не уступали силам Великой армии. Если бы оба военачальника, даже после переправы, проявили больше упорства, инициативы и смелости в решениях, исход событий на Березине был бы полностью гибельным для французов. С точки зрения открывавшихся, но не реализованных перспектив действия всех трех командующих – Кутузова, Чичагова, Витгенштейна – представляли собой цепь грубых оплошностей.

Кончина М. И. Кутузова в Бунцлау 16 апреля 1813 г.

Тактический успех в критической ситуации на Березине позволил Наполеону в некоторой степени компенсировать стратегические просчеты и спасти жалкие крохи своих войск. Нужно признать, что высшее командование России не смогло в полной мере реализовать «петербургский план» окружения и уничтожения противника в заранее заданном районе. Не хватило тактического мастерства осуществить на практике правильные стратегические задумки. Взведенная пружина березинской ловушки не сработала. Об этом прямо писал по горячим следам Александр I Чичагову и Витгенштейну: «Великая цель, Мне кажется не достигнута. Наполеон перешел Березину с войском своим расстроенным, но не истребленным»[421]. Русское общественное мнение обвинило Чичагова в том, что именно он позволил Наполеону «ускользнуть», однако вина за подобный исход сражения в равной степени лежит и на Кутузове, и на Витгенштейне. Необходимо также сказать, что, несмотря на допущенные российскими военачальниками промахи, события при Березине имели катастрофические последствия для Великой армии, которая как военный организм фактически перестала существовать, не случайно во французском современном языке слово «Березина» стало синонимом катастрофы.

«Никогда еще ни одна армия не находилась в более отчаянном положении, – считал участник переправы Г. Жомини, – и не выходила из него с большей силой и искусством. Томимая голодом, погибавшая от морозов, удаленная на 500 лье (2000 км) от своего операционного базиса, атакованная спереди и сзади на обоих берегах болотистой реки, посреди обширных лесов, – разве могла такая армия надеяться на спасение и на возможность ускользнуть?.. Не знаешь, чему больше удивляться: операционному ли плану, приведшему русскую армию из Молдавии, Москвы и Полоцка к реке Березине, как сборному месту для заключения мира, – плану, который должен был бы закончиться пленением страшного противника, – или же поразительному упорству преследуемого таким образом льва, сумевшего проложить себе путь к спасению»[422]. С мнением известного военного теоретика трудно не согласиться. Другой не менее знаменитый военный писатель, К. Клаузевиц, отдавая должное французскому героизму, большее внимание в своих выводах уделил результатам: «Честь свою Наполеон здесь спас в полной мере, и даже приобрел новую славу, но исход переправы все же был крупным шагом к полной гибели его армии. Мы знаем, сколько из всей армии дошло до Ковно, и Березина явилась последним существенным ударом, приведшим к этому результату. Таковым же был и общий ход всего отступления. За исключением самого себя, своих лучших генералов и нескольких тысяч офицеров, он из всей армии назад почти никого не привел. Следовательно, когда говорят: он довел до конца труднейшее отступление, то это следует понимать лишь номинально; то же можно сказать об отдельных моментах отхода»[423]. Недаром и большинство историков называют события на Березине катастрофой для Великой армии. «При Березине, – писал А. Н. Попов, – окончилась судьба великой армии, заставлявшей трепетать Европу, она перестала существовать в военном отношении, ей не оставалось другого способа для спасения как бегство»[424].

Но все же основная цель была достигнута: Великая армия была разгромлена и понесла в 1812 г. невосполнимые потери. После событий на Березине М. И. Кутузовым был разработан новый план, по которому стали действовать русские войска, так называемый ноябрьский план Кутузова по «истреблению бегущего неприятеля». Он был изложен 19 ноября (1 декабря) 1812 г. в предписаниях адмиралу П. В. Чичагову, генералам М. А. Милорадовичу, П. Х. Витгенштейну, М. И. Платову, а также в рапорте Александру I. Преследование главных сил Великой армии по маршруту Плещеницы – Молодечно – Сморгонь – Вильно поручалось 3-й Западной армии Чичагова, под командование которого переходил казачий корпус Платова. Последнему предписывалось «выиграть марш над неприятелем, атаковать оного в голове колонн и флангах, истреблять переправы, жечь заготовленные им магазейны». Резервом Чичагова должен был служить корпус генерала С. А. Тучкова (бывший корпус генерала Ф. Ф. Эртеля), получивший приказ догнать 3-ю Западную армию на марше. 1-му отдельному пехотному корпусу Витгенштейна, к которому был присоединен отряд генерал–адъютанта П. В. Голенищева–Кутузова, было приказано действовать правее Чичагова, в направлении на Вилейку, и далее с целью отрезать 10-й армейский корпус маршала Э. Макдональда и не допустить его соединения с остатками Великой армии. Чтобы исключить возможность подхода к основной группировке неприятеля Австрийского вспомогательного корпуса К. Ф. Шварценберга, авангарду под командованием Милорадовича и Главной армии предписывалось следовать от р. Березины левее Чичагова – по двум дорогам на Новые Троки. Войскам корпуса генерала Ф. В. Остен–Сакена, непосредственно противостоявшим австрийцам, ставилась задача сковать корпус Шварценберга и воспрепятствовать его движению к Вильно. Для обеспечения порядка в тылу армий Кутузов 21 ноября (3 декабря) предписал губернским ополчениям следовать в недавно освобожденные губернии для несения там гарнизонной, этапной и тыловой службы, а также для выполнения полицейских функций и конвоирования пленных[425].

Была поставлена основная цель – не допустить подхода фланговых корпусов на помощь основной группировке Великой армии и уничтожать ее в ходе активного преследования силами кавалерийских отрядов. С этой целью все армейские партизанские отряды получили задачи перерезать коммуникации неприятеля. Основными исполнителями должны были стать Чичагов и Витгенштейн, войска которых ранее действовали на флангах и, в отличие от Главной армии, не были так утомлены длительными маршами.

Нужно сказать, что сильный мороз в последующие после Березинской переправы дни сильно воздействовал на остатки Великой армии. Суровые для французов погодные условия привели к огромным потерям. По дороге в Вильно остались десятки тысяч обезображенных трупов, погибших как от наступивших холодов, так и от голода. Как вспоминал про конец кампании прапорщик Р. М. Зотов: «Наши военные действия ограничивались собиранием по дороге пленных, а та работа была самая миролюбивая. Они рады были сдаваться, потому что имели в перспективе пищу, а может быть и одежду. Да и передовая наша армия не больше нас делала. Морозы действовали за нас вдесятеро сильнее – и от Березины до Немана погибли более 60 т[ысяч] неприятелей, не сделав ни одного выстрела!»[426]

Схема сражения под Лютценом

Еще в ноябре Наполеон получил известие о заговоре генерала–республиканца К. Ф. Мале, бежавшего из тюремной больницы в Париже и объявившего о смерти императора в Москве (попытка неудавшегося государственного переворота). Это был для французского полководца опасный симптом – следствие его долговременного отсутствия в Европе. 23 ноября (5 декабря) он прибыл в м. Сморгонь, где продиктовал печально известный последний («погребальный») 29-й бюллетень Великой армии. В нем он впервые вынужден был сказать об отступлении (это стало невозможно отрицать), а также дать свою трактовку неудачам в России, свалив все на влияние зимних холодов. В то же время он принял решение об отъезде в Париж, полагая, что в сложившейся ситуации он может «внушать почтение Европе только из дворца в Тюильри». В Сморгони французский император собрал маршалов и объявил им о своем отъезде и передал командование остатками Великой армии И. Мюрату как лицу, имевшему высший титул, а затем в сопровождении немногочисленной свиты выехал в Вильно. 25 ноября (7 декабря) он пересек русскую границу под Ковно, затем, безостановочно находясь в пути, пересек Польшу и Германию и 6 (18) декабря прибыл в Париж. Прибыл, чтобы организовать новую армию.

Многие историки его отъезд из Сморгони называют бегством, и, наверно, в каком–то смысле они правы. Как полководец, развязавший войну, Наполеон не имел морального права покидать остатки своих войск. Этот поступок нанес ему непоправимый урон в глазах его солдат, вызвав аналогии с Египетской экспедицией. Но Наполеон являлся не только полководцем, но и императором. К такому решению его подталкивала в первую очередь боязнь потерять власть и трон, а в данном случае интересы армии для него были вторичными. В тех условиях трудно было не заметить полного развала армии, но сам Наполеон полагал, что вывел армию, попавшую в критическое положение на Березине, а она уже в дальнейшем сможет стабилизировать ситуацию.

Но этого не произошло. Великая армия, несмотря на подход ряда свежих частей, быстро растаяла и не смогла закрепиться ни на одном рубеже на западной русской территории. Так, перед отъездом Наполеон приказал двигавшейся от Вильно 34-й пехотной дивизии Великой армии под командованием генерала Л. А. Луазонаостановиться в Ошмянах. Она формировалась из французских, итальянских полков и войск мелких германских княжеств Рейнского союза (иногда называлась «княжеской дивизией»). Но, брошенная на поддержку отступающих войск, она уже не была способна изменить общую ситуацию, а под влиянием сильных холодов ее численность за несколько дней с 7,5 тыс. сократилась до 3 тыс. человек, и она не могла сдержать натиск авангарда Чичагова. Необходимо сказать, что грянули настоящие морозы (проявился тот «генерал–зима», о котором любят вспоминать французские авторы), температура достигала в конце ноября (начале декабря) до минус 20 – 25 градусов. 26 – 28 ноября (8 – 10 декабря) только жалкие остатки Великой армии от Сморгони дошли до Вильно, где они могли бы получить достаточно продовольствия и привести себя в порядок. Перед отъездом Наполеон приказал Мюрату собрать армию в Вильно, удержать за собой город и остановиться там на зимние квартиры. В частности, Наполеон приказал дать голодным и уставшим бойцам восьмидневный отдых в городе. Но все наполеоновские части уже потеряли боеспособность, а преследование со стороны русских (преимущественно конными и легкими войсками) велось безостановочно. Мюрат, как преемник Наполеона на высшем посту, счел за благо уже 28 ноября (10 декабря) вывести войска на дорогу к Ковно, оставив большое количество раненых в Вильно. По занятии города в плен к русским попало только наполеоновских генералов семь человек. При выходе из города, на Понарской горе, подъем на которую обледенел, французы вынуждены были бросить весь транспорт, остатки артиллерии, даже казну Великой армии (около 10 миллионов франков), и остаток пути до Ковно совершить в основном пешком. Достигнув 29 ноября (11 декабря) Ковно, они, не задерживаясь в городе, стали переправляться через Неман. Русская конница в последний период безраздельно господствовала на всей территории отступления французов. Войсковая разведка обеспечивала постоянное поступление данных о маршрутах отступления войск Наполеона. Это позволяло русскому командованию оперативно оказывать давление на противника, совершать обходные движения, навязывать бои на марше и окружать города. Русские отряды уже 28 ноября (10 декабря) заняли Вильно, захватив в плен до 15 тыс. человек и значительное количество запасов[427].

В декабре Кутузов уже после взятия Вильно разработал новый план боевых действий. Он решил дать отдых утомленной долгими переходами Главной армии в районе Вильно, доукомплектовать и собрать отставших. Другое мнение на этот счет имел Александр I, он всячески подгонял своего старого главнокомандующего и писал ему 2 (14) декабря: «Никогда не было столь дорого время для нас, как при теперешних обстоятельствах и потому ничто не позволяет останавливаться войскам нашим, преследующим неприятеля ни на самое короткое время в Вильно»[428]. Преследование остатков Великой армии, отступавших на территорию Восточной Пруссии, Кутузов поручил 3-й Западной армии адмирала П. В. Чичагова, казачьему корпусу генерала М. И. Платова и армейским партизанским отрядам. 1-му отд. пех. корпусу ген. П. Х. Витгенштейна была поставлена задача отрезать и окружить действовавший на левом фланге Великой армии 10-й армейский корпус маршала Э. Макдональда, войска которого все еще находились под Ригой. Ему было приказано действовать через Вилькомир и Кейданы на Россиены, чтобы перерезать Макдональду путь отступления в Восточную Пруссию. Для вытеснения и преследования правофланговой группировки Великой армии (австрийцев и саксонцев) Кутузов выделил корпуса и отряды генералов Ф. В. Остен–Сакена, П. К. Эссена, С. Л. Радта и С. А. Тучкова. Они продвигались на Слоним, а затем на Белосток с целью воспрепятствовать возможному движению корпуса Шварценберга в Восточную Пруссию или на Варшаву. Позднее их поддержал авангард Главной армии под командованием генерала М. А. Милорадовича. Одновременно российские войска, находившиеся под Ригой под командованием генерала Ф. О. Паулуччи, начали преследование Макдональда. При этом всему командному составу было указано на необходимость дать почувствовать пруссакам и австрийцам, что неприятель – не они, а французы. Главным результатом такой политики стало заключение 18 (30) декабря Таурогенской конвенции, по условиям которой Прусский вспомогательный корпус (ок. 20 тыс. человек) был объявлен нейтральным. В итоге у Макдональда осталась лишь 7-я пехотная дивизия, и он был вынужден быстро отступить от Тильзита к Кенигсбергу, но при этом, несмотря на все старания, российским войскам не удалось отрезать его. Необходимо сказать, что командовавший наполеоновскими войсками И. Мюрат в начале декабря попытался собрать и сосредоточить под Кенигсбергом разрозненные отступающие остатки Великой армии, используя свежие части резервного корпуса маршала Ожеро. Но прямым следствием подписания Таурогенской конвенции стал быстрый уход французских войск из Восточной Пруссии в направлении на Данциг, Торн и Позен. Мюрат полностью отказался от мысли оборонять Кенигсберг, а затем 4 (16) января сдал командование вице–королю Э. Богарне и самовольно отбыл из армии в Неаполитанское королевство. В январе 1813 г. вся Восточная Пруссия была очищена от неприятельских сил.

Наполеон на поле боя при Лютцене. Гравюра XIX в.

Сражение при Бауцене. Гравюра XIX в.

На левом фланге российские военачальники уже в середине декабря стали вступать в переговоры с австрийским командованием (генерал И. В. Васильчиков договорился об оставлении без боя Белостока, а ротмистр А. Н. Чеченский из отряда партизана Д. В. Давыдова – об оставлении Гродно). 18 (30) декабря Кутузов направил к Шварценбергу своего дипломатического чиновника И. О. Анстета с полномочиями на заключение перемирия. Уже к середине декабря ни одного вооруженного солдата противника не оставалось на территории Российской империи. 25 декабря 1812 г. (6 января 1813 г.), в день Рождества Христова, были подписаны манифесты о благополучном окончании Отечественной войны («О принесении Господу Богу благодарения за освобождение России от нашествия неприятельского») и «О построении в Москве церкви во имя Христа Спасителя в ознаменование благодарности к промыслу Божию за спасение России от врагов»[429].

17 (29) декабря Главная армия получила приказ начать движение в герцогство Варшавское, имея задачу действовать на левый фланг австрийских войск с целью вынудить их уйти на свою территорию. При этом левофланговой группировке Остен–Сакена, стоявшей на р. Буг, было приказано не предпринимать активных действий и лишь наблюдать за отступлением австрийцев в Галицию. Таким образом Шварценберг получил коридор для отвода своих войск и возможность отделения от главных сил Великой армии, в дальнейшем российское командование согласовывало с ним свои действия на территории герцогства Варшавского. В январе 1813 г. войска Чичагова блокировали крепости Данциг, Торн и Модлин, в которых находились значительные неприятельские гарнизоны. 12 (24) января 1813 г. с Шварценбергом был согласован план отхода австрийских войск, 16 (28) января составлен проект перемирия, а 27 января (8 февраля) войска Милорадовича заняли Варшаву. Проявляя подчеркнуто лояльное отношение к австрийцам, российская армия продолжала активно преследовать другие контингенты Великой армии: 1 (13) февраля корпус генерал–адъютанта Ф. Ф. Винцингероде нанес поражение саксонским войскам генерала Ш. Рейнье под Калишем. Потери саксонцев составили около трех тысяч убитыми, ранеными и пленными. В результате реализации плана Кутузова российские войска заняли герцогство Варшавское, очистили от неприятеля Восточную Пруссию и вышли на линию р. Одер.

Разрабатывая новые планы, Кутузов безусловно учитывал и внешнеполитический фактор: появление на российской границе сильной и боеспособной Главной армии должно было произвести сильное впечатление на монархов Пруссии, Австрии и германских государств и способствовать их переходу в стан противников Наполеона.

Необходимо сказать, что в период после ноября 1812 г., особенно после Березинской переправы, в тех тяжелых и суровых условиях все чины Великой армии, от рядового до маршалов, были охвачены общим желанием – спастись. Фланговые части да лишь жалкие остатки, в большинстве – командные кадры, смогли покинуть Россию. Выйти удалось из более чем 600 тыс. бойцов, по разным подсчетам, от 40 до 100 тыс. человек. Дезорганизация армейского организма была полная. 15 (27) декабря 1812 г. в трактир г. Гумбиннена, где находились высшие офицеры французской армии, ворвался грязный и оборванный бородач. Прежде чем ординарцы собрались выдворить его на улицу, он обратился к одному из обедающих: «Генерал Дюма, вы меня не узнаете?.. Я – арьергард Великой армии, маршал Ней»[430]. Потери русской армии также были достаточно велики, их можно оценить примерно в 300 тыс. человек. К концу года численность всех войск, вышедших к своим границам, равнялась примерно 87 тыс. человек, из них в рядах Главной армии под командованием Кутузова насчитывалось чуть более 27 тыс. бойцов[431]. Русские части, проделавшие поход от Москвы до западных границ, просто нуждались в отдыхе и пополнении.

Последним и самым заметным актом генеральских разборок на высшем уровне стала опала главнокомандующего 3-й Западной армии адмирала П. В. Чичагова, на которого общее мнение не без помощи Кутузова возложило ответственность за неудачи на Березине. Фигура Чичагова в силу своей неординарности вызывала в среде генералитета резкое раздражение. Первоначально в 1812 г. Александр I вверил ему Дунайскую армию для осуществления экспедиции на Балканы. С этой точки зрения назначение казалось в какой–то степени оправдано, но когда его армия была переброшена на главный театр боевых действий, сухопутный адмирал без опыта командования армейскими соединениями такого масштаба воспринимался при удалении от морских просторов уже как недоразумение. Как иронично заметил Д. С. Дохтуров, «наш адмирал управляет все по ветрам», а М. И. Кутузов считал, «что моряку нельзя ходить по суше»[432].

Помимо профессиональной предвзятости армейских генералов в отношении моряков, многие современники указывали на независимый характер Чичагова и его весьма критическое отношение к России. В своих воспоминаниях Р. С. Эдлинг писала: «Чичагов не скрывал величайшего презрения к своей стране и своим соотечественникам». Аналогичную характеристику адмирала оставил и Ж. де Местр: «Он воспитывался в Англии, где научился презирать свою страну и все, что там делается»; «презрение и даже глубокая ненависть ко всем установлениям своей страны, в которых видит он лишь слабоумие, невежество, преступления и деспотизм»[433]. Подобные взгляды в момент патриотического подъема также диссонировали с общим настроением. Чичагов, пользовавшийся доверием императора, всегда имел много врагов в высших эшелонах власти, но очень скоро приобрел противников среди командного состава и в своей армии. Немаловажным фактором стало личное, затаенное до времени, неудовольствие Кутузова (Чичагов был послан сменить его на посту главнокомандующего Дунайской армией для скорейшего подписания мира с турками). Хотя не только Чичагов, но и Кутузов с Витгенштейном, оставившие его один на один с Наполеоном, в равной степени допустили явные промахи в Березинской операции и должны были по справедливости разделить ответственность за ее исход, вся вина пала на адмирала. Чичагова стали называть в военных кругах не иначе как «ангелом–хранителем Наполеона». Так, вспоминая появление в конце кампании Чичагова в Вильно, генерал А. М. Римский–Корсаков следующим образом описал его прибытие в Главную квартиру: «Адмирал сей в общем мнении на весьма невыгодном счете. Сами военные простить ему не могут утечку Наполеона и нет человека ему доброжелательствующего»[434]. Под давлением общественного негодования Чичагов вскоре покинул свой пост.

Антикутузовские настроения мало затрагивали низы армии, и офицерский корпус в целом находился во власти официальных представлений о «победителе Наполеона». В конце кампании лишь некоторые штабные сотрудники позволяли себе негативно оценивать главнокомандующего в своей частной переписке. Одним из таких смельчаков оказался А. А. Закревский, продолжавший мыслить и писать в духе «русской» партии («за что произвели его в фельдмаршалы?»; «по милости вышних начальников мундир нам носить не хочется»). Он также резко высказывался по поводу награждения в Вильно Александром I Кутузова высшим военным орденом Св. Георгия: «Надел на Старую Камбалу Георгия 1-го класса. Естли спросите за что, то ответа от меня не дождетесь»[435].

В Вильно в конце кампании император встретился с Р. Вильсоном и заявил, что у него много претензий к Кутузову: «Он избегал, насколько сие оказывалось в его силах, любых действий противу неприятеля… но московское дворянство стоит за него и желает, дабы он вел нацию к славному завершению сей войны. Посему я должен… наградить этого человека орденом Св. Георгия, хотя тем самым нарушу его статут, ибо это есть высочайшая награда в Империи… Но, к сожалению, выбора нет – надобно подчиниться вынужденной необходимости». Если же принимать на веру цитату из сочинения английского генерала, то под московским дворянством царь, конечно, разумел все российское благородное сословие, поскольку вслед за Ростопчиным многие москвичи как раз ругали Кутузова за сдачу и пожар первопрестольной. Тут уместно привести и мнение другого, не менее знаменитого иностранца и брата русского генерала – Жозефа де Местра: «…решали все природные русские, которые не желали делиться славой с иноземцами. Сами избрав Кутузова, они хотели создать для него гигантскую репутацию, для чего надобно было не только приписать ему все заслуги и неимоверно преувеличить оные, но еще отнести все его ошибки на счет других, что и было сделано»[436]. Бесспорно, элементы истины есть в этих словах. Кутузов в общественном мнении навсегда остался «спасителем Отечества», а Александру I всего лишь досталась роль «избавителя Европы».

Наполеон оплакивает смертельно раненного маршала Дюрока. Рисунок О. Верне. XIX в.

В конце кампании 1812 г., в связи с прибытием к войскам в Вильно императора, происходила большая раздача отличий, наград и чинов, что послужило причиной очередных неудовольствий и личных обид в генеральской среде. «Сказать должно однакож, – писал 16 декабря из Главной квартиры А. М. Римский–Корсаков, – что интриг пропасть, иному переложили награды, а другому не домерили». Примерно в тех же тонах высказывался об этом и Н. Н. Раевский: «Раздают много наград, но лишь некоторые даются не случайно»; затем, перечисляя генералов, удостоенных высшего внимания, сделал приписку, весьма характерную для многих современников: «А я, который больше всех, чтобы не сказать один, трудился, должен дожидаться хоть какой–нибудь награды»[437]. В дошедшей до нас частной переписке в конце кампании многие генералы высказывали своим близким недовольство большим количеством отличий своих коллег и жаловались на то, что их заслуги не были оценены по достоинству.

Подводя итоги, необходимо в первую очередь коснуться одной историографической концепции – теории «золотого моста» («Pont d’Or»), которой придерживались многие отечественные авторы, а из советских исследователей талантливо доказывал академик Е. В. Тарле (до того момента, пока ему в порядке партийной критики не указали на явный идеологический промах). Согласно этой концепции, Кутузов во второй этап войны предоставлял Наполеону коридор для свободного отхода из России, то есть строил ему «золотой мост». Само выражение строить «золотой мост» М. И. Кутузов употребил в беседе с английским представителем в Главной квартире русской армии Р. Т. Вильсоном. Оно и попало в историографию со слов этого генерала, относившегося к главнокомандующему очень критически. По мысли Вильсона, делал это Кутузов для того, чтобы в случае полного поражения (или гибели) Наполеона в 1812 г. плодами победы в Европе в ущерб России не воспользовалась Англия, главный противник французской империи. Надо сказать, что резонов для подобных мыслей и у современников, и у историков было много. Причем свидетельств участников событий (высокопоставленных генералов и штабных сотрудников), подтверждавших прямо или косвенно эту теорию, можно было найти с избытком. На существование подобной стратегии наводили и сами факты – поведение Кутузова во время Тарутинского сражения (отказался атаковать главными силами противника), отход русских по его приказу после Малоярославецкого сражения, задержка по его вине ввода в бой главных сил под Вязьмой и Красным, медлительность его действий во время событий на Березине. Несмотря на благоприятные случаи отрезать отдельно следовавшие французские корпуса, все они (хотя и неся большие потери) всякий раз соединялись с главными силами Великой армии. Неоднократно у Кутузова возникала возможность встать на пути движения находившихся в крайне бедственном положении войск Наполеона и затем, действуя по обстановке и используя все имеющиеся средства или нанести мощный удар, или окружить противника, добиться разгрома если не всех, то части корпусов Великой армии. Но каждый раз этого не происходило из–за противодействия (по мнению очень многих) именно главнокомандующего.

В данном случае уместно привести мнение одного из участников кампании К. Клаузевица: «Русские редко опережали французов, хотя и имели для этого много удобных случаев; когда же им и удавалось опередить противника, они всякий раз его выпускали; во всех боях французы оставались победителями; русские дали им возможность осуществить невозможное; но если мы подведем итог, то окажется, что французская армия перестала существовать, а вся кампания завершилась полным успехом русских, за исключением того, что им не удалось взять в плен самого Наполеона и его ближайших сотрудников. Неужели же в этом не было ни малейшей заслуги русской армии. Такое суждение было бы крайне несправедливо»[438].

Но чаще всего даже компетентные в военном деле современники затруднялись разумно объяснить такое поведение русского военачальника, оно или оставалась загадкой, или истолковывалось боязнью на непредсказуемую реакцию и ответные ходы гениального французского полководца. Исходя из логики военного человека того времени, такие действия оставались непонятными и необъяснимыми. Конечно, никто не мог предъявить ему обвинений в симпатиях к французскому императору или в трусости на поле боя, вся его предыдущая военная карьера и раны на лице свидетельствовали против этого. Хотя Наполеона не грех было опасаться, слишком много самонадеянных европейских генералов до 1812 г. жалели, что не испытывали такого чувства, и за это жестоко поплатились. Французского полководца уже давно сопровождала аура непобедимости, и ни один его противник не мог не принимать во внимание или игнорировать сам этот факт.

Все же для понимания происходившего необходимо исходить из того, что Кутузов был мудрым и весьма опытным полководцем и политиком, стремившимся выполнить поставленную перед ним главную цель – победить Наполеона в очень сложных и драматических условиях 1812 г. А побеждать можно разными путями. Причем ведь для него речь шла не о славе выигранных отдельных сражений (большинство современников как раз высказывали упреки в его адрес по поводу отдельных боестолкновений), а он отлично осознавал, что нужно выйти победителем в кампании, поэтому заранее расставил сети, в которые должен был попасть французский император. Для него скорее всего неважны были тактические промахи, но он очень хорошо просчитывал стратегически ситуацию, что не раз доказывал своей боевой практикой. Кутузов в 1812 г. продемонстрировал удивительную военную выдержку и терпеливость, и, если бы создались благоприятные обстоятельства, он, без сомнения, как боевой генерал, разгромил Наполеона (хотя понимал, что такое счастливое событие вряд ли произойдет). А в стратегическом плане он действовал очень грамотно и безукоризненно, во всяком случае не допустил ни одного стратегического ляпа, в отличие от Наполеона. Кутузова можно обвинять в лени и недеятельности (в силу возраста), но, безусловно, он являлся самым опытным русским генералом, притом очень хитрым (даже в житейском плане), осторожным и проницательным. Кроме того, он реально знал все плюсы и минусы русских войск, понимал, что еще плохо русская армия могла осуществлять сложные маневренные действия (как раз именно этого чаще всего от него требовало окружение), видел другие недостатки по сравнению с французской армией, но в то же время очень хорошо пытался использовать все промахи противника и объективные факторы на пользу русского оружия: значительные расстояния, погоду, голод в частях Великой армии, а главное – время, это был лучший союзник. Да и к тому же важно было сохранить боеспособность армии на будущее, а оно могло быть самым разным. Так, по словам князя А. Б. Голицина, старый главнокомандующий утверждал в конце кампании 1812 г.: «Я желаю, чтобы существование большой нашей армии стало для Европы действительностию, а не химерою; хотя она и уменьшается во время похода, но месяц отдыха и хорошие квартиры снова ее поставят на ноги. Только это решит вопрос и привлечет Германию на нашу сторону»[439]. Кутузов, не желая попросту тратить силы, всегда высказывал недовольство понесенными потерями русской армией во второй период войны: «За десятерых французов не отдам я одного русского, – говорил он. – Неприятели скоро все пропадут, а если мы потеряем много людей, то с чем придем на границу?»[440] Думается, что этот старый и умудренный огромным военным опытом полководец, осуществляя параллельное преследование Наполеона, знал и отлично понимал, что он делал и какие цели преследовал. Видя перед собой отступающего противника, войска которого возглавлял талантливый и выдающийся военачальник, способный использовать малейший промах преследователя для изменения ситуации в свою пользу, он не хотел подвергать армию лишнему риску, все взвешивал и старался действовать только наверняка. Быть осторожным и взвешенным в решениях человеком отнюдь не означало бояться своего противника, а только правильно оценивать его возможности. Ведь находился он не за карточным столом, а распоряжался судьбами людей, одетых в солдатские шинели, страны в целом, и был ответственен перед Россией в час народных испытаний, а поэтому оставался крайне осторожным. Действительно цена его решений была чрезвычайно велика, в 1812 г. от них зависело будущее державы.

К. В. Л. Меттерних Портрет XIX в.

В каждом межгосударственном противоборстве в вопросе о соотношении сил и средств закономерность состоит в том, что выигрывает делающий меньше ошибок, более предусмотрительный и решительный, выигрывает тот, у кого больше резервов и кто лучше ими маневрирует. Наполеон и русское командование в первый период войны вынуждены были действовать под влиянием обстановки и руководствуясь предвоенными стратегическими установками. Если говорить о действиях русской армии, то в первый период войны они диктовались стратегическим планом отступления ввиду превосходства сил противника. Это позволило военному руководству целенаправленно проводить линию, выработанную до начала войны, и соблюсти преемственность в системе ведения военных действий, несмотря на замену командующих лиц. После взятия французами Москвы каждая из сторон ожидала практического претворения в жизнь своих долгосрочных замыслов. Если Наполеон был искусно введен в заблуждение и продолжал строить ошибочные политические планы заключения мира, то, напротив, для русского командования возникла ситуация, которая предусматривалась довоенными проектами и рекомендациями русских разведчиков, а именно: действовать свежими силами с флангов на растянутую коммуникационную линию противника. В то время как Наполеон тяготился бесплодным ожиданием предложений о мире, идея выработанного нового русского плана базировалась на правильном расчете сил, пространства и времени. Во время отступления из России Наполеон пытался последовательно закрепиться на нескольких рубежах и на каждом этапе решить локальные задачи. Зачастую он руководствовался соображениями престижа. Но в силу опережающих действий русской армии на флангах ему приходилось оставлять намеченные рубежи и отказываться от поставленных целей. Русское командование в этот период находилось в более благоприятных условиях. Прочно захватившие инициативу на всех участках театра войны русские войска старались действовать на опережение и руководствовались планом окружения противника в заранее заданном районе. События на Березине стали закономерным финалом войны. Для французов – катастрофой, для русских – логическим исходом процесса реализации планирования военных действий. Несмотря на сложность русского плана, командованию удалось сосредоточить значительную часть сил и окружить противника в районе Березины. Наполеон же, использовав последний стратегический резерв в России, имел под рукой жалкие обломки своих первоначальных корпусов. Но французский император проявил чудеса организационной энергии и предпринял отчаянные усилия для спасения своей армии и сумел провести успешную операцию по дезинформации, что в конечном итоге позволило вывести оставшихся в строю из района окружения. Можно только констатировать, что русское командование на Березине не использовало прекрасные возможности для полного уничтожения войск противника.

Разбирая в целом военные события 1812 г., необходимо отметить ряд противоположных процессов, протекавших в стане воюющих сторон. Имея громадное численное превосходство в начале войны, Наполеон постепенно распылил свои силы и напоследок остался без резервов. В противовес этому русское командование рационально использовало резервы, смогло мобилизовать значительные людские и материальные ресурсы и сконцентрировать главные силы в решающий момент и в решающем месте. Эти явления были обусловлены и тесно связаны между собой. Они вытекали из предвоенной подготовки сторон. С французской стороны эти тенденции развития явились следствием слабой разработки стратегического планирования, на основе ложных идей из–за отсутствия достоверной информации. С русской стороны этот процесс вытекал из верного стратегического расчета перед войной и дальнейшего развития планирования в этом направлении.

На предстоящую войну с Россией Наполеон смотрел как на самое трудное и крупное предприятие, которое он когда–либо начинал. Были мобилизованы громадные людские и материальные ресурсы всей Европы, собраны невиданные по масштабам того времени силы – более 600 тыс. человек. Значительные усилия были предприняты и наполеоновскими разведывательными службами, чтобы поставить своему императору всю необходимую информацию для готовящейся войны против России. Но с этой задачей тайные службы империи не смогли успешно справиться. Необъективный характер данных, а зачастую отсутствие каких–либо правильных сведений – вот одна из главных причин, породившая политические иллюзии и стратегические просчеты у Наполеона. А. Шувалов, разбирая по свежим следам ошибки императора французов, считал, что главная его погрешность «…состояла в том, что он основал планы свои на политических расчетах. Сии расчеты оказались ложными и здание ево разрушилось; не должно думать, чтобы он полагался на возмущение народа, напротив того – скорее на слабость кабинета и на усердие употребляемых им агентов»[441]. Французский император явно не знал внутриполитическую ситуацию в России и надеялся, что после первых успехов французского оружия русское дворянство заставит царя искать мира. Другая его ошибка заключалась в том, что принимались во внимание только регулярные русские части и не учитывалась способность русского народа подняться на борьбу против иноземного нашествия. Наполеон находился в плену иллюзорных понятий об остроте социальных и национальных противоречий в стране, рассчитывая на поддержку определенных сословий и национальных меньшинств.

Неправильные политические представления Наполеона породили ошибки в стратегии и тактике. Его крайне расплывчатая стратегическая концепция была целиком поставлена в зависимость от тактических успехов. В оценке боеспособности русской армии он исходил из представлений времен Аустерлица и Фридланда, игнорируя позитивные перемены, происходившие с 1810 г., накопленный боевой опыт и живучесть национальных военных традиций в России. Операционный план Наполеона был построен на численном преимуществе и тактическом превосходстве над вооруженными силами феодальных государств Европы, к которым причислялась и Россия. Исход войны должен был решиться в одном–двух больших сражениях.

Россия, так же как и французская империя, готовилась к предстоящей схватке, в которой должна была решиться ее судьба. В отличие от французской русская разведка поставляла своему руководству более объективную информацию. Ограниченный круг лиц, имевший отношение к выработке русских планов, исходил при их составлении из слабости внутриполитического положения в зависимых от Франции государствах и наличии там антинаполеоновских и патриотических сил. Полученные перед войной разведывательные сведения о значительном перевесе сил и анализ предшествующих войн Франции заставили принять новую систему ведения войны против такого противника, как Наполеон. В противовес обычной французской доктрине стремительного сокрушения противной армии посредством нескольких мощных ударов русским командованием была принята концепция уклонения от генерального сражения, затягивание военных действий по времени и в глубину своей территории с целью растягивания коммуникаций Наполеона, изматывания его сил и создания условий для численного равновесия. Слабость русского операционного плана компенсировалась наличием четкой стратегической концепции, которая с дальним прицелом и была положена в основу при ведении боевых действий.

К. Ф. Шварценберг. Гравюра XIX в.

С самого начала войны постороннему наблюдателю могло показаться, что Наполеону удалось захватить инициативу в свои руки. Но осуществить свои оперативные замыслы он не смог. Русские армии уклонялись от решительных сражений. Французский император попытался использовать разобщенность двух русских армий на главном театре военных действий и разгромить их поодиночке, используя наступление по внутренней операционной линии против сил Барклая и Багратиона. Приведем мнение немецкого специалиста по военному искусству Кеммерера: «Как только Наполеону удавалось вклиниться между двумя частями неприятельской армии или двумя отдельными армиями, их судьба обычно была решена»[442]. Однако в сложных условиях русскому командованию удалось вывести войска из–под удара превосходящих сил французов и, успешно маневрируя, соединить свои две армии под Смоленском. Желанию Наполеона навязать генеральное сражение с российской стороны было противопоставлено стремление сохранить армию как главную опору национального сопротивления. Русское командование решилось на генеральную битву лишь в глубине своей территории, имея сведения о примерном равенстве сил. После кровопролитного Бородинского сражения силы французов были надорваны, но все еще оставались значительными, кроме того, Великая армия не утратила наступательного порыва. В самый драматический момент войны, когда противник приблизился к стенам Москвы, русский генералитет после жарких споров принял решение пожертвовать древней столицей для сбережения своих сил.

У Наполеона с самого начала войны конкретные оперативные вопросы, вытекающие из обстановки, и погоня за тактическими успехами все больше и больше заслоняли собой перспективы общего стратегического руководства. Длительное нахождение Великой армии в Москве являлось следствием политического просчета (бесплодное ожидание мирных переговоров), имевшего катастрофические последствия. Действия же русской армии были подчинены стратегическому замыслу затягивания военных действий в глубину с целью нанесения решительных ударов с флангов и с тыла по истощенному и измотанному в малых боях противнику. Для выполнения этой задачи русское командование сумело найти принципиально новые оперативно–стратегические решения. В то время, когда Наполеон израсходовал свой последний крупный резерв (корпус Виктора), с русской стороны на флангах были введены крупные свежие регулярные соединения, прибывшие из Финляндии и Молдавии, что кардинальным образом изменило ситуацию на театре военных действий.

Исследователю, решившему впервые обратиться к изучению событий 1812 г., военные действия будут рисоваться как серия ошибок и просчетов с обеих сторон. Действительно, тактические промахи допускали и русские генералы, и французские маршалы. Но у русской стороны необходимо отметить верный выбор стратегической концепции, правильность которой подтвердили последующие события войны. Именно этот выбор разрушил политические, стратегические и оперативные замыслы Наполеона, что и предопределило его поражение.

С этой точки зрения особенно показателен второй период войны. В то время когда в России были мобилизованы значительные материальные и людские ресурсы, решительно использовались все возможные средства для отпора и борьбы с французами (созыв ополчений, поощрение партизанских действий, пропагандистские мероприятия: от религиозных и патриотических призывов к населению до агитации солдат противника), главные силы Наполеона оказались в центре враждебной территории при наличии единственной и чрезвычайно растянутой коммуникационной линии, проходящей через регионы, ставшие ареной боевых действий и имевшие вследствие применения русскими тактики «выжженной земли», крайне скудные возможности для применения реквизиционной системы снабжения войск. Собственно, дальнейшая борьба свелась к обладанию этой коммуникационной линией. Уже начиная обратное движение от Москвы, Великая армия находилась в критическом положении. Не случайно маршал Сен–Сир назвал решение об отступлении «отчаянным» планом[443]. Военные действия во второй период кампании развивались очень быстро. Можно привести аналитические данные П. А. Чуйкевича: путь отступления до Малоярославца в 1213 верст русская армия проделала за 123 дня. Расстояние от Малоярославца до Ковно в 985 верст войска Наполеона преодолели за 49 дней[444]. В данном случае, другим словом как бегство отступление Великой армии не назовешь. Лишь стремительная смена событий, быстрота реакции Наполеона в чрезвычайных обстоятельствах и инстинкт самосохранения, продиктованный смертельной опасностью на Березине, позволили французам избежать полного разгрома. Этому способствовали и парадоксальные ошибки русских генералов, самоуспокоенных удачным ходом кампании и руководствовавшихся соображениями собственного престижа.

Также стоит отметить, что во второй период войны, во время нахождения русской армии в Тарутино, туда с Дона прибыли, идя «без роздыхов», донские ополченческие полки (всего 26 полков – около 13 тыс. сабель). Часть из них попала в новосформированный корпус Платова, другие были распределены в авангард и в армейские партизанские отряды. Прибытие свежих казачьих полков резко увеличило удельный вес конницы (до одной трети) в составе главных сил М. И. Кутузова и оказало значительное влияние на последующий ход военных действий. Все это происходило на фоне прогрессирующего упадка французской конницы с самого начала войны. Когда Наполеон вынужден был из остатков конницы формировать части из спешенных кавалеристов, армия Кутузова стала усиливаться легкой кавалерией (заслужившей в этот период лестную характеристику лучшей в мире). Поэтому неудивительны и успехи казачьих полков во второй период войны, их действительно можно назвать блистательными. Только количественные показатели корпуса Платова (вероятно, значительно завышенные в реляциях) могли впечатлить любого. Если верить бумагам, в 1812 г. ими было взято 30 знамен и штандартов, 500 – 548 орудий противника, от 50 до 70 тыс. пленных. Через руки казаков, действовавших впереди регулярных сил, прошел и почти весь обоз Великой армии – от 10 до 30 тыс. повозок, доставшихся им в качестве трофеев.

Итогом Отечественной войны 1812 г. явилось почти полное уничтожение Великой армии в России. Дорога от Москвы до Немана была усеяна трупами сотен тысяч солдат Великой армии. По окончании боевых действий на русской территории главнокомандующий М. И. Кутузов имел полные основания написать: «Неприятель с бедными остатками бежал за границу нашу»[445]. Маршал А. Бертье, докладывая в начале 1813 г. Наполеону о результатах русской кампании и о катастрофических потерях, также объективно вынужден был сделать вывод: «Армии более не существует»[446]. Более полумиллиона солдат из стран Европы нашли свою гибель или попали в плен в России. Это был тот удар, от которого французская империя уже не смогла полностью оправиться.

Дрезденское сражение

Перед началом войны Наполеон строил грандиозные планы о мировом господстве. «Через пять лет, – говорил он аббату Д. Прадту, – я буду хозяином мира; остается Россия, но я ее раздавлю»[447]. В декабре 1812 г. в Варшаве французский император неоднократно повторил ставшую исторической фразу, зафиксированную несколькими современниками: «От великого до смешного – только один шаг»[448].

12 (24) декабря 1812 г. в Вильно император Александр I в день своего рождения заявил собравшимся генералам: «Вы спасли не одну Россию, вы спасли Европу»[449]. Собственно, уже в этих словах заключалась концепция будущих действий русской армии и уверенность российского императора в необходимости перенесения войны в Западную Европу. В данном случае есть необходимость остановиться подробней на очень важном и не проясненном до конца в историографии вопросе – стоило ли русским войскам после победоносного окончания военных действий в 1812 г. идти дальше в Европу? Как писал в свое время участник военных действий историк Д. П. Бутурлин: «Гибельный Московский поход не заставил Наполеона быть умереннее; могущество его было сильно потрясено, но не совсем еще уничтожено»[450]. Необходимо прямо сказать, что Александр I в то время был один из немногих государственных европейских деятелей на континенте, кто верил в окончательную победу над Наполеоном. Но даже после катастрофы в России немногие предугадывали его падение. Верхи больших и малых держав, все находились тогда в поисках нового «модус вивенди». Большинство исходило из логики более чем десятилетнего наполеоновского господства, из тщетности усилий победить гениального «узурпатора». В лучшем случае рассматривали возможность нового «Тильзита». Но ситуация в начале 1813 г. для европейских политиков оказалась чрезвычайной и в их рядах наблюдалась полная растерянность и колебания. Что делать? Как поступать? Выгодно ли будет и впредь поддерживать французского императора?

Дрезденское сражение. Французские кирасиры атакуют позиции союзников на высотах вокруг Дрездена. Гравюра XIX в.

А российский император еще до 1812 г., разрабатывая оборонительные планы, принял на вооружение концепцию переноса военных действий в Европу, предвидя и делая ставку на антинаполеоновское и национальное движение в Германии. Он был убежден и до 1812 г., и после в необходимости добить дракона в его собственном логове. Это был продуманный внешнеполитический курс, иначе трудно объяснить, зачем русские власти так активно поддерживали всех немецких офицеров и патриотов из гражданских лиц, образовали в самом начале кампании 1812 г. Комитет по делам Германии, создавали Русско–немецкий легион, тратили денежные средства на пропаганду и поддержку «патриотов» внутри германских земель.

В последнее же время многие авторы высказывают мысль, что лучше было бы русским войскам остановиться на границе, чем продвигаться в Европу, обосновывая эту версию ссылкой на геополитические интересы России. Аргументация же приводится очень простая. Русские проливали кровь, а все дивиденды от окончательной победы над Наполеоном в итоге достались Великобритании, а отнюдь не России. В отечественной историографии одним из первых это суждение выразил авторитетный историк великий князь Николай Михайлович, комментируя высказывания сторонников невмешательства (как он выразился – «стариков») в дела Европы: «Будущее показало весьма скоро, что такое мнение имело свои основания, и что России последующие войны принесли мало пользы, а скорее даже вред». Он не поддерживал «вполне ненужное для русских интересов освобождение Германии от ига Наполеона», так как «восторжествовала опять идея коалиции, но не прямые интересы России»[451]. Многие историки делают при этом акцент на том, что не кто иной, как сам М. И. Кутузов, являлся сторонником идеи остановки армии на границе после освобождения русской территории[452]. Обычно при этом авторы приводят мнения Кутузова, высказанные им в конце кампании 1812 г. в разговорах с Р. Т. Вильсоном и А. С. Шишковым. Причем Шишков в своих воспоминаниях привел свою беседу с Кутузовым в форме диалога (вопрос–ответ). При анализе же этого текста становится ясно, что убежденным сторонником остановить дальнейшее продвижение русской армии в Европу был как раз сам мемуарист, а главнокомандующий лишь вяло соглашался с его доводами. Кутузов также упомянул, что на эту тему разговаривал с императором: «Я представлял ему об этом; но первое, он смотрит на это с другой стороны, которую также совсем опровергнуть не можно; и другое, скажу тебе откровенно и чистосердечно: когда он доказательств моих оспорить не может, то обнимет меня и поцалует; тут я заплачу и соглашусь с ним»[453].

В данном случае трудно опираться на косвенные свидетельства Вильсона и Шишкова, официально таких заявлений сам русский главнокомандующий никогда не делал, да и вся делопроизводственная переписка его и его штаба свидетельствовала об обратном. Главная армия, правда, в Вильно по его настоянию получила кратковременный отдых (она действительно нуждалась в этом), а остальные части продолжили безостановочное и, можно сказать, уже запланированное преследование противника в Европе. В докладе императору в начале декабря он считал, что «крайняя необходимость требует… чтобы Главная армия хотя на короткое время остановилась бы в окрестностях Вильны, ибо, естли продолжать дальнейшее наступательное движение, подвергнется она в непродолжительном времени совершенному уничтожению. Впрочем, сей отдых Главной армии ни мало не останавливает наших наступательных действий, ибо армия адмирала Чичагова и корпусы графа Витгенштейна, генерала Платова, генерала Дохтурова и генерал–лейтенанта Сакена продолжают действовать на неприятеля, а партизаны наши не теряют его из виду»[454]. 15 (27) декабря 1812 г. в приказе по русским войскам говорилось: «Уже нет ни единого неприятеля на лице земли нашей. Вы по трупам и костям их пришли к пределам империи. Остается еще вам перейти за оные, не для завоевания или внесения войны в земли соседей наших, но для достижения желанной и прочной тишины. Вы идете доставить себе спокойствие, а им свободу и независимость. Да будут они друзья наши!»[455] А уже в приказе войскам о победоносном окончании кампании прямо заявлялось: «Не останавливаясь среди геройских подвигов, мы идем теперь далее. Пройдем границы и потщимся довершить поражение на собственных полях его»[456].

Александр I и смертельно раненный генерал Моро. Рисунок XIX в.

Об этом свидетельствует и разработка последующих шагов в среде русской дипломатии. Из документов российского внешнеполитического ведомства можно выделить сделанный в конце 1812 г. доклад К. В. Нессельроде Александру I с анализом сложившейся ситуации в результате побед русского оружия. «Война, возникшая между нами и Францией, – полагал будущий министр иностранных дел, – не может быть рассматриваема как предприятие, начатое нами с намерением освободить Европу».По мысли дипломата, Россия не желала этой войны, а только оборонялась, но после кровопролитных и разорительных военных действий, она, конечно, нуждалась в мире («верно понятые интересы России, очевидно, требуют мира прочного и крепкого, после того как успехи ее против французских армий упрочили ее жизнь и независимость»). Но добиться «прочного мира» можно было только в результате возвращения Франции в ее старые границы между Рейном, Альпами, Пиренеями и Шельдой. Только русской армии в одиночку решить такую задачу было не под силу, а для того, чтобы достичь такой цели, необходимо было создание широкой антифранцузской коалиции, основой которой, по мысли Нессельроде, должен был стать австро–русский союз. Впоследствии к нему планировалось присоединение Пруссии, а сами военные действия субсидировались бы Англией. И только в том случае, если не удастся добиться соглашения с австрийцами, предлагалось пойти на заключение мирного договора с Наполеоном[457]. Безусловно, последовавшие события несколько разошлись с прогнозом Нессельроде (основой стал русско–прусский союз, а затем к нему присоединились австрийцы), но в докладе в целом ситуация оценивалась прагматично и выдвигались разумные предложения, в том или ином виде затем взятые на вооружение русской дипломатией. Среди иностранных советников российского императора за перенос военных действий в Германию активно выступал Г. Ф. К. Штейн[458]. Достаточно реалистичную позицию занимала и любимая сестра Александра I великая княгиня Екатерина Павловна, с мнением которой считался император. Она полностью поддерживала переход русской армии через границы и в 1813 г. заявила: «Но теперь–то именно не следует нам пьянеть от успехов; но, напротив того, собрать жатву»[459].

Если же вернуться к позиции, занимаемой М. И. Кутузовым в конце 1812 г., то стоит заметить, что историки лишь однажды (в завершение обсуждения его личности на круглом столе, устроенном журналом «Родина» в 1995 г.) обменялись репликами по этому поводу[460]. А этот, можно сказать, базовый вопрос приобрел принципиальное значение в нашей историографии, поскольку появились любители рассматривать контрфактические ситуации в истории. Ведь очень соблазнительно переиграть те или иные события в сторону альтернативы, которая устраивала бы самого исследователя, а не современников исторического процесса. Но даже если Кутузов в приватных разговорах позволял себе высказывания о том, что русскими руками не нужно «таскать каштаны из огня» для британского льва, официально сказать подобное он и как опытный царедворец, и как достаточно мудрый человек не мог по слишком многим причинам. Даже если он искренне придерживался такого мнения (в чем у нас есть сомнения), окончательное решение по столь важному вопросу принимал не он, а прибывший к армии Александр I. А Кутузов был весьма проницательным и гибким сановником, всегда умел подстраиваться и действовать в унисон с российским императором. Кроме того, существовала логика развития военных и политических событий. Как Наполеон был не в силах остановиться на пути движения Великой армии к Москве в 1812 г. (а в пагубности этого и о возможных негативных последствиях его предупреждали многие соратники), так и русская армия, нанеся почти смертельный удар по противнику, не могла застыть на своих границах, застопорить победный марш и отказаться «добивать корсиканца». А с точки зрения современных поклонников наполеоновской Франции, безусловно, это был бы очень благоприятный вариант – Англия без русской помощи вряд ли бы поставила на колени Наполеона на континенте.

Но после 1812 г. такого решения не поняла и не приняла бы ни русская армия, ни дворянское общество. Но как бы тогда дальше развивалась ситуация? После нокаута в России в 1812 г. Наполеону, потерявшему армию, но отнюдь не энергию и решительность, судьба предоставляла бы в таком случае возможность не просто перевести дух, а полностью прийти в себя. Наивно даже предполагать, что после отрезвляющего русского душа он отказался бы от попытки впоследствии взять реванш. Такие вещи в политике не забываются и не прощаются. Спрогнозировать возможную будущую ситуацию было нетрудно и в начале ХIХ в., и сейчас. Французский император через год или два мобилизовал бы весь потенциал Европы (включая опять же Австрию и Пруссию) и двинулся на Россию во второй поход. По образному сравнению историка–эмигранта А. А. Керсновского «недорубленный лес грозил вырасти. Наполеон… никогда не смог бы примириться с разгромом 1812 года. Через год или два он вновь собрал бы войска подвластной ему Европы и снова повторил бы нашествие – причем, конечно, постарался бы избежать прежних ошибок». Поэтому он сделал совершенно правильный вывод: «Поход за границу был настоятельной государственной необходимостью»[461]. Тут можно даже провести аналогию со Второй мировой войной: СССР в 1944 г., дойдя до своих границ, предложил бы союзникам дальше самим разбираться с Гитлером, ну, подумаешь, закончилась бы война позже, но наши солдаты не имели бы возможности увидеть, как жили европейцы, да и не было бы тогда разделения Европы на два лагеря, холодной войны, а мы бы продолжали мирно строить социализм. Как обычно, в данном случае мешает частица «бы».

Принц Е. Вюртембергский. Художник Дж. Доу. 1820–е гг.

Всегда трудно выбрать оптимальную стратегию, но российский император, твердо решивший воевать до победного конца, в данном случае исходил из национальных (и, следовательно, геополитических) интересов своего государства. Для Александра I все последующие ходы были определены еще до 1812 г., и он являлся убежденным сторонником переноса военных действий в Европу. Уже в 1812 г., благодаря заблаговременным решениям в русле принятой стратегии, были заложены условия для будущей окончательной русской победы в 1814 г. В то время когда регулярные войска в судьбоносный для России год сражались с французами, в тылу на основе рекрутских депо готовились запасные части. В течение 1812 г. было объявлено четыре рекрутских набора, которые могли дать в армию и флот свыше 400 тыс. солдат, правда, для их подготовки и обучения требовалось время. Уже во второй период кампании 1812 г. Кутузов, как умудренный опытом военачальник, понимая важность наличия резервов в будущем, отказывался принимать в Главную армию пехотные пополнения из спешно подготовленных рекрут, оставлял их в тылу, а старался брать только конные части. Уже 5 (17) февраля 1813 г. под командованием генерала от инфантерии князя Д. И. Лобанова–Ростовского была развернута Резервная армия из четырех пехотных и двух кавалерийских корпусов, которые первоначально были дислоцированы частично в Белоруссии, а затем переведены в герцогство Варшавское. Она была создана для восполнения больших потерь в 1812 г. и служила мощным резервуаром для укомплектования обученными пополнениями войск за границей в 1813 – 1814 гг. Это дало возможность в 1813 – 1814 гг. постоянно пополнять поредевшие в боях полевые войска и поддерживать их относительно стабильную численность. В роли резерва также использовали ополчение, сформированное в 1812 г., в основном для блокады гарнизонов крепостей, оставленных противником в тылу русской армии. Кутузов, как главнокомандующий, отлично знал численное состояние русской армии после кампании 1812 г. Если просмотреть десятидневные рапорты им подписываемые за период от декабря 1812 г. до апреля 1813 г., то станет ясно, что, несмотря на неполноту данных (многие части вовремя не подавали отчетов), что численность русских войск, вошедших в Германию, колебалась от 114 тыс. до 130 тыс. бойцов, многие пехотные полки насчитывали в своих рядах от 200 до 500 солдат (в лучшем случае – довоенный батальон), дивизии – 1,5 – 2 тыс. человек (довоенный полк), даже гвардейские полки имели под знаменами 500 – 700 человек[462]. Конечно, с такими силами удержать уже контролируемые немецкие земли было проблематично, не говоря уж о дальнейшем победоносном продвижении вперед в Европу.

Сражение при Гиссгюбеле 16 августа 1813 г. Отряд Остермана пробивается к Теплицу. Фрагмент картины Б. Виллевальде. XIX в.

Наполеон, как мог, постарался скрыть от Западной Европы масштабы катастрофы и потерь, понесенных в русском походе. Тем не менее влияние России в Европе резко возросло именно после 1812 г. Феноменальные результаты Русского похода буквально ошеломили многих европейских государственных деятелей, они явно находились в растерянности из–за неожиданной перемены ситуации, не знали, как реагировать, какую политику проводить дальше. Но обстоятельства складывались так, что им необходимо было делать выбор – оставаться с Наполеоном или идти против него. Оттяжка с быстрым и, главное, верным решением этого вопроса грозила очень большими издержками, динамичное развитие событий и слишком большие державы, боровшиеся друг с другом, не предоставят возможности постоять в стороне, все равно зацепят и вовлекут. Все понимали, что соблюсти нейтралитет не удастся. Все высшие государственные лица отдавали себе отчет в том, что может произойти резкое изменение положения их страны в европейской политической обойме, от взлета до падения. В то же время цена ошибки была очень дорогой, вплоть до потери государственного суверенитета.

А на повестке дня перед Александром I вставал вопрос привлечения на свою сторону бывших союзников и сателлитов Наполеона, по крайней мере вывода их из состояния войны с Россией. В первую очередь речь шла об Австрии и Пруссии. Наполеону же в этот период было крайне важно выиграть время для того, чтобы восстановить свои вооруженные силы в Европе и продолжить войну с Россией.

Подписание российско–прусской Таурогенской конвенции 18 (30) декабря 1812 г. генерал–майором И. И. Дибичем и командующим прусским вспомогательным корпусом генерал–лейтенантом Г. Йорком открыло новый этап в русско–германских отношениях. Надо сказать, что попытки переговоров с пруссаками велись (очень осторожно) с июля 1812 г. с помощью и через членов Комитета по делам Германии (бывших прусских офицеров на русской службе), созданного во время войны в России. О русских предложениях генерал Йорк извещал прусского короля. Но окончательно убедить и склонить на сторону России прусское командование удалось лишь в конце кампании. Генерал Йорк, официально не имевший полномочий на подписание соглашения, позволил русским отрезать его от корпуса маршала Макдональда и тем самым создать условия для заключения перемирия. В результате заключения конвенции прусский корпус становился нейтральным и уже не участвовал в боевых действиях, хотя сохранял полную свободу действий и оружие.

Правда, первоначально прусский король проявлял колебания и нерешительность, не ратифицировал конвенцию и даже приказал отдать Йорка под суд за грубое нарушение дисциплины, опасаясь в первую очередь возмездия со стороны Наполеона. Но значение Таурогена, как показали дальнейшие события, было очень велико. Очень быстро под влиянием успехов русской армии и под общественным давлением (вся Пруссия переживала национальный подъем) прусский король резко изменил свою позицию. Горячий патриот Г. Ф. К. Штейн, попав в Кенигсберг, созвал лантаг Восточной Пруссии, взял в свои руки административный контроль над этой землей и начал формировать ландвер (милицию). Возникала и реальная угроза, что студенты, роптавшие офицеры и Штейн могут все решить за короля. Фактически для правящих кругов Пруссии уже не оставалось выбора, его предопределяло давление снизу. Вскоре, по мере продвижения русских войск на территорию королевства, все страхи и колебания Фридриха Вильгельма III (и его окружения) сошли на нет. В Бреславле и Калише 15 – 16 (27 – 28) февраля 1813 г. М. И. Кутузовым и прусским канцлером К. А. Гарденбергом были подписаны союзные соглашения России с Пруссией[463]. Пруссия вступала в войну против наполеоновской Франции (выставляла на первых порах 80 тыс. человек, а Россия – 150 тыс. человек), а обе стороны взяли на себя обязательства не заключать мира до восстановления ее границ на западе, существовавших до 1806 г. Калишский союзный договор стал первым официальным актом и сердцевиной шестой антинаполеоновской коалиции, а резкий внешнеполитический поворот Пруссии и полный разрыв с Наполеоном подал пример другим государствам, кроме того, бесспорно, он способствовал дальнейшему подъему освободительного движения в Германии. Позднее к союзу присоединились в силу уже имевшихся договоренностей Великобритания и Швеция, а шведские войска высадились в Шведской Померании. О присоединении к союзникам заявили герцоги Мекленбург–Шверинский, Ангальт–Дессауский, курфюрст Гессен–Кассальский, против французов восстали города Гамбург, Любек и Люнебург, волнения происходили в герцогстве Ольденбургском и других районах Северной Германии. Король Саксонский первоначально заявил о нейтралитете. В апреле союзниками была создана Центральная комиссия по управлению освобожденными северогерманскими землями, которую возглавил известный немецкий либерал и патриот Г. Ф. К. Штейн. 29 апреля (11 мая) датские войска пришли на помощь освобожденному Гамбургу, тем самым Дания стремилась заручиться поддержкой союзников. О шаткости и неустойчивости положения Наполеона в тот момент свидетельствовал и факт зондирования почвы об условиях присоединения к коалиции шурина французского императора, неаполитанского короля И. Мюрата, стремившегося любой ценой сохранить свою власть.

Еще ранее, 18 (30) января 1813 г., русской дипломатии удалось заключить секретную конвенцию о перемирии с австрийским командованием, по которой был принят план отвода австрийских войск с территории герцогства Варшавского в Галицию[464]. Это означало фактический выход Австрии из состоянии войны с Россией и прекращение боевых действий против русских войск. Другое дело, что Венский кабинет не торопился с полным разрывом отношений с Наполеоном (лавировал и пытался погреть на этом руки), но это был первый шаг на этом пути. Австрийская дипломатия явно выжидала и предпочитала проведение уклончивой политики, пытаясь использовать свое важное стратегическое положение – нахождение австрийской империи на фланге театра военных действий. Сначала Венский двор предложил свое посредничество по ведению мирных переговоров между союзниками и Наполеоном. Александр I, мало веря в положительный результат, 27 февраля (11 марта) 1813 г. все же официально дал согласие на посреднические услуги, поскольку не раз высказывал надежду, что вскоре Австрия присоединится к коалиции. Но переговоры с Наполеоном, как несложно было предвидеть, не дали положительных результатов, и австрийская дипломатия (в лице К. Меттерниха) рекомендовала своему правительству ускорить военные приготовления, так как уже стало ясно, что Австрии не удастся избежать вовлечения в войну против Наполеона, в противном случае она могла оказаться на обочине европейской политики. Русский посол в Вене граф Г. О. Штакельберг достаточно прагматично в то время оценивал внешнеполитические шаги Австрии и 29 марта (10 апреля) 1813 г. докладывал своему императору: «Мы до известной степени имеем право беспокоиться и осуждать австрийский способ нейтралитета, ибо Россия могла с полным основанием надеяться на лучшее отношение венского двора. Однако, здраво оценив руководящие последним принципы и выдвинутые Австрией основы умиротворения, совершенно неприемлемые для императора Наполеона, легко прийти к выводу, что нынешний важный шаг австрийского императора почти неминуемо приведет к желательному для нас результату, то есть к войне Австрии с Францией. Это требует логика вещей, сегодняшние и завтрашние интересы венского двора… Иллюзорные надежды на возможность решить дело миром – единственное, чего мы могли опасаться со стороны австрийского императора, – отныне, как мне кажется, недопустимы»[465].

Сражение при Кульме. Гравюра В. Ф. Тимма. XIX в.

Международная обстановка в 1813 г. постепенно теряла черты неопределенности и стала проясняться. Четко обозначенные политические цели войны со стороны России (сокрушение империи Наполеона, освобождение Германии, установление европейского равновесия) обозначили прочный вектор развития будущих событий и создавали все предпосылки для присоединения к союзникам других заинтересованных государств и общественных сил. Вступление русской армии в Европу способствовало поднятию освободительных тенденций в первую очередь в Германии. Русских восторженно встречали как избавителей во всех прусских городах. Офицер В. С. Норов, описывая переход русских войск по прусским землям, сообщал: «Весь сей путь, от Одера до Эльбы, казался нам триумфальным маршем»[466]. Офицер–артиллерист Г. П. Мешетич вспоминал про свое пребывание в Пруссии: «Народ встречал россиян с радостными лицами, начал считать своими друзьями и избавителями от французских войск»[467]. Другой офицер, князь Н. Б. Голицын, также запечатлел в своих воспоминаниях радостный прием русских: «С каким уважением и даже восторгом, принимали тогда русских офицеров жители этой Германии, которые после долгого угнетения под игом Наполеона видели в нас будущих избавителей и людей, показавших первый пример сопротивления непобедимому»[468]. Известный немецкий историк и современник этих событий Б. Г. Нибур следующим образом описывал вход казаков в Берлин в письме своей знакомой: «Ты не представляешь себе ликование при вступлении русских и оказанную им повсюду встречу. Русские и пруссаки как братья между собой…» А один из немецких журналов писал в те дни: «Ничего подобного уже целый век не было в Берлине! Хрупкие женщины целовали бородатых казаков и лихо прикладывались к фляжкам с простой водкой, которые им подносились в ответ. Разве кто мог в чем–либо отказать людям, которые отвоевали для нас Отечество и готовы были в дальнейшем жертвовать ради нас своей жизнью. Во многих окнах развевались белые платки и повсюду раздавалось тысячекратное “ура”»[469].

20 февраля (4 марта) 1813 г. передовой отряд русской армии под командованием генерала А. И. Чернышева занял Берлин, а затем прусский король подписал воззвания «К Моему народу» и «К Моим войскам» и призвал к войне против Франции («Befreiungskieg» – «войну за освобождение»). Проведенные после 1807 г. военные реформы (Krьmper Sistem, когда в армии мирного времени служили лишь 6 месяцев) и создание корпуса резервистов дали возможность Пруссии быстро выставить боеспособную армию. Кроме того, создавался ландвер – прусское ополчение численностью около 100 тыс. человек. «В Пруссии, – написал в своем дневнике А. И. Михайловский–Данилевский, – все принимало военный вид, вооружение было поголовное»[470]. Все это происходило в условиях невиданного национального подъем во многих частях Германии. Очень быстро, помимо уже созданного в 1812 г. Русско–немецкого легиона, началось формирование из добровольцев Ганзейского легиона (около 3 тыс. человек), германо–английского легиона (почти 4 тыс. человек), гражданской гвардии Гамбурга, отряда вольных партизан («дружина мести») полковника А. Люцова (2,5 тыс. человек) и других подразделений. Все эти части позднее вошли в корпус генерал–лейтенанта Л. Г. Т. Вальмодена–Гимборна, достаточно пестрого по своему составу образования. Но сами эти во многом стихийные явления стали верным знаком быстро нараставшей воли к сопротивлению и готовности немцев сбросить с себя чужеземное господство.

Вслед за Берлином в марте русские войска очень быстро очистили всю территорию к востоку от Эльбы, а затем заняли Гамбург, Бреслау, Любек, Лауэнбург, Дрезден. Но назначенный общим главнокомандующим союзных войск Кутузов старался осторожно продвигаться вперед, предпочитал действовать отрядами легких войск и активно проводить партизанскую войну, оставляя основные силы в резерве. В первую очередь он стремился использовать преимущества в коннице. «Летучие» партизанские отряды под командованием генералов А. И. Чернышева, А. Х. Бенкендорфа, В. К. Ф. Дернберга, С. Н. Ланского, полковников Ф. К. Тетенборна, Д. В. Давыдова, В. Г. Мадатова, В. А. Пренделя, К. Х. Бенкендорфа, ротмистра М. Ф. Орлова, капитана Ф. К. Гейсмара действовали очень удачно и буквально хозяйничали в тылу и на коммуникациях противника. Правда, весной 1813 г. Кутузов не торопился с переходом Главной армии через Эльбу, предпочитая держать основные силы в районе Калиша. Он хотел произвести сосредоточение сил перед переходом в наступление и не раз осаживал генералов, нетерпеливо рвавшихся в бой. Так, главнокомандующий 25 марта (6 апреля) внушал в очередной раз генералу П. Х. Витгенштейну на его предложение переправиться и активно действовать на левом берегу Эльбы: «Повторить должен то, что ваше сиятельство из прежних моих отношений видеть изволили, а именно: что быстрое движение наше вперед для главного предмета будущей кампании никакой пользы принесть не может. Сие предположение мое исчислено на приближающихся силах неприятельских и на тех, которые к нам прибыть имеют»[471]. В частном письме к своему родственнику адмиралу Л. И. Голенищеву–Кутузову старый генерал–фельдмаршал довольно прагматично объяснял свои действия политическими и стратегическими моментами: «Отдаление наше от границ наших, а с тем вместе и от способов может показаться нерасчетливым, особливо если исчислить расстояние от Немана к Эльбе и расстояние от Эльбы к Рейну. Большие силы неприятельские могут нас встретить прежде, нежели мы усилимся прибывающими из России резервами, вот что тебе и всем, может быть, представляется. Но ежели войти в обстоятельства и действия наши подробнее, то увидишь, что мы действуем за Эльбою легкими отрядами, из которых (по качеству наших легких войск) ни один не пропадет. Берлин занять было надобно, а занявши Берлин, как оставить Саксонию и по изобилию ее и потому, чтобы отнять у неприятеля сообщение с Польшею. Мекленбург и ганзейские города прибавляют нам способов. Я согласен, что отдаление от границ отдаляют нас от подкреплений наших, но ежели бы мы остались за Вислою, тогда бы должны были вести войну, какую вели в [1]807 г. С Пруссиею бы союзу не было, вся немецкая земля служила бы неприятелю людьми и всеми способами, в том числе и Австрия»[472]. Кутузов, видимо, старался не увлекаться (слишком был опытен) и пытался контролировать процесс продвижения войск вперед. Как военачальник, он вполне реально оценивал возможности противника и опасался возможного контрудара, и однажды сказал с раздражением: «Самое легкое дело – идти теперь за Эльбу, но как воротимся? С рылом в крови!»[473] Его предвидение в некоторой степени оказалось пророческим. Не лишне будет напомнить, что переход через Эльбу диктовался еще и важными политическими соображениями, надеждами союзников, что наступление и первые успехи поднимут всю Германию, заставят вступить в войну против Наполеона Австрию. В целом за наступление высказывался и прусский генералитет, горевший мотивами отмщения за позор 1806 г. В данном случае стоит отметить, что Кутузов, так же как и в «годину бед, годину славы», имел отличное от большинства генералов мнение, но проводить свои решения в жизнь ему стало значительно труднее, чем в 1812 г.

Г. Л. фон Блюхер. Гравюра XIX в.

Приезд императора в армию (вместе с ним в Вильно прибыли великий князь Константин, генералы А. А. Аракчеев, П. М. Волконский) повлек за собой очередную корректировку в расстановке сил среди верхушки армейского управления. Новые назначения происходили не без личных столкновений и подковерной борьбы, чему способствовало и прибытие в армию императорского окружения. «Главная квартира, где присутствует особенно царь, – писал С. Г. Волконский, – есть тот же столичный быт дворцовых интриг». «Связи и интриги делают все, заслуги – очень мало», – вторил ему Н. Н. Раевский. Александр I вынужден был считаться с Кутузовым, но недовольный, во многом справедливо, его деятельностью, твердо решил взять под строгий контроль происходившие процессы. Тем самым главнокомандующий продолжал выполнять почетную функцию победителя Наполеона (что было очень важно для привлечения будущих союзников по европейской коалиции), но его роль оказалась уже сильно ограниченной. В конце кампании 1812 г. стали отодвигать от дел дежурного генерала П. П. Коновницына. «По тем же разсчетам, по коим пал Бениксон, начал упадать и Коновницын; ибо слишком прославляемая в Петербурге слава его начала рябить в глазах Кутузова», – писал впоследствии С. И. Маевский. По его мнению, которое разделяли многие современники, К. Ф. Толь «после отступления неприятеля из Москвы начал играть большое лицо, независимо от Коновницына». Кутузов хотел видеть на должности дежурного генерала К. И. Оппермана, чему противился не хотевший терять своего влияния Толь. Но император распорядился по–своему. Пост начальника штаба занял доверенный генерал–адъютант императора князь П. М. Волконский. «Как мне показалось, – вспоминал Маевский, – фельмаршал этим выбором крайне был недоволен, потому что живой свидетель царя мог ему передавать живую картину фельдмаршала; при том, с нами он работал, когда хотел, а с Волконским работал хотя и по неволе, но без отказа»[474]. С этого момента все оперативные вопросы стали решаться уже через Волконского.

Все внутренние вопросы военного управления (хозяйственные, подготовка резервов, назначения, награды, переписка императора и многие другие вопросы) уже с начала войны Александр I сразу же замкнул на Аракчеева. «Июня 17-го дня, 1812 года в городе Свенцянах, – писал об этом событии сам знаменитый временщик, – призвал меня Государь к себе и просил, чтобы я опять вступил в управление военных дел, и с оного числа вся Французская война шла через мои руки, все тайные донесения и собственноручные повеления Государя Императора». Многие военачальники начали его именовать дежурным генералом, за что получали замечания от царского фаворита[475]. Роль Аракчеева в военном управлении на рассматриваемый период времени остается до сих пор до конца не исследованной в нашей историографии. Для публики он оставался в тени, но некоторое представление о значимости его фигуры в 1812 г. дает переписка между ним и Александром I[476]. Не случайно также, что большое количество документов той эпохи отложилось в личном фонде Аракчеева, хранящемся в Военно–историческом архиве (РГВИА, фонд 154). Во всяком случае, осведомленные современники отмечали его резко возросшую роль в коридорах власти. Прибывший в ноябре 1812 г. из армии в столицу А. А. Закревский в письме к А. Я. Булгакову отмечал: «Аракчеев в Петербурге сила всемогучая». Эту «силу» очень скоро почувствовал на себе и Кутузов. Он желал назначить на пост начальника артиллерии объединенных армий генерала Д. П. Резвого, но Аракчеев настоял, сославшись «на волю Государя», чтобы в этой должности был утвержден А. П. Ермолов. Сменивший Чичагова на посту 3-й Западной армии и призванный в Главную квартиру Барклай вынужден был несколько дней дожидаться приема у всесильного любимца императора, а когда, наконец, 10 февраля 1813 г. был удостоен аудиенции, то подвергся изощренному унижению[477]. Собственно, полный контроль над армией через близких лиц позволил императору единолично принять стратегически важное решение о переносе боевых действий за пределы России. Повторим то, о чем уже писали: еще во время кампании 1812 г. Александр I был уверен, что «если хотеть мира прочного и надежного, то надо подписать его в Париже»[478]. Престарелый генерал–фельдмаршал, даже имея собственное видение ситуации, в силу осмотрительности своего характера и будучи слишком опытным и искушенным царедворцем, по сути, и не имел иного выбора: он не противился царской воле и вынужден был подчиниться принятой стратегии, в лучшем случае мог в тактических вопросах сдерживать увлекающихся генералов.

Военные действия в Центральной Европе в 1813 г. и Лейпцигская операция

Отметим другой важный фактор. В 1813 – 1814 гг. произошел карьерный взлет молодежи. За заслуги на поле брани 1812 г. генеральские чины получили немногие. Основной поток наград и чинопроизводства за отличие пришелся на два последующих года. Генеральская среда пополнялась как ветеранами армии, так и молодежью. Эта новая генерация во многом определяла настроение армейского офицерского корпуса, а ее появление вносило коррективы в расстановку сил. Молодежь активно подпирала стариков, возникали новые нюансы во взаимоотношениях генералов. Многие следили уже не столько за ростом сверстников (имевших равные с ними чины), сколько опасались, что их обгонят скороспелые карьеристы.

Генеральские страсти не затухли к концу 1812 г., отголоски былых бурь были слышны и позднее. Так, осведомленный петербуржец И. П. Оденталь в письме к А. Я. Булгакову от 5 января 1813 г. писал, что П. Х. Витгенштейн, сказавшись больным, сдал команду и «писал к Государю, что не может продолжать службу со связанными руками». В этом же письме сообщалось: «В армии три противных партии и это между подданными кротчайшего монарха!!!»[479] Необходимо заметить, что Кутузов предпринял ряд шагов, чтобы осадить Витгенштейна, резко набравшего очки в 1812 г. и завоевавшего славу «защитника Петрополя». По мнению светлейшего князя, в операциях на Березине он показал себя не с лучшей стороны; помимо этого, ему ставили в вину беспрепятственный уход за границу остатков войск маршала Макдональда.

Тем не менее после того, как в зените славы ушел из жизни в г. Бунцлау 16 (28) апреля 1813 г. М. И. Кутузов, на место главнокомандующего объединенной русско–прусской армией был назначен «победоносный» П. Х. Витгенштейн. Этот выбор российского императора оказался обусловлен общественным мнением сановного Петербурга в ущерб принципу старшинства. Под его командой оставались многие дееспособные генералы, старшие его в чине: М. Б. Барклай де Толли, М. А. Милорадович, А. Ф. Ланжерон, М. И. Платов, а в запасе по разным причинам оставались Д. С. Дохтуров, Л. Л. Беннигсен, А. Вюртембергский, А. С. Феньш, помимо прусских генералов. В тот момент старейший полный генерал А. П. Тормасов не захотел подчиниться молодому в чине П. Х. Витгенштейну и, сказавшись «больным», отбыл из армии. Последовали и другие инциденты, в первую очередь с недовольным М. И. Милорадовичем, который в разгар сражения мог отказаться от командования арьергардом или через присланного адъютанта передавать главнокомандующему выговор («когда он бывал под моим начальством, я не посылал ему противоречивых повелений»). Случались и другие столкновения между генералами и неудовольствия друг другом.

Еще до смерти осторожного Кутузова русские и прусские войска были все же выдвинуты за Эльбу (около 100 тыс. человек) и сосредоточены в районе Лейпцига, Дрездена и Альтенбурга. Тем временем всю зиму и весну 1813 г. Наполеон, чтобы компенсировать огромные потери, спешно и энергично собирал новую армию для борьбы с коалицией. Это была для него первоочередная задача, и он проявлял уверенность, что не только остановит победоносное русское вторжение, но и достигнет решающей победы, способной не только сохранить его германские владения, но и отбросить русских из Европы. Французская империя все еще оставалась самой богатой державой в мире, имея 42 млн населения и прекрасное финансовое состояние, несмотря на проведение континентальной блокады. Будучи эффективным государственным менеджером, Наполеон смог в короткие сроки без увеличения налогов (самых низких в Европе) обеспечить денежными средствами свои будущие войска и заставить промышленный потенциал страны активно работать на армию. Самое сложное и трудное в этот период было сформировать новые корпуса в короткие сроки. Часть войск была переброшена из Испании и Италии, были мобилизованы недодобранные конскрипты и уклонисты прежних лет, проведен набор 1813 г. и даже частично 1814 г., включены когорты Национальной и Муниципальной гвардии, призваны жандармы, часть состава флота была переведена в сухопутные силы. Дополнительные воинские контингенты были потребованы также от германских государств. Организационным ядром новой армии стали выведенные из России унтер–офицерские и офицерские кадры, а также взяты ветераны войны в Испании, выпускники военных школ, отставники. Чтобы сохранить свои претензии на уже имеющуюся власть в Европе, Наполеон мобилизовал всех, кого мог. В короткое время в Германии была собрана армия около 200 тыс. солдат, большинство из которых являлись новобранцами. Но при всех своих усилиях даже административная гениальность Наполеона не могла восстановить за столь короткий срок состав французской кавалерии из–за недостатка лошадей и времени для обучения личного состава. Не было налажено и тыловое снабжение, в первую очередь из–за нехватки лошадей как тягловой силы.

Пока Наполеон энергично формировал новые части, остатки Великой армии под командой Э. Богарне старались сдерживать натиск союзников и выиграть драгоценное время. Но из–за своей малочисленности и слабости французы последовательно не смогли в начале 1813 г. удержать крупные водные рубежи на реках Висле, Одере и Эльбе, им приходилось отступать, оставляя гарнизоны в крепостях (Данциг, Торн, Модлин, Замостье, Ченстохов, Штеттен, Шпандау, Глогау, Кюстрин и другие). Это также значительно уменьшало силы, способные оказать сопротивление русскому наступлению, – вместо концентрации сил, их распыляли. Русские же для блокады гарнизонов крепостей старались оставлять резервные и ополченческие части, а регулярные войска держать в сосредоточенном состоянии.

Тем не менее в апреле 1813 г. с подходом так называемой Майнской армии Наполеона (еще была Эльбская армия под командованием Э. Богарне) соотношение сил на театре военных действий изменилось в пользу французов: у Наполеона стало около 200 тыс., а у союзников чуть больше 100 тыс. бойцов. Основные силы противники сосредоточили в Саксонии, где должны были произойти главные события. Союзники решили сосредоточить свои войска в районе Лейпцига и дать там бой, а в случае успеха они стремились таким образом оказать воздействие на Австрию, чтобы ускорить ее присоединение к коалиции, а затем из этого района развивать наступление в Германию. У Наполеона же, как можно понять, был более сложный план. С одной стороны, одним из главных его устремлений было взять Берлин, наказать негодного вассала Пруссию, а затем прийти на помощь к гарнизонам Данцига и других осажденных крепостей (там находилось примерно около 50 тыс. старых солдат). С другой стороны, он отлично понимал, что прежде необходимо нанести крупное поражение союзникам, чтобы умиротворить уже волновавшуюся Германию, восстановить там прежнее влияние и отбросить русских из Пруссии и Польши. Волновала его и двусмысленная политика Австрии, ее заигрывание с союзниками, и только крупная победа могла заставить Венский двор придерживаться союза с Францией. Поэтому Наполеон первый план отложил на будущее, а первоначально решил, сосредоточив свою армии за р. Заале, совершить маневр с целью захвата Лейпцига и далее на Дрезден, чтобы захватить переправы на р. Эльбе, отрезать находившиеся на юге главные силы союзников от Пруссии и даже Силезии, а затем зажать их у Богемских гор (как раз на границе с Австрией). Он даже был заинтересован, чтобы на юге левый фланг союзников как можно дальше продвинулся вперед. Существовали и другие вариации наполеоновского плана, но весь расчет строился на быструю победу.

Майнскую армию в апреле Наполеон успел сосредоточить в районе Эрфурта. Его главные силы двинулись от Эрфурта через Наумбург и Лютцен к Лейпцигу, а Эльбская армия Э. Богарне должна была подойти через Галле и Мерзебург. Переправа французских войск через р. Заале и первые сшибки с русскими у ручья Риппах, близ Вейссенфельса, 19 апреля (1 мая) 1813 г. принесли Наполеону и первые неприятные известия. Получил смертельное ранение в этом бою старейший и преданнейший соратник французского императора, начиная с Итальянской кампании 1796 г., маршал Ж. Б. Бессьер. Правда, французы заняли Лютцен, и Наполеон, оставив там для прикрытия корпус Нея, основные силы бросил на Лейпциг, полагая, что именно у этого города находится главная армия союзников. Но новый главнокомандующий союзников П. Х. Витгенштейн сосредоточил свои войска южнее Лейпцига (в 40 верстах от Лютцена, у Цвенкау и Пегау) и по предложению генерал–квартирмейстера И. И. Дибича принял решение атаковать правый фланг противника. Позднее в журнале военных действий будет сделана запись, что Витгенштейн решился предупредить Наполеона и «смелым нападением расстроить план его. Главное намерение наше клонилось к тому, чтоб в то время, как сильный корпус неприятеля пойдет на Лейпциг, напасть на ослабленную его армию и, по нанесению ей удара, дать легким войскам нашим, против которых он незадолго пред тем весьма усилился, вновь свободу действовать»[480]. Многое зависело от быстроты и решительности в самом начале сражения, но по замечанию С. И. Маевского «не было души, управляющей движением»[481]. Несколько моментов первоначально благоприятствовали союзникам. У французов в силу слабости кавалерии плохо была поставлена армейская разведочная служба, а кроме того, Наполеон растянул свои корпуса на пути движения к Лейпцигу и не знал, где находился Витгенштейн. Из–за недостатка кавалерии французы не обнаружили русско–прусские войска, находившиеся в опасной близости. Корпус же Нея стоял без всякого сторожевого охранения, да и сам Ней отсутствовал (отбыл к Наполеону под Лейпциг).

Но использовать эффект внезапности в полной мере не смогли даже пруссаки, которые около 12 часов утра 20 апреля (2 мая) первыми атаковали дивизию генерала Ж. Суама у деревень Кайя, Рана, Кляйн–Гершен и Гросс–Гершен. Французы были застигнуты врасплох, пришли на некоторое время в расстройство, однако затем быстро оправились и приняли бой. Слишком мало сил союзников принимало участие в первых атаках и ими слабо использовалась кавалерия, которой почти не было в наполеоновских войсках. Вскоре Ней прискакал к своим войскам, а Наполеон, удивленный подобным развитием событий и правильно оценив ситуацию, спешно развернул движение гвардии и корпусов в южном направлении к Лютцену, за исключением одной дивизии, которая должна была взять Лейпциг. Обе стороны последовательно, по мере прибытия войск, вводили их в дело. Основные события сражения происходили в центре позиции, где яростные бои развернулись за обладание деревнями Кайя, Рана, Кляйн–Гершен и Гросс–Гершен. Неоднократно они переходили из рук в руки, чтобы вернуть утраченные позиции, одна контратака противников сменяла другую.

Почти с самого начала сражения у союзников на поле боя находились российский император и прусский король и лично наблюдали за ходом битвы. Это в немалой степени стесняло и осложняло положение нового главнокомандующего Витгенштейна. Именно по указанию Александра I, без совета с главнокомандующим, был задержан ввод в дело гренадерского корпуса после первой атаки Блюхера, то есть не использован благоприятный момент для прорыва неприятельской линии в самом начале сражения. Правда, например, участник Лютценского сражения С. Г. Волконский считал, что император в тот день «оставлял полную свободу действовать главнокомандующему без какого либо собственного, личного с его стороны, вмешательства, но что государь везде делил опасность боя. Весьма хладнокровно разъезжал под стрельбою неприятеля»[482].

После 14 часов к своим войскам прибыл Наполеон и это, как обычно, вдохновило французов, а их атаки сделались еще яростнее. К 17 часам противные стороны уже сконцентрировали свои главные силы на Лютценской равнине. Численное преимущество к этому времени уже было на стороне французов: у Наполеона – примерно 100 тыс., у Витгенштейна – менее 75 тыс. бойцов. Союзников удалось потеснить на левом фланге (южнее д. Штарзидель), где оказалась только одна конница генерала Ф. Ф. Винцингероде, и на правом фланге (у д. Айсдорф и Китцен). По свидетельству адъютанта генерала А. П. Ермолова М. М. Муромцева, «при Люцене у нас была огромная кавалерия, которую граф Витгенштейн не умел употребить, и она стояла без дела»[483]. Для отбития деревень в центре позиции после 18 часов Наполеоном была брошена в бой гвардейская пехота, построенная в четыре колонны. Эта атака, поддержанная другими частями, привела к успеху, союзники вынуждены были отойти, у них оставалась лишь д. Гросс–Гершен. С наступлением темноты, в 19 часов, битва закончилась.

Союзники потеряли в тот день 11 – 12 тыс. человек, французы – от 15 до 20 тыс. выбывших из строя. Победители за победу заплатили больше, чем побежденные. Вечером Витгенштейн, не взявший на себя смелость принятия решений, собрал военный совет, где большинство высказалось за отступление, хотя были и мнения продолжить сражение на следующий день. Союзники не предполагали, что у Наполеона будет столь внушительное численное преимущество, кроме того, стало известно о сдаче Лейпцига. Противник мог перерезать путь отступления союзников на р. Эльстер. Витгенштейн доложил мнение генералов Александру I и, получив согласие, ночью начал отвод войск за Эльстер двумя колоннами, двигавшимися на Дрезден и Мейсен под прикрытием арьергарда под командованием генерала М. А. Милорадовича. Наполеон же не имел кавалерии, чтобы организовать эффективное преследование союзников. Он даже долго не мог узнать в каком направлении они отходят, поскольку отступление осуществлялось под плотной завесой казачьих полков.

Как водится, обе стороны объявили о своей победе. На основании победной реляции Витгенштейн был награжден орденом Св. Андрея Первозванного, а Блюхер получил орден Св. Георгия 2-го класса. Награды, что и говорить, немалые. Если же объективно рассматривать все обстоятельства и последствия сражения, то, конечно, лавры победителя принадлежали Наполеону, но эта победа имела очень уж невнятный и нерешительный характер. Да и много дивидендов получить в результате такой победы не удалось. Стало ясно, что союзники могут почти на равных сражаться со своим грозным противником, и они уже многому научились. Русские войска лишний раз проявили стойкость, а пруссаки доказали, что их армию уже нельзя сравнивать с временами Йены и Ауэрштедта. Да, французы поддержали свой упавший военный престиж после 1812 г. Но французский император не смог добиться полной победы и решить стоявшие перед ним основные задачи. Бесспорно, для союзников результаты были не благоприятны, так как в Германии затормозилось развертывание антифранцузского движения. Временно Наполеону удалось покончить с колебаниями мелких германских государств и восстановить прежнее влияние на государства Рейнской конфедерации, в частности, Саксония вновь вступила в военный альянс с французами.

Но в то же время Австрия активно продолжала переговоры с союзниками и дала им обещание вступить в войну, если Наполеон не пойдет на заключение мира. Австрийцы предложили 3 (15) мая созвать общий конгресс в Праге, но сам французский император предпочел договариваться с Александром I, для чего отправил к нему А. Коленкура. Но французского посланца даже не пропустили через аванпосты, а российский император не принял его и объявил через К. В. Нессельроде, что согласен вступить в переговоры только при посредничестве Австрии. Но попытки мирных переговоров не прекратили военных действий.

Шесть дней авангард Милорадовича успешно прикрывал отступление союзников (за свои действия был возведен в графское достоинство Российской империи), и Наполеон не смог извлечь больших выгод от преследования войск Витгенштейна. Он надеялся, что пруссаки отделятся от русских для защиты своей столицы, поэтому, исходя из этого предположения, первоначально отправил под началом Нея три корпуса (около 40 – 50 тыс. человек) в район Торгау, а затем к Лукау, одновременно с созданием угрозы прусской столице (это направление защищал слабый прусский корпус генерала Ф. В. Бюлова, отступавший к Берлину) они совершали обходной маневр против правого фланга главной армии союзников. Сам же Наполеон с оставшимися корпусами пошел вслед за Витгенштейном и 26 апреля (8 мая) занял Дрезден. Здесь он провел реорганизацию двух армий в одну под собственным командованием (свыше 200 тыс. человек), а вице–короля Э. Богарне заблаговременно отправил в Италию для создания армии, готовой противостоять ненадежной Австрии.

Союзники же, переправившись через Эльбу, остановились на заранее избранной и укрепленной позиции позади г. Баутцена. Союзное командование предпочло оставаться вблизи австрийской границы (к ней фактически примыкал левый фланг их позиции), маневрировать и тем самым оказывать давление на Австрию с целью ее присоединения к коалиции. Кроме того, это местоположение давало возможность прикрыть им дорогу на Бреслау, важную коммуникацию, соединявшую их с герцогством Варшавским, где находились русские тылы и резервы. В случае же движения основных сил Наполеона к Берлину войска союзников могли нанести удар против его правого фланга, лишь в случае прямого наступления противника от Дрездена решено было вступить в сражение. Ведь у Баутцена оказались собраны и войска, не участвовавшие в Лютценском сражении, – генералов Ф. Г. Ф. Клейста, М. А. Милорадовича, М. Б. Барклая де Толли. Последний привел сюда 3-ю Западную армию после окончания успешной осады и сдачи французами крепости Торн 6 (18) апреля. В целом союзникам было необходимо выиграть время для продолжавшегося формирования прусских частей, а также показать Европе, что их армия не потеряла способности к активной борьбе.

Положение войск под Лейпцигом 16 октября 1813 г.

Союзное командование решило дать оборонительное сражение. Но легкие отряды сообщили о движении больших неприятельских колонн на правом фланге. 7 (19) мая войска Барклая де Толли (подкрепленные гренадерским корпусом генерала Н. Н. Раевского), совершившие ночной марш из лагеря под Бауценом, атаковали под Кенигсватою беспечно стоявшую итальянскую дивизию генерала Л. Пейри (8500 человек), высланную для обеспечения маневра корпусов Нея. Результатом этой неожиданной атаки стал полный разгром итальянцев: потеряли только убитыми и ранеными более 2 тыс. человек, а в плен попало 750 солдат и 4 генерала, включая командира дивизии[484]. За это удачное дело Барклай был награжден высшим орденом империи – орденом Св. Андрея Первозванного, а прусский король Фридрих Вильгельм III пожаловал ему орден Черного орла. Менее успешно действовал прусский корпус генерала Г. Йорка, направленный в аналогичную экспедицию, он встретил у Вейссинга корпус Ж. А. Лористона и выдержал упорный бой и с уроном (около 2 тыс. человек) вынужден был отступить.

Сражение под Лейпцигом. Рисунок 1813 г.

Результатом этих двух боев стало решение союзного командования продлить расположение своих войск на правом фланге, которым командовал Барклай де Толли. Центр позиции – Креквицкие высоты – занимали войска Блюхера и Йорка, левый фланг под началом Милорадовича занимал корпус генерала князя А. И. Горчакова. В резерве находились русская и прусская гвардия, гренадерский корпус, две кирасирские и легкая гвардейская дивизии. Впереди главных укреплений имелась еще передовая позиция на болотистом берегу р. Шпреи, чтобы заблаговременно открыть силы и направления неприятельских корпусов при переправе через эту реку.

Помимо плюсов, имелся один важный недостаток укрепленной, но растянутой позиции союзников – отступление с нее было возможно только по двум дорогам до Рейхенбаха, а далее до Герлица лишь по одной. В данном случае союзное командование шло на большой риск. Кроме того, характер местности не позволял обороняющимся корпусам взаимодействовать между собой. Общая численность войск Витгенштейна перед сражением определялась в 93 – 96 тыс. человек. В распоряжении Наполеона находилось 140 – 150 тыс. человек, правда, у союзников все еще имелся значительный перевес в кавалерии – почти в два раза.

После предварительной рекогносцировки местности Наполеон решил сковать противника фронтальными ударами и имитировать напор против центра и левого фланга, но главный удар нанести силами Нея против правого фланга союзников, чтобы отбросить их от пути возможного отступления и припереть их к австрийской границе. Поскольку войска Нея еще не успевали выйти на исходные позиции и могли быть готовы к действиям только к следующему утру, французский император уже 8 (20) мая отдал приказ об атаке против центра и левого фланга союзников, чтобы облегчить выполнение задачи на следующий день. В полдень французы атаковали и взяли передовую позицию союзников (переправились через Шпрею), а затем корпуса Удино и Макдональда повели сильное наступление на левый фланг союзников. Цель заключалась в том, чтобы заставить союзников переместить туда главные резервы. Даже французские командиры не знали о ложном характере этой атаки, и их колонны настойчиво продвигались вперед. Уже вечером на этот участок была переброшена часть резервов (гренадерская бригада и л. — гв. Павловский и лейб–Гренадерский полки) и русские части смогли значительно потеснить и к ночи сбить французов с занимаемых высот. Как написал участник сражения офицер л. — гв. Егерского полка В. С. Норов, «французы сильно форсировали наш левый фланг по горам в лесу, но были прогнаны казачьей артиллериею»[485].

Некоторые русские генералы (например, Барклай) предлагали после окончания дня в сложившихся обстоятельствах начать отход к Герлицу, но против такого решения активно выступали пруссаки (особенно Кнезебек), поскольку дальнейшее оставление территорий и отступление могло ослабить боевой дух прусской армии. Пруссаков поддержал и Александр I, которому принадлежало последнее слово при принятии решений.

9 (21) мая рано утром Наполеон решил возобновить атаки Удино и Макдональда на левое крыло союзников, а войска Нея должны были опрокинуть правый фланг и занять их возможные пути отступления, а затем атаковать ослабленный центр. Когда в 6 час. утра французы повели атаки на оба фланга, Витгенштейн, предполагая демонстрационный и отвлекающий характер действий против левого фланга, заявил Александру I: «Ручаюсь головою, что эта атака ложная, Наполеон хочет обойти нас с правого фланга и оттеснить к Богемии»[486]. Но фактическим главнокомандующим или главным ревизором решений оставался российский император, Витгенштейна не послушали, и резервы (основные силы Гренадерского корпуса) выделили на левый фланг, что позволило Милорадовичу значительно потеснить там противника. На правом же фланге немногочисленные войска Барклая, которому просто приказано было держаться, с утра начали с боем отступать, имея против себя численно превосходящего противника. Восемь батальонов Гренадерского корпуса, переброшенные на помощь Барклаю с левого на правый фланг, лишь позволили сохранить контроль дороги, по которой можно было совершить отход.

Другое дело, что Ней вынужден был делать остановки в движении, и в целом не поняв замысел Наполеона, вместо энергичного давления на Барклая, попытался нанести удар на оголенный с фланга центр позиции и даже пытался атаковать Креквицкие высоты, но так и не вышел в тыл к союзникам. Они продолжали контролировать обе дороги на Рейхенбах. После полудня французы повели наступление на центр, который стойко обороняли пруссаки Блюхера и Йорка, но и они вынуждены были начать отход. Убедившись в превосходстве сил противника и уже не имея резервов, чтобы переломить ход сражения в центре и на правом фланге, союзники после 15 часов по предложению Кнезебека «прервали сражение» и начали поэтапное организованное отступление по двум дорогам на Рейхенбах, не оставив французам никаких трофеев, которые могли бы стать свидетельством победы. В 22 часа разыгралась сильная буря с проливным дождем, которая позволила отступающим оторваться от противника.

И вновь победители понесли бульшие потери, чем побежденные: урон союзников составил 10 – 12 тыс. человек, французы недосчитались 12 – 18 тыс. бойцов. И снова победители не смогли захватить никаких трофеев, ни пленных, ни орудий, ни знамен. Маневры, осуществленные Наполеоном под Лютценом и Бауценом, многие отечественные и иностранные авторы называют «шедеврами стратегии» или оценивают как «прекрасные». Но явно не хватало исполнительского мастерства у помощников французского императора, в частности у маршала М. Нея, впервые командовавшего таким большим соединением из нескольких корпусов. И большинство историков, возможно, справедливо критикуют его за допущенные им ошибки. Правда, нужно признать в конечном итоге, что это был выбор самого Наполеона и его собственный просчет или неумение правильно сформулировать задачу подчиненным. Но во время противоборства противников на войне промахи, как правило, допускают обе стороны. Война – это сплошная цепь ошибок и быстрое реагирование на них противников. С этой точки зрения можно говорить о том, что и союзники допустили большое количество оплошностей и неправомерных решений, но характер двух сражений (у Лютцена и Баутцена) отчетливо дает понять, что противники Наполеона или приспособились к манере ведения боев великого полководца, или приблизились к уже заданному уровню воинского мастерства, во всяком случае многому научились и не давали себя вчистую переиграть на поле боя. Тут можно отметить и резкую потерю качества французских войск, во многом состоявших из необученных новобранцев, которым уже очень умело противостояли русские ветераны и горевшие мщением пруссаки. Хотя новые части Наполеона по–прежнему демонстрировали способность совершать быстрые переходы, которыми славилась французская армия, но это достигалось большими потерями в отставших, и уже не было элемента внезапности, так как при полном господстве опытной кавалерии союзников на театре военных действий было крайне трудно скрыть большие передвижения армейских корпусов.

Наполеон был явно раздосадован новой нерешительной победой, которая не имела положительных результатов и почти не давала ему дивидендов. Он предпринял активное преследование отступавших в Силезию союзников, но не имел возможности проводить его эффективно при явном преимуществе русской кавалерии и при наличии у Витгенштейна легких казачьих полков. Не помогло и личное руководство императора передовыми частями. Арьергарды союзников умело сдерживали напор французской пехоты, а недостаток конницы ничто не могло компенсировать. Весьма чувствительны оказались и потери в командном составе. 10 (22) мая под Рейхенбахом был убит генерал Ф. К. Кирженер, смертельное ранение получил один из лучших французских кавалеристов генерал П. Ж. Брюйер и рядом с Наполеоном ядро в живот поразило его личного друга и обер–гофмаршала Ж. К. М. Дюрока, умершего на следующий день. 14 (26) мая Блюхер, устроив засаду у Гайнау, нанес внезапный удар конницей (участвовала и русская кавалерия) по дивизии генерала Н. Ж. Мезона (у него было всего 50 кавалеристов), взял много пленных и отбил 11 орудий. После этого французы стали продвигаться медленно и с осторожностью.

В рядах союзников критика в штабных и генеральских рядах Витгенштейна была повсеместно. Например, А. А. Закревский, изливая душу в частном письме к М. С. Воронцову, позволил себе весьма нелицеприятные слова про нового главнокомандующего: «Уж мы успели наделать глупостей вместе с графом Витгенштейном, который много на себя берет и ничего не смыслит». Достаточно резко отозвался он и о Лютценском сражении: «Дело было беспутное, о котором описания делать никакого не буду, а только скажу вам, что было в оном деле 7 главнокомандующих, всякий по своему умению приказывал…», и тут же, предположительно, назвал новую кандидатуру на пост главнокомандующего, М. Б. Барклая де Толли – «Сего крайне не желают люди, живущие в главной квартире, а служащие в линии душевно сего желают, да и польза службы сего требует. Но граф Витгенштейн быть главнокомандующим не может и не в состоянии: эту справедливость все ему отдают»[487]. Витгенштейном оказались недовольны не только русские генералы, но и пруссаки, которого они обвиняли в неудачах. 17 (29) мая главнокомандующим российско–прусскими войсками был назначен Барклай де Толли. Вообще, между русскими и прусскими генералами возникли разногласия по вопросу, куда и насколько далеко отступать. Пруссаки, исходя из общеполитической ситуации, естественно, не желали оставлять свою собственную территорию. Союзники приняли компромиссное решение, они не пошли к Одеру, а остановились в укрепленном лагере близ Швейдница, чтобы иметь возможность соединиться с австрийской армией, которую Венский кабинет положительно обещал выставить уже в июне. Союзное командование опять шло на большой риск, так как французы уже к этому времени взяли Бреслау, нависнув над лагерем под Швейдницем.

В этой ситуации 23 мая (4 июня) главные силы противников застало заключенное при австрийском посредничестве Плейсвицкое перемирие, согласно которому военные действия прекращались до 8 (20) июля 1813 г. (позже продолжено до 29 июля). Демаркационная линия между ними была назначена по Эльбе от Гамбурга (в конце мая туда вошли войска маршала Даву) до Магдебурга, далее к Франкфурту–на–Одере и до устьев р. Кацбах, а затем через Лигниц до Богемии. Город Бреслау объявлялся нейтральным. Перемирие в целом учитывало все произошедшие изменения на второстепенных участках театра военных действий. Осажденные французские гарнизоны крепостей (Данциг, Модлин, Кюстрин, Замостье, Штеттин) должны были весь этот период получать продовольствие.

Согласившись на перемирие, обе стороны исходили из собственных здравых оценок момента, и оно не было заключено, если бы не отвечало интересам Наполеона или союзников. Например, офицер русского штаба А. А. Щербинин позднее свидетельствовал: «Мы не могли отвергнуть предложение о перемирии. После сражения под Бауценом беспорядок господствовал и в армии. Переменив главнокомандующего… надобно было ему дать время к приведению армии в устройство»[488]. После двух неудач войска союзников находились не в самой благоприятной ситуации (можно сказать, в очень трудной), хотя на севере Германии их ряды пополнили высадившиеся в Померании шведские войска наследного принца Карла–Юхана. В то же время, заключив военный союз с Наполеоном, против выступила Дания, несогласная отдать шведам принадлежавшую ей Норвегию. В целом союзники были потеснены на севере Германии и вынуждены оставить Саксонию, а под постоянной угрозой захвата находился Берлин.

Положение Наполеона в Германии, несмотря на присоединение к нему важных союзников (Саксонии и Дании), также нельзя было назвать устойчивым и прочным. Лояльность большинства немецких государств можно было назвать относительной. Французского императора очень беспокоило двусмысленное, а, по существу, и враждебное отношение Австрии, которая занималась мобилизацией своих вооруженных сил. Невразумительные полупобеды французского оружия под Лютценом и Баутценом, с нашей точки зрения, только подтолкнули Австрию в состав коалиции, поскольку австрийцы получили свидетельства явной слабости наполеоновской армии. Собственно, во французских войсках имелись большие проблемы – в первую очередь с кавалерией и в вопросах снабжения.

Обе стороны нуждались в отдыхе, реорганизации и в подтягивании резервов, и каждая стремилась максимально эффективно использовать мирную передышку. Кому оказалось перемирие выгодней? Большинство историков не без оснований и категорично считают, что союзникам. На момент подписания соглашения у французов, хотя их войска и были крайне утомлены, все же имелись неплохие перспективы для ведения дальнейших наступательных действий. Чего нельзя сказать про союзников, значительно уступавших войскам Наполеона в численности. У них в тех условиях имелось мало шансов удержаться на левом берегу Одера, а отступление отдавало бы во власть французам большую часть Пруссии с Берлином. Оставалась лишь надежда на выступление австрийцев, а Венский двор не торопился, считая, что для столь решительного шага нужно хорошо подготовиться, в первую очередь мобилизовать, вооружить и подтянуть к границам армию (хороший аргумент и для ведения переговоров). Наполеон же еще питал иллюзии, что во время переговорного процесса сможет найти общий язык с Александром I и договориться с ним. Но в 1813 г. время неумолимо работало не за, а против Франции.

Если вернуться к поведению Австрии, то, раскладывая политический пасьянс, она старалась не ставить собственное существование на одну карту. Австрия оставалась на континенте в 1813 г. единственной страной (кроме Франции и России), все еще располагавшей ресурсами великой державы. Но Дунайская империя стремилась как можно дольше балансировать между ослабленными войной Францией и Россией, в идеале не желая победы ни одной из этих сильных держав. Трудно даже точно сказать, кого руководитель австрийской политики К. Меттерних опасался больше – Франции или России? Правда, сильнее всего он как раз боялся заключения прямого сепаратного мира между Францией и Россией, тогда Венский кабинет ничего не получал, а только значительно терял, а именно свое влияние в Европе. Австрия встала на путь военного посредничества, чтобы попытаться бескровно получить обратно территории, потерянные ею в антинаполеоновских войнах и в то же время не допустить возрастания русского влияния в европейских делах. Главная цель австрийской политики заключалась в том, чтобы добиться ухода как Франции, так и России из Германии. Тогда расчищенное поле оставалось бы за Венским двором. Весной 1813 г. Австрии удалось даже заручиться поддержкой ряда центральноевропейских государств (Баварии и Саксонии, правда, этот блок распался), с их помощью Меттерних рассчитывал подкрепить свою посредническую миссию. Но гениальность и неукротимый нрав Наполеона не позволяли надеяться на то, что Австрии будет позволено долго ловить рыбу в мутной воде, то есть заниматься политическим шантажом. Нужно было срочно определяться, так как, с другой стороны, Россия и Пруссия уже явно испытывали не только недовольство, но и откровенное недоверие к ней, хотя крайне нуждались в альянсе с Венским двором. В итоге австрийская дипломатия в лице К. Меттерниха, определявшего политику Дунайской империи, вынуждена была сделать выбор в пользу меньшего зла – России.

Положение войск под Лейпцигом 18 октября 1813 года.

Очень долго австрийцы избегали скреплять свои обещания формальным договором. Но 15 (27) июня 1813 г. в Рейхенбахе союзниками была заключена секретная конвенция с Австрией, по условиям которой Венский кабинет взял на себя обязанности посредника при переговорах об условиях будущего мира с Францией, а в случае отказа Наполеона австрийская армия должна была вступить в войну против него. В этом случае Австрия и Россия выставляли по 150 тыс. человек, а Пруссия – 80 тыс. человек. Союзники перед Наполеоном выдвинули предварительные условия, в значительной степени скорректированные после долгих споров австрийской стороной: уничтожение герцогства Варшавского и последующий раздел этой территории между Россией, Пруссией и Австрией; расширение Прусских владений (прежде всего за счет Данцига) и вывод всех французских гарнизонов из прусских крепостей; возврат Иллирийских провинций Австрии; восстановление независимости ганзейских городов, по крайней мере – Гамбурга и Любека[489]. Безусловно, эти условия больше соответствовали ультиматуму, тем более предъявлялись французскому императору, только что выигравшему два крупных сражения и отвоевавшему значительный кусок территории. Выдвижение таких пунктов являлось следствием катастрофы Великой армии в России в 1812 г. Александр I тогда отлично осознавал, что Наполеон не станет договариваться, просто обе стороны крайне нуждались в передышке и в перегруппировки сил. Надо сказать, что Россия и Пруссия на самом деле занимали более жесткую позицию, их требования были значительно радикальнее, но были смягчены австрийцами. Тем не менее некоторые представители русской и прусской элиты опасались, что Наполеон может принять выдвинутые условия и пойти на уступки. Лишь австрийские официальные лица имели некоторые надежды на заключение мира даже при такой постановке вопроса. Об этом свидетельствует активная и сложная деятельность такого опытного и прожженного дипломата, как Меттерних, пытавшегося изобретательными методами и обманным путем сгладить все шероховатости выдвигаемых им каждой стороне проектов (которые не во всем совпадали). Он стремился ввести в заблуждение и Наполеона и союзников и одновременно произвести впечатление миролюбца, даже докладывая своему императору, искажал положение дел, чтобы тот воздействовал в нужном направлении на Наполеона как своего зятя. Но бонапартистский империализм всегда плохо сочетался с идеей баланса сил и политического равновесия в Европе. Фактически все предшествующие двухсторонние переговоры свелись к политическому торгу вокруг участия Австрии в войне.

К. Ю. Бернадотт. Гравюра XIX в.

Предложения союзников, переданные Меттернихом в Дрездене, как и следовало ожидать, ничего кроме язвительности и крайнего раздражения у Наполеона не вызвали. Французский император заявил австрийскому канцлеру: «Ваши Государи, предназначенные от колыбели к престолу, не могут понять моего положения. Они после неудачи не утрачивают озаряющего их блеска; для меня же, напротив того, как для солдата, необходима слава. Я не могу, потеряв ее, возвратиться во Францию»[490]. Наполеон достаточно хорошо представлял истинные мотивы Австрии, но был уверен, что та не вступит в войну на стороне союзников. Доводов в пользу такого предположения у него было много: из–за династического брака дочери Франца I Марии–Луизы, из–за трусости Венского кабинета (не мог же он так быстро забыть неоднократные поражения 1796, 1800, 1805 и 1809 гг.), а больше из–за русской угрозы австрийским позициям в Европе. Французский император решил до конца выяснить намерения Австрии, поэтому согласился на посредничество и отправил своих представителей на конгресс в Прагу, который проходил в июле – августе. Его целью являлась выработка и подписание мирного договора. Но и в Австрии имелась своя партия войны – австрийские генералы в Трахенберге 28 – 30 июня (10 – 12 июля) уже провели совещание с представителями России, Пруссии, Швеции и Англии о численности выставляемых после перемирия войск и о планах военных действий. Меттерниху не помогли никакие дипломатические трюки, ни продление сроков перемирия, поскольку французские эмиссары генералы Л. Нарбонн и А. Коленкур прибыли на конгресс, не имея полномочий на подписание договора, а лишь инструкции от своего императора. Вообще, Пражский конгресс – это отдельная, очень сложная, но занимательная история, где дипломатические хитросплетения переговорного процесса сторон нуждаются в длительном и подробном изложении. В данном случае можно ограничиться лишь констатацией факта полного фиаско австрийской политики, не достигшей своих главных целей. Меттерних наиболее всего опасался, что Наполеону удастся вступить в переговоры напрямую с Александром I, результатом чего мог стать сепаратный договор наподобие Тильзитского мира. В таком случае империя Габсбургов, не получая ничего, потеряла бы слишком много и осталась с двумя сильными потенциальными противниками, один из которых (Наполеон) впоследствии, безусловно, припомнил бы ее поведение и попытался отомстить. Австрийский канцлер оказался загнанным в угол с двух сторон – долготерпением союзников, имевших договор о вступлении Австрии в войну, в случае незавершенности переговоров, а с другой стороны – прямым вопросом Наполеона, как поведут себя австрийцы, когда военные действия продолжатся? Юлить дальше уже не было никакого смысла, и австрийцы предъявили Франции ультиматум, а 31 июля (12 августа) Австрия официально объявила ей войну. Как написал в своих воспоминаниях тогда еще юный офицер князь Н. Б. Голицын: «Между тем, после переговоров в Праге, Австрия положила на весы свое могущественное содействие. Таким образом, народы, желавшие свергнуть с себя иго Наполеона, соединились с русскими»[491].

Во время переговоров враждующие стороны напрягали свои усилия для увеличения и концентрации своих сил на будущем театре военных действий в Центральной Европе и смогли их довести до гигантских размеров. Как докладывал Александру I о боеготовности русских войск М. Б. Барклай де Толли 10 (22) августа: «Пользуясь перемирием успели мы значительно усилить армии наши прибывшими к ним резервами и выздоровевшими из отдаленных госпиталей людьми»[492]. Присоединение австрийских и шведских войск дало союзникам возможность создать значительный численный перевес над наполеоновской армией. В августе они уже имели 500 – 520 тыс. солдат, готовых к действию (175 тыс. русских, 130 тыс. австрийцев, 170 пруссаков, 27 тыс. шведов, 18 тыс. англичан, мекленбургцев, ганноверцев и др.), не считая корпусов при блокаде крепостей (102 тыс. человек), гарнизонов, тыловых войск и подходивших резервов (227 тыс. человек). Это была группировка огромной величины, никто до этого времени никогда не собирал для ведения войны таких сил в Европе. Наполеон же под своим командованием мог противопоставить союзникам на тот момент, даже после длительной передышки, всего лишь до 330 тыс. солдат на главном театре войны. Кроме того, он имел до 80 тыс. в блокированных гарнизонах в крепостях на Эльбе, Одере и Висле и резервы в Германии (25 тыс. человек) под командованием маршала Ожеро. В Северной Италии армия Э. Богарне (40 тыс. человек) была назначена действовать против 50 тыс. австрийцев. Нужно прибавить, что в Испании против французов воевала англо–испанская армия под командованием герцога Веллингтона, кроме того, для противодействия возможным английским десантам французы должны были держать войска на Атлантическом побережье страны, а также в Голландии. Перевес в силах (особенно в потенциале) у союзников был налицо.

Но на войне важное значение еще имеют и места сосредоточения войск. Союзники разделили свои силы, собранные в Германии, на три большие армии. Богемская (Главная) армия численностью около 260 тыс. человек (русских – 80 тыс., австрийцев – 130 тыс. и пруссаков – 50 тыс.) была сосредоточена еще до начала военных действий на австрийской территории в Богемии под командованием австрийского генерал–фельдмаршала князя К. Ф. Шварценберга. Силезская армия числом около 100 тыс. (русских – 60 тыс. и пруссаков – 40 тыс.) под командованием прусского генерала Г. Л. Блюхера находилась около г. Швейдница и прикрывала Силезию. Северная армия из 160 тыс. русских, прусских, шведских, английских и немецких войск под началом наследного принца Карла–Юхана (бывшего маршала Бернадота) была собрана под Берлином, а входивший в состав этой армии отдельный корпус генерала русской службы графа Л. Г. Т. Вальмодена–Гимборна (28 тыс.) прикрывал север Германии.

Общим главнокомандующим был назначен Шварценберг, получивший генерал–фельдмаршальский жезл за бои против русских в 1812 г. Ему было тогда 42 года, он участвовал во всех войнах Австрии против французов, но получил известность больше как дипломат. Если его можно назвать полководцем, то с большой натяжкой. Кроме того, в командуемой лично им Богемской армии находились три монарха (российский, австрийский и прусский), и этот августейший синклит, помимо советов, постоянно вмешивался в решения не только текущих, но особенно стратегических вопросов. Говорят, что главное начальствование предлагалось Александру I, но тот не принял (но амбиции на руководство у него, безусловно, имелись), да и австрийская зависть не позволяла это сделать. Вот как уклончиво об этом написал осведомленный штабной офицер А. А. Щербинин: «Шварценберг командовал армиями. Император принимал в оном участие, хотя не хотел принять титула главнокомандующего»[493]. Собственно, назначение Шварценберга можно рассматривать в качестве политической уступки австрийцам с целью удержать их как ненадежных союзников в коалиции. Высшие чины российской армии после Лютцена и Баутцена уже высоко не котировались, многие же из них ратовали за Карла–Юхана, считая его наиболее подходящей кандидатурой на этот высокий пост.

Отступающая французская армия преждевременно взрывает мост. Гравюра XIX в.

У Наполеона на Нижней Эльбе для прикрытия северо–германских земель был оставлен корпус маршала Даву (30 тыс., из них 10 тыс. датчан); против Северной армии в районе Лукау развернуты три армейских и один кавалерийский корпуса под началом маршала Удино (70 тыс. человек); против Силезской армии выдвинуты четыре армейских и один кавалерийский корпус под командованием маршала Нея (свыше 100 тыс. человек); а у Дрездена собрана группировка под главенством самого Наполеона (125 тыс. человек), куда входила гвардия, четыре армейских и два кавалерийских корпуса. Собственно, Дрезден стал опорной базой в будущих операциях французской армии, а сам Наполеон хорошо изучил и лично объездил верхом окрестности города.

В ходе предварительных совещаний 28 – 30 июня (10 – 12 июля) в Трахенберге, еще во время передышки, союзники достигли договоренности о плане военных действий. Военными специалистами рассматривались схожие предложения русского генерал–майора К. Ф. Толя и начальника австрийского Генерального штаба И. И. В. А. Ф. К. Радецкого. В основу действий был положен проект Толя с незначительными поправками наследника шведского престола Карла–Юхана, а стратегические идеи этого плана одобрялись командованием всех союзных армий. Выработанный план (очень сложный в деталях), которым союзники руководствовались вплоть до Лейпцигской битвы, учитывал весь предшествующий опыт войн против Наполеона, когда положительные результаты достигались лишь путем изнурения войск противника, затягивания военных действий, отказа от генерального сражения, активных действий на флангах против слабого неприятеля и его принуждения принимать бой в невыгодных для него условиях. Суть плана заключалась в следующем: в случае наступления главных сил Наполеона на одну из трех армий она начинает вести оборонительные действия и отходит, в то время как две другие (их действия уже будут облегчены) предпринимают активное наступление и в конечном итоге соединяются для окружения и нанесения совместного главного удара. Следовало отказываться от сражений с самим Наполеоном, но бить его маршалов и генералов. План был рассчитан на измор противника. Союзникам в данном случае важно было преодолеть первоначально вынужденное разделение сил (в этом состояла главная трудность и главная опасность) и не допустить в этот период грубых ошибок. Все зависело от умения главнокомандующих понять ситуацию, узнать настоящие силы противника и понять его намерения, чтобы действовать правильно.

Нетрудно заметить, что главная группировка под командованием Наполеона занимала центральное положение и, имея выгоду коротких расстояний, теоритически могла нанести удар против любой армии союзников. К преимуществу Наполеона следовало отнести занимаемый им рубеж р. Эльбы (разделяла противников), удобный для обороны на протяжении 500 верст при наличии занимаемых им крепостей и укреплений: Кенигштайн, Дрезден (обширный укрепленный лагерь), Торгау, Виттенберг, Магдебург (первоклассная крепость), Вербен, Гамбург, Глюкштадт (защищался датчанами). В то же время это была хорошая исходная линия для ведения наступательных операций против Северной и Силезской армий союзников. Правда, с вступлением Австрии в ряды коалиции эта линия становилась уязвимой и могла быть обойдена с правого фланга из Чехии. Богемская армия могла нанести удар с юга и угрожать главным коммуникациям Наполеона в Саксонии, а в случае неудачи отступить в Богемию, где имела бы естественные препятствия (Рудные горы) и подготовленные укрепленные позиции за р. Эгером. Наполеон же действительно хотел воспользоваться разделением сил союзников, у него возникало несколько альтернатив, которые были скованы только его возможностями и вероятным противодействием союзников. Безусловно, преследуя определенные политические цели, он стремился нанести удары таким образом, чтобы вывести из войны союзников поодиночке, в первую очередь Пруссию и Австрию. Опираясь на Дрезден, Наполеон мог оперировать в любом направлении.

Маховик действий сторон раскручивался очень быстро после окончания перемирия. Исходя из недооценки сил Северной армии, французский император приказал группировке Удино при поддержке корпуса Даву на Севере начать наступление на Берлин (его давняя идея), чтобы протянуть руку помощи осажденным французским гарнизонам. Группа корпусов Нея долна была удерживать за р. Кацбах силы Силезской армии. В Богемии же он предполагал нанести удар основными силами с целью быстро вывести Австрию из войны. Но он еще не знал, что русские и прусские войска уже перешли туда и значительно усилили австрийцев. Он начал сосредоточение основных войск в районе г. Циттау и двинул вперед корпус Ю. Понятовского на австрийскую территорию. Только когда он по опросам первых австрийских пленных узнал, что значительные русско–прусские силы из Силезии уже прошли в Богемию, он стал понимать бесперспективность своего наступления. Движение через горы, имея превосходящего противника, не оставляло шансов на успех. Первое, о чем позаботились, союзники – прикрыть проходы через горы. Еще 6 (18) августа при первой встрече Шварценберга с Барклаем де Толли в г. Мельнике был составлен предварительный план военных действий Богемской армии и отдан на утверждение трех союзных монархов. В этом плане «положено между прочем, овладеть прежде теснинами Богемских гор, Эрцебирге называемых, дабы вход в Саксонию всегда был во власти союзников»[494].

Тут же Ней сообщил, что Блюхер 3 (15) августа начал движение вперед и оттеснил его за р. Бобер к Бунцлау и Левенбергу. Весь план был кардинально изменен, разгром Шварценберга отложен на будущее, и главные силы Наполеон перебросил на поддержку Нея. Французы, получив подкрепления, уже 9 (21) августа начали наступление. Но Блюхер, скоро узнав о прибытии против него самого Наполеона, тут же принял решение отойти за р. Кацбах, как было заранее договорено у союзников. Правда, наступление против Силезской армии в значительной степени оголило тылы французов в Саксонии. Уже 10 (22) августа Наполеон получил сведения, что в этот день в наступление с юга перешла Богемская армия, четырьмя колоннами двигающаяся в направлении Дрездена. Срочно французский император вынужден был отдать приказ гвардии и части войск форсированными маршами идти к саксонской столице и сам выехал туда же. Против Блюхера остались только три армейских и один кавалерийский корпус (70 – 80 тыс. человек) под началом маршала Макдональда.

Карикатура на Наполеона, которому Лейпциг оказался не по зубам

Чтобы поставить Богемскую армию в тяжелое положение, Наполеон первоначально хотел значительными силами начать наступление от Кенигштайна и Пирны в тыл Богемской армии с целью перерезать ей пути отступления. Это был для него очень перспективный вариант развития событий (большинство историков называют этот маневр прекрасным или превосходным). Но он опять видоизменил свои намерения, узнав о преимуществе сил союзников под Дрезденом и об опасности, угрожаемой защитникам города (оставленным там частям маршала Гувион Сен–Сира). Отдавать Дрезден союзникам (главная база армии и центр коммуникаций) Наполеон никак не хотел, а свободных войск у него под рукой явно не хватало. Французский полководец решил не рисковать и вынужден был как можно скорее бросить свои главные силы на помощь защитникам Дрездена. Для движения на коммуникации союзников был направлен лишь усиленный корпус генерала Вандамма (40 тыс. человек). Возможно, на принятие такого компромиссного решения повлияло донесение о неудаче маршала Удино против войск Северной армии при Гросс–Беерене 11 (23) августа (потери только пленными составили около 1500 человек) и о его отступлении перед силами наследного шведского принца. Но как–бы то ни было, надо сказать, что Наполеон успел вовремя появиться под стенами Дрездена.

Уже к вечеру 13 (25) августа части Богемской армии вышли к Дрездену. Командование союзников не имело данных о нахождении Наполеона и противостоявших им силах. Даже первоначально намеревались блокировать город и продолжить движение к Лейпцигу. Позже, исходя из стратегической важности этого пункта (как центра и главного склада Великой армии) и получив сведения о слабости защитников города, решено было взять Дрезден штурмом. 20 – 25 тыс. человек Гувион Сен–Сира не могли долго удерживать свои укрепленные позиции. Их начали заблаговременно обновлять и усиливать по приказу Наполеона, когда стало ясно, что Австрия может вступить в войну. В тот день у союзников под городом уже было стянуто до 60 тыс. войск, вполне достаточно, чтобы овладеть неприятельскими укреплениями города. Александр I и его советники настаивали на немедленной атаке. Но Шварценберг принял решение начать общую атаку даже не утром, а лишь в 16 часов 14 (26) августа (ждали подхода отставших частей, в частности австрийский корпус генерала И. Кленау). Время оказалось безвозвратно потеряно по вине Шварценберга. Наполеону предоставили целые сутки, и он ими воспользовался. «Упрямство австрийцев и систематической их медленности, – писал по поводу Дрезденского сражения А. И. Михайловский–Данилевский, – никакими красками описать нельзя, и хотя они дорого заплатили в прежних своих походах, но были неизлечимы»[495]. Вызывает удивление и столь странный выбор позднего срока атаки (или демонстрации, как было сказано в диспозиции), ведь даже в случае удачи заканчивать дело пришлось бы в ночной темноте.

Между тем как раз утром на следующий день, 14 (26) августа, в город прибыл сам Наполеон, как обычно, развил бурную деятельность, имел достаточно времени подготовиться и произвел рекогносцировку местности. После полудня к Дрездену стали быстро подходить французские корпуса, в том числе и гвардия. Многие части за четыре дня проделали путь длиною в 180 верст, для сравнения – союзники за пять дней наступления преодолели 70 верст. Великая армия все еще могла совершать быстрые длительные марши большими массами войск.

После полудня и союзники уже точно знали о прибытии Наполеона в Дрезден. Александр I предложил в 11 часов утра отменить общую атаку. И мысль русского царя о невыгодности подобного предприятия была очень даже понятна. Такая атака, как многие понимали после десятилетия наполеоновских побед, уже не обещала стопроцентного успеха в связи с появлением такого гостя в рядах противника, а скорее наоборот, могла таить массу неожиданностей и неприятностей. Да и существовала стратегическая установка союзников не вступать в большие сражения, если войска неприятеля возглавляет Наполеон. Состоялось очень бурное совещание первых лиц союзников. Против отмены наступления выступали австрийцы и их поддержал колебавшийся прусский король – на стороне союзников имелось явное численное преимущество (правда, им надо было грамотно воспользоваться). Но бывший французский генерал Ж. В. Моро («республиканский» соперник Н. Бонапарта), приглашенный Александром I из эмиграции в США (он его прочил на пост главнокомандующего), считал данную атаку бесполезной (можно только загубить войска), а также предсказывал, что в результате союзники будут отбиты. Он высказывался очень эмоционально, даже в сердцах бросил шляпу на землю и заявил упрямому Шварценбергу: «Э, чорт возьми, месье, я более не удивляюсь, что в течение 17 лет вы были всегда биты!»[496] Другой бывший французский генерал, барон Г. Жомини, вообще предложил отойти. Позднее он написал по этому поводу: «Я указал на необходимость движения на Дипподисвальде для выбора там выгодного поля сражения, но эту идею спутали с отступлением, и рыцарская честь помешала отступить, не обнажив меча…»[497] Тем не менее австрийский главнокомандующий, под напором разнообразных аргументов и как опытный придворный, вроде бы согласился с мнением российского императора (даже дал слово союзным монархам). Вот только приказ об отмене атаки так и не был передан в войска. Шварценберг слишком долго искал сотрудников своего штаба, а скорее всего не захотел идти на поводу у русских и республиканца Моро, а также менять свои распоряжения. Тот же Михайловский–Данилевский в общих чертах следующим образом описал этот эпизод: «Всего неприятнее был недостаток в единоначалии, ибо тут присутствовали три монарха и каждый окружен советниками, подававшими мнения, не редко противоречащие, а главнокомандующий князь Шварценберг не имел довольно веса, чтобы согласовать всех и принять такие меры, которые бы всех удовлетворили. Место, где стояли монархи с штабом своим и конвоем уподоблялось шумному народному совещанию»[498]. В общем, говорить об эффективности управления не приходилось. Даже нельзя сравнивать со штабной системой Великой армии, где все решения единолично принимал только один человек, а окружение в обсуждение не пускалось (не принято в военной среде), а только выполняло приказы. Также укажем, что в диспозиции, составленной накануне, даже не говорилось о поставленных целях, а всего лишь о рекогносцировке сил противника, а для самой атаки из 200 тыс. солдат Богемской армии назначалось примерно 50 тысяч. Кроме того, атакующие не имели ни лестниц, ни фашин, необходимых для штурма городских стен.

В 16 часов прозвучал сигнал (три орудийных выстрела), и союзники пятью колоннами, направленным по радиусам со всех сторон на левом берегу Эльбы, двинулись к городу. Фронт атаки составил около 15 верст. Первоначально все шло хорошо, почти на всех направлениях союзники захватили передовые укрепления французов и в некоторых местах почти дошли до предместий. Но Наполеон уже успел перевести на левый берег Эльбы прибывшие войска и расставить их на городских улицах в предместьях за передовыми частями линии Гувиона Сен–Сира. Примерно в 18 часов французы по сигналу перешли от обороны в наступление и контратаковали союзников из пяти застав (ворот). Элемент неожиданности сыграл свою роль, и расстроенные войска союзников повсюду вынуждены были отступить и оставить недавно захваченные укрепления.

Ни одним пригородом Дрездена союзникам не удалось овладеть. Но Шварценберг принял решение остаться на прежних позициях и принять на следующий день оборонительный бой. Собственно, у Наполеона имелось два варианта – или атаковать союзников, или отступить от Дрездена. Возможно, в рядах союзников кто–то и надеялся, что французы начнут отступление. Но надежды на подобное развитие событий оставались весьма слабыми. Французский полководец никак не мог оставить центр своих коммуникаций, да и не затем он так спешил, чтобы добровольно оставить столь важный для него город с точки зрения стратегической, да и с политической тоже. Он не желал отдавать саксонскую столицу (плохой пример для остальной Германии) и бросать саксонского короля на милость союзникам.

Шварценберг решил для обороны стянуть свои войска к центру, к Рекницким высотам, тем самым ослабил войска на флангах, примыкающих к Эльбе. Но главные дороги для возможного отступления (на Пирну и Фрайберг) отходили как раз не от центра, а проходили через равнинные местности по обоим флангам. Причем левый фланг, занимаемый австрийцами, был отделен непроходимым Плауэнским оврагом. У союзного командования не имелось конкретного плана действий – все зависело от инициатив противника. Наполеон же, учитывая растянутую позицию Шварценберга, четко принял решение сдерживать центр, а наступать на оба фланга союзников. При этом он не опасался, что союзники атакуют его укрепления как раз в центре, они на самом деле об этом даже и не помышляли. Все резервы Шварценберг также поставил за центром между дорогами, ведущими от Дрездена к Диппольдисвальде и Дона.

Ночью 15 (27) августа к Дрездену подошли еще два наполеоновских корпуса (маршалов Виктора и Мармона). Утром французский император предпринял атаку на оба фланга союзников, хотя его силы значительно уступали армии Шварценберга – примерно 120 тыс. французов против 150 тыс. австрийцев, пруссаков и русских. В этот день интенсивный проливной дождь (шел и в предшествующую ночь) мешал и делал огневой бой пехоты почти невозможным. В центре два французских корпуса маршалов Гувион Сен–Сира и Мармона (в резерве находилась Старая гвардия) сковали действия войск Шварценберга. Активно шла артиллерийская перестрелка. На правый фланг союзников наступали части Молодой гвардии (три дивизии) под командованием маршала Нея, поддержанные кавалерией (всего примерно 20 тыс. человек). Им противостоял сначала небольшой авангардный отряд русских войск генерала Л. О. Рота (5 тыс. человек). С 8 до 12 часов отряд Рота отчаянно отбивал атаки превосходящего противника и под угрозой обхода вынужден был оставлять одну позицию за другой. И под конец он оказался вытесненным с Пирнской дороги, имевшей важное стратегическое значение, за д. Райк и Зейдниц. На этом рубеже противник был остановлен.

Более драматично события развивались на левом фланге союзников. Австрийскими войсками там командовал генерал–фельдцейхмейстер граф И. Дьюлаи (примерно 25 тыс. человек). Его должен был подкрепить застрявший из–за ненастной погоды по дороге к Дрездену корпус генерала барона И. Кленау (чуть больше 20 тыс. человек). Французскую группировку, наступавшую против этого фланга, возглавил маршал Мюрат, а у него в подчинении находился корпус маршала Виктора и резервная кавалерия генерала Латур–Мобура (всего примерно 30 – 40 тыс. человек). Но главное – в распоряжении Мюрата находилось примерно 8 тыс. всадников против 2 тыс. австрийских кавалеристов. Именно на этом отдельном участке французам удалось создать преимущество в коннице.

Французы пошли в атаку по дороге на Фрайбург около 11 часов. Им удалось не только выбить австрийцев с передовых позиций, но и обойти их, а также осуществить несколько удачных конных атак, в результате чего линия австрийской обороны оказалась прорванной во второй половине дня, войска Дьюлаи начали отступать и подвергаться новым атакам конницы Латур–Мобура. Французским драгунам и кирасирам при поддержке конной артиллерии удалось смять несколько австрийских пехотных каре, а затем окружить и пленить целую дивизию генерала И. Мешко, захватить множество знамен и орудий. Генерал Кленау так и не успел прийти на помощь своему левому крылу, где французы одержали полную победу. Оставшиеся австрийские части на этом фланге также понесли большие потери и находились в полном расстройстве.

Эпизод заграничных походов русской армии 1813—1814 годов. Картина XIX в.

В рядах союзного командования, еще во время французского наступления против правого фланга, раздавались предложения нанести контрудар из района Рекницких высот на оторвавшиеся от резервов войска Нея и попытаться отрезать их от главных сил Наполеона. Эту идею высказали Александру I находившиеся при нем генералы Ж. В. Моро и А. Жомини (два «предателя» – как часто именуют их французские авторы). Российский император поддержал их, видя, что русско–прусские резервы, находясь в центре, только несут лишние потери от артиллерии противника, даже отдал приказ Барклаю де Толли контратаковать войска Нея во фланг и занять Пирнскую дорогу. Но против этого выступил Шварценберг, а прибывший к Александру I Барклай также отрицательно отнесся к такому решению. Он аргументировал свое мнение тем, что, поскольку дороги развезло, из–за сильной грязи было трудно спускать пушки по крутым горным скатам, а в случае неудачи могли и лишиться артиллерии, спущенные с Рекницких высот орудия уже не удастся по грязи затащить обратно наверх. В это время рядом с Александром I был смертельно ранен Моро, ядро ранило его в обе ноги. А после 14 часов стало ясно, что на левом фланге произошла катастрофа. Одновременно было получено тревожное сообщение, что от Пирны движется корпус Вандамма на коммуникации и в обход правого фланга союзников. Шварценберг принял решение об отступлении. Против выступали Александр I, прусский король и многие генералы, считавшие, что значительная часть свежих войск еще не принимала участие в сражении, наконец, подошел долгожданный корпус Кленау, а отступление по гористым и испорченным дождями дорогам чревато неприятными последствиями и большими потерями. Но и Шварценберг возражал, что в армии уже не хватало продовольствия, а самое главное, у австрийцев кончились боезапасы, а из–за плохого состояния дорог невозможно их быстро подвести. Как утверждал А. И. Михайловский–Данилевский в своих мемуарах: «На австрийцев нашел панический страх, они все считали себя погибшими, вероятно, в мыслях уже видели Наполеона в третий раз в Вене… Ничто не превозмогло малодушия австрийцев… Император с сокрушенным сердцем принужден был согласиться, ибо они только что не договорили, что в противном случае отстанут от союза своего с нами»[499]. В этом сказывались обычные недостатки и издержки коалиции.

Наполеон был уверен, что сражение продлится на следующий день. Но 16 (28) августа позиции союзников оказались пустыми, а они тремя колоннами по наступлению темноты ушли к Теплицу. Тут уж нечего было гадать или задаваться вопросом – кто победил в Дрезденской баталии? У Наполеона имелись все основания заявить о своей победе. Причем союзники понесли громадные потери – свыше 30 тыс. убитыми, ранеными и пленными (10 тыс., в основном австрийцы), были убиты австрийский генерал Д. Андросси, советник Александра I Ж. В. Моро, русские генералы Ф. А. Луков (выходец «из солдатских детей») и А. П. Мелисино (смертельно ранен). Убыль наполеоновских войск едва превышала число 10 тыс. человек. В руки французов попало значительное количество трофеев (в том числе 40 орудий и 15 знамен, в основном австрийских), а в плен австрийские генералы И. Мешко и Ф. Сечен.

Если объективно рассматривать всю ситуацию, то причины неудачи союзников прежде всего надо искать в плохом руководстве войсками и ошибками в планировании сражения. Конечно, в данном случае налицо была вина главнокомандующего, даже учитывая, что руки Шварценберга оказались опутаны веригами в виде трех монархов и их советников. Бесспорно, нахождение в армии венценосных особ и их военных свит только добавляло интриг в Главной квартире, нарушало и подрывало принцип единоначалия, столь важный на войне. Но в глаза бросаются и явные просчеты, вытекавшие как из всей системы австрийского военного командования и мышления, так и лично самого Шварценберга, который являлся прямым порождением этой же однолинейной системы. Шаблонность, методичность, медлительность, явно устаревшие методы развертывания и построения войск, неумение мыслить и действовать по–новому – вот краткий перечень огрехов тогдашней австрийской военной школы, словно нарочно пестовавшей своих питомцев, чтобы поставлять своих военачальников в качестве мальчиков для битья для французских генералов. Характер действий талантливого противника требовал от союзников совсем других, нетрадиционных решений, до которых никак не могли додуматься дисциплинированные мозги австрийских военачальников.

А Шварценберг, в силу полученных и укорененных в нем традиций и малого боевого опыта, оказался просто неспособным что–либо противопоставить своему противнику на полководческом поприще. У него явно не хватало командного опыта на полях сражений (до этого возглавлял корпус в 30 тыс. человек), а тут на его плечи свалилась огромная по численности Богемская армия, перед которой были поставлены грандиозные стратегические задачи, да еще он должен был координировать все вооруженные силы союзников в Западной Европе. Австрийский главнокомандующий по своим личным качествам и способностям просто не соответствовал ситуации и масштабности задач, о чем свидетельствовали даже его парадоксальные тактические промахи под Дрезденом. Как будто нарочно он делал то, чего очень желал его противник. 14 (26) августа он начал запоздалую атаку (или демонстрацию атаки?) на город, когда Наполеон уже был в силах и подготовился его достойно встретить. В результате – потери среди своих войск и возврат их на исходные позиции. Сражение же 15 (27) августа – это редкий пример в наполеоновских войнах, когда французы атаковали почти одновременно оба фланга противника и добились успеха. Но, собственно у Наполеона не оставалось особого выбора – у него имелся укрепленный центр (мог быть относительно за него спокойным) и явно слабые фланги противника; он даже не вводил в бой резерв (Старую гвардию) и тем не менее добился успеха при численном превосходстве союзников. Ведь основные силы Шварценберга являлись лишь пассивными свидетелями сражения, простояв весь день в центре позиции под артиллерийским огнем, а слабые фланговые отряды стали жертвами активности французов, словно были отданы им на заклание. По сравнению с Наполеоном Шварценберг выглядел как упрямый и самонадеянный ученик, пытавшийся опровергнуть уже не раз апробированный опыт и умение мудрого учителя. Вполне заслуженно за это поплатился и был поколочен.

Памятник под Кульмом, установленный Австрией в память о павших русских воинах

Именно этим объясняются постоянные споры и вмешательство в дела главнокомандующего пребывавших в его армии европейских монархов, в первую очередь Александра I. Необходимо отметить, что российский император, безусловно, считал себя в первую очередь военным человеком. Трудно полностью определить, насколько он являлся компетентным в военной области человеком, поскольку к этому времени его окружали и советовали неплохие профессионалы, и чаще всего русский монарх озвучивал и отражал их мнение. И его предложения под Дрезденом не были лишены смысла и являлись конструктивными. Хотя нельзя сбрасывать со счетов, как явствует из многих мемуаров, его раздражение личными качествами Шварценберга – упрямство, медлительность, неумение заглядывать вперед и отсутствие инициативности. Они были разные люди по темпераменту и восприятию действительности. Но в данном случае речь шла об очень важных делах (решалось будущее европейских государств), а, как показывала практика, Александр I всегда отбрасывал свое личное предубеждение при решении куда менее значимых вопросов. И русский монарх вынужден был терпеть Шварценберга – союз с Австрией оставался слишком нужным и важным для продолжения борьбы с Наполеоном. Но Александр I отнюдь не хотел потакать ему, особенно когда он или его ближайшее окружение видели явные неправомерные и непрофессиональные решения главнокомандующего и предугадывали последствия, которые от них могли произойти. Слишком многое оказалось поставлено на карту, а любые промахи и ошибки могли обойтись очень дорого.

Безусловно, под Дрезденом союзники не были разгромлены, а лишь потерпели неудачу. Для французов это был успех, и он воодушевил их войска. В рядах же отступавших в Богемию союзников наблюдалось уныние, особенно у австрийцев, они оказались близки к мысли о заключении мира с Наполеоном. Коалиция уже была готова распасться. Но последовала череда событий, кардинально изменивших ситуацию.

В первую очередь отметим последствия Дрезденского сражения. 16 (28) августа союзники тремя колоннами начали отступление, они должны были, как указывалось в диспозиции, подписанной Шварценбергом, двигаться по горным дорогам: через Дона, Гисгюбель и Петерсвальде к Теплицу (правый фланг под командованием Барклая де Толли); через Диппольдисвальде в Брюкс (войска, составлявшие центр); по дороге через Мариенберг к Коммотау (австрийцы с левого фланга). Но в действительности получилось совсем иное. Сначала австрийцы, поняв, что дорога на Фрайбург уже перерезана Мюратом, присоединились к центральной колонне. Затем Барклай, зная, что дорога на Пирну уже занята корпусом Вандамма, а войска Нея находились ближе к Гисгюбелю, чем его, конечно, опасался, что будет атакован с двух сторон французами и поставлен в весьма трудное положение. Поэтому его войска также повернули на Диппольдисвальде. Лишь прусскому корпусу Клейста он приказал совершить отступление по проселочной дороге на Максен. Таким образом, на одной дороге, ведущей в Диппольдисвальде, оказалась почти вся отступающая Богемская армия. Причем отход происходил в условиях продолжавшейся ненастной погоды, лил непрестанно дождь, а дороги, забитые обозами, сделались труднопроходимыми. Для Богемской армии создалась критическая ситуация, чреватая фатальными последствиями. Наполеон для преследования союзников направил четыре колонны, и они получали реальный шанс разгромить противника. Фактически без прикрытия осталась Пирнская дорога, по которой французы могли перерезать путь отступления союзников у Теплица.

Кроме того, фланговый марш в тыл армии Шварценберга осуществлял корпус Вандамма, двигаясь от Кенигштайна на Петерсвальде к Теплицу. Именно его действия могли оказаться для союзников самыми опасными и поставить их в катастрофическое состояние. Появление войск Вандамма в районе Теплица давало возможность французам контролировать проходы через Богемские горы, а фактически они запирали армию Шварценберга в горном ущелье. Правда, против Вандамма еще до Дрезденского сражения был послан 2-й пехотный корпус принца Е. Вюртембергского, но это были явно неравные силы, поэтому в помощь ему к Пирне еще 15 (27) августа была направлена 1-я гвардейская дивизия (цвет русской гвардии) под командованием генерала А. П. Ермолова, а над всеми войсками, выделенными против Вандамма (всего примерно 18 тыс. человек), принял начальствование генерал граф А. И. Остерман–Толстой.

Причем 16 (28) августа два русских генерала завязали спор, по какому пути отступать. Вюртембергский настаивал на необходимости пробиться к Теплицу через Петерсвальде, а Остерман предполагал отступление к главным силам к Максену (Барклай предложил ему на выбор два пути движения). Остерман согласился со своим оппонентом лишь после категорического заявления принца, что тот со своими войсками направится к Петерсвальде. Русские войска в тот день буквально штыками пробили себе дорогу у Гисгюбеля и Геллендорфа, с потерями, но прибыли к Петерсвальде, тем самым встали на пути корпуса Вандамма.

Первоначально Остерман ставил только цель соединиться с главными силами, но уже 17 (29) августа стало ясно, что только его отряд может прикрыть Богемскую армию перед Теплицем и спасти ее от надвигающейся катастрофы. Он также получил записку от прусского короля, в которой была обрисована ситуация и содержалась просьба задержать противника на какой–либо позиции перед Теплицем. Остерман вынужден был избрать позицию за Кульмом, у д. Пристен, в 7 верстах перед Теплицем. Собственно, эту позицию любой грамотный офицер сразу признал бы слабой, но выбирать уже было не из чего. Вандамм же к этому времени имел категоричный приказ Наполеона, который гласил: «Продолжать наступление, занять Теплиц и, утвердившись на сообщениях союзников, захватить все их парки, выходящие из гор»[500]. Арьергард Шварценберга еще оставался в Диппольдисвальде, а основные силы Богемской армии ночевали в горах.

Французы активно преследовали и оказывали активное давление на арьергард Богемской армии. Но части Молодой гвардии, двигавшиеся по самой удобной и уже свободной дороге, дойдя до Пирны, там и остановились. Туда даже прибыл 16 (28) августа сам Наполеон, но внезапно заболел и отбыл в Дрезден. Многие авторы упоминают, что французский полководец вымок под проливным дождем во время сражения (по словам его камердинера, выглядел так, словно его «окунули в реку»), а затем съел баранье рагу с большим количеством чеснока и с ним случился понос, поэтому и слег в постель. Мол, поэтому не имел возможности проявить присущую ему «гениальность». Даже можно выбрать причину – дождь, рагу или чеснок. Интересно, почему тогда никто не анализирует пищевой рацион союзных монархов и генералов при объяснении их военных неудач? Рискну предположить, что подобная причинно–следственная связь не помогает выявлению истинной ситуации, а только создает надуманные мотивы для оправдания Наполеона. Если же серьезно разбирать создавшуюся обстановку, то винить в промахах необходимо не подчиненных генералов, а самого французского полководца, не сумевшего их проконтролировать и не доведшего до конца исполнение своих «гениальных» задумок. Молодая гвардия в тот момент имела реальную возможность поддержать войска Вандамма, но эта остановка ставила корпус этого генерала в изолированное положение. Тем не менее Вандамм постарался сосредоточить свои полки и, точно выполняя полученный приказ, повел решительное наступление, первым делом оттеснив русское прикрытие под Кульмом.

17 (29) августа начался первый день знаменитого боя под Кульмом. Распогодилось и дождь прекратился, поэтому Вандамм мог увидеть расположение русских войск и оценить слабость сил противостоящего ему отряда (примерно 15 тыс. человек). Не дожидаясь подхода всех спускавшихся с гор колонн, французы начали атаку на левый фланг русских передовыми частями. Затем беспрерывно подходившие войска давали возможность наращивать удары. Без всякого сомнения, все русские полки проявили в тот день беспримерное мужество, стойко держались до последнего, неся большие потери, и постоянно контратаковали превосходящего противника. Когда Остерману в пылу боя оторвало левую руку и его вынесли с поля боя, командование принял генерал Ермолов. К 17 часам вечера, когда французам удалось оттеснить русских с центра позиции, наконец, пришла первая помощь. Прусский король лично привел прусскую батарею и полк австрийских драгун, а потом прибыли лейб–гвардии Драгунский и Уланские полки, 1-я и 2-я кирасирские дивизии во главе с генералом И. И. Дибичем. Контрудар подоспевших конных частей отбросил противника назад и остановил его дальнейшее продвижение. После 18 часов острое положение было ликвидировано. К концу вечера начали подходить уже пехотные части: 2-я гвардейская дивизия, 1-я гренадерская дивизия, а к ночи появилась австрийская дивизия генерала графа И. Колоредо. Причем она прибыла лишь после того, как генералу Жомини и лично Александру I с большим трудом удалось (после долгих поисков главнокомандующего) получить приказ от Шварценберга прийти ей на помощь русским войскам. Российский император также отдал приказание прусскому корпусу Клейста, находившемуся севернее, свернуть на свободную Пирнскую дорогу и направиться в тыл корпуса Вандамма.

18 (30) августа дорога на Теплиц все еще оставалась запруженной обозами и Богемская армия все еще не прошла Рудные горы. Вандамм в принципе имел возможность отступить, но на его руках имелся приказ Наполеона и он надеялся на подкрепление, которое, как он рассчитывал, должно было прибыть по Пирнской дороге. Союзники к утру уже имели на позиции у д. Пристен численное преимущество (до 40 тыс. человек), и их войска возглавил Барклай де Толли. По воспоминаниям С. И. Маевского, Александр I уже был готов был отступать, но Барклай отговорил его («Государь отдал уже приказ ретироваться дальше; но Барклай устоял дать сражение»)[501]. Обе стороны готовились атаковать, но первыми это сделали войска Вандамма. В 7 часов они попытались наступать против левого фланга союзников, но были отбиты. После этого русские части атаковали французов с фронта, а дивизия Колоредо попыталась обойти левый фланг Вандамма. В 10 часов утра дивизия Колоредо вышла на левый фланг французов и Вандамм, чтобы стабилизировать ситуацию, вынужден был бросить против нее почти все резервы. Около полудня, когда бой был в самом разгаре, у Ноллендорфа в тылу французов появились какие–то колонны войск. Вандамм первоначально принял их за долгожданную помощь Наполеона, но это оказались передовые части прусского корпуса Клейста (более 30 тыс. человек), проделавшего путь от Фюрстенвальде в 30 верст по горам.

В один момент обстановка кардинально изменилась, теперь уже в критическом положении оказался корпус Вандамма. Противники в одночасье поменялись ролями. Правда, командующий французским корпусом не потерял присутствия духа и сделал все от него зависящее в этой драматической ситуации. Он попытался организовать прорыв своих войск и вывести их из фактического окружения. Передовые части по его приказу атаковали д. Пристен, а конница (дивизия генерала Ж. Б. Ж. Корбино), затем поддержанная пехотными частями второй линии, бросилась на корпус Клейста. Конница, прокладывая путь сабельными ударами, смогла пробиться сквозь ряды пруссаков, причем французские кавалеристы изрубили несколько прусских батальонов и даже часть артиллерии. Но французскую пехоту Клейсту удалось остановить, и ей не удалось прорваться. Тем более что русские также усилили давление и пошли в атаку. Дальнейший бой разделился на отдельные участки, на которых французы оказывали сопротивление и пытались разрозненными группами уйти окольными тропами в горы, а союзники добивали остатки противника. По свидетельству участника сражения русского подпоручика В. С. Норова: «…увидели другое Маренго… Можно сказать без преувеличения, что все, что спаслось от штыка, легло под пикою и палашом»[502]. К 14 часам дело оказалось законченным, а французский корпус почти уничтоженным. Сам Вандамм был захвачен в плен казаками генерала В. Д. Иловайского (12-го), в плен также попало еще шесть наполеоновских генералов (еще трое погибли), от 7 до 10 тыс. французов сдалось на поле боя, убитыми французы потеряли до 5 тыс. человек. В руках союзников оказалось 66 (по другим сведениям, 80) орудий и большой обоз. Русские также понесли большие потери: только в частях отряда Остермана выбыло из строя 5200 человек убитыми и ранеными. В честь этой победы прусский король Фридрих Вильгельм III учредил новый орден – Железный крест, а первое награждение этим орденом было объявлено памятным и названо – Кульмским крестом. Им были награждены все участники боя 17 (29) августа, в основном русские воины. Да и Александр I не поскупился на награды за долгожданную и столь нужную победу. Барклай де Толли получил орден Св. Георгия 1-го класса, а от австрийского императора орден Марии–Терезии, Остерман–Толстой – орден Св. Георгия 2-го класса, Ермолов – орден Св. Александра Невского.

17 (29) августа вошло в анналы русской гвардии. Обычно отечественные авторы останавливаются на подвиге гвардейских полков (горстка гвардейцев спасла всю армию), чаще всего забывая про другие части, участвовавшие в этом деле. Тут сошлись несколько причин. Как писал, к примеру, про это сражение известный автор А. А. Керсновский: «Кульмская победа сияет славой на знаменах нашей Гвардии – это была любимая победа Императора Александра Павловича»[503]. Современник и участник события А. И. Михайловский–Данилевский, вспоминая о том, что «этот день был радостен для Александра», написал в своем дневнике: «Он до конца жизни своей говаривал об этом с особым удовольствием, и хотя он впоследствии одерживал победы, несравнимо значительнейшие, но Кульмское сражение было для него всегда любимым предметом воспоминаний»[504]. Гвардейская пехота в 1812 г. отличилась (да и то не вся) только в Бородинском сражении, а отдельные полки участвовали (или присутствовали) лишь в некоторых боях. А тут любимое детище Александра I действительно своим мужеством спасло всю Богемскую армию. Естественно, все пели хвалебный гимн российской гвардии. Император даже специально издал приказ по гвардии, в котором говорилось: «Храбрые гвардейские воины покрыли вы себя новыми неувядаемыми лаврами, показали важную Отечеству услугу… Воины, телохранители и защитники государства! Вы доказали, что достойно и праведно честь имени сего на себя несете. Изъявляю вам всего Отечества и мою благодарность. Вы вместе с бессмертною славою купили ее кровию своею и делами»[505].

Это было вполне понятное занятие, но имелась еще некая подоплека. Дело заключалось в том, что 2-м пехотным корпусом, также участвовавшим в сражении, командовал генерал принц Евгений Вюртембергский, к которому российский император не очень–то благоволил. И как раз родственные связи (принц являлся племянником императрицы Марии Федоровны) являлись причиной холодных отношений. В свое время император Павел I именно его планировал сделать наследником престола (и этот факт, видимо, не был забыт). Хотя принц Евгений являлся одним из лучших русских генералов дивизионного, а потом и корпусного уровня, большого хода его карьере Александр I не давал. В сражении при Кульме его роль (именно он настоял на отступлении к Теплицу) была не меньше, чем Остермана или Ермолова, но обычно вспоминали их, а не принца. Его войска сначала вынесли на своих плечах все трудности арьергардных боев, а затем при Кульме в первый день занимали первую линию в центре позиции, испытали на себе основную тяжесть этого кровопролитного боя и приняли участие во второй день сражения, в отличие от гвардии, поставленной в резерв. Особо отличать принца не хотели, поэтому постарались забыть и про 2-й пехотный корпус при Кульме, всячески выпячивая вперед гвардию.

Но значение победы при Кульме было действительно велико, и дело заключалось не только в уроне, нанесенном противнику. Союзники воспрянули духом. Австрийцы, которые уже напрямую подумывали, как бы получить прощение от Наполеона и выйти из войны, отказались от таких паникерских планов и остались в коалиции. Богемская армия прекратила отступление и расположилась у подножия Рудных гор.

Для Наполеона это был крайне неприятный удар, он совпал по времени с получением известий о новых неудачах французских войск на других направлениях. Сначала маршал Удино, пытаясь наступать на Берлин, раздробил свои силы, получил 11 (23) августа чувствительную трепку от войск Северной армии при Гросс–Беерене и вынужден был отступить (был разгромлен саксонский корпус генерала Рейнье и потеряно до 20 орудий). 15 (27) августа отряд генерал–адъютанта А. И. Чернышева и прусский корпус генерала Гирщвельда нанесли поражение при Хагельсберге французской дивизии генерала Ж. Б. Жирара, взяв в плен более 3,5 тыс. пленных и 8 орудий. Поэтому и успешно продвигавшийся на севере Германии маршал Даву (дошел до Шверина), узнав о неудачах на своем правом фланге (в первую очередь о деле при Гросс–Беерене), решил 16 (28) августа отступить к Рацебургу.

Еще более неприятные известия Наполеон вскоре получил от маршала Макдональда. Его группировка (три корпуса) была оставлена наблюдать за Силезской армией, отступившей за р. Кацбах. Полагая, что Блюхер продолжит отход, Макдональд решил его преследовать. 14 (26) августа (в первый день Дрезденского сражения) он разделил силы, а его войска двигались по удаленным одна от другой дорогам. Шли проливные дожди, движение было затруднено. Блюхер, узнав об отъезде Наполеона, также решил предпринять наступление. Во встречном бою на р. Кацбах французы потерпели полное поражение, дело решила стремительная атака русского корпуса генерала Ф. В. Остен–Сакена и русской кавалерии. Противник был прижат к берегу р. Кацбах и понес большие потери во время отхода. Было захвачено 36 (по другим данным, 42) орудия, 1,5 тыс. пленных. Несмотря на распутицу, Блюхер организовал активное преследование, во время которого союзники взяли большое количество пленных (около 3 тыс. человек), а 17 (29) августа (день окончания Кульмского сражения) под Левенбергом войсками генерала А. Г. Щербатова были пленены остатки дивизии генерала Ж. П. Пюто вместе с ее командиром (3 тыс. человек, 4 орла, 16 пушек)[506]. По словам очевидцев, дорога, по которой отступали французы, напоминала им путь от Москвы к Вильно. Всего потери войск Макдональда превысили цифру 30 тыс. человек (из них до 18 тыс. пленными) и 103 орудия.

Такие победы кардинально изменили положение союзников и полностью перечеркнули их неудачу под Дрезденом. Наполеон же, не желая отдавать инициативу в руки коалиции, сначала вновь решил перейти в наступление против Северной армии в направлении Берлина, заменив Удино на храброго Нея. Но, узнав о поражении при Кацбахе и отступлении Макдональда к Баутцену, вынужден был поддержать последнего. Французский полководец с гвардией, корпусом Ю. Понятовского и резервной кавалерией быстро двинулся к нему на помощь, надеясь настигнуть и разбить Силезскую армию. Он скоро привел в относительный порядок расстроенные войска Макдональда и повел их вперед. Правда, как только Блюхер узнал о прибытии Наполеона, он сразу же 24 августа (5 сентября) начал отступление за р. Нейсе, согласно Трахенбергскому плану, принятому союзниками.

Наполеон был крайне раздражен таким поведением, но вскоре получил известия об активности Богемской армии и вынужден был вновь поспешить с резервами обратно к Дрездену. Шварценберг двинул лишь часть Богемской армии для демонстрации, которая имела цель облегчить положение армии Блюхера, но как только стало известно о возвращении Наполеона, его войска тут же отступили на исходные позиции. Одновременно с этим Силезская армия Блюхера вновь перешла в наступление и дошла до Баутцена. Одновременно Наполеон узнал уже о новых неприятностях. Он приказал Нею, заменившему Удино, начать движение на Берлин, это была его старая идея, но она не учитывала соотношение сил на этом направлении, союзники там по крайней мере в полтора раза превосходили в численности французские войска (а их качество оставляло желать лучшее). В результате 25 августа (6 сентября) три корпуса под командованием Нея, опять попытавшись наступать против Северной армии, потерпели поражение при Денневице, потеряв около 15 тыс. человек (в первую очередь саксонцев) и около 80 орудий. Урон в рядах союзников едва превышал 7 тыс. человек. Именно за это сражение наследный шведский принц был удостоен награждения (по политическим соображениям) высшим военным орденом Российской империи – Св. Георгием 1-го класса. Другие союзные монархи не отстали от Александра I, не поскупились и направили Карлу–Юхану высшие воинские награды своих стран – Железный крест (от Фридриха Вильгельма III) и орден Марии–Терезии (от Франца II). Делалось все, чтобы заставить осторожного Карла–Юхана активизировать действия Северной армии.

Союзники явно переигрывали французского императора, предпочитая громить корпуса его маршалов. Наполеон же не мог успеть (разорваться) на нескольких направлениях сразу, он и так утомил свой главный резерв бесконечными передвижениями по пути Дрезден – Баутцен. Погоня за постоянно ускользающим противником ничего не давала, кроме изнурения войск. Стало понятно, что и в следующий раз лично ему не удастся блеснуть своим военным мастерством, противники вновь постараются уклониться от сражения лично с ним. Как метко заметил Блюхер в письме своей жене, «Наполеон оказался в чернильнице». Поведение союзников явно выводило его из равновесия. Французский император все время под влиянием обстоятельств откладывал один план и пытался реализовать другой, суливший больший успех. Не внушало оптимизма и состояние армии, плохо снабжаемой и полуголодной. Силы французов таяли не только в результате больших сражений. Союзники в это время стали отправлять большое количество рейдовых конных отрядов, активно действовавших на флангах и в тылу французских войск. Они захватывали большое количество пленных, громили обозы, разрушали коммуникации. Специально для действий в тылах противника был вновь воссоздан казачий корпус графа М. И. Платова. Самым громким партизанским делом стал лихой набег отряда генерал–адъютанта А. И. Чернышева (5 казачьих полков и 6 эскадронов регулярной конницы) на столицу Вестфальского королевства г. Кассель. Брат Наполеона король Жером вынужден был бежать, а отряд Чернышева, проделав около 180 верст за четыре дня, 18 (30) сентября захватил город, 27 орудий, большое число пленных и королевскую казну, кроме того, от имени российского императора было дерзко объявлено об упразднении существования королевства[507].

Немецкие контингенты в рядах французской армии становились все ненадежнее, процветало дезертирство, все чаще и чаще уже отдельные немецкие части стали переходить на сторону союзников вопреки воле своих государей. Германия находилась накануне всеобщего восстания против Наполеона. Самое крупное государство в Рейнском союзе, Бавария, 29 августа (10 сентября) объявила о прекращении союза с Францией и о своем нейтралитете, а также вступила в активные переговоры с Австрией о готовности присоединиться к союзникам при гарантии соблюдения суверенитета. А это уже был опасный пример другим более мелким государствам. 26 сентября (8 октября) в Риде была заключена австро–баварская конвенция. Бавария присоединялась к союзникам, а Австрия за денежное вознаграждение получала обратно Тироль. А 20 тыс. австрийцев и 36 тыс. баварцев под командованием баварского генерала К. Ф. Й. графа Вреде должны были выступить против французов. Правда, Бавария объявила войну Франции лишь 2 (14) октября. Но это сразу же поставило под угрозу как французские коммуникации в Центральной Европе, так и связь Наполеона с империей. Фактически вступление в войну Баварии означало конец политического господства в Германии – это уже был вопрос времени, не более.

Императоры Франц I Австрийский, Александр I и Фридрих–Вильгельм III Прусский Гравюра 1814 г.

31 августа (12 сентября) Наполеон возвратился в Дрезден. Уже тогда он, очевидно, начал осознавать критическое положение своих войск в германском регионе и отдал приказ об усилении оборонительной линии на Рейне. В то же время он решил из–за уменьшения ресурсов и нехватки сил сузить зону боевых действий обороной Саксонии. Логика его действий была понятна – ему претило очистить Германию (сколько пролилось крови французских солдат в свое время?!), хотя понимал, что шансов удержать ее под своим контролем становится все меньше и меньше. Но даже отдав без боя часть (Германию), он прекрасно осознавал, что в непродолжительное время потеряет всю империю, поскольку проявит слабость, а тогда его перестанут бояться. Как возвратиться в Париж побежденным? Это было для него равносильно смерти. Его сила заключалась в первую очередь в военных успехах. Наполеон являлся бойцом, и ему нужна была только победа!

Французский полководец все еще рассчитывал использовать преимущество коротких операционных линий и свое центральное положение по отношению к отдельным армиям союзников, попытаться нанести им решающий удар, который бы привел к распаду коалиции. Он, видимо, реально понимал, что мог надеяться только на чудо или случай, вернее на то, что его противники вновь допустят грубые оплошности, а он ими сумеет воспользоваться, как в 1805 или 1806 гг. Наполеон действовал как азартный игрок, ставя все на кон. Но уже было совсем иное время – осень 1813 г., и противники были уже другие, им же наученные.

28 августа (9 сентября) 1813 г. в Теплице между союзниками были подписаны новые договоры о готовности продолжить войну с Наполеоном, что окончательно упрочило коалицию и в дальнейшем способствовало отложению от Наполеона его последних сателлитов. Хотя многие обтекаемые формулировки и скрывали существовавшие между участниками государственные противоречия, это был большой шаг вперед. Теплицкие соглашения окончательно закрепили складывание 6-й антинаполеоновской коалиции, определяли цели войны, количество выставляемых войск. Были в общих чертах конкретизированы будущие границы, кроме Польши (они должны были определиться после окончания военных действий на основе договора между Австрией, Пруссией и Россией). Союзники обязались не заключать сепаратных соглашений, восстановить Австрию и Пруссию в границах 1805 года, упразднить Рейнскую конфедерацию[508].

В лагере коалиции господствовало победное настроение. Как вспоминал позднее об этом периоде А. И. Михайловский–Данилевский: «Неприятелю были нанесены чувствительные удары, под Кульмом, при Кацбахе и при Деннивице, отчего мысль о мнимой непобедимости Наполеона, даже у самых робких союзников наших, начала исчезать»[509]. Под «робкими союзниками» историк явно имел в виду австрийцев, правда, победы были одержаны локальные в боях с наполеоновскими маршалами, но не с самим Наполеоном. Но именно ожидание победы подстегнуло союзников к разработке нового плана военных действий. К концу сентября у сил коалиции уже имелось подавляющее численное превосходство над Наполеоном. Помимо постоянного пополнения резервами всех армий, в сентябре в Богемию прибыла только что сформированная Польская (ее еще часто называли Резервной) армия под командованием генерала барона Л. Л. Беннигсена, в рядах которой числилось примерно 60 тыс. русских солдат. Она должна была усилить Богемскую армию Шварценберга. Этим двум армиям вместе ставилась задача наступления с юга через Рудные горы в направлении Лейпцига, не отвлекаясь на штурм Дрездена (для его блокады был оставлен корпус Польской армии под командованием генерала графа П. А. Толстого). Силезская и Северная армии также должны были сблизиться, перейти Эльбу и затем начать наступление к Лейпцигу с Севера. Союзники замыслили осуществить широкий обхватывающий маневр с флангов (с Юга и с Севера) с целью соединения в районе Лейпцига.

Если бросить взгляд на карту, то без труда можно заметить, что позиции армии Наполеона в Саксонии и части Силезии (с укрепленной базой – Дрезденом) вклинивались в территорию, контролируемую союзниками осенью 1813 г. Такое положение давало Наполеону большие преимущества и возможность оперативно действовать в любом направлении. Осуществление разработанного союзниками плана, с учетом переговоров с Баварией и с перспективой присоединения этой страны к коалиции, создавало ситуацию, когда армия Наполеона могла быть полностью отрезана от Франции в Саксонии. Получалось концентрическое наступление союзников, правда, принятый план был достаточно сложным и опасным. У Наполеона как раз в это время появлялся реальный шанс нанесения отдельных ударов по наступающим армиям и уничтожения союзников по частям. В то же время бросается в глаза схожесть замысла союзников на осень 1813 г. с «петербургским планом» 1812 г. – окружения французов на Березине, то есть нанесение ударов с флангов и выход на операционную линию противника. Разница заключалась в том, что в 1812 г. в котел на Березине, помимо войск с флангов, Великую армию принуждала и загоняла с фронта Главная армия М. И. Кутузова, а в 1813 г. главные силы союзники должны были перебросить на фланги, фактически полностью оголив центр (направление на Силезию и даже на Берлин), оставив две операционные линии в Германии (Северной и Силезской армий) незащищенными.

А. И. Чернышев. Художник Дж. Доу. 1820–е гг.

Процесс выработки плана союзников Лейпцигской операции был очень сложным. Несколько аналитических записок Александру I подал в августе – сентябре барон Жомини, требовавший срочно принять план действий, ввиду благоприятно складывавшейся для союзников ситуации, а также предложивший несколько вариантов операций. 28 августа (9 сентября) состоялся военный совет, который первоначально принял решение соединить силы Богемской, Польской и Силезской армий в районе Пирны, а затем начать активно действовать против противника. В предложенной схеме отсутствовала Северная армия, она фактически выключалась из действий против наполеоновских войск. Но против этой идеи (переход Силезской армии по горным дорогам в виду неприятеля) в первую очередь выступили Блюхер и его начальник штаба Гнейзенау, не принимавшие участия в военном совете. Блюхер дважды направлял письма Александру I с просьбой отказаться от такого соединения и приводил веские аргументы. В какой–то степени эти мысли разделял и Барклай де Толли. Лишь 13 (25) сентября Блюхер получил от Александра I приказ действовать по обстоятельствам, после чего Силезская армия устремилась на соединение с войсками Карла–Юхана, а на ее место в Богемию была направлена Польская армия Беннигсена[510].

Точно неизвестно, кто был автором идеи. Александр I? Жомини? Толь? Блюхер? Возможно, это был плод коллективной мысли, рожденный под влиянием обстановки. Однако ясно, что мысль и рука Петербурга в этом плане явно присутствовали. По принятому союзниками решению Богемская армия должна была от Коммотау решительно двинуться двумя дорогами на Цвикау и Хемниц, а затем на Лейпциг в обход Дрездена. Там же для противодействия и сковывания войск противника первоначально оставлялась Польская армия, усиленная австрийскими частями. Польская армия рассматривалась как резерв и должна была в дальнейшем подтянуться к Богемской армии. В целом с южного направления должно было участвовать до 200 тыс. войск. Силезская армия, уже занявшая Баутцен, произведя демонстрацию на Дрезден с целью отвлечь Наполеона, должна была затем под прикрытием Эльбы, двигаясь по ее правому берегу, направиться на соединение с Северной армией. После соединения в районе Виттенберга – Рослау обе армии, осуществив переправу через Эльбу, должны были двинуться вниз по р. Мульда и с севера прибыть в район Лейпцига. Эти две армии имели в своих рядах до 140 тыс. войск. Две группировки союзников, осуществив фланговые движения, должны были соединиться у Лейпцига, в тылу у Наполеона. «Положено было, – как вспоминал в своих воспоминаниях генерал К. Ф. Толь, – чтобы после ожидаемых успехов Лейпцигское поле служило бы общим сборным местом союзных армий для нанесения окончательного удара Наполеону»[511].

Расположение армии французского императора перед наступлением союзников было следующим. На юге для противодействия Богемской армии выделялась группа корпусов под командованием маршала Мюрата (40 – 50 тыс. человек). Фактически эта группировка выполняла роль заграждения, которая могла лишь замедлить наступление союзников. Под Дрезденом оставались войска маршала Гувион Сен–Сира (30 тыс. человек). Наполеон не желал оставлять этот стратегический пункт, хотя понимал, что эти войска могут быть блокированы. Группа корпусов маршала Макдональда находилась также непосредственно у Дрездена, на правой стороне Эльбы, и защищала это направление у Мейссона и Вайссига. Группа корпусов маршала Нея (30 – 40 тыс. человек) располагалась против Северной армии на левом берегу Эльбы, чтобы противодействовать переправиться ей через реку. Остальные войска составляли резерв Наполеона, готовые двинуться в любом направлении.

Самый сложный и ответственный (опасный) элемент плана союзников выпадал на долю армии Блюхера, оперировавшей вблизи центральной группировки войск Наполеона, близ Дрездена. Именно Силезская армия первой начала исполнять принятое решение. 15 (27) сентября основные силы Блюхера начали покидать Баутцен и двинулись по правому берегу р. Эльба на север для соединения с армией наследного принца Швеции. Для заслона от противника около Дрездена был оставлен лишь корпус генерала князя А. Г. Щербатова и австрийский отряд генерала графа Ф. Бубны (всего чуть более 10 тыс. человек). Уже 20 сентября (2 октября) основные силы Блюхера переправились через р. Эльбу, а на следующий день Силезская армия у Вартенбурга атаковала корпус генерала А. Г. Бертрана (около 13 тыс. человек). Соотношение сил было явно в пользу союзников, небольшой французский корпус был обойден с фланга, понес крупные потери, а затем отступил к Дюбену. При этом в плен сдались два конных полка (вюртембергский и вестфальский). Одновременно и Северная армия переправилась у Рослау и Акена через Эльбу, а противостоящие ей корпуса Нея, в силу многочисленности противника, вынуждены были отступить к Деличу.

Вслед за этим и Богемская армия стала медленно сосредотачиваться в районе Комматау – Дукса и 18 (30) сентября начала переход через Рудные горы в Саксонию. Ее место у Дрездена (против частей маршала Гувиона Сен–Сира) заняли части Польской армии и австрийского корпуса генерала графа И. Колоредо. Но продвижение союзников на юге производилось неторопливо и с крайней осторожностью, что было характерно для австрийских штабов и лично для Шварценберга. Как позднее заметил, упоминая про это наступление, русский штабной офицер А. А. Щербинин, «медлительность в действии всегда была отличительным признаком австрийских генералов»[512]. Другой участник событий, А. И. Михайловский–Данилевский, оставил свои воспоминания в несколько иной тональности, правда, косвенно подтверждая этот тезис: «Поход наш был медленный, и мы шли с осторожностью, потому что мы готовились дать такое сражение, от которого должна была зависеть участь Европы»[513]. Только 23 сентября (5 октября) передовые части Шварценберга заняли Цвикау и Хемниц, но лишь часть Богемской армии из–за нерешительности своего главнокомандующего медленно продвигалась вперед на фронте наступления в 60 верст и находилась в растянутом положении. Это вызывало неудовольствие русских генералов и опасение, что противник может воспользоваться рассредоточением войск. В частности, больной Барклай де Толли 22 и 23 сентября (4 и 5 октября) направил Александру I два письма, в которых считал, что движение «с половиною частию армии ни на что не похоже, тогда как нам надо приготовиться к главнейшей операции, которая одна только победить сможет неприятеля», он опасался контрудара со стороны Наполеона, в то время как «мы слишком раздробили силы». Поэтому он предлагал подтянуть резервы к передовым частям[514]. Неторопливые и медленные передвижения Богемской армии облегчали выполнение поставленной задачи корпусам Мюрата, силы которого по численности раза в три уступали Шварценбергу. Тот явно опасался неожиданных ударов главной группировки Наполеона и активизировал свои действия, только узнав, что французский полководец направился с главными силами на север против Блюхера. Но даже 28 сентября (10 октября) австрийский корпус генерала князя М. Лихтенштейна пропустил к Лейпцигу у г. Наумбурга шедший из Вюрцбурга французский корпус маршала Ш. П. Ожеро, что лишь усилило группировку Мюрата в этом районе. Дорога, ведущая из Лейпцига во Францию (отход на запад), также все еще осталась под контролем французов.

Положение войск в январе 1814 г.

Наполеон, находясь с гвардией и двумя корпусами (примерно 80 тыс. человек) в районе Дрездена и получая сведения об активности союзников на своих флангах, испытывал определенные колебания. Он не торопился и выжидал, поскольку нужно было принять верное решение, а затем осуществить его – нанести противнику выверенный удар. Французский император понимал, что у него появился, может быть, минимальный, но шанс разгромить поодиночке армии союзников, до этого избегавших главного сражения с ним. Он рассчитывал на медлительность в действиях Шварценберга, и в этом не ошибся. Пока две группировки союзников находились в разных концах и не могли прийти на помощь друг другу, Наполеон имел возможность сначала обрушиться на одну из армий своих противников.

А. И. Никитин. Художник Дж. Доу. 1820–е гг.

25 сентября (7 октября) французский полководец наконец–то решился атаковать Блюхера. Он покинул Дрезден и с гвардией и с корпусом Макдональда на следующий день прибыл в Вурцен. Он надеялся на встречном курсе разгромить Силезскую армию у Дюбена, затем выйти к Эльбе, захватить переправы у Виттенберга и Рослау, что открывало ему прямой путь на Берлин. 27 сентября (9 октября) мобильный кулак Наполеона из пяти корпусов и гвардии (до 130 тыс. человек) обрушился на Дюбен. Но очень скоро выяснилось, что этот удар наносился по пустому месту. Оказывается, Блюхер, организовав переправы через р. Мульду, в последний момент из–под носа Наполеона увел свою армию в западном направлении и 29 сентября (11 октября) таким окружным путем прибыл в Галле, достигнув р. Заала. Причем Силезская армия, значительно удлинив свой маневр (по сути, обходной), теперь могла наступать на Лейпциг с северо–запада (для соединения с Богемской армией), угрожая полностью перерезать прямой путь отступления в империю. Французы под Дюбеном даже чуть не захватили врасплох Главную квартиру Силезской армии, оставшуюся без прикрытия, правда, им досталась в добычу лишь часть обозов, а затем они вышли к Эльбе. Прямая дорога на Берлин была свободна (от Виттемберга до Берлина – 90 верст), хотя Наполеон не знал, что союзники фактически отдали ему свою операционную линию – оставшиеся части прикрытия (прусский корпус генерала Ф. Б. Э. Тауэнцина) вряд–ли создали бы серьезную помеху в случае движения его армии в этом направлении.

Но главное заключалось в другом. Блюхер ушел, не оставив следов. Наполеон не знал, куда он направился, так же, как не имел никаких сведений о Северной армии. Из–за недостатка кавалерии он не получал достоверных данных и не имел возможности сделать правильные предположения. Противоречивые сообщения из войск долго не могли прояснить ситуацию – где находился противник? Его блестящий маневр на внутренних линиях провалился. Под Дюбеном он потерял два драгоценных дня в раздумьях и ожидании нужной информации. Надо сказать, французский император весьма смутно представлял ситуацию и не понимал намерения противника. Все же больше Наполеон склонялся двинуться на Берлин, поскольку предполагал, что Северная и Силезская армии скорее всего бросятся прикрывать это направление и ради спасения прусской столицы дадут сражение. Так бы ранее поступили все военачальники феодальной Европы. Его части уже перешли Эльбу, он отдал приказания подготовить мосты на р. Мульде в случае отхода Мюрата от Лейпцига в сторону Дюбена, распорядился о подготовке новой операционной линии (через Магдебург на Гамбург). Но все это имело бы смысл, если Силезская и Северная армии перешли бы на правый берег Эльбы для защиты Берлина.

О том, что союзники в тот момент решали, как поступить в данной ситуации, свидетельствует фрагментарная запись в дневнике от 1 (13) октября русского полковника А. А. Лехнера, находившегося в Главной квартире Северной армии: «В большой нерешительности по поводу дальнейших действий. Берлину угрожает опасность быть взятым французами, а у нас нет надежды упредить неприятеля»[515]. В сложившейся обстановке необходимо отдать должное Блюхеру, которого многие авторы и по сей день характеризуют как хорошего рубаку, но лишенного стратегического дарования. Его армия совершила самый сложный и опасный маневр, поставив в тупик самого Наполеона. Прусский военачальник пошел на огромный риск, оставив все свои коммуникации открытыми и доступными противнику. Мало того, он проявил большую твердость в исполнении своего замысла, смог убедить в своей правоте соседа, главнокомандующего Северной армией Карла–Юхана, который как раз мыслил в устаревших рамках стратегии и уже велел отвести войска за Эльбу и идти на защиту Берлина. Шведский наследный принц мог сделать то, чего так жаждал Наполеон. Вот как позднее в частном письме описывал борьбу мнений двух главнокомандующих в этот драматический момент начальник штаба Силезской армии генерал А. В. Гнейзенау: «Затем началась наша борьба с наследным принцем шведским. Он не хотел идти на неприятеля. Последний предпринял обманное движение на Берлин, и кронпринц позволил ввести себя в заблуждение. Он хотел отступить обратно за Эльбу и послал нам приказ соединиться с ним и также отойти за Эльбу. Он официально заявил, что будто бы император Александр поставил нас под его команду. Это была ложь. Мы не поверили и не послушались. Более того, мы еще ближе продвинулись от Галле к Лейпцигу. Наконец, он решился последовать за нами и тем самым избег позора, который неминуемо бы пал на его голову, если бы он оставался верен своим намерениям»[516]. Хотя Блюхер и ошибался в частностях, его решение в этой ситуации было абсолютно правильным. Он думал не только о себе, а действовал в рамках главной стратегической идеи (разгром армии Наполеона) и этому подчинил все действия Силезской армии. Союзники уже все равно не успевали бы защитить Берлин, их силы оказались бы разъединенными и могли стать легкой добычей для французов. Главное же – Наполеон вынужден был играть уже не в свою игру, раз ему пришлось догонять союзников и пытаться перевернуть ситуацию в свою пользу.

Налет казаков на Наполеона после сражения при Бриенне. Литография XIX в.

Что было бы, если все же французский полководец решился идти на Берлин? Это вопрос представляет только чисто академический интерес. Если бы он двинул на Берлин войска, имеющиеся в его прямом распоряжении на тот момент, вероятно, без особых трудностей захватил город, временно поставил под контроль пространство между Эльбой и Одером, ему даже бы удалось, возможно, деблокировать французские гарнизоны крепостей на севере Пруссии и Польши, включая Данциг. Но у союзников еще оставались бы не нарушенными коммуникации через Силезию и Австрию. А вот цену за движение на Берлин он заплатил бы очень дорогую. Наполеон в этом случае оставлял бы союзникам не только Саксонию, но и всю Германию, кроме севера – и то это был бы вопрос времени. Ясно, что союзники или расправились бы с корпусами Мюрата, или оттеснили бы их за Эльбу. Имея операционную линию через Гамбург, значительно удлинявшую его коммуникации, французы рисковали бы в любой момент потерять связь с империей. А союзники как раз вышли бы к границам Франции, и как бы развивались последующие события, конечно, трудно предсказать. Но, зная сегодня случившееся, можно уверенно сказать, что империя без своего императора, вероятно, не оказала бы серьезного сопротивления силам коалиции. Слишком много в этой конструкции было завязано на самой личности французского императора, большинство государственных механизмов могло слаженно крутиться, лишь получая импульсы от ее создателя. Без его присутствия на французской земле вся государственная машина начала бы работать вхолостую, стала давать сбои и рухнула бы. Думаю, что Наполеон это отлично сознавал и меньше всего хотел допустить.

Французский император тогда находился в Дюбене, это чуть больше 30 верст от Лейпцига или Виттенберга. В принципе он в любой момент мог быстро развернуть и направить свою группировку или на Берлин, или на Лейпциг. 30 сентября (12 октября), получив сведения от Мюрата о том, что Богемская армия начала сосредоточение у Лейпцига, Наполеон все же принял решение все главные силы перебросить на помощь Мюрату. Но он еще не имел представление о том, где находились и что намеревались делать Силезская и Северная армии. Поэтому лишь на следующий день три корпуса и кавалерия, задействованные на Эльбе, были отозваны под Лейпциг. Демонстрация (угроза) Берлину создавала надежду, что хотя бы две армии союзников устремятся к этому пункту, а значит, под Лейпцигом будут отсутствовать. Сам же французский полководец прибыл к Лейпцигу со своей гвардией в полдень 2 (14) октября и смог достаточно быстро сосредоточить у города до 200 тыс. своих войск – фактически все, что он был в состоянии собрать, за исключением 30 тыс. солдат маршала Гувион Сен–Сира, блокированных в Дрездене.

Ко 2 (14) октября из союзных армий к Лейпцигу подошли лишь передовые части Богемской армии. К 3 (15) октября Шварценберг сумел перед городом сосредоточить основные силы своей армии. Остальные армии накануне сражения находились на марше: Силезская армия в 10 верстах в Шкейдице, Северная (двигалась очень медленно) – в 30 – 40 верстах возле Галле и Цербига, Польская – в 50 верстах под Вальдгеймом. Всего же численность всех войск коалиции, которые могли собраться у этого города, в потенциале составляла цифру около 320 – 360 тыс. солдат. Этот день оказался богат на события. 2 (14) октября на подступах к Лейпцигу, под Вахау и Либертвольквицем, произошел ожесточенный кавалерийский бой авангардов – 6000 русских и прусских кавалеристов генерала П. П. Палена (затем подкрепленных 2000 австрийцев) против примерно 6000 сабель Мюрата. Эта жаркая кавалерийская схватка, происходившая с переменным успехом, стала прелюдией к самому большому военному столкновению в Европе в ХIХ столетии, в котором участвовало более полумиллиона человек.

4 – 7 (16 – 19) октября произошло грандиозное сражение, получившее уже у современников название «Битва народов» («Vфlkerschlacht»), а затем прочно вошедшее в обиход историков. Со стороны союзников в ней участвовали русские, прусские, австрийские и шведские войска, были даже английские ракетные батареи. А им противостояли полки наполеоновской армии, набранные и сформированные из народов почти всей Европы: французы, итальянцы, поляки, немцы Рейнского союза, швейцарцы, голландцы, бельгийцы, хорваты, испанцы, португальцы и другие. Можно даже сказать Восток сражался с Западом Европы.

По мнению современников, Лейпциг окружали восхитительные места для прогулок, но именно они и стали кровавой ареной, где решалось будущее Европы. Позиция наполеоновских войск, помимо красот, которыми восхищались любители природы, имела ряд выгодных моментов с оборонительной точки зрения. Сам город окружали хоть и старые стены, но французы их укрепили. На равнине перед городом протекали реки Эльстер, Плейсса, Парта (впадала в Плейссу), они делили местность на четыре отдельных сектора. На юге было много лесистых и заболоченных участков, перемежающихся холмами. Правда, на севере, выше р. Парты, местность была равнинная. Главным уязвимым местом являлась дорога на запад – путь отхода. Она проходила по болотистой местности через насыпную дамбу у м. Линденау (с множеством больших и малых мостов), важный пункт, обладание которым давало возможность вывести французские войска из Лейпцига, а в случае захвата союзниками – запереть армию Наполеона в городе. Хотя перед сражением операционная линия французов проходила от Лейпцига через Торгау на Магдебург, то есть на фланге и в тылу у нее находились Силезская и Северная армии, пожертвовавшие в результате проведенного маневра своими собственными коммуникациями, фронт расположений армий противников оказался перевернут. Собственно, первоначально союзники контролировали только юг и север, а на западе и востоке у них не было войск. Лейпциг находился как бы между молотом и наковальней. Правда, к концу операции союзники, используя свое численное превосходство, смогли именно перед Лейпцигом замкнуть с двух сторон кольцо на востоке, перерезать французские коммуникации с Торгау и образовать дугу вокруг города, оставив свободным от своего присутствия лишь западное направление.

В первый день сражения, 4 (16) октября, у Наполеона под рукой находилось примерно 170 – 180 тыс. человек; свыше 20 тыс. солдат он выделил для охраны коммуникаций, а на подходе находилось около до 25 тыс. бойцов. План действий французского императора сводился к следующему. В первую очередь он стремился не допустить возможности соединения северной и южной группы союзников. Он рассчитывал на то, что Силезская армия не рискнет двинуться по прямой дороге от Галле к Лейпцигу, а скорее всего постарается уйти к Вейссенфельсу и таким образом усилить левый фланг союзников. Но на всякий случай севернее р. Парты все же было оставлено четыре корпуса под командованием маршала Нея (более 30 тыс. человек и ожидался еще подход корпуса генерала Рейнье). Для защиты позиций у Линденау (правый южный фланг) было выделено (в течение дня) около 20 тыс. человек. Основные силы же были сконцентрированы на южном направлении против войск Богемской армии. Наполеон намеревался сначала сковать фронтальными атаками центр Шварценберга (выделялись три корпуса при поддержке кавалерии – примерно до 50 тыс. человек) и вынудить противника подтянуть туда все резервы, затем корпус Макдональда (25 тыс. человек) на левом фланге должен был совершить обходной маневр против правого фланга союзников. В критическую фазу боя резерв императора – гвардия, корпуса маршалов Ожеро и Мармона, снятого с северного участка (всего до 50 тыс. человек), – нанес бы решающий удар и прорвал бы центр Богемской армии.

Расположение войск в первый день Шестидневной компании Наполеона

Более противоречивые сведения приводят историки о количестве войск двух союзных армий, участвовавших в первый день сражения. Правда, все они сходятся в одном – у коалиции было, хоть и минимальное, но преобладание в численности. 50 – 60 тыс. – в Силезской армии, 140 – 150 тыс. – в Богемской армии, а всего 190 – 200 тыс. человек. План же союзников на предстоящее сражение вызвал споры среди высшего генералитета. Шварценберг, как главнокомандующий, предложил главные силы поместить на узком болотистом участке в междуречье рек Эльстер и Плейсса, чтобы оттуда, переправясь через Плейссу, совершить атаку на д. Конневиц и Делиц, то есть во фланг французским войскам. Вместо широкого развертывания войск и соединения с Блюхером, он предложил весьма сомнительный маневр (в чем убедился на следующий день), на который бы потребовались целые сутки. Кроме того, это лишало бы возможности Богемскую армию, загнанную между двух рек, подать какую–либо помощь соседям. Против этого предложения сначала выступили генералы Жомини и Толь, но их доводы не подействовали на упрямого Шварценберга. Лишь затем поддержал их и Александр I, резко заявивший, что ни один русский солдат в этот своеобразный болотистый мешок направлен не будет. Развитие дальнейших событий полностью подтвердило русские опасения. В результате Шварценберг для наступления на этом участке оставил лишь австрийский корпус генерала графа М. Мерфельдта, а сзади поставил австрийский резерв наследного принца Ф. Гессен–Гомбургского (всего до 30 тыс. человек). Другой австрийский корпус, генерала графа И. Дьюлаи (примерно 20 тыс. человек), отдельно на левом фланге союзников должен был наступать западнее р. Эльстер на Линденау, чтобы отрезать Наполеону путь наступления на Запад и войти в контакт с Силезской армией. На правом фланге Богемской армии стоял австрийский корпус генерала барона И. Кленау и казаки графа М. И. Платова. Главные силы были сосредоточены в центре позиции, восточнее р. Плейссы, здесь располагались в три эшелона русско–прусские войска и русско–прусский резерв под общим командованием Барклая де Толли. На долю этих войск и выпала основная тяжесть сражения. Им ставилась задача овладеть высотами у Вахау и Либертвольквица. Но именно на этом направлении Наполеон сосредоточил свои главные силы, далеко превосходящие по численности войска Барклая (в этом сходятся большинство исследователей). Свыше 100 тыс. французов против примерно 60 – 70 тыс. человек у Барклая. Имея в своем распоряжении в целом меньше войск, французский император на направлении главного удара смог, как всегда, создать численное преимущество.

Но как у союзников, так у Наполеона все пошло не так, как они задумывали. Первыми атаковали позиции противника части Богемской армии, правда, не в 7 часов утра (как было предписано диспозицией Шварценберга), а в 8 часов, но и в это время многие корпуса еще не вышли на исходные для атаки пункты. Союзники попытались захватить инициативу в свои руки, и передовая линия войск Барклая под командованием П. Х. Витгенштейна (корпуса генералов Ф. Г. Ф. Клейста, Е. Вюртембергского и А. И. Горчакова) двинулась вперед. Фронт наступления составлял примерно 8 верст. Основной бой шел с переменным успехом за обладание высотами у деревень Маркклееберг, Вахау и Либертвольквиц. Упорные контратаки противников сменяли друг друга, а селения не раз переходили из рук в руки. Александр I, находившийся вместе с другими союзными монархами на высоте Вахтберг (около д. Госсы), увидев явный перевес сил у французов, придвинул к д. Госса, ближе к передовой линии, гренадерский корпус генерала Н. Н. Раевского, подтянул гвардию, а также приказал Шварценбергу (находился с войсками Мерфельдта) срочно перебросить австрийские резервы принца Гессен–Гомбургского с левого на правый берег р. Плейссы. Корпус Кленау на правом фланге запоздал со своевременной поддержкой частей Барклая у Либертвольквица, а после 11 часов против него начал обходное движение французский корпус Макдональда (также запоздал с выходом), после чего Кленау был оттеснен с господствующей высоты Кольмберга и отступил к Университетскому лесу.

Австрийцы Мерфельдта, собранные на левом берегу Плейссы, предприняли ряд попыток форсировать реку у Конневица, но были без особого труда отражены. Уже во второй половине дня напротив Делица Мерфельдт лично перевел батальон вброд на другой берег, батальон был полностью разбит, а сам Мерфельдт получил легкое ранение и попал в плен. Не совсем удачно развивались для австрийцев и события под Линденау. Наступательное движение с разных сторон трех австрийских колонн началось лишь после 10 часов. Медленное выдвижение войск Дьюлаи и потеря времени (пока у французов там находились лишь слабые части) позволили противнику подтянуть силы и отбить все атаки на этот важный пункт.

После 13 часов взаимные атаки на линии Маркклееберг, Вахау и Либертвольквиц прекратились и наступило временное затишье, работала только артиллерия сторон. Французам удалось сосредоточить более 100 орудий (этой общей батареей командовал генерал А. Друо), оказывавших мощную огневую поддержку и наносивших большой урон войскам союзников. В это время Мюрат сконцентрировал между Вахау и Либертвольквицем 80 эскадронов конницы (от 8 до 12 тыс. всадников), только на одно построение этой ударной массы ушло два часа. В 14 часов Наполеон, так и не дождавшись прибытия корпуса Мармона, задержанного Неем на северном участке, приказал начать общее наступление. Вперед устремились корпуса Ожеро, Понятовского, Виктора, Лористона и части Молодой гвардии. Еще до 15 часов эта общая фронтальная атака была подкреплена броском кавалерии Мюрата. Большинство авторов ее оценивают в эпитетах «блестящая» и «образцовая», правда, некоторые сводят ее в первую очередь к успешной атаке кирасирской дивизии генерала Э. Бордесуля, не получившей нужной и своевременной поддержки со стороны двух кавалерийских корпусов и гвардейской кавалерии. Действительно, атака огромной массы кавалерии не только произвела впечатление на участников сражения. Ее удар пришелся на ослабленный русский корпус Е. Вюртембергского, который потерял к этому времени до половины своего состава. Кирасиры врезались глубоким клином в линию союзников и прорвали центр 2-го пехотного корпуса, был полностью уничтожен батальон Кременчугского пехотного полка, захвачено 26 орудий, а прислуга изрублена. А огромная масса всадников, одетых в латы, продолжила движение вперед, по пути опрокинув не успевшую развернуться гвардейскую кавалерийскую дивизию генерала И. Г. Шевича (убит ядром). Гвардейские конные полки оказались «втиснутыми» в болото. Оставшаяся на флангах прусская и русская пехота свернулась в каре и не могла остановить конницу. А кавалерия Мюрата мчалась дальше и достигла прудов у д. Госсы. Рядом, в 80 метрах, находилось подножие высоты Вахтберг, где за боем наблюдали три союзных монарха и прибывший туда Шварценберг. От латников Бордесуля их отделяла лишь болотистая лощина. Эта была критическая минута для союзников. Нужно было выиграть время, так как сюда уже спешили резервы. Тогда Александр I, не покинувший свою ставку, приказал лейб–гвардии Казачьему полку, составлявшему его конвой в 1813 г., контратаковать прорвавшегося противника. Четыре сотни лейб–казаков под командой полковника И. Е. Ефремова (награжден орденом Св. Георгия 3-го класса) смело бросились вперед и ударили во фланг французов. Для отечественных историков монархического направления этот эпизод в описании сражения стал излюбленным сюжетом – мужество государя, подвиг и самопожертвование по его приказу лейб–казаков. Но, действительно, надо отдать должное гвардейским казакам, они спасли положение, причем на глазах своего императора. Прошло немного времени, и оправившаяся гвардейская кавалерия также пошла в контратаку, их поддержала с двух сторон прусская кавалерия и русская кирасирская дивизия генерала барона И. М. Дуки. В бой вступила также 100 орудийная батарея генерала И. О. Сухозанета. После бешеной двухверстовой скачки утомленные успехом французы не смогли противостоять свежим силам союзной кавалерии и были отброшены назад, даже не успев увести захваченные орудия.

Сражение под Вошаном. Гравюра XIX в.

Между тем Наполеон, предполагая, что центр Богемской армии прорван, а корпус Макдональда успешно продвигался на левом фланге, уже послал в Лейпциг поздравление с победой саксонскому королю и приказал в честь этого в церквях звонить во все колокола. Но он явно поторопился, дело оказалось не сделанным, а блестящая атака, из–за недостатка сил, осталась без последствий. Положение на этом участке стабилизировалось, в бой у д. Госсы вступил гренадерский корпус генерала Н. Н. Раевского, подкрепленный гвардейской пехотой. Правда, французские корпуса продолжили свои атаки. Но и к союзникам подошли уже австрийские резервы принца Гессен–Гомбургского, и на левом фланге австрийским войскам удалось взять д. Маркклееберг. К 18 часам бои на южном секторе закончились. Французский император в этот день так и не бросил в бой Старую гвардию, вероятно не почувствовал перспективы ее эффективного использования, или же не захотел рисковать.

Многие авторы считают, что если бы Наполеон находился на командном пункте в момент «блестящей» и «образцовой» атаки Бордесуля, то он, несомненно, подкрепил бы ее и развил достигнутый успех. Можно, конечно, поохать, что он оказался в нужное время не на том месте. Дело в том, что французский император не прохлаждался, а был вынужден оставить на время южный сектор и переключить свое внимание на северный, так как именно оттуда стала слышна сильная артиллерийская канонада. Примерно после полудня севернее Лейпцига в бой с частями Нея вступила подошедшая Силезская армия. Прусский корпус генерала Йорка в 14 часов начал интенсивные атаки против французского корпуса маршала Мармона (Наполеон так рассчитывал на этот корпус на южном участке) у д. Меккерн, а русский корпус графа А. Ф. Ланжерона атаковал польскую дивизию генерала Я. Г. Домбровского у д. Веттериц. Войска Нея не только защищали Лейпциг, но и прикрывали дорогу, ведущую из Дюбена, по которой в это время должны были отступать парки. Ожесточенный бой за эти пункты (особенно за Меккерн) шел примерно до 17 часов. Блюхер не знал сил противника, шедших по дороге из Дюбена (на самом деле – только одна дивизия генерала А. Г. Дельма – около 5 тыс. человек), и вынужден был до последнего держать в резерве русский корпус генерала Ф. В. Остен–Сакена. Но не зря главнокомандующий Силезской армией в свое время получил прозвище генерал «Вперед». Под конец дня он подкрепил Йорка, вынужденного совершать лобовые атаки на Меккерн, войсками Сакена и бросил в дело прусскую кавалерию, решившую исход дня. Именно в результате кавалерийской атаки было смято несколько батальонов противника, захвачено до 2 тыс. пленных и более 50 орудий. Мармон же вынужден был отступить к р. Парте, а Домбровский к д. Шенефельд. Правда, значительная часть парков успела пройти по дороге в Лейпциг, лишь часть из них досталась в добычу войскам Ланжерона. Героем этого дня в лагере коалиции, без сомнения, стал Блюхер, а также и его армия, внесшая весомый вклад в победу, которая оказалась не за горами.

На северном участке бой явно закончился не в пользу французов, а их успехи на южном участке оказались минимальными. 4 (16) октября вопрос о победе остался не решенным. В этот день ни один из противников не смог нанести решительного удара и войска остались на местах, где их застал конец сражения. Результат стал промежуточным, но оказался в целом более выгоден для союзников. И это, несмотря на явные просчеты в планировании сражения и бездарное управление войсками Шварценбергом. Надо признать, что для спасения положения (чтобы избежать поражения), больше полезного сделал Александр I (по сути, дилетант в полководческом деле), чем фактический главнокомандующий.

Проблема потерь сторон остается дискуссионной, поскольку в литературе постоянно до сих приводятся разные цифры. Лишь примерно можно сказать, что в армии Наполеона личный состав сократился от 20 до 25 тыс. человек. Но, вероятно, у союзников убыль была больше – от 20 до 40 тыс. человек (разброс цифр очень велик). В данном случае был важен с моральной точки зрения сам по себе факт, что союзники выстояли этот день против самого Наполеона. Кроме того, на них работало время. К ним подходили находившиеся в пути подкрепления и две свежие армии – Северная и Польская (в общей сложности свыше 100 тыс. человек). К Наполеону же присоединились где–то 20 – 25 тысяч. Французская армия могла иметь в строю под Лейпцигом 190 – 200 тыс. бойцов, а в рядах союзников численность войск уже превышала более 300 тыс. человек. Шансы на победу в последующие дни у французов стремительно улетучивались и, наоборот, возрастали у союзников.

5 (17) октября в сражении последовал небольшой перерыв и день в целом прошел спокойно, за исключением небольших боев. Хотя союзники были готовы продолжить сражение в этот день (даже была назначена атака на 14 часов), они ожидали подхода Северной и Силезской армий, которые прибыли ближе к вечеру. Их войска были утомлены, из–за этого приняли решение возобновить атаку лишь на следующий день. Наполеон к этому дню уже отлично осознавал необходимость отступления, но союзники успели полностью перерезать его операционную линию на Торгау – Магдебург. Восстанавливать ее уже не имело смысла, да и сил и возможностей не было. Оставался только один выход – на запад по единственной дороге, которую к этому времени не контролировали союзники, но могли в любой момент перерезать. Поэтому он приказал корпусу генерала А. Г. Бертрана (около 20 тыс. человек) скрытно направиться к Лютцену, а затем к Вейссенфельсу и Мерзебургу, чтобы защитить путь отхода и переправы через р. Заала. От этого зависело спасение его армии. Затем он встретился с пленным австрийским генералом Мерфельдтом, и тот согласился передать союзникам его предложения о перемирии. Французский император в тот момент был готов признать потерю многого (даже того, чем еще владел или контролировал – Голландии, Ганзейских городов, роспуск Рейнского союза), даже соглашался признать независимость Италии взамен на возвращение захваченных французских колоний. Он также предлагал, чтобы русские и прусские войска ушли бы за Эльбу, австрийцы – удалились в Богемию, а французы – лишь отступили за р. Эльстер, оставив Лейпциг. Трудно определить, был ли это демарш, чтобы выиграть время, или попытка завязать переговоры? Во всяком случае, эти предварительные условия являлись по меньшей мере несерьезными. Союзники, чувствуя свои возросшие силы, предпочли вообще не отвечать на эти французские предложения.

Положение войск в последний день Шестидневной кампании Наполеона

Но в целом ситуация для Наполеона складывалась нерадостной. Как генерал, он понимал необходимость отступления, но в данном случае речь шла не только о смене невыгодной военной позиции, а и о политическом значении этого шага. Это означало для французского императора не только утрату своего определенного влияния, а по сути, потерю всей Германии, государств Рейнского союза. Все неблагоприятные политические последствия такого решения тогда даже было трудно предвидеть или просчитать. И как генералу, и как императору, ему также не хотелось оставлять в тылу у союзников на произвол судьбы примерно 180 тыс. французских солдат в гарнизонах осажденных городов. Это – целая армия, это те войска, которых так не хватало императору в первый день Лейпцигского сражения, чтобы добиться успеха. В общем, налицо имелась двойственность взглядов Наполеона, трезвомыслящий военачальник в нем постоянно боролся с импульсивным имперским политиком. Отсюда у него происходили постоянные колебания при принятии решений. В конце концов, готовясь отойти, он отдал приказ о сужении линии расположения своих войск. В 2 часа ночи 6(18) октября под проливным дождем французы в южном секторе оставили свои позиции и отступили на 4 версты ближе к Лейпцигу (и примерно в 7 верстах от города), в целом они заняли затем своеобразную дугу вокруг города, вытянутую почти полукругом примерно на 15 верст с севера на юг фронтом к противнику. Наполеон решил «сражаться, отступая».

У союзников же перед началом сражения 6 (18) октября возникла проблема шведского наследного принца, собственно, проблема эта уже давно существовала. Расчетливый Карл–Юхан (бывший маршал Франции Бернадот), несмотря на принадлежность к коалиции, не очень–то жаждал участвовать в сражении. Да и до этого он всячески уклонялся от встречи с противником, а когда она происходила, то больше действовали и проявляли активность его подчиненные – прусские и русские генералы. Историки усматривают несколько причин для этого: Карл–Юхан не хотел рисковать репутацией в случае поражения (он был всего лишь наследником престола, а королем ему предстояло стать только в будущем, поэтому нужно было набрать политический капитал); не желал проливать французскую кровь (политические угрызения совести или запоздалый патриотизм) и надеялся получить в итоге с помощью Александра I французский трон (трудно, если его имя в народе стало бы ассоциироваться с врагами Франции); хотел сберечь шведов для предстоящих сражений против датчан, так как претензии к ним имелись только у шведов (получить Норвегию – обговоренная цена за участие Швеции в коалиции). К шведскому принцу неоднократно посылались самые разные эмиссары негодовавших союзных монархов, дабы вразумить и пробудить того к активности, но Карл–Юхан вел себя по–прежнему, играл в свою игру. Так, флигель–адъютанту российского императора полковнику графу Л. В. Л. Рошешуару наследный принц отвечал следующем образом: «Ах, мой друг, подумайте сами, в моем положении нужна величайшая осторожность; кроме вполне понятного нежелания проливать французскую кровь, мне необходимо поддерживать свою славу, я не должен ею злоупотреблять; моя судьба зависит от битвы, если я ее проиграю, то никто во всей Европе не одолжит ни одного экю по моей просьбе»[517]. Возможно, все эти причины, указанные историками, в комплексе воздействовали на его поведение, возможно, одна из них. Во всяком случае, Карл–Юхан виртуозно балансировал весь 1813 г. между верностью принципам коалиции и своими собственными интересами, а союзные монархи вынуждены были это терпеть и всячески с ним заигрывать. Правду сказать, и в наполеоновской армии он придерживался схожей манеры поведения (уклонения от активных действий), чем неоднократно вызывал гнев французского императора. Тогда маршала спасала родственная принадлежность его жены к клану Бонапартов, а в 1813 г. – насущная необходимость для коалиции нахождения в ее рядах Швеции. Дело заключалось даже не в количественном составе (на театре военных действий шведские силы составляли мизерный процент войск союзников), а в политическом аспекте, который являлся не менее важным для окончательной победы коалиции. Конечно, можно было лишить шведского престолонаследника командования, отозвать русских и пруссаков из его армии, но тогда бы разразился скандал, а его не хотели.

Вот как описал один из конкретных методов воздействия на Карла–Юхана накануне Лейпцигской битвы начальник штаба Силезской армии генерал А. В. Гнейзенау: «17-го армии большей частью спокойно стояли друг против друга, готовясь к новой битве. Только Силезская армия с частью кавалерии и конной артиллерии атаковала противостоящего противника и отбросила его за Парту. Тем временем кронпринц шведский пребывал в нескольких милях позади нас и, вопреки всем своим обещаниям, не принимал участия в бою. Тогда утром 18-го старый фельдмаршал (Блюхер. – В. Б.) собрался лично напомнить принцу об его долге. Я не сопровождал своего начальника, ибо был слишком возмущен. Принц Вильгельм поехал с ним. Он отлично исполнил обязанности переводчика. То, что там фельдмаршал в самых сильных выражениях высказал принцу, оказало свое воздействие, и принц сдвинулся с места. К нему присоединили наш корпус Ланжерона. Последний тут же был брошен в атаку, в то время как кронпринц поставил своих шведов в четвертую линию»[518]. Напомним, что в свое время, в ноябре 1806 г., именно французскому маршалу Бернадоту был вынужден сдаться в Любеке генерал Блюхер со своим корпусом. Теперь же «старый фельдмаршал», всегда ненавидевший Наполеона, учил, как себя вести, своего бывшего противника. Какие доводы он приводил, неясно, но, видимо, говорил с «солдатской прямотой», без дипломатических ухищрений. Но это оказалось крайне действенным аргументом, по крайней мере Северная армия приняла участие в Лейпцигской битве.

Пространство между реками Плейсса и Парта союзники решили атаковать 6 (18) октября четырьмя колоннами. Первая колонна под командованием принца Ф. Гессен–Гомбургского (50 тыс. австрийцев) должна была продвигаться по дороге от Реты на Конновиц. Вторая колонна под командованием Барклая де Толли (50 тыс. русских и пруссаков) получила направление движения от Либертвольквица и своей целью имела д. Пробстхайде, главный оплот обороны французов. Третью колонну под командованием генерала Л. Л. Беннигсена составляли русские войска Польской армии, подкрепленные австрийцами (примерно 65 тыс. человек), она должна была поддержать атаку второй колонны и взять д. Цуккельсхаузен и Хольцхаузен. Четвертую колонну возглавил наследный шведский принц Карл–Юхан, она оказалась самой многочисленной (около 85 тыс. русских, пруссаков и шведов), поскольку, кроме Северной армии, ему был передан корпус графа Ланжерона из Силезской армии. Войска Северной армии Карла–Юхана, переправясь через р. Парту, затем от Таухи, продвигаясь по дороге из Айленбурга, имели задачу достичь д. Шенефельд и Паундорф. На флангах – пятая колонна под командованием Блюхера, состоявшая из частей Силезской армии (всего 25 тыс. человек) должна была наступать прямо на Галльское предместье Лейпцига, а отдельному австрийскому корпусу Дьюлаи, как и прежде, ставилась задача захвата важного стратегического пункта – Линденау, через который лежал единственный путь отступления армии Наполеона.

Около 9 часов утра союзники приступили к активным действиям в южном секторе. Французы сразу же отступили с занятых ими 4 (16) октября позиций и заняли оборону на рубежах, предварительно намеченных Наполеоном. Первая колонна принца Гессен–Гомбургского встретила достойное сопротивление корпусов Ожеро и Понятовского перед д. Конневиц. Сам принц оказался ранен (его заменил генерал граф Коллоредо), а австрийцы понесли тяжелые потери. Французы смогли контратаковать и вновь взяли оставленную ими д. Делиц. Тогда Шварценберг приказал генералу Дьюлаи переправить через р. Плейссу часть своих сил на подмогу первой союзной колонне. Александр I, видя тяжелое положение австрийцев, подал им руку помощи, направив русские резервы (2-ю гвардейскую пехотную и 3-ю кирасирскую дивизии). С помощью подкреплений австрийцы ликвидировали создавшуюся угрозу и вновь взяли Делиц, но дальше продвинуться не могли. После полудня на этом участке стороны вели лишь артиллерийский огонь.

Утром вторая колонна Барклая без особого труда захватила Вахау и Либертвольквиц, но затем встретила упорное сопротивление корпусов Виктора и Лористона у д. Пробстхайде, находившейся на господствовавшей над местностью возвышенности. Около 14 часов был предпринят штурм французских укреплений. Наполеон, лично прибывший к этому пункту, даже подкрепил обороняющихся, и по его приказу в дело ввели 2-ю дивизию Старой гвардии. Предпринятые лобовые атаки союзников не дали результатов, пруссаки и русские несколько раз достигали окраин деревни, но всякий раз, неся большие потери, вынуждены были отступать. Поэтому Александр I приказал прекратить атаки и дожидаться результатов действий соседних колонн. Напротив этого опорного пункта французской обороны были выставлены батареи, подвергавшие позиции противника сильному обстрелу.

Третья колонна Беннигсена заняла оставленные французами высоту Кольмберг и д. Баальсдорф, в 11 часов атаковала позиции, которые защищал корпус маршала Макдональда, и к 14 часам захватила д. Цуккельсхаузен и Хольцхаузен.

Основную часть четвертой колонны составляли войска Северной армии под командованием шведского наследного принца. После упомянутой уже утренней личной встречи Блюхера и Карла–Юхана три корпуса Северной армии снялись с места ночлега при Брейтенфельде (за позициями Силезской армии) и выступили в район д. Таухи. Это фланговое движение войск Карла–Юхана утром прикрыл русский корпус графа Ланжерона, временно переведенный из состава Силезской армии в Северную. В 10 часов он перешел на левый берег р. Парты у Моккау и затем атаковал корпус маршала Мармона, занявший оборону у д. Шенефельд, главный опорный пункт французов на левом фланге. Яростная борьба за эту деревню продолжалась весь день. Русские предприняли восемь крупных атак и только последняя из них уже в темноте, в 18 часов, завершилась взятием развалин уже сгоревшей деревни. Общие потери корпуса Ланжерона во время этого кровопролитного боя составили 4 тыс. человек. Северная армия на исходные позиции прибыла лишь в 14 часов. Прусский корпус генерала Ф. В. Бюлова в 15 часов сходу захватил д. Паунсдорф. При этом две саксонские бригады из корпуса генерала Рейнье вместе с артиллерией (всего 4 тыс. человек), воспользовавшись моментом, перешли на сторону союзников (затем их примеру последовали два полка вюртембергской кавалерии). Можно сказать, что саксонцы оказались не настолько верны французскому императору, как их король. В линии расположения французских войск образовалась временная брешь. Чтобы залатать образовавшиеся прорехи в обороне, Наполеон, прибывший на этот участок, вынужден был бросить части гвардейской кавалерии и пеших гренадер и егерей Старой гвардии, которые лишь на время стабилизировали ситуацию. Уже в 18-м часу пруссаки Бюлова штурмом взяли д. Штюнц и Зеллерхаузен.

Пятая колонна Блюхера, оказавшись самой малочисленной, смогла для атаки в этот день выделить русский корпус генерала Сакена. Это корпус вплотную подошел к Лейпцигу с северной стороны и атаковал польскую дивизию генерала Я. Г. Домбровского, защищавшую Галльсское предместье, но встретил яростное сопротивление. Все попытки продвинуться дальше в город закончились неудачно, при этом тяжелое ранение получил командир 27-й пехотной дивизии генерал Д. П. Неверовский, прославившийся во многих сражениях 1812 г. (вскоре скончавшийся от полученной раны). Вечером Сакен отвел корпус от города. На южной стороне австрийский генерала Дьюлаи, по приказу Шварценберга отделивший часть своих сил на помощь первой колонне, не смог даже приблизиться к Линденау, а затем вообще отвел свои войска. Тем самым, как полагают некоторые авторы, Шварценберг французам построил «золотой мост» и оставил свободным единственный путь к спасению – дорогу, ведущую к Рейну и к Франции.

Успехи союзников, весь день атаковавших позиции противника, можно назвать весьма скромными, а оборону наполеоновской армии очень упорной и умелой. Пять союзнических колонн смогли захватить добровольно уступленную незначительную территорию на южном направлении и потеснили французов на восточном и северном участках. Во многом это можно объяснить отсутствием одновременности и несогласованностью действий союзников, а также нецелесообразным распределением войск. Достаточно сказать, что у них в боях не принимало участие около 100 тыс. солдат, простоявших весь день в резервных колоннах, хотя в целом это повышало союзникам их шансы на следующий день. Главным плюсом стал тот факт, что армии коалиции смогли выстроить войска железным полукольцом и фактически прижать противника к городу. Они установили около тысячи орудий и активно вели обстрел позиций армии Наполеона.

У французов же практически не осталось свежих войск. Самым печальным для них оказался огромный перерасход артиллерийских припасов. За два дня сражения французская артиллерия сделала более 200 000 выстрелов, притом, что после полудня уже стали экономить и уменьшили интенсивность стрельбы. После чего в запасе у них оставалось не более 16 000 зарядов, а этого хватило бы только на несколько часов хорошего боя. Не имея налаженной коммуникационной линии, взять боеприпасы было неоткуда. Было бы просто безумием в такой ситуации надеяться продолжить сражение на следующий день. Все козыри оказались на руках союзников. Это отлично осознал Наполеон и уже в 17 часов отдал приказ об отступлении на следующий день. Но еще вечером 6 (18) октября через город потянулись обозы и парки, была переправлена часть кавалерии. Перед рассветом 7 (19) октября французские войска стали организованно отходить с занимаемых позиций, начиная с гвардии. Положение усугублялось тем, что через рукава р. Эльстер у Линденау имелся только единственный мост. Другой, наскоро устроенный мост, тут же обрушился при начале отступления. Поэтому отходившая французская армия вытянулась в одну колонну, и отступление происходило очень медленно. Улицы Лейпцига оказались запружены войсками и обозами, всюду возникали заторы, вспыхивали беспорядки. Прикрывать отступление должны были корпуса Макдональда, Понятовского и Лористона. Они получили приказ держаться в городе весь день.

Нетрудно было предвидеть со стороны союзников, что Наполеон, прижатый к городу, на следующий день не вступит в сражение и начнет отход от Лейпцига. Слишком много признаков свидетельствовало об этом. Александр I и его советники предложили еще вечером 6 (18) октября направить не участвовавший в бою русско–прусский резерв Богемской армии и кавалерию к Вейссенфельсу, чтобы попытаться перерезать путь отступления Наполеона и переправу через р. Заала. Но, как всегда, против выступил любитель полумер Шварценберг, неуверенный в том, что противник начнет отвод своих корпусов. Он обосновал свое мнение усталостью войск и необходимостью пополнения продовольствия. Правда, Блюхер уже вечером смог выделить из своей армии прусский корпус Йорка с кавалерией, но эта группа войск должна была идти долгим окружным путем, чтобы достичь Мерзебурга. Из австрийских войск Шварценбергом был отряжен к Пегау для возможного преследования корпус Дьюлаи (как расположенный на самом крайнем левом фланге), но и тому был отдан весьма странный приказ: «Остерегаться поражения, и как только будет открыт путь отступления Наполеону, преследовать одною кавалериею»[519]. Дьюлаи, усиленный казачьим корпусом Платова, лишь на рассвете 7 (19) октября начал движение в указанном направлении.

Ранним утром 7 (19) октября союзники удостоверились, что противник начал отступать в город. Их войска в том же самом порядке, в каком они действовали ранее, подошли к предместьям города. Перед союзным командованием открывались две реальные возможности. Первая – организовать преследование и попытаться перерезать пути отхода противника в местах переправ через водные преграды. Это открывало бы и хорошие перспективы для будущих действий. Вторая – штурмовать город. Выбрали второй вариант, не самый лучший, так как овладение Лейпцигом было вопросом времени, он все равно бы доставался союзникам. В принципе, имея громадное численное преимущество, можно было использовать оба варианта одновременно, но союзники даже не попытались начать наступление на дамбу у Линденау, взятие которой запирало бы французов в Лейпциге или по крайней мере значительно ускорило бы их отступление.

Наступление на сам город было несколько задержано бесплодными переговорами с депутацией от магистрата с просьбой о перемирии. Только около 10 часов утра союзники начали наступательное движение со всех сторон на предместья и вынудили противника отойти в сам город. Упорный бой кипел на городских улицах, когда примерно после 12 часов был взорван единственный мост через реку Эльстер. Мост заминировали еще ночью (заложили три бочки с порохом), и было приказано взорвать его «при первом появлении противника». Ответственным за это дело являлся генерал граф Ш. Ф. Дюлолуа, перепоручивший взрыв своим подчиненным. В результате приказ о подрыве моста отдал саперный унтер–офицер, когда небольшое количество русских егерей из корпуса Ланжерона проникло в близлежащие дома. Последствия преждевременного взрыва для французов оказались ужасными, так как значительное количество их войск (до 20 тыс. человек) и обозов еще оставались в городе. Они оказались запертыми в городе. Не многим из них удалось избежать смерти или плена. Многие вплавь, как маршал Макдональд, бросились в быстрый Эльстер, и им удалось добраться до другого берега, а многие, как маршал Понятовский (произведенный в маршалы на поле боя при Лейпциге), утонули. Остальные попали в плен, среди них командиры корпусов генералы Лористон и Рейнье, а всего в общей сложности за время боев пленено сорок шесть наполеоновских генералов и четырнадцать было убито. Военнопленным союзники сочли и саксонского короля Фридриха–Августа (отправили в Берлин), несмотря на его запоздалое раскаяние.

Потери армии Наполеона за все время Лейпцигского сражения оказались огромны. Исследователи обычно оперируют цифрами вокруг числа 60 тыс. человек убитыми, ранеными и пленными (приводится цифра в 37 тыс. человек). По всей вероятности, значительно больше, так как считается, что из Лейпцига смогли вырваться едва 100 тыс. французов. Победителям досталось 325 орудий, большое количество обозов, парков и вооружения. Потери союзников, правда, также были велики – от 50 до 80 тыс. человек, но при имевшемся численном преимуществе они оказались не так чувствительны, в любом случае у них оставалось где–то 250 тыс. человек. Так, в труде классика нашей военно–отечественной историографии М. И. Богдановича приводятся следующие данные об убыли в рядах союзников убитыми и ранеными при Лейпциге: русских – 22 604, пруссаков – 16 430, австрийцев – 12 653 человека[520]. Среди убитых было и девять русских генералов: И. Г. Шевич, Н. Д. Кудашев, Я. Е. Гине, И. Б. Ререн, Ф. А. Линдфорс, И. В. Мантейфель, Д. П. Неверовский, И. И. Полетаев и В. И. Каратаев. Но союзники, в первую очередь российская армия, по праву праздновали победу. Александр I за воинские заслуги в этом сражении возвел Барклая де Толли и Беннигсена в графское достоинство Российской империи. Не были забыты и другие военачальники.

1814 год. Художник Ж.-Л.-Э. Мейссонье. 1864 г.

Говоря о результатах Лейпцигской операции, проще всего приписать причину неудачи Наполеона явному численному превосходству союзников. Правда, до этого французский полководец очень часто бил противников, имея в своем распоряжении меньше сил, выигрывал за счет умения, тактической выучки войск, благодаря наличию опытного и инициативного командного состава, а также верной оценки ситуации и нестандартным стратегическим ходам. Хотя, безусловно, при Лейпциге фактор численного преимущества сыграл определенную роль, его не стоит абсолютизировать. Прежде всего приходится признать, что армия у Наполеона была уже не та, что прежде. Изменилось в худшую сторону качество войск, набранных на скорую руку, хотя все еще демонстрировавших высокую боеспособность. Но и противник (русско–прусские, но не австрийские войска) показывал зачастую образцы воинского мастерства, не уступающие французским, а с учетом моральных факторов (стойкость русских солдат и антифранцузская ненависть пруссаков) боеспособность союзных армий поднималась на порядок выше. Также немаловажное, а скорее всего первостепенное значение имела выработка в верхах коалиции нетрадиционной стратегии. Наполеона переиграли там, где раньше он был сильнее всего. Сначала его переходили и измучили, вырвали инициативу, заставили догонять, а вот сил и средств у того не хватило, чтобы переломить ситуацию в свою пользу. Была задумана и осуществлена сложная (очень опасная) многоходовая стратегическая комбинация, поставившая в невыгодные условия маститого полководца, из которого он не нашел достойного выхода. Союзники допускали массу промахов (немудрено, имея во главе такого военачальника, как Шварценберг), но не сделали ни одной грубой ошибки, за которую бы могли поплатиться своим поражением, а расплата последовала бы незамедлительно. Наполеону не за что было зацепиться, чтобы победить, его военный гений и целеустремленность в данном случае оказались бессильны.

Как писал сразу после событий под Лейпцигом генерал Н. Н. Раевский: «Великий Наполеон, став весьма маленьким, бежит менее чем со ста тысячами человек, я надеюсь, что лишь Рейн нас остановит»[521]. Грандиозная «Битва народов», в которой приняло участие свыше полумиллиона человек, безусловно, закончилась поражением французов, а военная репутация императора всех французов была поколеблена. Наполеону удалось вывести остатки своей армии, но контроль над Германией оказался безвозвратно утерянным. Тенденция была ясна и до этого, большое количество немецких контингентов в Великой армии в 1813 г. ногами голосовало против наполеоновского диктата, добровольно переходя на сторону союзников. Сразу же после Лейпцига с треском развалился Рейнский союз. Баварский пример оказался очень заразительным, вслед за баварским королем, первым отложился от Наполеона король Вюртемберга (монарх самого крупного государства из оставшихся), а потом, как по команде, более мелкие владетели (герцоги Гессен–Дармштадтский, Баденский, Нассауский, Саксен–Веймарнский, Саксен–Кобургский и другие). Марионеточное Вестфальское королевство Жерома Бонапарта прекратило свое существование. 12 (24) ноября во Франкфурте–на–Майне был подписан акт о роспуске Рейнского союза. Бывшие члены Рейнской конфедерации, спеша продемонстрировать свою лояльность союзникам и скрепить новые договоры кровью своих подданных, обязались выставить против Наполеона в общей сложности 145 тыс. линейных войск и такое же количество ландвера. Кроме того, их обложили особым взносом на военные нужды в размере 17 млн гульденов (около 10 млн руб. серебром). Эту сумму (переведенную в облигации) разделили главные союзники, из которых Австрия, Пруссия и Россия получали по 5/16, а Швеция – 1/16 часть. Это значительно улучшило финансовое положение коалиции, можно сказать, она стала зарабатывать деньги и начинала жить по наполеоновскому принципу – «война кормит армию».

Остатки войск Наполеона сначала ушли к Эрфурту, где имелись значительные запасы. Сначала союзники опасались, что там французы попытаются закрепиться или дать новое сражение, но они продолжили свое быстрое отступление к Рейну. Организовать же эффективное преследование не смогли, и даже слабо пытались это сделать. Отчасти это объяснялось медлительностью и нерасторопностью Шварценберга, или даже его опасением потерпеть поражение от все еще грозного полководца. Скорость передвижения французов также имела важное значение. Расстояние, на которое войска Наполеона тратили два дня, войска союзников преодолевали за четыре. Вслед за Наполеоном отправились лишь Богемская и Силезская армии. Северная и Польская армия оставались, чтобы покончить с французскими гарнизонами крепостей и для противодействия войскам маршала Даву в Северной Германии.

Кроме того, наперерез Наполеону устремился австро–баварский корпус под командованием баварского генерала графа К. Ф. Вреде (примерно 45 тыс. человек), к которому присоединились летучие отряды генералов А. И. Чернышева, графа В. В. Орлова–Денисова, В. Д. Иловайского и П. С. Кайсарова. Со взятием г. Ганау союзники надеялись, по крайней мере, повторить Березинскую операцию. Но даже повторения не получилось. 18 (30) октября под Ганау войска Вреде был атакованы сначала корпусом Макдональда, а затем к нему на помощь пришла старая гвардия. После удачных действий артиллерии генерала Друо (50 орудий) французская кавалерия совершила стремительную атаку, которая окончательно решила дело. Австро–баварский корпус потерпел решительное поражение, понес внушительные потери (до 9 тыс. человек), вынужден был отступить и сойти с дороги. Наполеон не стал преследовать противника, ограничившись лишь язвительной ремаркой про генерала Вреде, своего недавнего сподвижника: «Я мог, конечно, сделать его графом, но не мог сделать из него полководца»[522]. Победа под Ганау расчистила французскому полководцу дорогу к Рейну. 19 (31) октября Наполеон уже был во Франкфурте, а 23 октября (4 ноября) переправился через Рейн и отправился в Париж. Вместе с ним на другую сторону Рейна перешли от 60 до 80 тыс. его солдат, проделав путь от Лейпцига длиной в 350 верст. Кампания 1813 г. заканчивалась. Но она стоила Франции потери собранной в 1813 г. армии в Германии в количестве примерно 400 тыс. человек. Потери вполне сопоставимые с катастрофой Русского похода 1812 г. Это был очередной полный провал.

После Лейпцигского сражения значительная часть войск Северной и Польской армий была направлена против войск маршала Даву на Нижней Эльбе. Это был один из лучших маршалов Франции, по уровню сравнимый с самим Наполеоном, но попавший в опалу к императору после Русского похода 1812 г. И его войска вскоре были отрезаны в Северной Германии от Франции. Уже во второй половине октября Северная армия заняла Ганновер и оттеснила войска Даву за р. Биль. Затем Карл–Юхан, выставив заслон против Даву, обратил свои главные силы против датчан, поскольку претензии к ним со стороны Швеции являлись одной из побудительных причин ее участия в коалиции. Датский корпус отступил, а Дания пошла на уступки. 2 (14) января 1814 г. в г. Киле англичанами и шведами был подписан договор с Данией, по которому она отдавала Швеции Норвегию, получая взамен Шведскую Померанию, присоединялась к союзникам и выставляла для войны с Наполеоном корпус в 10 тыс. человек. Тем временем армия Беннигсена обложила Гамбург и Гарбург, которые защищал корпус Даву, а войска генерала Ф. Ф. Винцингероде заняли герцогство Ольденбургское и Фрисландию, а также Дюссельдорф. Летучие отряды генералов А. И. Чернышева, А. Х. Бенкендорфа, Е. Ф. Сталя и полковника Л. А. Нарышкина в ноябре вошли в Голландию, население которой сразу же выступило против французов, а в Амстердаме началось народное восстание. Находившийся здесь корпус генерала графа Г. Ж. Ж. Молитора не смог оказать серьезного сопротивления. Сдавая города и крепости, он вынужден был в силу своей малочисленности и подъема национального движения отойти в Бельгию. В Гааге было сформировано национальное временное правительство, а 20 ноября (2 декабря) в Амстердам прибыл принц Вильгельм Оранский, объявивший о независимости Голландии. Тут же началось формирование Голландского легиона, а на территорию Голландии в дополнение ко всему высадились британские десанты.

Все земли, лежавшие на пути движения во Францию союзников, присоединялись к ним и тем самым расчищали им дорогу. 21 ноября (4 декабря) Швейцария заявила о своем нейтралитете. Еще в Эрфурте Наполеона покинул Мюрат и отправился в свое королевство. Собственно, он уже давно, опасаясь за свое будущее, вел тайные переговоры с австрийцами и англичанами. 19 (31) декабря 1813 г. Австрия выдвинула ультиматум Мюрату – немедленное присоединение к коалиции или потеря прав на престол, то есть она давала понять, что не позволит неаполитанскому королю быть простым зрителем борьбы. 27 декабря 1813 г. (8 января 1814 г.) австрийцы подписали союзный договор с неаполитанским королем. Мюрат, правда, отказывался от претензий на Сицилию, а взамен (за обещание императора Франца позаботиться об его интересах) выставлял 35 тыс. неаполитанцев, которые с юга Италии должны были ударить в тыл французским войскам вице–короля Э. Богарне[523]. В итоге – Франция к концу 1813 г. осталась без союзников, если не считать Итальянского королевства, во главе которого в качестве короля находился сам Наполеон. Фактически после Лейпцигской битвы все развалилось с неожиданной быстротой, а император остался без империи.

Правда, за Рейном Наполеон оставил большое количество французских гарнизонов в блокированных крепостях. И после Лейпцига союзники часть сил (Польская и Северная армия) направили для решения этой проблемы. Причем было принято решение принимать капитуляцию крепостей только на условиях сдачи в плен. До этого часто капитуляции подписывались на почетных условиях (выход гарнизона с оружием или без него, возвращение на родину с условием не принимать участия в боевых действиях какой–то срок, как правило, 6 месяцев). Эта была бескомпромиссная позиция, которая лишь свидетельствовала о серьезных намерениях союзных верхов довести борьбу с Наполеоном до конца.

Самые крупные французские контингенты были сосредоточены под Дрезденом и Данцигом. Оставленный под Дрезденом корпус Гувион Сен–Сира еще до Лейпцигского сражения был блокирован сначала 25 тысячным ополченческим отрядом генерала графа Толстого, затем туда подошли австрийские корпуса генералов графа И. Кленау и маркиза И. Г. Шателера. Собственно, Наполеон как вариант предлагал Сен–Сиру прорваться из Дрездена сначала к Торгау, затем к Виттенбергу и Магдебургу, присоединить гарнизоны этих крепостей, а затем примкнуть к корпусу Даву в Гамбурге. Сен–Сир предпринял несколько активных попыток осуществить этот проект, но безуспешно. 30 октября (11 ноября) была подписана капитуляция, по которой Сен–Сир сдавал Дрезден, оставлял 245 орудий, а его корпус обязался не воевать с союзниками в течение 6 месяцев. Но эти условия не были утверждены союзным руководством, только 15 (27) ноября все солдаты корпуса Сен–Сира были объявлены военнопленными. Таким образом в плен попали почти 35 тыс. французов вместе с 33 генералами во главе с маршалом. Примерно такая же история произошла и с гарнизоном Данцига, который оборонял корпус генерала Ж. Раппа. Командовавший там союзными войсками дядя царя герцог Александр Вюртембергский активно вел переговоры, и 17 (29) ноября была подписана аналогичная с дрезденской капитуляция, которая также была не утверждена Александром I. Окончательная капитуляция на условиях союзников была подписана 17 (29) декабря, по которой крепость была сдана 21 декабря (2 января 1814 г.) с 584 орудиями, а в плен попали больше 10 тыс. человек, в том числе 15 генералов и адмиралов. Ранее, в ноябре – декабре капитулировали гарнизоны крепостей: Замостья, Модлина, Штеттина, Эрфурта, Торгау, Виттенберга, Глюккшадта. Всего, таким образом, за конец года попало в плен около 75 тыс. французских солдат и две с половиной тысячи орудий.

Но союзники продолжали еще блокировать и держать осадные корпуса в Германии в 1814 г. под Глогау, Кюстрином, Магдебургом, Гамбургом, Гарбургом, Девентером, Везелем, Кастелем и др. Но эти крепости превратились в ловушки для их многочисленных гарнизонов (примерно 80 тыс. человек), поскольку они были разрознены и изолированы, их нельзя уже было использовать в полевых сражениях. Причем количество таких крепостей, оставленных в тылу союзников (правда, с меньшими гарнизонами, из–за нехватки сил), стало увеличиваться в 1814 г. в Бельгии, Швейцарии и особенно в самой Франции. Тактика Наполеона была прежней. Можно перечислить основные французские гарнизоны: Майнц, Люксембург, Тьонвиль, Мец, Верден, Лонгви, Безансон, Вюрцбург, Петерсберг, Страсбург, Ней–Брезах, Ландау, Оксон, Бельфор, Фор–Жу, Фальцбург, Бич, Ла–Фер, Петит–Пьер, Лихтенберг, Гюниненгем, Мобеж, Саарлуи, Берген–оп–Зом, Антверпен, Суассон, Реймс, Ла–Фер, Горинхем, Горкум, Маасрихт, Бельфор. Многие из них, самоотверженно выполняя свой воинский долг, сдались лишь по окончании военных действий в 1814 г.

Объективный исследовательский анализ действий союзников должен признать, что главную роль в событиях 1813 г. играла российская армия и российская дипломатия. В самом начале 1813 г. Россия была единственной державой, находящейся на континенте в военном противостоянии с наполеоновской Францией, а к концу года уже смогла присоединить и увлечь за собой практически все европейские государства. Как было сказано в манифесте Александра I, подписанном им 6 декабря 1813 г. в Карсруэ: «Не проходит еще года как уже победоносные наши знамена веют на берегах Рейна и ополчавшаяся против нас Европа ныне добровольно шествует с НАМИ…»[524] Русские войска весь 1813 г. вынесли на своих плечах наибольшие невзгоды военных неудач и являлись основным цементирующим началом, позволявшим добиться громких побед. Русские составляли костяк всех четырех армий союзников, а умелая деятельность русской дипломатии способствовала с самого начала созданию, а затем и сплочению и расширению сил коалиции. Во всех крупных сражениях (Лютцен, Баутцен, Дрезден, Гросс–Беерен, Кульм, Деннивиц, Кацбах, Лейпциг) именно русские солдаты принимали на себя главные удары противника, несли основные потери и являлись стержневыми виновниками всех без исключения побед, подорвавших неоспоримое военное превосходство Наполеона в Европе.

Причем именно русские понесли самые большие потери в период военных действий в 1813 г. «При всех, однако, громких успехах кампании нынешней признаться надобно, – писал 28 октября (9 ноября) 1813 г. Барклай де Толли Александру I, – что она собственно нам стоит новых и весьма важных пожертвований: она стоит нам половины армии! …Есть полки, в коих налицо не более уже 100 человек. Недостаток штаб– и обер–офицеров причиною, что и сии малые остатки не могут быть приведены в надлежащий порядок. В амуниции, и особливо в сапогах, рубахах и одежде, солдаты терпят крайнюю нужду. Кроме резервного корпуса, сохранившего еще вид порядочного войска, и кроме войск, находящихся в армии наследного принца шведского, кои менее других употребляемы были в дело и, следовательно, менее других потерпели, все другие действующие корпусы не могут делать значительного счету в армии, и я с тягостнейшим для меня прискорбием должен решительно донести… что они в настоящем положении их ежеминутно приближаются к уничтожению». В письме Барклай, давая «истинное изображение состояния действующей армии» и докладывая по многим вопросам, в частности обеспечения ее всем необходимым на будущую кампанию 1814 г., затронул многие аспекты. В частности, касаясь ее раздробленности и «настоящего образа управления», закончил достаточно веским резюме с точки зрения любого военного: «Ничего не может быть убийственнее для войск… как зависимость их от посторонних генералов. Ничего не может быть полезнее, как соединение их в одну массу, и особливо в такое время, когда мир или война должны обеспечить благосостояние отечества нашего»[525]. Другое дело, что российский император, принимая самые разнообразные решения по обеспечению армии, в первую очередь резервами, пожелал оставить и на будущее раздробленность русских корпусов по армиям союзников. Видимо, Александра I такое положение больше устраивало по политическим соображениям, поскольку нахождение русских войск в каждой армии союзников создавало ему лучшие возможности для личного контроля и воздействия на главнокомандующих.

Наполеон при сражении Арси–сюр–Об. Картина XIX в.

За год воинских лишений 1813 г. у русских возникло определенное братство по оружию с прусской армией (чего нельзя сказать про австрийскую). Это явление вело свои истоки еще с кампаний 1806 – 1807 гг., а закрепилось именно в 1813 г. Русские отлично отдавали себе отчет в вынужденном характере участия пруссаков в кампании 1812 г. против России. Например, М. И. Кутузов в 1812 г. полагал, что Пруссия – противник, который «по несчастным обстоятельствам завлечен в сию войну»[526]. Если и существовала недоброжелательность, то она исчезла с вступлением русских войск в Пруссию. Местное население встречало их как братьев и освободителей. О том, что русским оказывался очень теплый прием (с иллюминацией, цветами и лавровыми венками), свидетельствуют как официальные документы, так и переписка и воспоминания современников и участников событий. В 1813 г. Пруссия, как более слабый и ведомый партнер, полностью доверилась России и действовала в русле ее внешнеполитического курса, хотя и стремилась выжать все выгоды из сотрудничества с русским медведем, но была вынуждена и настроена вести борьбу до решающего исхода. Прусская армия тогда с немецкой стороны являлась главным носителем идеологии освободительного движения. Русским была вполне понятна ненависть пруссаков к французам, чувство мести за поругание национальной гордости, то, что в минимальной степени присутствовало, по разным причинам, у австрийцев. В этот период пруссаки даже ввели униформу, подражающую русским образцам. Многие русские мемуаристы, вспоминая этот поход, называли пруссаков (но отнюдь не австрийцев) термином «наши войска», а под словом «мы» подразумевали только русско–прусские части. Уже с марта 1813 г., как писал генерал Ф. Ф. Довре своим частям: «Войски прусские уже соеденены с нашими и будут смешаны в рядах ваших, дабы горя одинаковым жаром чести и славы разить вместе с нами общих врагов вселенной»[527]. И действительно, позже во всех трех армиях (Богемской, Силезской и Северной) русские и прусские полки, бригады, дивизии и корпуса действовали всегда вместе и поровну делили все тяготы и невзгоды военной жизни, а резерв Богемской армии так одно время и назывался – русско–прусским резервом. Прапорщик лейб–гвардии Семеновского полка И. М. Казаков вспоминал о совместном походе: «Пруссаки шли вместе с нами, и их солдаты разговаривали с нашими… С австрийцами такого лада не было, а на фуражировках бывали и драки»[528]. Необходимо также отметить, что пруссаки в этот период благодаря русской армии почувствовали не только горечь поражений, но и вкус побед, обрели уверенность в своих силах. Пруссия же вновь стала ощущать себя за спиной России великой державой, способной влиять на европейские, в первую очередь германские, государства, лидером своего национального региона.

В этот период нельзя сказать, что исчезли все коллизии в отношениях среди военных. Для русского генералитета с 1813 г. резко изменилась внешнеполитическая ситуация. Помимо Пруссии, в боевые действия против Наполеона на европейском континенте постепенно вступили австрийские и шведские войска. На главном театре военных действий союзниками были созданы четыре армии, из которых только одна Польская армия оказалась по составу русской, и ее возглавил русский генерал (Л. Л. Беннигсен). В остальных (Северная, Силезская, Богемская армии) русские корпуса подчинялись главнокомандующим генералам–иностранцам. Внешнеполитический фактор несколько притупил внутренние противоречия среди российского генералитета. Необходимость противостоять претензиям со стороны прусских, шведских, австрийских (в первую очередь), а затем германских генералов, в связи с пополнением 6-й коалиции войсками лоскутных немецких государств, в определенной степени сплачивала командный состав русской армии. В 1813 – 1814 гг. вопрос старшинства был выведен на международный уровень. Возникла проблема выяснения статуса российских военачальников и их взаимодействия с союзниками. Так, А. И. Михайловский–Данилевский вспоминал о переговорах 1813 г. с пруссаками, когда впервые «зашла речь о том, кому в случае совокупного действия русских и прусских войск надобно будет начальствовать русскому ли генералу или прусскому, с нашей стороны предложено было, чтобы тот принял команду, кто старее в чине…»[529]. Таким образом, именно этими, веками испытанными и проверенными в «партийных» схватках, принципами русские генералы руководствовались в повседневной практике общения со своими коллегами из европейских армий. В то же время еще многоопытный и мудрый М. И. Кутузов при жизни пытался погасить интриги в верхах союзной прусской армии. Так, он следующим образом инструктировал Витгенштейна по поводу пруссаков: «Гарантируя нам больше возможностей и больше ресурсов, этот союз налагает на нас в то же время обязательство поддерживать между генералитетом обоих государств полнейшее согласие. Только оно может обеспечить нам успех, без него же все чудеса храбрости, проявленные нашими войсками, будут напрасными и мы не сможем воспользоваться преимуществом, проистекающим из огромности наших ресурсов по сравнению с противником. Точно так же мы должны в самом зародыше пресекать интриги недоброжелателей, которые бывают особенно сильны в коалициях государств»[530]. Поэтому он рекомендовал поддерживать среди пруссаков влиятельного генерала Г. Д. Шарнгорста («всецело преданного нашему делу»), а не постоянно ему противодействующего «завистника» генерала К. Ф. Гнейзенау. Таким образом в 1813 г. генеральские страсти во многом оказались перенесенными в высшие военно–дипломатические и международные сферы и кипели они теперь главным образом в ставке союзников.

Сражение при Фер–Шампенуазе. Художник В. Ф. Тимм. 1839 г.

Нужно сказать и о роли, которую играл во взаимоотношениях в верхах союзников российский император. Что Александр I стоял у истоков ангтинаполеоновской коалиции, упоминают большинство авторов. Именно его личная позиция сплачивала союзников и определяла их стратегическую линию поведения, хотя в советской историографии, превозносившей только Кутузова, а в биографической литературе других русских генералов, не принято было называть Александра I военно–политическим лидером союзников. Но официально–делопроизводственная документация того периода (переписка Блюхера, Карла–Юхана, Барклая, Беннигсена и других генералов с русским царем) дает полные основания говорить о том, что именно он являлся и теневым главнокомандующим союзными армиями. Во всяком случае, в спорных случаях к нему в первую очередь обращались и докладывали ситуацию главнокомандующие Северной и Силезской армиями. А. И. Михайловский–Данилевский даже в 1815 г. писал о том, что Блюхер «пренебрегает прочими монархами Европы и дорожит только двумя предметами: привязанностию прусской армии и уважением нашего Государя. “Он мой император, – говорит часто почтенный старик, – я ему доношу о моих военных действиях, а уже он пусть сообщает их королю. Он один может меня судить, и я от него принимаю охотно и выговоры, и награждения”»[531]. Александр I в первую очередь (а не Шварценберг) реально контролировал решения Силезской и Польской армий, пытался воздействовать на активность главнокомандующего Северной армией (у Шварценберга не хватило бы авторитета). Ему, а не Шварценбергу подчинялись все русско–прусские корпуса Богемской армии. Фактически под юрисдикцией австрийского главнокомандующего оставались и напрямую подчинялись только австрийские части (в это Александр I не мог вмешиваться). Все же стратегические решения Шварценберга должны были утверждаться советом трех монархов, где преобладающая роль принадлежала Александру I, – прусский король находился под его влиянием с давних пор, а австрийский император был достаточно индифферентен к военным вопросам. Де–факто из четырех армий союзников под русским императорским оком и контролем находились три с половиной армии.

А. И. Михайловский–Данилевский, находившийся в окружении российского императора во время Лейпцигской битвы, считал, что он «начальствовал армиями, а не кто другой, к князю Шварценбергу потеряли доверенность, а прочие два монарха ни во что не вступались». Причем мемуарист указывал, что такая ситуация сложилась не сразу, а постепенно: «Александр, ознакомившись в течении двух месяцев с австрийцами, уже не оказывал им такой уступчивости, как в начале союза своего с ними, при разногласиях он твердо настаивал в своих мнениях. Пруссаки во всем ему покорялись, и сами австрийцы, признавая его возвышенные дарования и отвержение его всяких личных честолюбивых видов, начинали его слушаться, тем более, что присоединение к нам армий Беннигсена, Бернадота и Блюхера увеличивало число войск, непосредственно зависевших от распоряжений государя, истинного Агамемнона великой брани»[532].

Можно даже подписаться под правильностью определения Александра I как «Агамемнона царей Европы» (он таковым являлся в действительности), но вот в честолюбии ему никак отказать нельзя. Просто его честолюбие заключалось не в занимаемой должности (он и так был императором великой державы – куда уж больше), а в общественном признании его заслуг. Стать победителем самого Наполеона – вот его честолюбивая цель! Кроме того, главнокомандующий – это ответственность, а вот от ответственности он всегда устранялся. Да и как умный человек, российский император понимал, что при отсутствии нужного боевого и тактического опыта он не сможет командовать на поле сражений. Как верно заметил об этом тот же Михайловский–Данилевский, в целом положительно отзывавшийся о военных способностях императора: «Сколько я не видел государя, рассуждавшего о военных делах на поле, его мнения были самые основательные и дальновидные, но в нем была какая–то недоверчивость к самому себе, и он имел тот недостаток для военного человека, что он не скоро узнавал местное положение поля сражения, или, говоря техническим выражением, он с трудом мог ориентироваться»[533]. «Недоверчивость к самому себе» и неумение «ориентироваться» – это сильные качества для полководца! Да, одно дело руководить и давать указания главнокомандующим, а другое – каждодневно заботиться о дисциплине, боеприпасах, продовольствии и амуниции, составлять расписания и маршруты, вести полки, расставлять их по месту, направлять в бой, в общем, не царское это дело.

Тут необходимо отметить еще один аспект, поскольку наличие номинального и теневого главнокомандующего с точки зрения военной науки не могло привести ни к чему хорошему, а только грозило возможной катастрофой для войск. Как показал отечественный опыт, русских главнокомандующих (Кутузова в 1805 г., Барклая в 1812 г., Витгенштейна в 1813 г.) присутствие в армии Александра I не просто стесняло, но часто приводило к фактическому отсутствию командования. Они, как люди военные и как верноподданные, привыкли смотреть императору в рот (по всем регламентам – верховному главнокомандующему) и ждали от него руководящих указаний. Царь

упорно этого не хотел понимать. Спасибо, что в начале кампании 1812 г. сановники попросили его уехать из армии. Если Кутузов в 1813 г., уже имея заслуги, смог проводить собственную линию лишь при коррекции царя, то уже «молодой» генерал Витгенштейн фактически полукомандовал армией. В данном случае наличие австрийского главнокомандующего давало возможность хоть почувствовать Александру I сопротивление материала. Русские генералы бы только соглашались с высочайшим мнением. В силу этого он лишний раз старался не вмешиваться в дела управления, а делал это, вероятно, с подачи своих советников (Барклая, Толя, Дибича, Жомини), только тогда, когда решения Шварценберга были слабы в профессиональном отношении или противоречили выработанной стратегической русской линии. То есть российский император, являясь военно–политическим вождем коалиции на континенте, только направлял движения армий в нужное русло, а чаще всего подстегивал медлительного Шварценберга, больше всего боявшегося потерпеть поражение от Наполеона. За год Александр I, безусловно, набрался опыта и мог уже адекватно оценивать военную ситуацию, во всяком случае в стратегическом плане. Но именно благодаря императору и его возрастающему престижу Россия заняла в Европе ведущее место. Примечательна высокая оценка этих усилий самого крупного (после смерти М. И. Кутузова) российского полководца М. Б. Барклая де Толли. 15 января 1814 г., когда русские войска только вступили на территорию Франции, он изложил свои суждения в частном письме к неизвестному адресату: «Если Россия, как возрожденная, выйдет из этой борьбы, покрытая бессмертною славою, и поднимется до высшей ступени значения и могущества, то причину этого надо искать в плане кампании 1813 года, начертанном с предусмотрительностью и остроумием. Особенно же в твердости и неуклонности нашего императора, выносливому терпению и неутомимому попечению которого мы обязаны этим еще никогда невиданным феноменом, что такая огромная и сложная коалиция до сей поры существует и с энергией преследует всю ту же цель»[534].

На высотах Монмартра. Рисунок И. М. Жерена. 1813 г.

Вернувшийся во Францию Наполеон вынужден был, как и в 1813 г., вновь заниматься формированием новой армии. Но если в 1813 г. в его распоряжении еще оставались ресурсы подвластной ему Европы, то к 1814 г. его возможности резко сузились, под его контролем фактически осталась только одна французская территория. Теперь Франция должна была сражаться со всей Европой. Как заметил один рядовой в конце 1813 г.: «Черт возьми, хорошую штуку мы выкинули. Пошли за русскими в Москву, чтобы привести их во Францию»[535]. Но если причину катастрофы Русского похода можно было оправдывать и списывать на непогоду и русские морозы, то кто явился виновником в провале кампании 1813 г.? Изменники–немцы?

Но французский император под влиянием грядущей опасности вновь проявил незаурядную энергию и развил бешеную деятельность, стремясь воссоздать потерянную военную мощь. Опять он смог призвать конскриптов 1815 г. (но на их подготовку нужно было время), мобилизовать жандармов, национальную гвардию, лесников, таможенников и других. Выполняя армейские заказы, интенсивно работала промышленность. Из–за нехватки денежных средств на военные нужды принимались чрезвычайные меры и вводились новые налоги. Но финансы уже оказались истощены в такой же степени, как и армия. Обычно французы в течение 15 лет вторгались на чужую территорию, а когда настал час расплаты и армии союзников готовы были перейти границы империи, все общественные слои охватило уныние и апатия. Но кто–то должен был заплатить по счету? В целом ситуация была неутешительной, а слишком многие, даже крайне уставшие от постоянных войн французы, полагали, что Наполеон уже находится на краю гибели.

В Северной Италии войска Э. Богарне (40 – 50 тыс. человек) с трудом противостояли австрийским силам (75 тыс. человек), а затем с юга в тыл Богарне ударили неаполитанские войска «изменника» Мюрата (40 тыс. человек). В Испании французские части Ж. Сульта и Л. Г. Сюше (около 100 тыс. человек) под давлением англо–испанских войск герцога У. Веллингтона (примерно 125 тыс. человек) уже отошли к Пиренеям и стояли на границах Франции. Но самая неприятная ситуация сложилась на восточной границе у Рейна и в Бельгии, где ослабленные войска под командованием маршалов (около 80 тыс. человек) занимали оборону от союзных армий, численность которых могла в совокупности превысить 300 тыс. бойцов. Отрезанные на Нижней Эльбе части корпуса Л. Н. Даву и изолированные французские гарнизоны в Германии выглядели ненужным довеском, и хотя оттягивали на себя второстепенные силы союзников, изменить стратегически безнадежное положение империи Наполеона уже никак не могли. Хотя французский император предпринял ряд шагов на международной арене, правда, больше свидетельствующих об агонии его режима, так как они во многом противоречили всей его предшествовавшей политике. Он освободил Папу Римского из его заточения во Франции и вернул его в Ватикан, что очень разозлило Мюрата, претендовавшего на Папскую область в Италии. Кроме того, он решил восстановить на престоле низвергнутого им же испанского короля Фердинанда в обмен на прекращение военных действий на Пиренеях. Это позволило бы ему бросить против союзников армию (ветеранов), задействованную в Испании. Но дело ограничилось предварительными соглашениями, а война под давлением англичан на Пиренейском полуострове, у границ Франции, продолжилась. Дипломатическое наступление закончилось провалом. Уже к концу 1813 г. Наполеон находился в полной дипломатической изоляции.

Да и внутренняя ситуация в самой Франции, изнуренной и обескровленной двадцатью годами бесконечных войн и побед, не давала поводов к оптимизму. Страна, общество и экономика уже безмерно устали от постоянного военного напряжения сил и ресурсов, кроме того, это породило общественное недовольство безмерными наборами в армию, резко возросло количество уклонистов и дезертиров. В целом Франция оказалась обложенной войсками превосходящего противника со всех сторон, а внутри страны существовала апатия, недовольство и роялистская «пятая колонна», ждущая своего часа, чтобы возвысить свой голос.

Правда, не все было так просто. Наполеоновская Франция воевала с коалицией государств, поэтому могла оставаться только надежда на внутренние противоречия в стане союзников, которые помешали бы осуществлению их целенаправленных действий. А Наполеон очень хотел бы, чтобы союзники отложили свое наступление во Францию хотя бы до весны 1814 г., тогда бы он смог эффективно использовать дарованную передышку и выставить вполне боеспособную армию. И действительно, единодушия среди членов коалиции не наблюдалось. Победы 1813 г. в Германии породили серьезные проблемы, так как возникла новая международная ситуация, новая раскладка сил в Европе. Войска союзников в начале ноября 1813 г. подошли к Рейну и сделали временную остановку на два месяца, продолжая лишь продвижение в Северную Германию и Голландию. Вполне очевидно, что союзные армии после проведения столь напряженной кампании 1813 г., пройдя всю Германию, нуждались в отдыхе, в пополнении личного состава, в создании новых коммуникаций, в подтягивании тылов и обеспечении обоих флангов занятием Голландии и Швейцарии. Но возникли и другие резоны, хотя логика войны требовала дальнейших наступательных действий во Францию против потерпевшего сокрушительное поражение противника. С одной стороны, Рейн являлся естественным рубежом, за которым французы могли успешно обороняться, с другой стороны, перед вступлением союзных войск на территорию Франции в их рядах слышались опасения, что французы могут вновь вспомнить традиции 1792 – 1793 гг. и, как тогда, возьмутся за оружие. С подобными доводами выступал не кто иной, как главнокомандующий союзными войсками Шварценберг, подавший докладную записку своему императору Францу I с доводами против продолжения войны на французской земле. Это мнение разделял и австрийский министр иностранных дел Меттерних, не хотевший допустить усиления влияния России на европейские дела[536].

Вступление русских войск в Париж. Гравюра XIX в.

Да и в окружении российского императора были люди, высказывающие подобные мнения или же опасения в возможной неудаче союзников в зимней кампании 1814 г. Слишком многие усвоили и помнили уроки недавнего прошлого. Они говорили об опасениях столкнуться с народной войной во Франции. Справедливости ради укажем, что сторонником остановки союзников на Рейне в окружении Александра I выступал идеолог русских консерваторов адмирал А. С. Шишков и даже 6 ноября 1813 г. представил императору записку «Разсуждение о нынешнем положении нашем». Он опасался за успехи союзников на территории Франции, предлагал не переходить, остановиться и выстроить заслон из австрийцев и воинских контингентов немецких государств. Следует в данном случае отметить противоречивость позиции Шишкова, так как он полагал: «Мир с Наполеоном был невозможен; ибо Франция под его правительством не могла долго оставаться спокойной; а потому надлежало заключить оный или с нею, или с тем, кто после него будет управлять»[537]. Александр I ознакомился с мнением старого адмирала и не согласился с ним. Это противоречило его принципам и убеждениям. Еще в конце 1812 г. на вопрос, заданный фрейлиной Р. С. Стурдзой («Разве кто–либо осмелится еще раз переступить наши границы?»), российский император ответил: «Это возможно; но если хотеть мира прочного и надежного, то надо подписать его в Париже, в этом я глубоко уверен»[538]. Его будущая программа для русской армии видна из приказа войскам, отданного в декабре 1813 г., в котором говорилось: «Мы уже спасли, прославили Отечество свое, возвратили Европе свободу ее и независимость. Остается увенчать великий подвиг сей желаемым миром. Да водворится на всем шаре земном спокойствие и тишина! Да будет каждое царство под единою собственного правительства своего властию и законами благополучно! Да процветают в каждой земле, ко всеобщему благоденствию народов, вера, язык, науки, художества и торговля! Сие есть намерение наше, а не продолжение брани и разорения»[539]. Даже в тексте самого приказа чувствуется бескомпромиссная позиция российского монарха и его устремленность установить новый порядок взаимоотношений между странами.

Причем Наполеон действительно, изыскивая новые средства для продолжения борьбы, предпринимал конкретные меры, чтобы сделать войну народной (на испанский или русский манер), ведь он отлично осознавал, что для него это последняя и решающая ставка («быть или не быть»), даже отступать фактически уже было некуда. Помимо призывов о защите страны («Отечество в опасности») и назначения чрезвычайных комиссаров на местах для возбуждения общественного мнения, он даже собрал в конце 1813 г. Законодательное собрание. Но все оказалось тщетным, рядовые французы проявили полную апатию, общественные круги демонстрировали безучастность, а депутаты Законодательного собрания (представители буржуазии) целый месяц говорили речи, в которых содержалось больше критики в адрес Наполеона, чем каких–либо конструктивных предложений по развертыванию народного сопротивления. Законодательное собрание, выступившее в противовес воле своего императора за немедленное заключение мира с коалицией, в итоге было распущено, а народной войны во Франции как–то не случилось[540]. И это говорит о многом. Почему реакционные силы поднимали народные массы на борьбу с «неприятелем», а у прогрессивного Наполеона, несмотря на его всем известные энергию и настойчивость в достижении цели, ничего не получилось? Может быть, к этому времени его «прогресс» оказался полностью девальвированным и уже ничего не стоил?

Для того чтобы представить все точки зрения в современной историографии, необходимо отметить особую позицию по отношению к кампании 1814 г. очень уважаемого мною историка Доминика Ливена. Он положительно оценивал все действия Александра I в европейской политике («В целом русская внешняя политика в 1812 – 1815 гг. достойна всяческих похвал»), но назвал решение русских преследовать Наполеона за Рейном спорным (хотя перед этим военные действия русской армии в центре континента считал вполне разумными), поскольку «избавившись от врага на западе Европы, Великобритания на весь ХIХ век развязала себе руки для борьбы с российской экспансией на Балканах и в Азии». По его мнению, тогда «России несомненно было бы удобнее использовать наполеоновскую Францию в качестве противовеса Великобритании». «И русские, и англичане в ХХ веке действительно сильно выиграли в том случае, если бы территория Франции простиралась до Рейна, включая в себя Бельгию»[541]. Хотя Д. Ливен не сделал акцента на этих тезисах (по его словам, «все это – частности»), можно оспорить его мнение, тем более что сам автор справедливости ради привел и аргументы против выдвинутого им же положения.

Но сам Наполеон, избалованный прежним «военным счастьем», не захотел бы такого мира, о чем свидетельствовали его переговоры с союзниками летом 1813 г., да и также в 1814 г.[542] В ноябре 1813 г. союзники по инициативе австрийской стороны через плененного в Лейпциге французского посланника в Веймаре барона Н. М. Сен–Эньяна предложили Наполеону предварительные условия для заключения общего мира. Поводом для обращения послужили в свою очередь прежние предложения, сделанные французским императором еще в Лейпциге и переданные через пленного австрийского генерала М. Мерфельдта. Укажем, что союзные кабинеты великих держав не имели еще к этому времени единой выработанной позиции в отношении условий мира с наполеоновской Францией, в существовавших договорах союзников между собой не было никаких упоминаний об этом, а российский император вообще тщательно избегал всяких дискуссий по столь деликатному вопросу, могущему рассорить членов коалиции. Правда, Александр I, а также с его подачи прусский король скрепя сердце, дали согласие на переговоры, однако без прерывания военных действий. Да и русские правительственные верхи не сомневались, что наполеоновская дипломатия в тот момент не пойдет на подписание мира. Фактический руководитель внешней политики империи К. В. Нессельроде в письме от 8 (20) ноября 1813 г. русскому послу в Англии Х. А. Ливену писал: «Французское правительство не могло не отвергнуть наших предложений, ибо еще не было случая, чтобы какая–либо держава возвратила свои завоевания в результате переговоров, прежде чем они были отняты у нее силой оружия. Всем известный характер Наполеона не давал оснований опасаться, что данный случай будет исключением из правил»[543]. Франции предлагались так называемые «естественные границы» по Альпам, Рейну и Пиренеям, а также признание независимости государств в Германии, Голландии, Италии и Испании. Наполеон медлил, не принимал условия, предложенные союзникам, все еще надеясь на правоту «больших батальонов», то есть все еще рассчитывал отыграть потерянное и нанести поражение своим противникам в одном или нескольких сражениях. Лишь в начале декабря он дал согласие лишь на проведение мирного конгресса в Мангейме, что не устроило даже сторонников мирного процесса, не говоря уже о партии «войны». По сути, французскому императору не нужна была урезанная территория Франции – это было бы равносильно его полному краху. Показав уступчивость, он продемонстрировал бы всей Европе слабость Франции. Вот как, например, переговоры союзников с французским императором в 1814 г. характеризовал А. Н. Шебунин: «Наполеон не мог принять требования вернуться к дореволюционным границам, не мог потому, что сам получил Францию от революции в большем размере, а также потому, что его власть была основана только на военной славе; капитуляция внешняя для него была неразлучна с капитуляцией внутренней»[544]. Переговорный процесс ему был нужен, чтобы усыпить союзников, получить оттяжку времени и лучше подготовиться к новой кампании. А вот сами переговоры он попытался использовать, чтобы разваливать единый стан коалиции, в рядах которой периодически раздавались голоса о мире.

Талейран. Гравюра начала XIX в.

Определяло же политику коалиции коллективное мнение основных держав (России, Англии, Австрии, Пруссии, Швеции), вынесших на своих плечах основную тяжесть войны за освобождение Германии. Но каждый из основных игроков коалиции в это время стал уже думать о своих интересах. А они зачастую шли в разрез интересам других союзников. Например, шведский наследник престола Карл–Юхан (бывший французский маршал Бернадот), мечтавший о французской короне, ограничил участие шведов в кампании 1814 г., опасаясь негативного общественного резонанса во Франции на свой счет. Англия просто устала от войны (ее казна уже была истощена) и ее устраивали уже достигнутые результаты, правда, английский король еще владел Ганновером, поэтому британской короне судьба Германии была не чужда. А главным сторонником переговоров с Наполеоном являлась австрийская сторона. Ни Франц I, ни Шварценберг не могли по своим личным качествам играть первую роль в войсках коалиции, но в то же время не желали видеть других вождей, это означало бы ослабление влияния Австрии. Они очень опасались грядущей гегемонии России, а Александра I австрийцы подозревали в симпатиях к Бернадоту. Они втайне надеялись на регентство Марии–Луизы в случае отречения Наполеона. Такая возможная ситуация их вполне устраивала. По словам знаменитого историка великого князя Николая Михайловича, «когда настало время дележа и чувствовалась близость Парижа, то мало кто мог сдерживать пыл своих страстей»[545]. Но Австрия не могла позволить себе одна выйти из войны, тогда все влияние в Европе досталось бы другим (читай Англии и России).

Думаю, что дело тогда уже не могло ограничиваться русско–прусскими, австрийскими или английскими интересами, поскольку к исходу 1813 г. все последующие ходы были прописаны самой атмосферой политической ситуации. Лидеры феодальной Европы (монархи, бывшие сателлиты или вынужденные союзники французского императора), оказавшись к 1814 г. запряженными в одну антинаполеоновскую телегу и чувствуя вкус уже близкой неминуемой победы, не хотели оставлять Наполеона во главе Франции. Все государственные мужи хорошо знали и страшились непредсказуемости военного гения Наполеона, а следовательно, его мести, останься он у власти. Слишком долго его фигура была той осью, вокруг которой вертелись судьбы стран Европы. Феодальные правители государств «Старого режима» желали освободиться от железной руки Наполеона и не без оснований опасались, что в противном случае через энное количество лет они в качестве почетных пленников могут тащить по улицам Парижа триумфальную колесницу оставленного на троне «безродного корсиканца». Вопрос низвержения французского императора в 1814 г. стал основным общеевропейским делом, и нажать на тормоза было нельзя в силу закона инерции движения больших масс и резонов «большой» политики. Российский император (как главное лицо, направлявшее этот процесс) уже не мог, даже если он того пожелал, отказаться от участия в решении этого вопроса, хотя бы из–за соблюдения национальных интересов своей страны после достижения победы. Но такую ситуацию невозможно и даже трудно себе представить, зная хорошо известное всем честолюбие русского монарха. В 1814 г., когда австрийцы или англичане начинали разговор о мире, то у Александра I находились веские доводы и он отвечал: «Это будет не мир, а перемирие, которое вам позволит разоружиться лишь на минуту. Я не могу каждый раз поспевать к вам на помощь за 400 лье. Не заключу мира, пока Наполеон будет оставаться на престоле»[546]. Это была обоснованная логика, исходящая из общего понимания европейской ситуации, с учетом русских интересов. Кроме того, в фарватере русской политики, хоть и с колебаниями своего монарха, продолжала следовать Пруссия, которая во всем поддерживала своего союзника, да и прусский генералитет в лице Блюхера даже слышать не хотел о возможности достижения какого–либо мира с «корсиканским злодеем».

Помимо всего, ставка около двух месяцев находилась во Франкфурте–на–Майне, куда стеклись со всех концов германские принцы (толпы мелких просителей), в силу ожидавшего их весьма сомнительного будущего. Они в первую очередь стремились найти защиту от притязаний пруссаков или австрийцев в приемной могущественного Александра I, не имевшего корыстных интересов в их землях. Во Франкфурте находилось достаточно много крупных известных банкирских домов, и именно в это время там развернули свою активность двое из пяти братьев Ротшильдов – Амшел и Карл Ротшильды, добившихся права посредничества последних английских субсидий Австрии. В целом во Франкфурте собралось достаточно пестрое общество. Как раз в этой обстановке взаимных интриг ведущие союзники в тот момент определяли судьбу германского устройства в послевоенный период, а одним из важных вопросов, который неоднозначно разрешался и вызывал споры в стане коалиции, это оккупационный режим так называемых ничейных территорий (Саксония, Вестфалия, Берг, Франкфурт, 32-й военный округ). Фактически на германской территории через механизм назначения генерал–губернаторов на оккупированных землях возникли зоны влияния – австрийская (южная), русская (центральная) и прусская (северная). Для России это давало возможность жесткого контроля над своими коммуникациями в Германии для армии, которой предстояло действовать во Франции в 1814 г. Франкфурт, город, стоящий на пересечении сухопутных, речных и коммерческих путей, в этот период захлестнула волна мелких немецких интриг, где собрались и жертвы предыдущих наполеоновских аннексий, требовавшие восстановления своих владений, или хотя бы компенсации, а также бывшие «верные» сторонники Наполеона, выигравшие от наполеоновского передела Германии, но уже заключившие с союзниками договоры о соблюдении их суверенитета, несмотря на подмоченную репутацию. Все эти вопросы (результаты борьбы между аннексированными и суверенными князьями) решала и утверждала «блуждающая конференция» на уровне министров иностранных дел России, Австрии, Пруссии и английских послов при этих дворах. В общем, пока военные отдыхали, дипломаты не скучали среди толп просителей, поскольку велись постоянные дебаты в попытках преобразовать Германию. Но в то же время союзники именно в такой обстановке интриг, в ворохе протоколов и продолжительных переговоров мобилизовали военный потенциал и воинские контингенты раздробленной Германии для войны во Франции в 1814 г. По сути, главные союзники убедили в добровольном порядке большинство немецких курфюрстов заменить военное бремя Рейнского союза на финансовые издержки и военные вложения (примерно в два раза большие, чем прежде) уже под союзническими знаменами. Все это – в обмен на обещания будущей независимости и целостности. Таким образом, из бывших подопечных Наполеона было сформировано пять германских корпусов, принявших участие в кампании 1814 г.

На состоявшемся во Франкфурте 19 ноября (1 декабря) 1813 г. военном совете союзников было решено как можно быстрее продолжить военные действия, вопреки мнению осторожных австрийских стратегов, ратовавших за оттяжку по времени до весны. В данном случае победила настойчивость Александра I, который отлично понимал, что отсрочка даст возможность Наполеону собрать новую армию, а войска союзников обречет на зимнее бездействие в истощенной Германии. Решив продолжить военные действия, союзники вступили споры о том, как их вести. Планов хватало. Если привлечь военные авторитеты прошлого, то многие известные полководцы, жившие еще до ХIХ столетия, разбирая способы борьбы против Франции, предлагали самый радикальный метод – движение прямо на Париж. Так, например, полагал Фридрих Великий. Так же думал в преддверии Швейцарского похода А. В. Суворов. По его плану быстрое движение совокупными силами на Париж и взятие французской столицы, без потери времени на осады крепостей, должно было обеспечить полную победу. Сторонниками подобных действий из военных лидеров коалиции являлись пруссак Блюхер и российский император Александр I, по–видимому, исходя из особенностей национального военного менталитета. А вот австрийский полководец Шварценберг как раз придерживался противоположного мнения, ратовал за прочное обеспечение тыла, флангов, с обязательной осадой крепостей. В общем, австрийское полководческое мышление, как всегда, выступало за медленное наступление и осторожное развитие событий.

Тогда же была обнародована декларация союзников, в которой они объявляли, что они ведут войну не против Франции, а лишь против Наполеона («противоборствуют желанию Наполеона господствовать в Европе») и не сложат оружия, пока не достигнут этого «великого и спасительного результата»[547]. То есть фактически гласно прозвучала цель, к которой стремилась коалиция – к низвержению личной власти Наполеона. В то же время это была крайне эффективная пропагандистская акция. Поэтому о предыстории появления этого документа стоит рассказать подробнее. Обнародованию декларации предшествовала записка Александру I его генерал–адъютанта А. И. Чернышева, написанная не позднее 8 (20) ноября 1813 г. Чернышев во многом своей блестящей карьерой был обязан не только своим подвигам на полях сражений, но как раз полученным лаврам на ниве ведения разведки во Франции перед кампанией 1812 г. Он, как бы сейчас сказали, являлся специалистом по стране, знал и представлял настроения, бытовавшие в общественных кругах. Исходя из этих позиций и была составлена сама записка, а также сформулированные в ней предложения и мысли. Чернышев предлагал для скорейшего достижения «прочного и почетного мира», желаемого всеми народами, а также, чтобы «наш коварный враг не мог выиграть время для создания новых армий», составить документ, в котором император «от лица всех своих союзников» объявил бы Европе, «и прежде всего французам, о том, какими чувствами Вы руководствуетесь, продолжая войну, каково Ваше отношение к французскому народу, – так, чтобы стало ясно, до какой степени Вам чуждо всякое желание унизить эту нацию и сделать ее несчастной, ибо Вашей единственной целью всегда было лишь освобождение народов Европы от господства узурпатора, каковое господство не только мешает счастью Франции, но и до крайности отягощает ее, требуя все новых жертв во имя сохранения подобного порядка». Из всех доводов, приводимых в записке, укажем на важнейшие – Россия избежит дипломатических проволочек и ненужных переговоров, а Европа узнает истинные намерения российского императора, Наполеон «уже не сможет навязать французам свою волю, и тщетны будут все его попытки вызвать общий патриотический подъем, обращаясь к чувству национальной чести», виновником продолжения бедственной войны будет французский император и его эгоизм, в результате союзникам «не придется иметь во Франции дело с национальной войной, которая, безусловно, поставила бы под сомнение исход всей борьбы». Лейтмотив всей записки, выдержанной в либеральном духе (тогда Чернышев был либералом, это было модно), звучал очень убедительно: «Надо вывести народы из состояния неизвестности относительно ожидающей их участи, иначе рухнут все надежды на помощь общественного мнения, а противник сможет направлять его даже против очевидных интересов самих народов»; нужно идти «на врага с мечом в одной руке и оливковой ветвью в другой»[548]. Собственно, эта записка подтолкнула Александра I к обнародованию декларации, которая сыграла важнейшую роль в пропагандистской войне союзников. Декларация показала классу собственников во Франции, уставшему от бесконечных войн, что им нечего опасаться, беспокоиться как за свое имущество, так и за будущий государственный суверенитет. И крайне недовольная Наполеоном буржуазия получила определенную гарантию, и она окончательно предпочла не поддерживать больше французского императора.

Наполеон Бонапарт после отречения во дворце Фонтенбло Художник П. Деларош. 1845 г.

Бесспорно, Александр I в своей деятельности, будучи лидером коалиции и теневым главнокомандующим их армиями, использовал мнения и советы своего окружения. Сегодня историкам достаточно трудно проследить механизм принятия решений и зарождение тех или иных идей, но ясно, что решающая роль при окончательном выборе принадлежала российскому императору. Так и план кампании 1814 г. был разработан при его непосредственном участии и окончательно принят им. Об этом свидетельствует хотя бы интенсивная переписка Александра I с шведским наследником престола Карлом–Юханом, когда план, принятый союзниками в кампанию 1814 г., российский монарх изложил в письмах, датируемых 27 и 29 октября (8 и 10 ноября) 1813 г.[549] Основные идеи Александра I, которые легли в основу решения военного совета во Франкфурте были следующими. Северная армия Карла–Юхана должна была перейти Рейн в районе Кельна и двинуться на Антверпен с целью отрезать Голландию от Франции (к началу 1814 г. Голландия уже была освобождена). Силезская армия Блюхера, форсировав Рейн и заняв Кобленц, должна была маневрировать до того времени, как Богемская армия, которой предназначалась главная роль, пройдя через Швейцарию, двинется дальше в направлении центра и столицы Франции Парижа, южным флангом угрожая Лиону. Это должно было ускорить отступление войск Э. Богарне из Италии. Австрийская армия в Италии под командованием генерала графа Ф. Г. Бельгарда тогда бы получала возможность войти в соприкосновение своим правым флангом с Богемской армией у Лиона, а левым флангом с армией герцога У. Веллингтона. Таким образом, все армии должны «сомкнуться в едином строю. Театром военных действий будут лучшие провинции Франции, а целью этих операций – постепенное сжимание кольца с каждой стороны к центру, будь то Париж или ставка Наполеона». Основные параметры предложений Александра I затем как раз были использованы в 1814 г. Во всяком случае, наступление Богемской армии проходило через Швейцарию, в обход укрепленной линии Майнц – Страсбург со множеством крепостей, хотя ситуация на других участках изменилась и в этот план были внесены некоторые коррективы.

Избиение Наполеона. Карикатура 1814 г.

В целом силы союзников, которые они могли использовать против Наполеона, простирались до 900 тыс. человек. Обычно исследователями приводится эта цифра. Это было почти в три раза больше, чем у Наполеона. У французского императора, по их мнению, имелось до 300 тысяч. Точно сказать трудно, так как пополнения постоянно прибывали, но только по мере готовности, поскольку выставить сразу все войска Наполеон не имел возможности, но именно пополнения давали ему возможность быстро восстанавливать численность своей маленькой армии. На восточной окраине империи, вдоль Рейна и в Бельгии, откуда грозила главная опасность, он сосредоточил примерно 70 – 80 тыс. человек. Но такими силами было невозможно удержать восточные рубежи империи.

По утвержденному плану союзников для наступления со стороны Германии (основного направления) первоначально предназначались три армии. Силезская армия Блюхера (70 – 80 тыс. человек, из них более 50 тыс. русских) должна была перейти Рейн у Мангейма и Кобленца и направиться к Нанси. Богемская (Главная) армия численностью в 200 тыс. человек (из них более 60 тыс. русских) должна была наступать через Швейцарию и Вогезы, имея направление на плато Лангра. Из Северной армии выделялись три корпуса (60 – 70 тыс. человек, один из них русский корпус генерала Винцингероде – 30 тыс. человек), они должны были при поддержке английского десанта начать движение через Бельгию.

20 – 21 декабря 1813 г. (1 – 2 января 1814 г.) войска Силезской и Богемской армий перешли через Рейн от Кобленца до Базеля и в короткое время заняли Эльзас–Лотарингию и Франш–Контэ. Ко 2 (14) января 1814 г. войска Блюхера без боя взяли Нанси и окружили крепость Мец, а 5 (17) января австрийцы Шварценберга заняли Лангр. Таким образом, они вышли в долины рек Сена и Марна. Союзники по пути движения блокировали несколько крепостей (для осады, как правило, оставлялись войска немецких государств). Генерал А. Г. Щербатов, командовавший корпусом в Силезской армии, позднее так описал начало кампании: «Неприятель уступал нам места без боя до города Туль, где по выгодному местоположению, казалось, намеревался нас приостановить, однако же был вытеснен и город нами занят»[550]. «Начало сего похода было для нас удовлетворительно, – вспоминал находившийся в Главной квартире Богемской армии А. И. Михайловский–Данилевский, – потому что мы заняли в три недели без боя знатную часть Франции; неприятельские войска при приближении нашем повсюду отступали, и города, коих жителей префекты возбуждали пышными воззваниями к обороне, отворяли перед нами ворота свои»[551]. Необходимо сказать, что медленнее всего наступала Богемская армия, развернутая на фронте длиною в 350 верст, она шла восьмью колоннами, а средний дневной переход для войск составлял примерно 10 верст.

Французские силы прикрытия не могли эффективно сдерживать превосходящего в два–три раза противника, поэтому везде отступали. Это происходило как из–за численного преимущества союзников, так и уже неверия в победу высшего командного состава французской империи. Наполеон первоначально предполагал, что союзники главный удар нанесут из Голландии. Резервов для длительного сопротивления союзным армиям у него практически не было. Сначала он даже приказал Старой гвардии под командованием маршала Мортье из Трира начать движение в Бельгию, но затем перебросил свой главный резерв к Лангру, где намечалось самое большое скопление сил союзников, а Молодую гвардию (резко увеличившуюся в численности за счет пополнения новобранцами) под командованием маршала Нея – к Нанси. Сам Наполеон находился почти половину января в Париже, с невиданной энергией занимался созданием новых подразделений и вопросами обеспечения войск всем необходимым для войны. Ему катастрофически не хватало времени для формирования новой Резервной армии, правда, он успел создать двухдивизионный «Парижский резерв» и направить его на театр военных действий в район долин рек Марна, Об и Сены.

Наконец, 13 (25) января Наполеон покинул Париж, оставив там жену и сына (которых больше он уже не увидит), и отправился в Шалон. Государство было вверено регентству Марии–Луизы, придав ей в качестве помощника архиканцлера герцога Ж. Ж. Р. Камбасереса. Оборону Парижа он поручил своему брату Жозефу, который должен был принять на себя регентство в случае отъезда императрицы.

Против наступающих двух армий союзников, уже вошедших в контакт друг с другом и насчитывающих менее 200 тыс. человек, у Наполеона в общей сложности на тот момент имелось примерно 70 тыс. человек. Несмотря на малые силы, он сумел еще раз удивить всех своим стратегическим дарованием, показать свой неповторимый полководческий почерк и сразу же нанести своим противникам ряд чувствительных ударов. Наполеон все еще небезосновательно продолжал верить в свою звезду, а своих противников оценивал достаточно низко. Магия его имени сделала свое дело. Войска встретили его с огромным энтузиазмом, и он смог вдохнуть в них новые силы. Французский император совершил быстрые и неожиданные для союзников контрмарши. Это уже были действия не апатичных и разуверившихся маршалов, а энергичного и волевого полководца славных времен революции, подтвердившего старый суворовский принцип «бьют не числом, а умением». Недаром сразу все заговорили, что французский император вновь обрел свои «итальянские сапоги» 1796 г.

Наступавшие армии Шварценберга и Блюхера находились в рассредоточенном состоянии с растяжкой по фронту до 280 верст, а в глубину до 60 верст. Они продвигались в междуречье рек Сены, Об и Марна по двум дорогам в направлении Парижа через Труа (от Бар–сюр–Об) и Арси–сюр–Об (от Бриенн–ле–Шато). Наполеон четко рассчитал, что расчлененные войска союзников не смогут быстро сосредоточиться, и собрал костяк своих главных сил у г. Витри. Собрав около 40 тыс. человек в кулак, он намеревался с севера нанести удар по наступающим войскам Блюхера. Первоначально 15 (27) января французы выбили слабый фланговый авангард генерала С. Н. Ланского из Сен–Дизье и заставили его отступить к Жуанвилю, а затем к Шомону. Потом, поскольку правый фланг Блюхера оказался оголенным, а его операционная линия перерезанной, Наполеон через Васси и Монтьерандер устремился к Бриенн–ле–Шато. Правда, 17 (29) января Блюхер уже получил сведения о возможном ударе с тыла через захваченного казаками французского офицера, посланного с депешами к маршалу Мортье. Поэтому он приказал корпусу генерала барона Ф. В. Остен–Сакена срочно вернуться из Лемона, а корпусу генерала князя А. Г. Щербатова переправиться через р. Об. Город же первоначально защищали войска корпуса генерала З. Д. Олсуфьева и авангард под командованием генерала графа П. П. Палена. Всего же в этот день в его распоряжении оказалось около 30 тыс. русских войск. Примерно столько же находилось в распоряжении Наполеона.

Около 14 часов 17 (29) января французы атаковали авангард Палена и вынудили его отступить к Бриенну. Около 15 часов французы атаковали город и сходу бросали войска в бой по мере их прибытия. От интенсивного артиллерийского огня город загорелся и атаки отбивались полками Олсуфьева, а затем корпуса Сакена, прибывшего около 16 часов. Очень удачно действовала при отбитии атак батарея генерала А. П. Никитина, а находившаяся на правом фланге кавалерия генерала Палена успешно провела атаку и захватила пять французских орудий.

Многие французские генералы и офицеры прекрасно знали местность, поскольку многие, так же, как и Наполеон Бонапарт, воспитывались в Бриеннской военной школе. Посланная в обход русского левого фланга бригада генерала Л. Юге–Шато смогла около 17 часов, следуя через прилегающие виноградники и сады, пройти незамеченной и внезапным ударом захватить Бриеннский замок (именно там находилась военная школа), где располагался штаб Блюхера. Только благодаря резвости своих коней главнокомандующий Силезской армией и его начальник штаба Гнейзенау смогли избежать плена. Генерал А. Г. Щербатов вспомнил этот случай в своих воспоминаниях: «Неприятель занял город и овладел замком, пробившись сзади через сад; фельдмаршал Блюхер, занимавший оный со своею главною квартирою, едва успел сам спастись, несколько его чиновников были захвачены, что должно приписать неосторожности, ибо упущено было занять дорогу, ведущую вокруг селению к саду»[552]. Поскольку бой велся на встречных курсах, то возникло несколько подобных ситуаций. Сам Наполеон с небольшим эскортом во время сражения наткнулся на группу казаков, один из которых бросился на него с пикой, но был убит ординарцем императора бароном Г. Гурго выстрелом из пистолета. Внезапному нападению французской кавалерии подвергся и русский генерал Сакен (был изрублен его конвой), но ему самому удалось ускакать.

Бригада Юге–Шато после захвата замка спустилась с горы, на которой он был расположен, и ударила в тыл полкам Олсуфьева, после чего русские временно оставили город. Но посланные затем в бой колонны Сакена вновь оттеснили французов из Бриенна. После чего русские отбили еще несколько французских атак и город остался за ними. Бой продолжался до полуночи, но все попытки русских выбить противника из Бриеннского замка остались безрезультатными. Последним на приступ в ночи был брошен Владимирский пехотный полк, но французы стойко оборонялись из–за стен, полк лишь понес большие жертвы. Укажем, что все части, сражавшиеся за Бриенн–ле–Шато, были представлены почти исключительно русскими войсками.

Ночью Блюхер приказал оставить город и его войска отошли на юг, к с. Транн, по дороге к Бар–сюр–Об, а французы затем заняли позицию у с. Ла–Ротьер. Потери сторон за этот день оцениваются историками как примерно равные – 3 – 4 тыс. человек. Успех в сражении за Бриенн можно назвать условным для обеих сторон, хотя Наполеон, используя отступление Блюхера, сразу же заявил о безусловной победе. Он очень нуждался в ней для поднятия боевого духа своих войск, среди которых находилось много новобранцев. Но вот своей цели он не добился (даже наоборот), Блюхер отнюдь не был разбит, а союзники наконец–то соединили силы своих армий. Этот бой заставил Шварценберга под прямым давлением Александра I подтянуть все свои главные силы к Бар–сюр–Об и встать за спиной у Блюхера. То есть произошло противоположное тому, чего добивался Наполеон.

20 января (1 февраля) произошло сражение при Ла–Ротьер. У Наполеона под рукой находилось чуть более 40 тыс. человек, и его войска были растянуты по фронту на расстоянии примерно 15 верст. Общее число двух армий союзников составило около 130 тыс., правда, из них участие в сражении приняло чуть более 70 тыс. бойцов. Собственно, на сражении настоял Александр I. Командовать войсками поручили Блюхеру как уже хорошо знавшему местность. Помимо русских корпусов Силезской армии, действовавших в центре, он был усилен австрийским корпусом генерала графа И. Дьюлаи (на левом фланге), вюртембергским корпусом наследного принца Вильгельма Вюртембергского и австро–баварским корпусом генерала графа К. Ф. Й. Вреде (на правом фланге).

В этот день бушевала метель, что многим напомнило погоду при Прейсиш–Эйлау. Войска из–за вязкой местности и непогоды долго выходили на исходные позиции, сражение началось после полудня примерно в 13 часов. Из–за множества войск союзников солдатам, чтобы не спутаться, повелели надеть белые повязки на левый рукав, хотя погода (густой снег) не способствовала отличию своих от чужих в тот день. «С Лейпцигского сражения, – писал А. И. Михайловский–Данилевский, – начали происходить недоумения между солдатами, которые по соединению всех почти европейских войск под одни знамена не узнавали друг друга и иногда стреляли в своих союзников. Полки держав Рейнского союза, образованные французами. Имели мундиры похожие совершенно на французские, и посему надобно было придумать какой–либо знак отличия для войск, сражавшихся совокупно, для избежания вредных последствий, которые бы могли без сего впредь возникнуть… государь повелел, чтобы русские военные надели белый платок на левую руку, каковому примеру последовали некоторые из союзников»[553].

На левом фланге австрийцы Дьюлаи к 17 часам оттеснили противника к с. Дьенвилю, но дальше продвинуться не смогли, французы стойко продолжали держаться у этого пункта до полуночи. В центре, не дожидаясь подхода опаздывавшей пехоты, 36 орудий генерала Никитина, заняв огневые позиции, начали обстрел Ла–Ротьер. Заметив отсутствие пехотного прикрытия, французская гвардейская кавалерия дважды пыталась атаковать эту батарею и дважды с уроном была отбита градом картечи. Затем русские конные дивизии (2-я гусарская и 3-я драгунская) имели столкновение с французской конницей, в результате этой сшибки противник был отброшен, а русские захватили 24 орудия конной артиллерии. Особо отличились Мариупольский гусарский и Курляндский драгунский полки[554]. Жаркий бой разгорелся и за обладание Ла–Ротьер, он шел с переменным успехом, русские полки долго никак не могли закрепиться из–за постоянных контратак противника.

На правом фланге вюртембержцы вели упорный бой за обладание д. Ла–Жибри. Более весомыми оказались успехи корпуса Вреде, ему удалось захватить д. Морвильер и Шомениль. Это уже грозило поставить под угрозу обхода весь левый фланг французов и выхода союзников им в тыл. Наполеон лично привел для поддержки своего левого фланга кавалерию и конную артиллерию и попытался контратаковать, но сил оказалось мало, чтобы исправить положение. Французы после 19 часов начали отступление на этом фланге. Вюртембержцы к этому времени овладели д. Ла–Жибри и Пти–Мениль. Правда полностью развить успех союзники не смогли из–за допущенной оплошности – в темноте и при сильном снегопаде баварские шеволежеры и вюртембергские конные егеря по ошибке яростно атаковали друг друга. Никакие нарукавные повязки не помогли вовремя распознать «своих».

Русские войска в Париже. Художник Б. К. Виллевальде. 1880 г.

Около 19 часов и русским полкам, подкрепленным 2-й гренадерской дивизией, удалось полностью выбить противника из Ла–Ротьер. Наполеон, чтобы спасти свой отступавший левый фланг, еще несколько раз контратаковал силами Молодой гвардии Ла–Ротьер. Полки тиральеров несколько раз врывались в селение, но после штыкового боя оттеснялись за окраину. После 20 часов они отошли на 500 метров и простояли еще два часа, но не дали возможности союзникам с центра нанести удар по отступающим в направлении Бриенн–ле–Шато французским войскам. Около 23 часов французы, пользуясь наступившей темнотой, начали отступать на всех пунктах.

Это уже было бесспорно хоть и не решающее, но поражение Наполеона, хотя позже французский император пытался изобразить его как ничего не решающее арьергардное столкновение. Он явно лукавил в своих бюллетенях. Потери сторон равнялись от 4 до 6 тыс. человек. Но французы вынуждены были перед громадой двух армий союзников отступить к Бриенн–ле–Шато, а затем к Труа, оставив в качестве трофеев 63 (по другим данным, 73) орудия и от 2 до 4 тыс. пленных. Кроме того, сражение при Ла–Ротьер отразилось на моральном духе войск и всей французской нации – Наполеон потерпел первое поражение на своей территории, а при отступлении его войска потеряли много за счет дезертиров.

Путь на Париж для союзников оказался открытым. Оставалось каких–нибудь 6 – 7 переходов. 21 января (2 февраля) военный совет в Бриенн–ле–Шато постановил начать наступление на Париж по двум направлениям: Богемская армия по долине р. Сены, Силезская армия по долине р. Марны, то есть в этой ситуации войска Блюхера должны были совершить обходной маневр. Одной из причин разъединения армий послужил недостаток продовольствия. Войска вынуждены были забирать все съестные припасы у населения, что зачастую выливалось в насилие и грабежи деревень. Поэтому участились случаи убийства крестьянами одиночных солдат и офицеров. Правда, осталось не совсем понятно, почему, несмотря на все трудности и имея перед собой слабого противника и четко определенную цель, нужно было разъединять силы и терять драгоценное время. От Бриенна до Парижа оставалось всего примерно 150 верст! Наверно, можно было напрячь все усилия.

Войска Блюхера после решения военного совета отделились и от Бриенна направились к Шалону (125 верст до Парижа) на соединение с корпусом генерала Йорка. К Силезской армии должны были также подойти корпуса Клейста и Капцевича, что ее усиливало до 60 тыс. человек. В промежутке между Сеной и Марной (расстояние примерно 50 – 60 верст) должен был действовать для связи Шварценберга и Блюхера корпус Витгенштейна из Богемской армии. Но Шварценберг, вместо того чтобы использовать свое трехкратное численное преимущество и решительно двинуться на Труа (120 верст до Парижа), вскоре из–за активности против него французских войск отозвал Витгенштейна. Таким образом, взаимодействие между армиями было потеряно.

Наполеон после неудачного для него сражения при Ла–Ротьер оторвался от армий союзников, а потом как будто нарочно практически освободил долину Марны (на самом деле из–за отсутствия сил) и остатки своей армии сосредоточил у Труа. Блюхер достаточно активно начал продвигаться по долине Марны. Против него остался слабый корпус Макдональда у Шалона, которого теснили войска корпуса Сакена, а 23 января (4 февраля) войска Сакена вошли в Шалон. Блюхер же решил опередить отступавшего Макдональда у м. Ла–Ферте–су–Жуар, там, где сходились два пути на Париж, двигаясь по южной дороге – Этож, Шампобер, Монмирай, Ла–Ферте–су–Жуар. Однако Макдональд уже 28 января (9 февраля) достиг Ла–Ферте–су–Жуар, но войска Блюхера из–за своего движения по этой дороге оказались растянутыми. Фактически же Силезская армия оголила свой левый фланг. И этим незамедлительно решил воспользоваться Наполеон. Сначала, предприняв наступательный маневр против Богемской армии у Санса по дороге в Бар–сюр–Сен, он убедил Шварценберга в своем намерении наступать в сторону Лангра. Сам же французский полководец, оставив слабое прикрытие из войск маршалов Виктора и Удино и взяв с собой примерно 30 тыс. солдат, быстро направился через Ножан и Сезан к Шампоберу. Дорога (примерно 50 верст) шла через болотистую местность, французы шли по колено в грязи, но 29 января (10 февраля) они вышли к Шампоберу.

Войска Блюхера на тот момент оказались разбросаны по дороге от Витри к Мо: в районе Ла–Ферте–су–Жуар – Монмирай находился корпус Сакена (14 тыс.), у Шампобера корпус Олсуфьева (3,5 тыс.), в районе Этожа корпуса Клейста и Капцевича (14 тыс.) вместе с главной квартирой Блюхера, а корпус Йорка (18 тыс. человек) оказался в стороне – у Шато–Тьерри.

Удар французов пришелся на корпус Олсуфьева, но он только по названию назывался корпусом, так как после боев под Бриенн–ле–Шато и Ла–Ротьер его численность уменьшилась до 3,5 тыс. бойцов. Кроме того, у русских отсутствовала кавалерия (Блюхер прислал лишь 50 гусар из своего конвоя). Утром 29 января (10 февраля) корпус маршала Мармона (подкрепленный затем дивизиями Молодой гвардии под командованием маршала Нея) атаковал авангард Олсуфьева, а вскоре весь его корпус вступил в бой. Надо сказать, что Олсуфьев достаточно быстро понял ситуацию и получил сведения о присутствии в войсках противника самого Наполеона. Он сразу же послал несколько донесений об этом Блюхеру. Но главнокомандующий Силезской армией сначала никак не мог поверить в достоверность присланных сведений, считал (судя по ответам), что это действовал корпус французских «партизан» силой не более 2000 человек, а Наполеона «тут быть не может». «С тем вместе было строго приказано Шампобер по причине важности пункта, соединяющего армию Блюхера в Этоже с корпусом Сакена в Монмирале, удерживать до последней капли крови»[555]. Хотя военный совет генералов корпуса единодушно высказался за отступление к Этожу, Олсуфьев вынужден был, выполняя приказ, принять бой и растянуть свои войска на три версты. Но Мармон, используя численное преимущество, без особого труда смог после полудня обойти русских с обеих флангов и к вечеру выйти с двух сторон на дорогу Монмирай – Этож, тем самым полностью окружить и отрезать их от главных сил Силезской армии. Около 19 часов вечера, когда у русских солдат уже закончились патроны, Олсуфьев приказал остаткам корпуса попытаться прорваться, оставив для прикрытия бригаду генерала К. М. Полторацкого. Отряду войск (1,5 тыс. человек) под командованием генерала П. Я. Корнилова удалось уйти в сторону Эпирне, но остальные были убиты в бою или попали в плен, в том числе генералы З. Д. Олсуфьев и К. М. Полторацкий.

Конный казак на улицах Парижа. Рисунок Г. Э. Опица. 1814 г.

Победа при Шампобере была очень нужна и важна Наполеону для поднятия морального духа войск. Кроме того, внезапный бросок к Шампоберу сразу поставил Силезскую армию в критическую ситуацию, ее войска оказались фактически разрезанными на две части на расстоянии почти в 30 верст. Блюхеру же теперь уже пришлось думать не о наступлении на Париж, а о том, как спасти армию от разгрома по частям. Войска Наполеона, вклинившись между растянутыми колоннами Силезской армии, заняли центральное положение и могли действовать на внутренних линиях. В самое неприятное положение были поставлены корпуса Сакена и Йорка, преследовавшие части маршала Макдональда. Теперь они оказались между Макдональдом и главными силами Наполеона. Французский император не преминул этим воспользоваться, причем у него был выбор – куда двинуть свой главный кулак – против Сакена или Блюхера. Он же оставил в качестве прикрытия от войск Блюхера, находившихся у Этожа, корпус Мармона, а сам с основными силами устремился к Монмирайю против Сакена фактически уже вечером 29 января (10 февраля).

Войска Сакена уже к этому времени значительно продвинулись по направлению к Парижу, отбросили корпус маршала Макдональда к г. Мо и заняли Ла–Ферте–су–Жуар. Блюхер же после Шампоберского дела сразу же отдал приказ следовать на соединение к Монмирайю корпусам Сакена (от Ла–Ферте–су–Жуар) и Йорка (от Шато–Тьерри), а дальше совместными усилиями пробить себе дорогу к Витри. Русский корпус Сакена проделал ночной форсированный марш, пройдя 30 верст, все же не успел вовремя к Монмирайю. Там быстрее оказались войска Наполеона. Они заняли развилку дорог, ведущих в Ла–Ферте–су–Жуар и Шато–Тьерри, в одной версте от города и в этом месте встретили русские войска в 11 часов утра. Сакен сразу же атаковал французов, но основные силы (корпус генерала князя А. Г. Щербатова) бросил в атаку правее от дороги, тогда как корпус Йорка должен был подойти с его левого фланга. Это был явный просчет русского генерала. Возможно, Сакен сначала, как и Блюхер, не оценил силы противника, посчитав после донесения командира казачьего отряда генерала А. А. Карпова, оттесненного от Монмирайя, что город занял какой–то французский отряд «партизан». Йорк, войска которого из–за плохой дороги не могли вовремя прибыть к Монмирайю, предложил Сакену соединиться выше у Вифора, а затем отступить к Шато–Тьерри. В той ситуации это был наилучший вариант действий. Но русский генерал предпочел точно выполнить полученный от Блюхера приказ и постараться пробиться через город. На правом фланге русская пехота к 14 часам значительно потеснила французов и продвинулась вперед. Но к 15 часам к Наполеону подошли части Старой гвардии, и противник нанес удар против русского центра (по большой дороге). Французам удалось сбить русских с центральной позиции, что поставило в тяжелое положение войска на правом фланге. Прибывшие примерно в 16 часов прусские части уже не могли изменить ситуацию на правом фланге, где отступавшая русская пехота подверглась комбинированным и яростным атакам французской конницы и пехотинцев. Да и Наполеон бросил против пруссаков в атаку дивизию Старой гвардии и гвардейскую кавалерию, после чего и они начали отступление. Лишь под покровом ночи корпус Сакена смог перейти к Вифору на дорогу, ведущую к Шато–Тьерри, и продолжить отступление под прикрытием прусского арьергарда. Позже, в 1835 г., Д. В. Давыдов в письмах к А. И. Михайловскому–Данилевскому (собирал материалы для книги), описывая, как участник, этот бой, прямо назвал его разгромом: «пехота бежала врассыпную», «артиллерию насилу из грязи вытащили», а правый фланг (два пехотных полка и два эскадрона) «был отрезан и только на другой день по утру и то посредством большого отхода, соединился с нами на половине дороги от Монмираля в Шато–Тиери». Он обвинил в ошибочных действиях командира русского корпуса: «По мнению моему, Сакен тут так виноват, что нет оправдания, и я не знаю, как вы, любезный друг, его выпутаете из сетей, а представить дело так, как оно было, нельзя, не позволят»[556]. Потери союзников (в первую очередь – русских) были велики – более 3 тыс. человек убитыми, ранеными и пленными, у французов – в два раза меньше.

Венский конгресс. Гравюра 1819 г.

Уже ночью Сакен с Йорком получили приказание Блюхера отойти к Шато–Тьерри, переправиться через Марну и затем двинуться на соединение с главными силами Силезской армии. Наполеон же продолжил движение своих войск к Шато–Тьерри, где продолжил начатое дело 31 января (12 февраля). Дело в том, что союзники не могли быстро переправиться через Марну у Шато–Тьерри ввиду наличия большого количества артиллерии и обозов. Поэтому прусские войска заняли оборонительную позицию возле города и вынуждены были принять бой. Французы активно атаковали пруссаков, в бой были введены и русские полки, стоявшие в резерве. У французов успешно в этот день действовала кавалерия, что позволило создавать реальную угрозу обхода флангов и заставляло союзников отступать. Вечером войскам Наполеона удалось полностью окружить бригаду генерала И. Г. Генденрейха (Тамбовский и Костромской пехотные полки однобатальонного состава), французская конница смогла прорвать и рассеять два русских каре, а раненого Генденрейха взять в плен, в плен попало и около 1 тыс. русских солдат[557]. Союзники вынуждены были ускорить переправу через Марну и бросить в городе часть обозов. Потери войск Сакена и Йорка составили около 3 тыс. человек, у французов – 400 человек. Однако, перейдя через Марну, союзники подожгли два моста через реку, это дало им возможность перевести дух и продолжить отступление.

Правда, уже 1 (13) февраля французы восстановили мост через Марну. Наполеон приказал перейти на другой берег корпусу маршала Мортье (6 тыс. человек) и бросил его преследовать корпуса Сакена и Йорка. Сам же с остальными силами, не теряя времени, поспешил обратно к корпусу Мармона, оттесненного войсками Блюхера в районе Монмирайя, за селение Вошан. Это новое наступление Блюхера грозило отрезать Наполеона от дороги на Париж, поэтому сюда устремились все свободные французские силы. 2 (14) февраля Наполеон собрал примерно 25 тыс. бойцов против 22 тыс. человек у Блюхера. Французам удалось выбить прусский авангард генерала Г. Э. К. Цитена из Вошана, после чего он начал отход к главным силам Блюхера, но во время отступления почти вся прусская пехота была изрублена французской конницей. Блюхер, как только понял, что перед ним находились главные силы Наполеона (по громовым раскатам «Да здравствует император!»), сразу принял решение об отступлении через Шампобер и Этож. Причем за Шампобером простиралась равнина, удобная для атак кавалерии, а Наполеон послал для преследования конницу генерала Э. Груши параллельной дорогой. Именно за Шампобером полки Груши преградили путь отступления союзникам, правда, из–за непролазной грязи застряли две роты конной артиллерии французов. Войскам Блюхера пришлось построиться в каре и при поддержке артиллерии пробивать себе дорогу при помощи штыков, правда, французским конникам удалось под конец изрубить два прусских батальона. Наступившая ночь прекратила преследование. Войска Блюхера ушли к Этожу и проследовали дальше в Бержер. В Этоже в качестве арьергарда была оставлена бригада 8-й пехотной дивизии под командованием генерала князя А. П. Урусова. Но ее командир проявил беспечность, не обеспечил дозорную службу и разрешил выслать в окрестности команды фуражиров. Маршал Мармон, получивший приказ о продолжении активного преследования противника, сумел скрытно подойти и организовать внезапное нападение на Этож. Тщетно Урусов пытался построить полки в боевой порядок и отразить нападение, он сам, трижды раненный в ногу, и примерно 600 солдат попали в плен, остальные разбежались и постарались добраться до Бержера. После этого Блюхер вынужден был срочно начать отступление к Шалону, где вошел в контакт с корпусами Йорка и Сакена. Итоги боя под Вошаном также оказались весьма печальны для союзников, их потери составили от 6 до 7 тыс. человек, а у французов, по их данным, всего 600 человек.

Так закончилась мощная многоходовка или так называемая шестидневная кампания Наполеона (некоторые называют «пятидневной») 1814 г. Кроме как блистательной, ее историки не именуют. Это была яркая вспышка полководческого таланта, действительно шедевр военного искусства (если его можно именовать искусством). За это время французский император как будто обрел былую поразительную энергию и продемонстрировал высшее тактическое и стратегическое мастерство. И снова засверкало военное счастье Наполеона. Он выиграл за это короткое время четыре сражения у армии противника по численности в два раза превосходившей его силы, добился этого благодаря молниеносным переходам и умению использовать внутренние линии. Союзники в общей сложности потеряли 15 – 18 тыс. человек (почти треть Силезской армии), до 50 орудий и значительную часть обозов. Таких впечатляющих результатов французский полководец не всегда добивался даже в генеральных сражениях. Шутка ли сказать, за шесть дней было захвачено в плен четыре русских генерала, для сравнения – за весь 1812 г. французы в бою взяли лишь двоих израненных генералов. Отступающая Силезская армия была дезорганизована, потеряла моральный дух и находилась в полном расстройстве. Но вот только догнать и добить противника Наполеон уже не мог, хотя этого требовала оперативная обстановка и логика военного успеха. Ему мешал лимит времени, выделенный судьбой для разгрома Блюхера. Еще один или два дня активного преследования и, как считают многие историки, Силезской армии уже бы не существовало. Как всегда, мешала частица «бы». Наполеон должен был переключить свое внимание на Богемскую армию, так как дальнейшее ее продвижение к Парижу грозило империи большими неприятностями, а именно потерей французской столицы, а игнорировать такую опасность он не мог.

Людовик XVIII. Гравюра XIX в.

Надо сказать, что победы Наполеона над Силезской армией во многом оказались возможны благодаря полному бездействию и апатическому ведению войны все это время главнокомандующего Богемской армией Шварценберга. Блюхер, которого не зря называли «генерал–вперед», неосторожно оголил свой фланг (не имея поддержки соседа) и тут же попал под вспышки военного гения Наполеона. Немаловажную роль в этом раскладе сил сыграла и обстановка на дипломатическом фронте. В соответствии с Лангрским протоколом совещания глав дипломатических ведомств Англии, Австрии, России и Пруссии от 17 (29) января союзники дали согласие на вступление в прелиминарные переговоры с наполеоновской Францией. Переговоры должны были вестись «от имени всей Европы, составляющей единое целое». Хотя это было далеко не так, поскольку союзники имели значительные разногласия между собой. Они не выработали общую согласованную программу поведения (кроме размытой инструкции для уполномоченных союзных дворов), общий взгляд на послевоенное устройство и условия будущего мира с Францией, а у каждой из четырех великих держав были свои задачи. В общем, налицо имелось расхождение во взглядах на конечные цели войны. Александр I вообще являлся противником дипломатических контактов с Наполеоном, но вынужден был согласиться, иначе Австрия грозила выйти из состава коалиции. Кроме того, он полагал, что несогласованная линия поведения союзников даст возможность русской дипломатии торпедировать любой мир с Наполеоном, в этом духе была составлена инструкция для русского уполномоченного на переговорах графа А. К. Разумовского.

23 января (4 февраля) начались переговоры о мире в Шатийон–сюр–Сен (Шатийонский конгресс), хотя военные действия не прекращались. Силы коалиции представляли уполномоченные: граф А. К. Разумовский (с русской стороны), граф И. Ф. И. К. Стадион (с австрийской стороны), барон Ф. В. Гумбольдт (с прусской стороны), лорд В. Ш. Каткарт, граф Д. Г. Г. Абердин и барон Ч. В. Стюарт (с английской стороны). Францию представлял герцог А. де Коленкур. Союзники выдвинули основное условие для заключения мира – возврат Франции к границам 1792 г. и исключение из переговорного процесса будущего европейского устройства, то есть судьбы других государств. Это значительно отличалось от принципов, изложенных союзниками французскому дипломату Сент–Эньяну во Франкфурте в конце 1813 г. Речь уже не шла об естественных границах Франции по Рейну, Пиренеям и Альпам, ее пределы должны были уменьшаться до владений Бурбонов до революции. Фактически только на этом конгрессе союзники, обмениваясь нотами в адрес друг друга, начали вырабатывать общую точку зрения по вопросам послевоенного устройства Европы и судьбы Франции.

Трудно сказать точно, являлась ли полководческая робость чертой, присущей характеру Шварценберга, или это было следствием секретных инструкций, данных ему от Венского кабинета (о чем писали многие авторы), во всяком случае, примерно так он действовал во время Русского похода, неторопливо и осторожно. Но Наполеон, хорошо зная Шварценберга по 1812 г. (именно он произвел его тогда в генерал–фельдмаршалы), делал ставку на эти качества, и в конечном итоге не прогадал. Безусловно, на поведении главнокомандующего Богемской армией сказалась тогдашняя позиция Венского двора, выступавшего против активного ведения союзниками войны до полного разгрома французской армии и низложения Наполеона. В данном случае становится несколько непонятно, «какого зайца пытались застрелить» австрийские охотники, находясь в состоянии войны с наполеоновской империей.

После сражения при Ла–Ротьер Шварценберг не организовал эффективного преследования, даже упустил из виду и потерял соприкосновение с неприятелем. Он все робко выжидал и постоянно оглядывался назад. Лишь под упорным нажимом Александра I он решился атаковать главные силы Наполеона под Труа. Только тогда, 25 января (6 февраля), сначала была произведена рекогносцировка, затем написана подробная диспозиция для штурма города на следующий день. Но 26 января (7 февраля) штурмовать уже не было надобности, французы оставили Труа без боя, поскольку Наполеон уже готовился перебросить свои основные силы к Шампоберу. Французский император очень рисковал и ориентировался на нерешительность Шварценберга. Во время проведения «шестидневной кампании Наполеона», громившего по частям войска Блюхера, основные силы Богемской армии стояли вокруг Труа и не проявляли особой активности. Лишь некоторые корпуса за десять дней после Ла–Ротьер продвинулись вперед примерно на 100 верст. И то это произошло после того, как были получены известия о неудачах Силезской армии и Александр I потребовал активизировать действия. Но и в данном случае Шварценберг ограничился полумерами, мало того, он широко разбросал свои передовые корпуса на фронте в 100 верст. Маршалы Виктор и Удино, имевшие слабые корпуса, вынуждены были перейти Сену и занять оборону за рекой Йерр. Это уже была прямая угроза Парижу.

Именно поэтому Наполеону не хватило времени полностью разобраться с армией Блюхера, нужно было спасать французскую столицу. Оставив для преследования Блюхера корпус Мармона, французский полководец примерно с 30 тыс. человек 3 (15) февраля двинулся в Мо через Ла–Ферте–су–Жуар и за полтора суток, преодолев свыше 90 верст, соединился с войсками маршалов (Виктора, Удино и Макдональда), прибыв 5 (17) февраля в район Гинь. Под рукой у него оказалось примерно 50 – 60 тыс. солдат. Правда, в Богемской армии насчитывалось свыше 100 тыс. человек. Но это обстоятельство отнюдь не остановило Наполеона, и он начал бить по частям разбросавшего свои силы Шварценберга.

Освободители Европы – император Александр I, австрийский император Франц I и король прусский Фридрих Вильгельм II. Гравюра 1814 г.

Уже 5 (17) февраля французская кавалерия у Мормана фактически разгромила авангард корпуса Витгенштейна под командованием генерала графа П. П. Палена. Пален под давлением численно превосходящего противника начал отступление от Мормана к Нанжи, построив свою пехоту в несколько каре. Но после нескольких удачных атак французы расстроили эти построения, солдаты вынуждены были бежать к лесу и стали легкой добычей французских кавалеристов. Потери Палена составили свыше 2 тыс. человек, а также 11 орудий. Причем австрийские войска генерала графа А. Хордегга, стоявшие в Нанжи, отказались прийти на помощь Палену и начали отступление, правда, при отходе досталось и им, французская конница их изрядно потрепала. 6 (18) февраля при Монтеро Наполеон нанес новый удар против австро–вюртембергского корпуса под командованием наследного принца В. Вюртембергского. Правда, этот бой оказался достаточно тяжелым для французов, их убыль составила около 2,5 тыс. человек, но их противник потерял примерно 4 – 6 тыс. человек, из них свыше 3 тыс. пленными, в том числе два генерала.

Эти неудачи привели в трепет Шварценберга. Богемская армия, насчитывавшая более 100 тыс. человек (почти в два раза превышавшая по численности своего противника), начала отступление к Труа. Кроме того, Шварценберг очень опасался движения маршала Ожеро от Лиона по долине р. Сона. Он боялся, что это наступление могло отрезать его от своих коммуникаций в Германии, хотя Лион находился в 250 верстах от Лангра, а силы Ожеро были достаточно слабы, да и предприимчивость старого маршала была уже не та. Тем не менее Шварценберг обратился за помощью к Блюхеру, просил его начать наступление и примкнуть к правому флангу Богемской армии, что тот и сделал. Его войска, оттеснив Мармона, вышли к реке Об и даже заняли г. Мери–сюр–Сен. Совместная атака двух армий намечалась на 10 (22) февраля. Но вместо этого Шварценберг отступил от Труа, где были сосредоточены его главные силы! Богемская армия стала отходить к Шомону и Лангру. 12 (24) февраля французские войска во главе с Наполеоном вступили в Труа. Кроме того, незадолго до этого главнокомандующий Богемской армией отправил письмо маршалу А. Бертье с просьбой заключить перемирие, убедил в разумности такого шага союзных монархов, а 11 (23) февраля в ставку Наполеона с таким предложением был направлен австрийский генерал князь В. Лихтенштейн. Правда, последовавшие переговоры о перемирии в Люзиньи военных уполномоченных (велись независимо от Шатийонского конгресса с 12 (24) февраля) не достигли успеха, стороны не смогли договориться даже о демаркационной линии. 21 февраля (5 марта) эти переговоры были прерваны.

Раздел Европы. Карикатура на участников Венского конгресса. 1815 г.

13 (25) февраля в Бар–сюр–Об состоялся военный совет союзников, где разгорелись жаркие споры о дальнейших действиях. Австрийцы упорно настаивали на отступлении обеих армий. Да и среди других совещавшихся сторонников отступления хватало. Главными их доводами являлись распространение болезней в войсках, недостаток продовольствия, враждебность жителей в тылу армии. Их главным противником выступал Александр I, он даже вынужден был заявить: «В случае отступления, я отделюсь от Главной армии со всеми находящимися при мне русскими войсками, гвардиею, гренадерами и корпусом графа Витгенштейна, соединюсь с Блюхером и пойду на Париж. Надеюсь, – присовокупил он, обращаясь к прусскому королю, – что Ваше Величество, как верный союзник, явивший мне многие опыты дружбы своей, не откажетесь идти со мною». Король отвечал, что он не расстанется с Государем и давно уже предоставил свои войска в распоряжение Его Величества. «Для чего же меня одного оставлять? – сказал император Франц»[558]. Это заявление российского императора и поддержка прусского короля в некоторой степени остудили австрийское упрямство, правда не до конца. В случае реализации угрозы австрийцы, помимо репутационных потерь (а реноме их уже и так было подорвано), рисковали остаться в одиночестве против войск Наполеона, а исход подобной встречи нетрудно было предсказать. На совете также было высказано предложение поделить силы союзников на две части, исходя из государственной принадлежности воинских формирований: правый фланг составить из русско–прусских войск, а левый – их австро–германских контингентов. Но оно было отвергнуто по политическим соображениям и из–за опасности окончательно разделить армии ввиду такого предприимчивого противника, как Наполеон[559].

В результате споров союзники приняли следующие решения. Блюхер, крайне раздосадованный на Шварценберга, вновь получил разрешение от союзных монархов действовать самостоятельно, наступать в направлении Парижа опять же по долине р. Марны. Необходимо сказать, что его армия, получив пополнения, очень скоро восстановила боеспособность. Кроме того, в его распоряжение передавались два свежих корпуса из бывшей Северной армии – русский корпус Винцингероде и прусский корпус Бюлова, прибывшие к Реймсу и Лаону. Фактически Силезская армия увеличивала свою численность в два раза, и она становилась почти сопоставимой с войсками Шварценберга. Правда, Блюхеру предстояло еще собрать все корпуса вместе, а это была не простая задача. Главная (Богемская) армия в случае наступления Наполеона должна была продолжить отступление к Лангру (робкий Шварценберг смог убедить в этом совет), но если противник перебросит войска против Блюхера, незамедлительно атаковать оставшиеся французские части заслона. Наконец, для противодействия войскам маршала Ожеро и, как считалось, ликвидации потенциальной угрозы с левого фланга была создана Южная армия (из австро–германских войск) под командованием наследного принца Ф. Гессен–Гомбургского численностью в 40 – 50 тыс. человек.

Союзники вновь, второй раз, наступали на одни и те же грабли. Они опять разъединяли две свои основные армии, а Главную армию еще и ослабляли, направляя дополнительные силы на второстепенное, ничего не значившее направление. Они не концентрировали войска для решающего броска или удара, а, наоборот, распыляли их. Действия же Главной армии ставились в прямую зависимость от активности против нее противника. Армия Шварценберга фактически являлась лишь пугалом, а ставка делалась на активность Блюхера. С такой постановкой задачи добиться окончательного результата было проблематично, даже обладая численным преимуществом, да еще с таким робким главнокомандующим во главе, откровенно боявшимся своего гениального противника. Нетрудно было предположить, как дважды два четыре, что французский полководец в ответ сделает попытку повторить свои недавние удачные маневры на внутренних операционных линиях противника и еще раз воспроизвести «шестидневную кампанию». Что он и не преминул сделать, учитывая хорошо известную бездеятельность и инертность Шварценберга.

Энергичный Блюхер решил не терять время зря и 13 (25) февраля активно атаковал корпус Мармона у Сезанна. Но войска Мармона на следующий день соединились с корпусом Мортье в Ла–Ферте–су–Жуар и далее отступили к Мо, за р. Марну. Попытка атаковать Мо силами корпуса Сакена, прорваться к Парижу или нанести французам поражение оказалась бесперспективной. Кроме того, войска Силезской армии действовали там крайне неудачно, их попытка обходного маневра на Урк была разгадана и встретила противодействие. Но орудийный гул под Мо доносился до Парижа (расстояние до 40 верст), что обеспокоило жителей, и оттуда на помощь Мармону и Мортье (примерно 17 тыс. человек) был выслан отряд войск в 7 тыс. человек.

15 (27) февраля прусский король и российский император, опасаясь, что Наполеон вновь обратит главные силы против Блюхера, настояли и уговорили Шварценберга также начать частичное наступление на Бар–сюр–Об. Корпуса генералов Вреде и Витгенштейна предприняли фронтальную атаку на французов. Кроме того, по своей инициативе Витгенштейн послал в обход левого фланга французов кавалерию графа П. П. Палена с пехотным корпусом принца Е. Вюртембергского. Это заставило командовавшего французами маршала Удино сняться с позиций и очистить Бар–сюр–Об. Французские потери составили около 3 тысяч человек, у союзников – менее 2 тыс. (из них – 1200 русских солдат). Отрезать и нанести поражение Удино союзникам не удалось, он организованно отступил за р. Об. Вреде за этот бой был пожалован чином генерал–фельдмаршала, Витгенштейн не получил ничего, кроме пулевого ранения, и выбыл до конца кампании из строя.

Возвращение Наполеона с острова Эльба. Гравюра XIX в.

Наполеон же в этот период после некоторого раздумья решил оставить заслон против Шварценберга под командованием маршала Макдональда и 15 (27) февраля примерно с 35 тыс. человек направился против Блюхера. Наполеон надеялся сначала зайти в тыл Силезской армии, а затем прижать Блюхера к Марне. 17 февраля (1 марта) его войска заняли Ла–Ферте–су–Жуар и на следующий день начали переправляться через Марну. Но как только Блюхер узнал о направлении движения французского императора (и что тот находится в войсках), он начал срочное отступление к реке Эн. Он пересек Марну (сжег все мосты, чем затруднил движение Наполеону) и направился на соединение с корпусами Винцингероде и Бюлова, даже не имея сведений, где они точно находились. У Наполеона сразу появилась надежда, что с помощью Мармона и Мортье он сможет припереть противника у Суассона. Там находился единственный каменный мост через реку Эн, а двигаться к другим имевшимся мостам Блюхеру в сложившейся ситуации было крайне опасно. Гарнизон крепости Суассона составлял до 1,5 тыс. человек под командованием генерала Ж. К. Моро. И он имел приказ оборонять город, когда Суассон обложили войска Винцингероде и Бюлова, пришедшие по долине р. Эн.

Для полной характеристики сложившегося положения можно предоставить слово участнику этого дела генералу С. Г. Волконскому, оставившему свои воспоминания: «Хоть возле Суассона собралось значительное число войск, но французский гарнизон приготовлялся к отражению. Обложивши крепость в весьма близком расстоянии, как Винцингероде, так и Бюлов послали парламентеров для склонения к сдачи крепости… Переговоры продолжались довольно тихо по неуступчивости французской, а нам необходима была сдача города, потому что получено известие, что занесшийся, по обыкновению, Блюхер был разбит под Мо и в большом расстройстве и шибко преследуемый отступал от Вилер–Котре к Суассону, а занятие нами Суассона единственный был способ им и нам оным переправиться на другой берег Эн. Во время, что шли переговоры, в нашем лагере приказано было музыкантам играть, а песенникам петь, чтоб этими звуками заглушать гул беспрестанно приближающейся пушечной стрельбы атакующих французов Блюхера… тут не шло дело о выгодах более или менее в тягость французам условий, а только о завладении нами крепости, которая для Блюхера была просто “якорем спасения”»[560]. Гарнизону города нужно было продержаться хотя бы день, чтобы дождаться прибытия войск Мортье и Мармона. Тогда Силезской армии пришлось бы очень туго. Но парламентер с русской стороны подполковник В. И. Левенштерн все–таки смог оперативно договориться с комендантом Моро, капитуляция на почетных условиях была подписана, гарнизон крепости 18 февраля (2 марта) с оружием вышел в сторону Компьена. Эти события вспоминал позже и полковник С. И. Маевский: «К Суасону подошли мы еще вовремя, то есть когда Блюхер был впереди его на Ѕ дни ходу. Наполеон гнал его и в хвост и в голову. Мы все эти полтора дни дрались и нам капитулировали: комендант дал себя обмануть и мы, почти из под картечных выстрелов Наполеона, взяли важнейшую эту крепость на капитуляцию. Отворив ворота Блюхеру и затворив их для Наполеона, остановили мы бурный поток неприятеля и все ожидавшие нас бедствия»[561]. 20 февраля (4 марта) измученные и расстроенные войска Силезской армии благополучно достигли Суассона и перешли на правый берег реки Эн, получив возможность перевести дух. На следующий день подошедшие к городу части маршалов Мормона и Мортье предприняли попытку овладеть крепостью. Но оставленный там отряд генерала А. Я. Рудзевича 21 – 22 февраля (5 – 6 марта) отбил все атаки противника.

Наполеон пришел в ярость, узнав о сдаче Суассона. Еще бы! Его гнев был вполне объясним и понятен. Ведь это полностью расстроило и перечеркнуло его планы, но спасло армию Блюхера от неминуемого поражения (так считает и подавляющее большинство историков). Французы не смогли ни опередить Блюхера в важном пункте, ни разбить его, пока он был слабым. Генерала Моро было приказано отдать под суд за неисполнение приказа. Все его оправдания о слабости гарнизона, о желании спасти город от разрушения и предотвратить грабеж и гибель мирных жителей во внимания не были приняты.

Но надо сказать, что Блюхер, хоть его слегка и потрепали при отступлении к Суассону, еще счастливо отделался. Правда, вместо наступления на Париж он оказался несколько северней французской столицы. Он также потерял некоторое количество обозов и прежнюю старую коммуникационную линию. Ему пришлось воспользоваться тылами Винцингероде и Бюлова, ориентированными на Бельгию. Между ним и Шварценбергом оказался разрыв и не имелось связи. Но он получил и многие явные плюсы. Численность Силезской армии с присоединением двух свежих корпусов (их основу составляли ветераны) возросла вдвое (свыше 100 тыс. человек), что превышало противостоящие ему наполеоновские войска. Кроме того, новое положение армии Блюхера отвлекало Наполеона от Парижа. Это должно было помочь действиям армии Шварценберга, однако продолжавшего топтаться на месте и не предпринимавшего никаких активных шагов после сражения при Бар–сюр–Об.

Силезская армия расположилась на правом берегу реки Эн. Наполеон же был полон решимости добиться успеха, пока позволяли дела на юге от Парижа. Французский император, предполагая что Блюхер будет отступать к Реймсу, двинулся к Фиму, а узнав о сдаче Суассона, пошел к Берри–о-Бак, где организовал переправу своих основных сил через Эн (там не успели разрушить каменный мост), в то время как Мармон и Мортье пытались сковать войска Блюхера под Суассоном. Перейдя на правый берег Эн 22 февраля (6 марта), войска Наполеона провели разведку боем под Краоном и выявили там скопление русских сил. Наполеон предположил, что это боковой арьергард Силезской армии, и сразу решил нанести удар по ограниченной части войск Блюхера. Но штаб Силезской армии задумал дать сражение под Краоном и разработал свой план. Для удержания натиска сил Наполеона на выгодном для обороны краонском плато в первой линии предназначался корпус генерала графа М. С. Воронцова (примерно 18 тыс. человек), а во второй линии – войска корпуса генерала барона Ф. В. Остен–Сакена (9 тыс. человек), а в резерве оставался корпус генерала графа А. Ф. Ланжерона. Одновременно с этим планировалось обходное движение 10 тысячной конницы под командованием генерала барона Ф. Ф. Винцингероде на север, сначала к Фетье, а затем с выходом по дороге к Берри–о-Бак в тыл краонской позиции. Этот сложный маневр против правого фланга Наполеона должны были позднее поддержать прусские корпуса генералов графа Ф. Г. Ф. Клейста и графа Г. Л. Йорка. Прусский корпус генерала графа Ф. В. Бюлова был оставлен под г. Лаоном, а русские войска генерала А. Я. Рудзевича – в Суассоне.

Герцог Веллингтон при Ватерлоо. Художник Р. А. Хиллингфорд. XIX в.

Сражение под Краоном началось примерно в 10 часов утра 23 февраля (7 марта) атаками войск Наполеона, который смог в этот день подтянуть к этому пункту до 25 тыс. человек. Причем многие вступали в бой после изнурительного ночного марша, в частности войска маршала Мортье. Оборона краонского плато считается славной страницей истории российской императорской армии как пример активной обороны и взаимовыручки, где пехота Воронцова при поддержке кавалерии смогла стойко удерживать и контратаковать французов. Этому в значительной степени способствовали свойства местности – крутые скаты и глубокие овраги. Малая ширина плато не позволяла атакующим развернуть кавалерию, а также затрудняла употребление артиллерии. Но главное в тот день состояло в том, что Винцингероде не смог выполнить поставленную перед ним задачу. Этому помешало позднее время выступления и трудность прохода через гористую местность кавалерии с конной артиллерией. Предложение Винцингероде идти по более длинной шоссейной дороге через Лаон Блюхер отверг, а преодолеть быстро узкие ущелья конница Винцингероде не смогла. Кроме того, французы обнаружили это обходное движение, поэтому не приходилось надеяться на внезапность атаки на тылы противника. Блюхер сам лично отправился узнать ситуацию, и, убедившись в бесперспективности дальнейшего движения конницы, около 14 часов в крайнем раздражении приказал ей отступать к Лаону. Такое же распоряжение было отдано и войскам Сакена и Воронцова. Причем Воронцов не хотел покидать прекрасную оборонительную позицию, тем более в светлое время суток, что было чревато неприятными последствиями. По словам реляции Воронцова, ему «легче было сопротивляться на месте, нежели отходить». Только после 15 часов его войска, построившись в батальонные каре, начали «медленное отступление тихим шагом и через линии»[562] (в шахматном порядке). Противник, помимо атак против центра, предпринял обходные движения конницей. Причем несколько раз возникали критические ситуации и опасные моменты, когда войска проходили открытую местность, но смогли преодолеть все препятствия при помощи русской артиллерии и кавалерийского прикрытия. Именно тогда получили смертельные раны два русских кавалерийских генерала – С. Н. Ушаков и С. Н. Ланской. Около 17 часов французы прекратили активное преследование. Корпус Рудзевича в Суассоне также получил приказ об отступлении, оставив город, он двинулся окружным путем к Лаону. Русские потери составили в этот день около 5 тыс. бойцов, французы потеряли гораздо больше – от 5,5 до 8 тыс. человек. В этом бою принимали участие со стороны союзников исключительно русские войска, в первую очередь пехота свежего корпуса Винцингероде. Блюхер предпочел использовать из более 100 тысячной армии только 20 тыс. русских воинов. Так закончилось кровопролитное сражение под Краоном, в котором обе стороны традиционно приписывали победу себе.

Уже 25 февраля (9 марта) Блюхер сосредоточил у г. Лаона всю свою армию. Поскольку к городу вели две дороги (от Суассона и Берри–о-Бак), свои войска он расположил следующим образом. В предместьях города на дороге от Суассона он поставил корпуса Бюлова и Винцингероде, а на пути из Берри–о-Бак – корпуса Клейста и Йорка. В резерве оставались корпуса Ланжерона и Сакена. Главнокомандующий Силезской армией твердо решил дать сражение Наполеону, хотя имел завышенные данные о численности войск Наполеона. Накануне был захвачен в плен чиновник канцелярии маршала А. Бертье Пальм, который явно преувеличивал в своих показаниях количество французских войск до 60 – 70 тыс., а с подкреплениями – до 90 тыс. человек. Наполеон же совершенно неправильно оценивал сложившуюся обстановку, считая, что Блюхер будет отступать дальше или к р. Уазе или в Бельгию, желал отбросить его войска подальше от Парижа или нанести очередное поражение его арьергарду. Хотя он имел представление о численном превосходстве Силезской армии, но у него не оставалось выбора. В целом ситуация для него оставалась критической. Как карточный игрок, он должен был каждый раз идти ва–банк, рисковать, чтобы получить выигрыш. Но в его распоряжении находилось примерно 37 тыс. солдат. Причем примерно 10 тыс. человек под командованием маршала Мармона направлялись для отдельного наступления на Лаон по дороге от Фетье с юго–восточного направления. Прямой связи между войсками Наполеона и Мармона не было, они оказались разделены горой и малопроходимой местностью.

Наполеон, ожидая увидеть под Лаоном только арьергард, встретил всю Силезскую армию. Но от этого его решение отнюдь не изменилось. Главные силы французов под командованием маршалов Нея и Мортье весь день безрезультатно стремились выбить полки Бюлова и Винцингероде из предместий с занимаемых ими позиций. Не помогли и шумные демонстрации французов, устроенные к северу от Лаона. Хотя Блюхер как раз опасался какого–либо подвоха, полагая противника хитрее и сильнее, чем он был на самом деле. По словам С. Г. Волконского, по данной причине «все войска получили приказание приготовиться к отступлению по трем параллельным дорогам, распорядиться об этом и для начатия этого движения ожидать вторичного подтвердительного приказания»[563]. Совсем по другому сценарию развивались события на дороге, ведущей от Берри–о-Бак к Лаону. Войска Мармона лишь к вечеру достигли Лаона и смогли занять близлежавшую деревню Ати, а затем расположились на бивуаках. Пруссаки, проведя рекогносцировку и захватив в плен фуражиров, убедились в явной слабости противника. Внезапная атака корпусов Клейста и Йорка ближе к ночи принесла блестящие плоды, застигнутые врасплох, французы побежали. Только в плен попало более 2,5 тыс. человек, а в качестве трофеев досталось 45 орудий. Причем прусской кавалерии удалось временно встать впереди бежавших французов поперек дороги у д. Фетье. Но взять саму деревню и предотвратить прорыв окруженного противника пруссаки не смогли. Тем не менее разгром корпуса Мармона был полным. Таким образом, Блюхер получил возможность повторить маневр, неудавшийся в день Краонского сражения, – зайти в тыл главной группировки Наполеона. Для этой цели и для преследования Мармона было выделено четыре корпуса Силезской армии, в частности, корпуса Ланжерона и Сакена должны были через Брюэр выйти в тыл Наполеону и отрезать ему путь отступления к Суассону. Но на следующий день, 26 февраля (10 марта), главнокомандующий Силезской армией выбыл из строя по болезни, он ослабел до такой степени, что даже весь остальной поход к Парижу он ехал в карете и не мог сесть на коня. Командование временно в этот день принял его начальник штаба генерал А. Гнейзенау («дядька Блюхера», по выражению С. Г. Волконского). Но он оказался более осторожным военачальником, чем старый генерал–фельдмаршал. Наполеон же, узнав о поражении Мармона, с целью облегчить его положение приказал атаковать оставшиеся силы противника у Лаона. Поэтому Гнейзенау не стал рисковать и принял решение отказаться от обходного движения и отозвать войска Ланжерона и Сакена. Как гласит поговорка: лучше синица в руке, чем журавль в небе. К вечеру, убедившись, что главные силы Силезской армии продолжали находиться у Лаона, Наполеон отдал приказ о ночном отступлении к Суассону. В целом наступательная операция французского императора против Блюхера провалилась, а пальма первенства в сражении под Лаоном осталась за союзниками. Потери французов за два дня боев исчисляются историками от 6 до 9 тыс. человек, у союзников – от 2 до 4 тыс. человек.

Ситуация для Наполеона складывалась неутешительно. Пока он сражался против Блюхера, войска Шварценберга, постоянно понукаемого Александром I, все же медленно, короткими шагами, приближались к Парижу и вновь взяли г. Труа. Не радовали сообщения и из других районов, где его маршалы по необходимости отступали под усилившимся нажимом союзников. Маршал Сульт отходил к Тулузе, Ожеро действовал вяло и отступил к Лиону, в Италии вице–король Э. Богарне, имея против себя двойное превосходство противника, с трудом сдерживал австрийцев, англичан и неаполитанцев Мюрата, под Гамбургом был обложен Даву, в Бельгии генерала Н. Ж. Мезона, имевшего небольшие силы, оттеснили до Лилля. А союзники перебрасывали все новые и новые пополнения и силы, освободившиеся после блокады крепостей. В Голландию, например, прибыли шведские войска. Во Францию же был переброшен из–под Майнца русский корпус генерал–адъютанта графа Э. Ф. Сен–При, усиленный прусским ландвером под командованием генерала Ф. В. Л. Х. Ягова. В его задачу входило восстановление сообщений между Силезской и Богемской армиями.

Двигавшийся от Сен–Дизье корпус Сен–При 28 февраля (12 марта) приступом взял Реймс, захватив при этом более 2,5 тыс. человек в плен. Но Сен–При толком не знал о ситуации, сложившейся после сражения при Лаоне и не ждал нападения главных сил Наполеона со стороны Суассона. Поэтому он установил квартирное расположение частей вокруг города (примерно 14 тыс. человек). Наполеон же, получив сообщение о падении Реймса, тотчас отдал приказ о подготовке к наступлению на город. Корпус Мармона от Берри–о-Бак и главные силы от Суассона вечером и ночью двинулись к Реймсу. Уже утром 1 (13) марта французская кавалерия авангарда внезапно атаковала и рассеяла несколько отдыхавших прусских батальонов. Известие о французском нападении застало Сен–При после окончания службы благодарственного молебна за одержанную накануне победу. Он тотчас приказал собрать рассеянные в окрестностях войска и выстроил их перед городом в две линии, полагая, что перед ним лишь один неприятельский корпус, и решив отстоять город. В 16 часов французы атаковали его позиции, только тогда, по многочисленности войск противника, Сен–При понял, что имеет дело с самим Наполеоном (об этом свидетельствовали и захваченные пленные), поэтому стал отводить войска в город. Сразу же после этого Сен–При получил смертельное ранение в плечо (умер от этой раны через 16 дней) и выбыл из строя. Командование войсками приняли генералы И. Д. Панчулидзев и Г. А. Эммануэль. Он смогли организовать отступление через город, удерживая его до 2 часов утра 2 (14) марта. Затем войска отошли по направлению к Берри–о-Баку на соединение с Силезской армией. Корпус потерял до трети своего состава: более 2 тыс. убитыми и ранеными и около 3 тыс. пленными. Убыль французов не превышала 800 человек.

Победа под Реймсом слегка приободрила упавших было духом французских солдат. Дав кратковременный отдых своим войскам, Наполеон 5 (17) марта с 16 тыс. солдат двинулся от Реймса к р. Марне, уже против армии Шварценберга, оставив заслон (корпуса Мортье и Мармона – до 20 тыс. человек) против корпусов Силезской армии. Тем более что Блюхер, после событий под Реймсом, сразу решил собрать все свои войска на правом берегу р. Эн и, опасаясь нового удара со стороны французов, воздержался от активных действий, которые он ранее хотел провести. Части чрезвычайно осторожного Шварценберга, медленно наступавшие на войска Макдональда (примерно 30 тыс. человек) и взявшие к этому времени Провен, Санс и Ножан, также начали поспешное отступление после известия о взятии Реймса. Но Шварценберг опять повторял ошибки прошлого и сильно растянул свои войска. Новое французское наступление привело бы к тому, что Наполеон вновь мог начать громить корпуса Богемской армии по частям. В эту ситуацию вовремя вмешался Александр I. Он потребовал собрать разбросанные войска в кулак и сосредоточить их в районе у г. Арси–сюр–Об – Труа, что и было сделано.

7 (19) марта войска Наполеона, двигаясь от Фер–Шампенуаза, достигли Планси, форсировали р. Об и затем захватили Мери–сюр–Сен. Но отступление войск Шварценберга обесценило этот маневр Наполеона, направленный в сторону Труа, поэтому на следующий день он отдал приказ двигаться на Витри. Причем французский император был вполне уверен, что Шварценберг будет продолжать отступление. Но этого не произошло, что явилось сюрпризом. Дело было даже не в Шварценберге, хотя его мышление оставалось чисто австрийским, в прямом смысле этого слова, изменилась политическая атмосфера в стане коалиции.

17 февраля (1 марта) был датирован Шомонский договор между Англией, Австрией, Россией и Пруссией, хотя подписан в ночь на 25 – 26 февраля (9 – 10 марта). По этому договору союзники фактически договорились вести борьбу с Наполеоном до окончательной победы и не заключать сепаратных сделок с противником, кроме того, он устанавливал размеры воинских контингентов, предусматривал крупную финансовую помощь со стороны Англии союзникам и устанавливал основы территориального устройства послевоенной Европы, регулировал многие другие вопросы. Некоторые историки называют этот Шомонский трактат предтечей Священного союза. Во всяком случае, австрийский генералитет уже не получал политических указаний о пределах продвижения войск, даже австрийским военачальникам, вне зависимости от ранга, стало ясно, что необходимо в ближайшее время покончить с Наполеоном, а для этого нужны активные действия. Закончили свою деятельность и дипломаты на бесконечно длившемся Шатийонском конгрессе. Работа на нем велась с перерывами, поскольку Наполеон никак не хотел соглашаться с дореволюционными границами Франции 1792 г. и отказывался принять проект мирного договора, составленный союзниками. Сама мысль, что он должен не только потерять собственные его завоевания, но и отдать сделанные Францией до него, была для него возмутительна и недопустима. Французская дипломатия в лице Коленкура стремилась затягивать переговоры, надеясь на военные успехи французов, которые действительно влияли на настроения союзников. Но различные дипломатические демарши и контрпроекты, предложенные во время конгресса Коленкуром, не помогли. Союзники их отвергли и не стали обсуждать. 7 (19) марта состоялось последнее заседание конгресса, на котором союзные уполномоченные заявили о разрыве переговоров. Каждая сторона, как водится, всю вину за срыв переговоров возложила на своих противников. В данном случае даже австрийским генералам стало очевидно, что больше уже нечего надеяться на помощь дипломатии, все точки над «i» должны были расставить пушки.

Французский полководец к этому времени на основе своего военного опыта уже реально понял, что после его ухода из–под Реймса оставленные там корпуса уже не смогут сдержать Блюхера и они, вероятно, потерпят поражение. Уже 8 (20) марта он отдал приказ Мармону и Мортье двигаться за ним к Шалону. Собственно, его новое наступление было направлено на правый фланг и тыл Богемской армии, он собирался или разгромить войска Шварценберга, или взять противника на испуг и оттеснить его в Эльзас и Лотарингию. То есть действовать на коммуникации Богемской армии и фланг Силезской армии. Тем самым снять угрозу Парижу со стороны Главной армии союзников, хотя это создавало простор для действий и в принципе открывало дорогу к французской столице армии Блюхера. Но для Наполеона этот маневр оставался, наверно, единственным реальным шансом в тех условиях (имея меньше 100 тыс. против более 200 тыс. человек у союзников), и он делал ставку на медлительность и осторожность Шварценберга. Французский император также, правда в минимальной степени, рассчитывал и на прямое недовольство союзниками населения оккупированных французских областей, чьи местности подверглись разорению и грабежам (в этом были замечены солдаты всех без исключения контингентов коалиции). К этому времени французские крестьяне уже взялись за косы и уничтожали отдельных солдат, офицеров и мелкие группы союзников. О враждебном и воинственном отношении крестьян свидетельствуют многие мемуары русских офицеров, описывавших события февраля – марта 1814 г. во французских провинциях. Во всяком случае, совершать путешествия, как любили делать многие офицеры в Германии, уже без риска попасть в руки разгневанных пейзанов, было нельзя. Хотя для регулярных частей крестьянское сопротивление не представляло прямой опасности, но доставляло определенные неудобства и неприятности. Именно на эти области (Бургундия, Шампань, Эльзас и Лотарингию) оказались обращенными взоры Наполеона, и его надежды связывались даже не с восставшими крестьянами, а с гарнизонами (хоть и немногочисленными) французских крепостей на северо–западе страны, особенно Меца и Вердена. У него уже не оставалось резервов. А подтянув все силы и действуя на коммуникации противника (для начала на верхней Марне), он верил, что сможет если не разгромить армию Шварценберга, то заставить ее отступить к Рейну, тем самым спасти Париж от союзников.

Но австрийский генерал–фельдмаршал, поначалу действовавший в русле наполеоновских планов и даже начавший отступать еще до появления крупных сил французского императора, вдруг решил остановиться и тем самым спутал все его гениальные расчеты. Наполеон явно не рассчитывал на крупное столкновение, а полагал, что перед ним только отступающий арьергард противника. Но 8 – 9 (20 – 21) марта под Арси–сюр–Об произошло сражение между французами и войсками союзников. Передовые части французов в 11 часов утра, не встречая особого противодействия, заняли Арси, расположенный на южном берегу р. Об, и быстро восстановили мост через реку. Шварценберг же еще 7 (19) марта принял решение атаковать французов и приказал сосредоточиться корпусам между Труа и Шодре. По обыкновению была составлена и разослана в войска диспозиция, по которой планировалось уже в 7 часов утра начать движения, а в 11 часов утра по общему сигналу начать общую атаку[564]. Как всегда, диспозиция была получена с опозданием, поэтому войска, колонны принца В. Вюртембергского (вюртембержцы), И. Дьюлаи (австрийцы) и Н. Н. Раевского (русские) выдвинулись из Труа к ручью Барбюисс с задержкой по времени. Лишь баварцы К. Вреде, находившиеся в арьергарде между ручьем Барбюисс и рекой Об, находились в тот момент против войск французов. Около 13 часов к своим войскам прибыл Наполеон. А в 14 часов конные массы союзников атаковали две кавалерийские дивизии генерала О. Ф. Себастьяни. Эта была блестящая и неожиданная для французов атака. Союзники опрокинули и смяли эти две дивизии, которые обратились в бегство в направлении к Арси. Во время атаки казаки генерала П. С. Кайсарова захватили 4 конных орудия. Наполеон лично с большим трудом восстановил порядок среди бегущих, вынужден был даже укрыться в каре Висленского пехотного полка, остановившего конную атаку союзников. Позднее только что подошедшая дивизия старой гвардии генерала Л. Фриана укрепила центр французской позиции перед городом и помогла успешно отражать атаки союзной кавалерии.

Манифест Александра I о заключении Акта Священного Союза 14 сентября 1815 г.

В это время дивизии Вреде на правом фланге вступили в бой с пехотой маршала Нея у д. Торси–ле–Гран и смогли выбить ее из деревни, но затем вынуждены были оставить это селение. Потом еще несколько раз австрийские и баварские части безрезультатно атаковали французов. Вечером их подкрепили русские гренадеры дивизии генерала П. Н. Чоглокова и кирасирская бригада генерала В. В. Левашева, но и их атаки не привели к успеху, благодаря отменной стойкости французской пехоты. Одновременно союзники (колонна под командованием принца В. Вюртембергского) атаковала французскую кавалерию у Мери–сюр–Сен и Планси. Бои свелись к жарким кавалерийским схваткам, а союзникам удалось захватить Мери–сюр–Сен. После чего Шварценберг подтянул все свои силы к Арси. Сражение в этот день закончилось рейдом конницы Себастьяни против центра союзников, остановленного русскими гренадерскими полками.

У союзников весь день было численное преимущество, но они не смогли в целом сбить французов с занятых позиций у Арси. Оборону вокруг Арси держали примерно 25 тыс. французов, против 60 тыс. союзных солдат (соотношение сил оставалось примерно таким же по мере подхода подкреплений). В целом нерешительный исход сражения привел к тому, что каждый из противников решил продолжить его на следующий день. Эти бои не принесли ощутимых преимуществ союзникам, но тот факт, что осторожный Шварценберг, опасаясь ловушки, ввел в дело только одну треть из всех имеющихся у него сил, привел Наполеона к убеждению о слабости союзников. Он решил, что, вероятно, противник намерен, как и прежде, отступать. Но все же приказал подтянуть все силы к Арси, вместо того чтобы, как он планировал, сразу двигаться на Витри.

Необходимо признать, что французы занимали не очень выгодную позицию, имея за своей спиной реку, поэтому Шварценберг стянул все свои силы (до 100 тыс. человек) к Арси. На правом фланге союзников находился австро–баварский корпус Вреде, в центре русские части Раевского, на левом фланге австрийцы И. Дьюлаи и вюртембержцы принца В. Вюртембергского, во второй линии стояли резервы и гвардия. У Наполеона же 9 (21) марта, несмотря на подход подкреплений, едва насчитывалось 30 тыс. бойцов в строю. Большая часть корпусов Макдональда и Удино не успевали прибыть к Арси. Когда же к 10 часам утра французские части заняли позиции на плато у города, чтобы двигаться вперед, они увидели впечатляющую картину – обращенную против них широкую дугу войск союзников, компактно расположенных. До этого данное расположение скрывалось склонами высот. Даже непрофессионал заметил бы подавляющее численное превосходство и мощь сил коалиции, а также слабость перед ними французов. Большинство авторов совершенно правы, когда, учитывая сложившееся реальное положение вещей, писали о том, что атаковать союзников при таком соотношении войск было бы безумием. Наполеон сразу же оценил грозящую ему опасность и, не раздумывая, стал отводить свои корпуса на другой берег реки.

Избежать катастрофы французам в этот день помогло несколько обстоятельств. К Наполеону незадолго до этого прибыл понтонный парк, поэтому кроме городского моста был быстро сооружен еще один понтонный мост, что вдвое увеличило пропускную способность для войск. Французские полки по ним могли перейти на другой берег р. Об, хотя все равно имело место скопление войск и обозов. Но самое главное – Шварценберг в этот день намеревался вести оборонительный, а не наступательный бой, полагая армию Наполеона по меньшей мере раза в два больше, чем она была на самом деле. Когда же стал очевиден недостаток сил у французов и следовало активно атаковать отступавшего противника, на смену чувств у австрийского полководца пришла нерешительность. Шварценберг созвал «краткое совещание» начальствовавших лиц, затянувшееся на два часа. Александр I, главный человек, понуждавший упрямого австрийского генерал–фельдмаршала к деятельности, в это время, «мучимый сильнейшей лихорадкой», оставался в д. Пужи. Понукать было некому. Только около 15 часов союзные колонны пришли в движение, когда две трети войск Наполеона уже переправились через р. Об. Отход французов прикрывал арьергард под командованием Себастьяни и Удино. Французы весьма грамотно организовали и вели ожесточенный бой перед городом и в стенах Арси–сюр–Об. Примерно в 18 – 19 часов вечера в наступавшей темноте, арьергард, понеся потери, перешел реку, уничтожив мосты. Медлительность в принятии решений Шварценбергом в очередной раз спасла французов.

Историки, в зависимости от национальной принадлежности, полагают, что урон союзников за двухдневное сражение составил 3 – 4 тыс. человек, убыль французов характеризуется большим разбросом в подсчетах – от 3 до 8 тыс. человек, хотя последняя цифра кажется явно завышенной. Главное состояло в том, что небольшая армия Наполеона была отброшена за р. Об, правда, сохранила возможность для маневра, как показали дальнейшие события. Кроме того, это было последнее крупное сражение 1814 г., в котором командовал сам великий полководец. Он уже практически истощил все силы своего воинского гения, чтобы хоть как–то нейтрализовать активность союзников, а его давление и действия по внутренним линиям не привели к успеху. Для Шварценберга же основная задача, стоявшая перед силами коалиции, все так и оставалась нерешенной. Вместо наступления на Париж или полного разгрома противника, они продолжали топтаться на месте, толком не используя свое громадное численное преимущество.

Шварценберг после сражения не сделал даже серьезных попыток организовать преследование французской армии, а также умудрился временно потерять следы Наполеона. Это позволило французскому полководцу без проблем соединиться с войсками Макдональда и затем достичь Витри, занятого войсками союзников, а после 11 (23) марта – Сен–Дизье. Он действительно полагал, что своим маневром на коммуникации противника сможет отвлечь их внимание от Парижа. Шварценберг первоначально попался на эту уловку. Сначала в ставке союзников недоумевали, почему французская армия движется в направлении к Сен–Дизье, и последовали за ней. 11 (23) марта Шварценберг созвал в д. Пужи военный совет, где обсуждались различные варианты действий в сложившейся и непонятной ситуации. Было выдвинуто предложение направиться в сторону Швейцарии, но оно встретило противодействие, так как тогда бы перечеркивались все результаты более двухмесячного пребывания сил коалиции на французской территории. Победило другое мнение – соединиться под Шалоном с идущей туда Силезской армией и перестроить свою коммуникационную линию в сторону Бельгии. Затем соединенными армиями атаковать Наполеона.

Это решение вполне укладывалось в наполеоновские планы. Но произошло происшествие, резко изменившее дальнейший ход событий. Казаки 11 (23) марта захватили следовавшего из Парижа к Наполеону курьера с самыми различными депешами от первых сановных лиц империи, включая полицейские донесения, рисовавшие в черном свете сложившуюся ситуацию и царившие настроения среди элиты в Париже. В их числе находилось письмо от Р. Савари с анализом общественных настроений в Париже, где конфиденциально упоминалось о существовании влиятельной группы, враждебной Наполеону, вследствие чего, чрезвычайно опасной при приближении войск противника к столице. Примерно в это же время 11 (23) марта казаки генерала барона Ф. К. Тетенборна из Силезской армии также перехватили почту в Париж от Наполеона, где нашли его письмо Марии–Луизе с описанием его дальнейших планов[565]. Вот как описывает его содержание А. И. Михайловский–Данилевский: «В оной мы нашли между прочим собственноручное письмо Наполеона к императрице Марии–Луизе, в котором он рассказывая о поверхности одержанной над нами под Арсисом, уверял ее, что движением своим на линию наших сообщений удалит нас от Парижа, и, присоединив к себе гарнизоны крепостей Меца и Вердена, разобьет нас на берегах Рейна и принудит отступить за сию реку»[566]. Перехваченная корреспонденция сначала попала в руки Александра I, оценившего всю важность полученной информации. Он не только узнал о планах Наполеона, но и убедился в реальности существования в Париже поднимавшей голову роялистской оппозиции. До этого он уже в начале марта встречался с посланцами роялистов из Парижа, например с бароном Э. Ф. А. Витролем (прибывшим под псевдонимом Сен–Венсан), представителем «проницательной парижской партии», заверявшим от имени Ш. М. Талейрана, что союзников там ждут[567]. Но Александр I не доверял информации от подобных эмиссаров, теперь же убедился в ее достоверности. После обдумывания и совещания в Сомпюи с ближайшим военным окружением (генералы М. Б. Барклай де Толли, П. М. Волконский, И. И. Дибич, К. Ф. Толь) от имени российского императора Шварценбергу был предложен следующий план действий: силами двух армий повести параллельное наступление на Париж уже на следующий день, а для того чтобы скрыть это движение, направить против Наполеона лишь отдельный кавалерийский корпус генерал–адъютанта Ф. Ф. Винцингероде, да еще под завесой казачьих отрядов. Конечно, после этого пришлось убеждать Шварценберга в разумности такого предложения, это дело также было не легким, но согласие получили после одобрения всеми союзными монархами. 13 (25) марта Богемская и Силезские армии двинулись на Париж. Среди историков существуют разные мнения об авторстве этого плана, персонально фигурируют все советники Александра I, присутствовавшие на совещании. Но авторство плана – уже второй вопрос, главное, что план был принят к исполнению. Как написал об этом походе русский офицер И. М. Казаков: «Такой рискованный фланговый марш, конечно не Шварценбергом был придуман, а самим Императором и начальником его штаба Дибичем»[568]. Ему вторил другой офицер–мемурист, И. И. Лажечников: «Скоро в военном ареопаге, благодаря совету П. М. Волконского и энергичной воле Государя, решено было не поддаваться на удочку, закинутую ловким рыбаком, а идти твердо, всеми силами, на столицу Франции. Ему оставлен на приманку немногочисленный отряд, который своими усиленными бивуачными огнями должен был представить декорацию большого корпуса, готового дать неприятелю сражение»[569].

Для Наполеона ситуация на всех театрах военных действий приняла к этому моменту крайне неблагоприятный оборот. Маршал П. Ф. Ш. Ожеро, вместо того чтобы продолжить наступление на Женеву и выйти на коммуникации Шварценберга в Швейцарии, 9 (21) марта вынужден был очистить Лион. Левый фланг Богемской армии был таким образом обеспечен. Э. Богарне продолжал героически сражаться в Италии, но его сопротивление для судеб Франции имело уже второстепенное значение. Войска маршала Л. Г. Сюше оказались запертыми в Каталонии. Маршал Н. Ж. Сульт, теснимый герцогом У. Веллингтоном, отошел за р. Гаронну, а в оставленном Бордо роялисты уже 28 февраля (12 марта) провозгласили королем Франции Людовика ХVIII. Генерал Н. Ж. Мезон с трудом сдерживал у Лилля войска союзников. Французские гарнизоны в Германии, Бельгии и Франции продолжали держаться, но их силы таяли и уже были на исходе. Союзники со всех сторон стягивали все туже кольцо своих войск вокруг Парижа. Положение Наполеона было критическим, но он продолжал надеяться и был намерен идти до конца.

Царство Польское в 1821 г.

Двинувшись на Париж, Богемская и Силезская армии специально шли вблизи друг друга и сразу же столкнулись с французскими войсками, которые направлялись по приказу Наполеона на соединение с ним, но не успели это сделать. В первую очередь это были войска маршалов О. Ф. Мармона и А. Э. Мортье (17 – 18 тыс. человек), следовавшие от р. Эн к Марне через Шато–Тьери, Монмирай, Этож, Ватри, а также дивизии генералов М. М. Пакто и Ф. П. Ж. Аме (5 – 8 тыс. человек), ранее занимавшие Сезанн. Столкновение произошло при Фер–Шампенуазе 13 (25) марта. Сначала авангард Богемской армии под командованием принца В. Вюртембергского случайно столкнулся с корпусами Мармона и Мортье. Вюртембергская (две бригады), австрийская (две бригады) и русская кавалерия под началом генерала П. П. Палена (четыре кирасирских, четыре гусарских, пять казачьих и один уланский полки) рано утром атаковала и сбила французов, а затем, несмотря на попытки противника закрепиться на позициях перед городом, обходила их фланги и заставляла отступать. Услышав канонаду, Барклай к вечеру послал на подкрепление имевшиеся под рукой две бригады русской гвардейской конницы. Маршалы пытались отступать организованно, но начавшийся проливной дождь лишил пехоту возможности стрелять и ей пришлось отбиваться от кавалерии штыками. Союзники же прорвали и изрубили несколько каре. В целом французы отступали в полном беспорядке. Оба корпуса потеряли более 5 тыс. человек и почти всю артиллерию. Собрав уцелевшие войска уже за Фер–Шампенуазом, оба маршала, не имея сведений о нахождении Наполеона, сочли за благо начать отход к Парижу.

Более трагически сложилась судьба дивизий Пакто и Аме, в основном составленных из национальных гвардейцев и плохо обученных конскриптов. Имея на руках приказ идти на соединение с главными силами Наполеона, они, отягощенные огромным обозом, двигались от Сезанна к Ватри (не по самой короткой дороге) и ближе к вечеру севернее Фер–Шампенуаза также неожиданно столкнулись с русской кавалерией генерала Ф. К. Корфа из Силезской армии. Сначала Корф был подкреплен кавалерией генерала И. В. Васильчикова, а затем сюда прибыл с гвардейскими русскими и прусскими конными полками сам Александр I (вместе с королем прусским и князем Шварценбергом). Атакованные конницей французы также начали отступление, сначала бросили весь транспорт, затем потеряли все имеющиеся 16 орудий. После семичасового отступления, несмотря на героическое сопротивление французов, при помощи конной артиллерии русские кавалеристы прорвали и изрубили все шесть каре генерала Пакто. Спастись удалось единицам. Оба командира дивизий и еще пять генералов попали в плен, как и примерно 1500 солдат (большинство раненых). Общие потери французов в этом двойном бою составили от 8 до 10 тыс. человек и 75 орудий, у союзников – от 2 до 4 тыс. человек. Против французов в тот день действовало до 16 тыс. конницы, из них – 12 тыс. русских кавалеристов при 94 орудиях.

Бои под Фер–Шампенуазом в российской императорской армии всегда считались днем славы русской кавалерии. Безусловно, это был пример очень удачного боя конницы против пехоты, учитывая очень удобную открытую местность для действия кавалерийских масс. Фактически союзники, за два года своего подавляющего превосходства в этом роде войск, фактически впервые смогли эффективно использовать конницу для окружения и разгрома французской пехоты[570]. Но во многом значение Фер–Шампенуаза оказалось поднятым в литературе благодаря участию в тот день элитной гвардейской кавалерии, да еще на глазах своего императора, принявшего личное участие в одной из атак. Как вспоминал, например, А. И. Михайловский–Данилевский о действиях Александра I и его конвоя – лейб–гвардии Казачьего полка, оказавшихся перед дивизией Пакто: «Государь велел казакам идти немедленно в атаку, а мне приказал орудия подвести на картечный выстрел. Неприятель выстроил три карея, и началось дело. Император с казаками ударил сам лично на первый карей, который невзирая на сильную ружейную пальбу мгновенно был смят»[571]. Значительная по объему биографическая литература и полковые истории запечатлели на своих страницах многочисленные подвиги полков и персонально участников, но с особым удовольствием описывали личное нахождение в бою Александра I. Фер–Шампенуаз занимал определенное место и в воспоминаниях русских гвардейских офицеров. Если взять и проанализировать их мемуары, то без труда выяснится, что, например, гвардейская пехота практически не принимала участия в боях 1814 г. Офицеры гвардейской пехоты могли описывать бесконечные марши и контрмарши, бивуаки, дружеские обеды, бедность деревенских каменных жилищ во французской провинции, враждебное отношение крестьян к войскам союзников и различные бытовые походные подробности, но не бои и сражения, поскольку гвардия в них не принимала участие, а в лучшем случае находилась в резерве. А у их коллег, у многих гвардейских кавалеристов Фер–Шампенуаз являлся единственным боевым эпизодом, о котором они могли реально вспоминать. Таким образом, это сражение оказалось освящено августейшим присутствием и пиететом перед гвардейской славой, затем его значение было приподнято мемуарной и исторической литературой.

После Фер–Шампенуаза две коалиционных армии, численностью более 100 тыс. человек, теперь могли почти без всяких серьезных препятствий дойти до Парижа, на их пути не оставалось войск противника, способных сдержать и остановить их дальнейшее движение. А. И. Михайловский–Данилевский, описывая преследование и «бегство удалявшегося неприятеля» к Парижу, упоминает, что среди союзников были и сомневающиеся в удачном исходе этого «великого предприятия»: «Австрийцы, пруссаки, баварцы, виртембергцы и баденцы, идя по стопам русских, верили с трудом, что успех увенчает смелое предприятие наше. Устрашенные многолетними поражениями, им казалось среди самых побед наших, что неприятель расставляет нам сети; мы с трудом влекли их за собою к торжествам, и Государю должно было употребить всю проницательность ума его, всю твердость его характера и вежливость в обращении, свойственную ему одному, которую он всех очаровывал, чтобы вселить в них доверие»[572].

Так или иначе 17 (29) марта две союзные армии через Бонди и Бурже достигли города и 18 (30) марта штурмом овладели Бельвильскими высотами и Монмартром. Защитники города представляли собой достаточно пеструю картину: здесь были остатки корпусов маршалов Мармона и Мортье, прибывшие накануне вечером, отряды национальной гвардии, плохо вооруженные и слабо обученные, канониры–инвалиды, ученики Политехнической и Альфорской школ, а также добровольцы. Всего примерно 42 тыс. человек. Укреплений практически не было, но импровизированный гарнизон все же оказал упорное сопротивление, однако с потерей господствующих над городом высот Париж был обречен. Бой за город имел важнейший политический смысл, а с военной точки зрения это все–таки был боевой эпизод – штурм предместий и взятие города, правда, имевший стратегическое значение. И здесь главную роль, без всякого сомнения, сыграли русские войска. Основные силы штурмующих колонн составляли русские корпуса генералов А. Ф. Ланжерона, М. С. Воронцова, Н. Н. Раевского, Е. Вюртембергского. Как потом написал участник взятия Монмартра полковник М. М. Петров, что «когда шли на укрепления Парижа, или, лучше сказать, лезли на бодливое темя Франции, то каждый солдат пылал румянцем геройства, понимая важность совершавшегося окончательного подвига и отмщения, и каждый из нас не хотел умереть прежде покорения Парижа»[573]. К. Н. Батюшков свидетельствовал, что после взятия Бельвильских высот мимо проходили раненые русские офицеры и уже поздравляли с победой: «Слава богу! Мы увидели Париж с шпагою в руках! Мы отмстили за Москву! – повторяли солдаты, перевязывая раны свои»[574]. Об этом свидетельствуют и количество потерь, оборонявшаяся и наступавшая стороны имели примерно равный урон. Авторы обычно называют цифру – около 9 – 10 тыс. человек у союзников (у французов от 4 до 9 тыс.), из них на долю русских пришлось более 6 тыс. солдат, остальные на пруссаков, вюртембержцев и австрийцев. Немалая цена русской крови за достижение общего успеха.

Первоначально брат Наполеона Жозеф взял на себя функции командующего, но затем в полдень фактически сбежал в Блуа вслед за уехавшей императрицей Марией–Луизой с сыном, но перед этим дал письменное разрешение маршалам вступить в переговоры с Александром I. В 16 часов французы отправили парламентеров и огонь постепенно прекратился. На господствовавших высотах устраивались батареи, а город был как на ладони. Поэтому русские могли с полным основанием на переговорах заявить французским представителям, «что к вечеру не узнают места, где был Париж, если он через час не сдастся». Да, это был язык триумфаторов, диктовавший свои условия, поскольку союзные войска, «взирая на Париж, ожидали приказания истребить оный или вступить в него великодушными победителями». Весь вечер велись споры между переговорщиками, пока сторонам удалось выработать приемлемые условия капитуляции из восьми статей, но лишь ночью она была подписана. Французские войска маршалов Мармона и Мортье должны были покинуть Париж к утру, а город вверялся «на великодушие союзных государей»! Как написал позднее известный историк Н. К. Шильдер: «Покорение Парижа являлось необходимым достоянием наших летописей. Русские не могли бы без стыда раскрыть славной книги своей истории, если бы за страницей, на которой Наполеон изображен стоящим среди пылающей Москвы, не следовала страница, где Александр является среди Парижа»[575].

Памятник павшим воинам на Бородинском поле

Париж капитулировал! Это предмет отдельного исследования. Никто не сможет пересказать те чувства, которые испытывали русские офицеры и солдаты в тот момент. Например, будущий декабрист Н. И. Лорер, когда его товарищ сообщил, что «Париж сдался», бросился к нему на шею: «Нет! Перу не передать восторга и радости нашей. Колонны наши стояли молча; но когда наш почтенный начальник подъехал и поздравил их с победою, молодцы наши грянули восторженно: “Рады стараться, ваше превосходительство. Слава богу!”. Увлеченные общей радостью, и мы закричали вместе с ними: “Слава богу!”. Нельзя описать подобное зрелище, и впечатление от него и поныне живет в моем воспоминании. Каким восторгом опьянены наши солдаты! Какая награда за те два года трудов! Какой жар, какое доверие внушается армии подобным результатом!»[576] Все многочисленные воспоминания офицеров (тогда еще, как правило, молодых людей) передают ликование и торжество победы, наверно, один из самых славных дней российской армии! Подписавший капитуляцию с русской стороны флигель–адъютант полковник М. Ф. Орлов был произведен в генерал–майоры, а когда он вручал этот документ своему императору, тот сказал: «Поздравляя вас, что вы соединили имя ваше с этим великим происшествием»[577]. За взятие Парижа осуществлявший общее руководство войсками граф М. Б. Барклай де Толли получил под стенами Парижа от Александра I чин генерал–фельдмаршала. Такой же чин он хотел дать и графу А. А. Аракчееву, через которого происходило все бюрократическое управление войсками, но тот отказался, понимая, что, не имея боевого опыта, негоже принимать такое звание.

Отдельное исследование можно посвятить и торжественному входу русских войск в Париж. 19 (31) марта 1814 г. под стенами Парижа готовились войти в город войска европейских союзников, поставившие победную точку в войне с некогда грозным властелином континента императором Наполеоном. И привел эти разноплеменные войска в сердце Франции русский царь Александр I, повелитель жителей Севера, которые в воображении населения культурнейшего центра Европы представлялись чуть ли не ордой полудиких варваров. Парижане отлично помнили, что еще совсем недавно, в 1812 г., их император Наполеон во главе Великой армии посетил древнюю столицу России – Москву. Правда, после его почти месячного пребывания на месте этого города остались лишь сожженные руины и пепелища. Столица Франции слишком давно не являлась свидетелем чужих военных триумфов, и парижане с тревогой ожидали грядущих событий. И вот «силою вещей» наступило время ответного визита. Как поведут себя эти странные русские, а особенно их страшные казаки? Ведь о последних, пришедших во Францию из необъятных степных просторов полуазиатах– полускифах, об их жестокости и необузданности, рассказывали легенды. Воображение самых нестойких могло дорисовать в очень мрачных красках все остальное.

19/31 марта 1814 г. около 9 часов утра колонны союзных армий с барабанным боем, музыкой и распущенными знаменами стали входить через ворота Сент–Мартен в город. Безусловно, это был спектакль для публики. И такой искусный актер, как Александр I, не мог пропустить его, чтобы не сыграть главную роль. Стояла прекрасная весенняя погода. Одним из первых двигался лейб–гвардии Казачий полк, выполнявший тогда роль личного конвоя царя. Именно за ним в 11 часов утра во главе огромной блестящей свиты (свыше тысячи генералов и офицеров разных наций) в Париж на белом коне въехал российский император Александр I, прусский король и Шварценберг (австрийский император не захотел участвовать – на тот момент его дочь еще являлась французской императрицей). Специально или нет, но российский император ехал в тот день на лошади по кличке Эклипс, некогда подаренной ему Наполеоном. Потом последовали все остальные части, предназначенные для занятия города. Находившийся в царской свите в этот день атаман граф М. И. Платов в письме к российской императрице Елизавете Алексеевне по горячим следам, сразу после окончания военных действий, писал о входе союзных войск в Париж: «Торжества сего я не в состоянии описать; но верноподданейше доношу только, что в прошедших веках не бывало такого и едва ли будет в будущих. С обоих сторон было неизобразимое радостное восхищение, сопровождавшиеся восклицанием многочисленнейшего народа жителей Парижа: Да здравствует Александр! устроивший благоденствие и мир целой Европы»[578]. Большинство свидетелей этого события подтверждали восторженный прием толпой роялистов именно российского императора. Для примера приведем выдержку из рассказа Жильбера Стенже: «Самые бурные проявления чувств достались на долю императора Александра. Он улыбался толпе, выглядывавшим из окон молодым женщинам, махал им рукою… Прочие участники кортежа казались равнодушными к этому взрыву безумия, оставляя всю славу царю, ведь он вел самые многочисленные армии и более всех пострадал от наполеоновских войн… Мы увидели, как молодая и красивая графиня де Перигор с белым флагом в руке села на лошадь к какому–то казаку и последовала вместе с колонной»[579]. И как писал А. С. Пушкин:

Затем во французской столице состоялся четырехчасовой парад контингентов союзных войск. Казачьи же полки разбили биваки прямо в городском саду на Елисейских полях, а своих коней купали в Сене, привлекая к себе любопытные взоры парижан. На Вандомской площади роялисты свергли с Вандомского памятника статую Наполеона и даже хотели в порыве своего монархического рвения разрушить сам памятник, чему воспрепятствовал император Александр I, приказавший поставить там русский пост. О событиях на Вандомской площади в своих мемуарах рассказывали многие русские офицеры, побывавшие в эти дни в Париже. Так, А. И. Михайловский–Данилевский писал: «На колонне сей, сооруженной в честь побед французских войск, поставлена была статуя Наполеона, над которою народ с самого вступления нашего в Париж ругался. Он привязывал неоднократно веревку к статуе и таким образом тащил ее вниз при ужасных криках; однажды один француз влез на плеча оной и бил ее по щекам». Он же приводит текст объявления, распространенного в те дни: «От полиции объявляется, что памятник, воздвигнутый на Вандомской площади, состоит под покровительством великодушия Его Величества Императора Всероссийского и союзников его. Находящаяся на верху статуя при теперешних обстоятельствах не может более там оставаться, почему ее заменить изображением мира»[580]. И. И. Лажечников так описал увиденное: «Мы стояли уже с час на площади Согласия и удовлетворяли любопытству парижан, как вдруг увидели толпы, бегущие на площадь Вандомскую. Увлеченные стремлением бегущих и желающих узнать, что было причиной народного волнения, мы туда же подошли. Что же нашли мы? – Несколько смельчаков влезло на вершину колонны великой армии (la colonne de la grande armee), и надев петлю на шею колоссальной статуи Буонапарта, бросили концы веревки народу, который с шумными радостными восклицаниями готовился уже тащить ее, но караул, присланный вскоре от государя императора, просил очень учтиво французов позволить занять пост свой около столпа. “До другого времени!” – закричал народ и в большом беспорядке разошелся»[581]. Сохранилось свидетельство и другого очевидца. Офицер–артиллерист И. С. Жиркевич так описал эти обстоятельства: «Я был свидетелем снятию статуи с аустерлицкой колонны на Вандомской площади… Новое же временное правительство распорядилось закрыть статую белым холщевым покровом, а через несколько дней начало устраивать блоки на верху площади колонны, с той целью, чтобы на них поднять статую с места, а потом спустить ее… Я пришел на площадь уже тогда, когда статуя была поднята и частью уже занесена на край колонны; народу собралось несколько тысяч, но такая была тишина, что слышно было каждое слово распорядителя работами; статую спустили и народ разошелся в безмолвии»[582].

Если отбросить в сторону пристрастное мнение русских мемуаристов, видевших в тот день происходящее в розовом цвете, восторженный прием победителям оказали лишь роялистски настроенные богатые кварталы. Пригороды встречали союзные войска хотя и с любопытством, но настороженно и без ликования. А. И. Михайловский–Данилевский, совершивший в тот день прогулку по городу, подтверждал разномыслие парижан в этот момент: «…19 марта дошел неприметно до Пале–Рояля, где увидел несколько тысяч народа, рассеянного в саду и галереях… Народ толпился в разных местах около ораторов, из коих одни говорили о прежней славе французского оружия, другие превозносили Бурбонов, третьи хвалили дарования Наполеона…»[583] Конечно же, среди парижан были не только роялисты, но и сторонники Наполеона, для которых происходящее было большим испытанием.

Да и борьба с Наполеоном, несмотря на вход союзников в Париж, еще казалась далеко не законченной. Французский император пока не был окончательно побежден, а многие продолжали его бояться или все еще находились под магией его полководческой гениальности. От него можно было ожидать любых нестандартных действий. Как полководец и как император, Наполеон отдавал себе отчет, что, начиная свой маневр на Марну, он подвергает оставшуюся фактически беззащитной французскую столицу огромному риску, но надеялся, что противник двинется за ним, тем самым город будет спасен. 14 (26) марта, на следующий день после того, как две союзные армии направились на Париж, войска Наполеона под Сен–Дизье имели дело с отрядом генерала Ф. Ф. Винцингероде (10 тыс. человек), оставленного для того, чтобы скрывать истинную цель этого движения. Отряд состоял в основном из конницы, и в его задачу входило имитировать наступление целой армии, что, впрочем, долго нельзя было скрыть. Под напором французских войск отряд Винцингероде, понеся урон более 1 тыс. человек, должен был отступить к Витри и Бар–ле–Дюк. Но лишь 15 (27) марта Наполеон после опроса пленных получил сведения о движении союзников на Париж, а также понял, что перед ним для маскировки и прикрытия находился лишь слабый кавалерийский отряд. Он был крайне удивлен таким поворотом событий и даже якобы воскликнул: «Это прекрасный шахматный ход! Я никогда бы не поверил, что генерал коалиции способен сделать такое!»[584] Хороший полководец должен удивлять своего противника неожиданными решениями. Действия Шварценберга, как генерала старого режима, являлись стандартными и предсказуемыми для Наполеона. Вмешательство и упорство Александра I позволило сделать нетривиальный ход, который в целом кардинально изменил ситуацию.

И на следующий день войска Наполеона быстро направились к французской столице через Дульван, Бар–сюр–Об, Труа и Фонтенбло. Это был не прямой путь, в данном случае Шварценберг с Блюхером опережали его армию на три дня, но французский полководец попытался наверстать упущенное время. Союзники ради Парижа фактически оставили на произвол судьбы занятый ими ранее северо–восток Франции (Шампань, Бургундию, Эльзас, Лотарингию), можно было получить выгоду от этого, освободить эти территории, но, видимо, существовало понимание, что все будет решаться в Париже. По дороге, идя форсированным маршем впереди с гвардией, французский император постоянно получал донесения из Парижа от высших сановников о приближении союзников. Утром 18 (30) марта Наполеон из Труа, вверив армию маршалу А. Бертье, в сопровождении лишь нескольких лиц и конвоя из четырех эскадронов гвардейской кавалерии спешно выехал в Париж, чтобы личным присутствием поправить дела и возглавить сопротивление. Но он уже катастрофически не успевал; в этот день, с 5 часов утра, уже развернулось сражение за французскую столицу, силы были не равные и, несмотря на стойкость французов, исход боя был предопределен. Наполеон, безостановочно продолжая путь, рассчитывал уже в полночь быть в Париже. При подъезде к городу он встретил конницу генерала О. Д. Бельяра, который рассказал ему о положении дел, о результатах сражения и подписанной капитуляции. Меньше всего Наполеона можно назвать бездеятельным человеком, он не смирился с безнадежным положением и всю ночь на почтовой станции Кур–де Франс перед Парижем пытался отменить вывод войск и организовать сопротивление в городе. Но даже энергия французского императора уже ничего не могла изменить, он опоздал минимум на полдня. Ранним утром не спавший ни минуты Наполеон отправился в Фонтенбло, куда должны были прибыть его измученные гонкой к Парижу маршировавшие части.

Дальнейшие события во многом зависели от того, что произойдет в Париже. Общественное мнение буржуазных городских верхов и нотаблей определяло позицию всей страны в целом. Уже вечером 19 (31) марта Александр I в Бонди очень милостливо принял делегацию муниципального совета и обещал взять город под свое покровительство, гарантировал безопасность, полную сохранность имущества и неприкосновенность личности. Страхи буржуазии были рассеяны. Роялисты приготовили восторженную встречу, а затем провели несколько манифестаций. В это время голову поднял лукавый оборотень – полуопальный Ш. М. Талейран, епископ, лишенный сана, очень гибкий и изощренный политик, хорошо известный своей абсолютной беспринципностью и жестким прагматизмом. Именно вокруг него сплотилась влиятельная оппозиция наполеоновскому режиму, терпеливо ждавшая, когда наступит ее час. Будущее Франции тогда очень сильно зависело от позиции российского императора. Александр I хотел поселиться в Елисейском дворце, но какой–то аноним сообщил, что существует угроза взрыва этого здания (якобы оно было заминировано). Талейран тут же предложил ему второй этаж своего особняка на улице Сен–Флорантен, где русский царь затем провел двенадцать дней. Престиж Талейрана сразу резко возрос в парижских кругах знати. Но 19 (31) марта именно здесь после въезда в Париж Александр I во второй половине дня провел совещание первых лиц, где в принципе решился вопрос, кому править во Франции, поскольку готового вердикта, кому отдать власть, у союзников не имелось. Там присутствовали российский император, прусский король, австрийцы генерал–фельдмаршал К. Ф. Шварценберг и князь А. Г. Лихтенштейн, русский генерал К. О. Поццо ди Борго, К. В. Нессельроде, Ш. М. Талейран и близский к нему Э. И. Дальберг. Позиции представителей разных стран по обсуждаемому вопросу были на самом деле самые различные. Вступая в Париж, союзники не имели четко выработанного мнения и консолидированной позиции относительно будущего режима во Франции – в их рядах по данному вопросу не было единства. Австрийцы были склонны поддерживать регентство Марии–Луизы. Ярыми сторонниками реставрации Бурбонов выступали только англичане. Хотя Людовик ХVIII прибыл в обозе союзных армий, Александр I, к примеру, не особенно привечал «неисправимых» Бурбонов, его отношения с будущим французским королем всегда были более чем прохладными. Историк С. М. Соловьев привел выдержки из писем Людовика ХVIII к Александру I всякий раз, когда русские вступали в противоборство с Наполеоном (в 1805 – 1814 гг.), где тот предлагал самые различные услуги против «тирана» – свое личное присутствие в войсках, нереальные планы десантов на французское побережье, просьба принять племянников волонтерами в русскую армию, наконец, дать гарантии французским генералам и маршалам на восстановление Бурбонов, чтобы они подняли мятеж против Наполеона. Весьма любопытны также вежливые ответы (отказы в королевской помощи) российского императора под самыми благовидными предлогами, в которых он, кстати, именовал его графом (Monsieur le Comte), хотя тот в эмиграции уже носил титул короля[585]. Из этих ответов хорошо видно, что воспитанник Лагарпа не только не разделял взгляды Бурбонов, но и считал, что такая помощь только повредит делу союзников.

Справедливости ради укажем, что Александр I не мешал Бурбонам, но и не помогал им, считая, что им будет «тяжело носить такую ношу». Хорошо всем известно, что он сначала предлагал кандидатуру бывшего французского маршала Бернадота (шведского принца Карла–Юхана) на французский трон и даже подумывал об Э. Богарне[586]. Позже, уже находясь в Париже, отказался выдать свою младшую сестру Анну за герцога Беррийского[587]. Большинство европейских монархов, конечно же, высказывались за Бурбонов, но обсуждались самые разные варианты – вплоть до республики, лишь бы без Наполеона. Так, в беседе с представителем роялистов бароном Э. Ф. А. Витролем еще накануне вступления в Париж, к его удивлению, русский монарх («le roi des roi unis» – король союзных королей) даже якобы заявил, что для Бурбонов «бремя короны слишком тяжело», а вот «хорошо организованная республика лучше всего подходит духу французского народа», поскольку «столь долгое время в стране прорастали идеи свободы»[588].

Что же касается старой идеи реставрации на французском троне Бурбонов, то это была в какой–то степени даже не инициатива союзников. Как раз на этом совещании мастер смены политического платья Талейран продемонстрировал все свое дипломатическое мастерство, чтобы уверить других в том, что простой народ предпочитал монархию, поэтому существовала необходимость восстановления старой королевской династии на престоле как единственной легитимной перспективы. В какой степени Талейрану удалось убедить русского царя в правильности своего мнения, сказать трудно, но именно в тот день Александр I подписал от имени союзников декларацию, в которой подчеркивалось, что союзные монархи не станут вести переговоров с Наполеоном или с членами его семьи. Предлагалось также, чтобы Сенат избрал временное правительство Франции и выработал новую конституцию под гарантии союзных монархов, а они готовы признать любое новое общественное устройство, которое предпочтет французский народ. Фактически декларация предрешала падение наполеоновского режима. А. И. Михайловский–Данилевский, описывая пребывание во французской столице, вспоминал: «Несколько прокламаций, объявленных в сие время, были все от имени Государя… Первая и важнейшая прокламация к французам… обнародована в самый день нашего вступления в 3 часа пополудни. В оной император объявляет, что он и союзники не вступят в переговоры ни с Наполеоном, ни с кем другим из фамилии его; что земли, принадлежавшие Франции при прежних королях, будут неприкосновенны; и приглашает народ французский избрать временное правительство для составлении конституции»[589]. Гарантировалось также сохранение целостности Франции, в том виде, в каком она существовала при законных королях. Избрать же форму правления Александр I хотел предоставить голосу нации[590].

Александр I на фоне Невы и Петропавловской крепости. Литография К. Кольмана. 1820 г.

Голос французской нации тогда выражала буржуазия. О том, что во Франции (особенно среди нотаблей) давно зрело недовольство против императора, очень хорошо написал самый авторитетный сегодня французский наполеоновед Ж. Тюлар: «Начиная с 1808 года буржуазия мечтала отделаться от своего “спасителя”, который перестал ее устраивать, однако не решалась на изменения, способные ущемить ее интересы. Неблагодарность умерялась трусостью. Поражения наполеоновской армии стали наконец для буржуазии тем предлогом, которого она ждала долгих шесть лет. Нотабли были не в состоянии собственными силами свергнуть императора, они нуждались в помощи извне»[591]. Гибель французской империи была обусловлена многими факторами, но в немалой степени ошибками и политикой самого Наполеона. Окончательное падение построенного им имперского здания произошло не только вследствие военных успехов союзников. Очень важный вывод в свое время сделал Ч. Д. Исдейл. По его мнению, «империя разрушалась изнутри в той же мере, в какой она терпела поражения извне»[592]. Не случайно даже в окружении французского императора стали уже с 1808 г. появляться предатели, которые очень чутко, вторым нутром, почувствовали приближающееся крушение наполеоновского корабля и стремились связать свою судьбу с противниками Наполеона. Назовем лишь примеры с наиболее громкими и известными именами: в 1808 г. – Ш. М. Талейран, Ж. Фуше; в 1813 г. – И. Мюрат, А. Жомини.

Первыми, еще за 11 дней до взятия союзниками Парижа, провозгласили королем Людовика ХVIII власти г. Бордо. На окончательное решение повлияли даже не наспех организованные демонстрации роялистов или мастерство закулисных интриг аморального и хитроумного ренегата Ш. М. Талейрана, а мнение представителей французской буржуазии, выраженное генеральным советом департамента Сены (то есть Парижа). Этот государственный орган первым заявил о неподчинении власти Наполеона и выступил за восстановление старой королевской династии. Затем по манипуляциям Талейрана 20 марта (1 апреля) созвали заседание Сената, который проголосовал за создание Временного правительства (пять членов во главе с Талейраном) и на следующий день провозгласил смещение с трона Наполеона и членов его семьи. По словам Т. Ленца: «Палаты поймали его на слове в 1814 году, когда проголосовали за отрешение его от власти за то, что он “разорвал пакт, который связывал его с французским народом”»[593]. Но это были юридические тонкости, большинству малопонятные (речь шла о пакте между Наполеоном и французским народом в вопросе о передаче власти), которые умело использовала роялистская оппозиция. Тут важно подчеркнуть, что таким образом даже не аристократы, а нотабли отправили императора в отставку, он был им уже не нужен и мешал. Династия Бурбонов была восстановлена на троне благодаря усилиям этих двух государственных органов Франции. Временное правительство с первых же дней существования поставило перед собой цель – лишение Наполеона власти и восстановление на троне Бурбонов. А вот по настоянию Александра I были лишь введены конституционные учреждения. При этом из–за проволочек роялистов русский монарх вынужден был прибегнуть к «наполеоновскому языку», заявив, что союзные войска не покинут Париж, пока не будут выполнены обещания короля и конституция не будет обнародована. В целом для французской нации в этом вопросе были характерны полное равнодушие, усталость от войн и крайняя апатия. Подобное равнодушие было во многом подготовлено всем предшествующим периодом наполеоновской империи. Для союзников же в тот момент стояла главная задача – убрать с политической сцены Наполеона и восстановить законный порядок в Европе. В Париже для достижения этой цели им проще было опираться на определенные общественные силы («почетнейших людей Франции»), то есть на монархически настроенный слой старой аристократии и новой бюрократии. Александр I в Париже легко дал себя убедить Талейрану, что Франция жаждет Бурбонов, не имевших социальной опоры в стране. Это было на руку старой лисице Талейрану, а буржуазия согласилась терпеть уже хорошо забытую династию. Союзникам было не с руки провозглашать низвержение Наполеона или призывать на трон Бурбонов, хотя это был вопрос уже почти решенный. Сделали это природные французы.

При организации наполеоновской империи, созданной на основе сверхцентрализованной пирамидальной схемы (можно сказать, военной модели), отрешить от власти императора мог лишь добровольно он сам или внешняя сила. Но сам Наполеон считал, что еще далеко не все потеряно. У него под стенами Парижа у Фонтенбло оказалось собрано примерно 35 тыс. солдат и были разосланы приказы о сборе оставшихся во Франции войск. Скорее всего через некоторое время он мог рассчитывать примерно на 60 тыс. человек. Но у союзников под Парижем было раза в два больше войск. Кроме того, даже эти 60 тысяч Наполеону нужно было снабдить продовольствием, боеприпасами, наконец, деньгами! Как это сделать, когда административный и финансовый центр страны уже находился в руках противника? Когда элита ему уже изменила и фактически перешла на сторону врага? Слишком многим, даже из ближайшего окружения французского императора, стало очевидно, что Наполеон находился у власти последние дни и наступила агония его режима.

Несмотря на громадное численное преимущество, союзники не торопились проливать кровь солдат, считая, что дело уже сделано, а окончательное падение Наполеона вопрос дней. Коленкур, пытавшийся спасти своего хозяина, за этот период дважды встречался с Александром I, который отказывался вести переговоры с Наполеоном, но намекнул, что если он отречется, то можно поговорить о регентстве его сына. Решающее слово в сложном политическом пасьянсе должна была сказать французская армия. Еще 21 марта (2 апреля) Талейран в обращении к армии освободил всех солдат от присяги Наполеону, человеку, который, по его выражению, «не являлся даже французом». Если простые солдаты и офицеры оставались под влиянием своего «маленького капрала» и их можно было повести на Париж, то совсем по–другому уже мыслили маршалы. 23 марта (4 апреля), после смотра войск, Наполеон собрал маршалов в своем дворце в Фонтенбло, чтобы изложить план движения на Париж. Но маршалы уже не поддерживали его надежды на успешное продолжение борьбы. Ней первый заявил, что армия не сдвинется с места, а на заявление, что она повинуется императору, парировал, что армия подчинится своим генералам[594]. Собравшиеся маршалы Ней, Удино, Макдональд, Лефевр, ближайшие военные сподвижники Наполеона, как и многие уставшие от войны, уже не видели смысла в дальнейшем пролитии крови. Фактически это был круг лиц, на которых он опирался в армии, его же ближайшие соратники подрезали ему крылья. Наполеон после этого драматического диалога и единодушного отпора маршалов подписал отречение в пользу своего сына.

Правда, самого факта было мало, нужно, чтобы отречение в пользу сына приняли союзники. Коленкур, Ней, Макдональд и Мармон отправились к Александру I. Мармона Наполеон специально включил в эту делегацию, так как надеялся на него. Никто тогда еще не знал, что маршал Мармон (его войска стояли против Парижа) еще 22 марта (3 апреля) при посредничестве своего бывшего адъютанта Ш. Монтесси (находился в рядах Богемской армии) благожелательно встретил предложение о том, чтобы покинуть армию Наполеона, вступил в переговоры с Шварценбергом и уже 23 марта (4 апреля) подписал соглашение о переходе своего корпуса под Версаль. Об этом Мармон, правда, сообщил своим коллегам по прибытии в Париж, сказав, однако, что договор еще не подписан и не вступил в силу. Александр I выслушал делегацию и обещал дать ответ на следующий день, поскольку должен был узнать мнение других союзников. В это время войска Мармона, в его отсутствие под командой генералов, испугавшихся вызова Наполеона, перешли под Версаль. События играли на руку Бурбонам. Это предательство Мармона (как полагают многие французские авторы) поставило крест на достижении возможной договоренности с царем о регентстве Марии–Луизы. У переговорщиков был выбит важный козырь – их утверждение, что армия всецело поддерживала Н. Бонапарта. После этого события у них уже не имелось веских аргументов в пользу прав короля Римского и Марии–Луизы. Кроме того, уход корпуса Мармона, составлявший французский авангард, не только уменьшил силы Наполеона, но и оголил направление от Парижа к Фонтенбло. Во всяком случае, дорога на Фонтенбло оказалась открытой. Поэтому Александр I объявил уполномоченным Наполеона, что данные обстоятельства заставили его отказаться от плана регентства, трон будет отдан Бурбонам, а Наполеон должен подписать безусловное отречение. Фактически у французского императора уже не оставалось выбора, и 26 марта (7 апреля) он написал своим торопливым и неразборчивым почерком текст своего отречения: «Ввиду того, что европейские державы заявили, что император Наполеон является единственным препятствием на пути установления мира в Европе, император Наполеон, храня верность своим клятвам, заявляет, что отрекается лично и от имени своих детей от тронов Франции и Италии, ибо нет такой жертвы, даже если речь идет о его жизни, которую он не принес бы в интересах Франции»[595]. В тот же день Сенат провозгласил королем Людовика ХVIII.

Сразу же курсы акций Французского банка с пятисот франков поднялись свыше девятисот франков. Это был небывалый подъем на бирже, в то же время яркое свидетельство интересов деловых кругов страны. Французская буржуазия проголосовала деньгами за отречение Наполеона. В конечном итоге даже во Франции в 1814 г. от французского императора отвернулись все, последними оказались его маршалы. Когда он подписал акт отречения, вся Европа, за исключением бонапартистов, вздохнула с облегчением, она давно этого хотела и не жалела бывшего императора. В конце концов оказался прав ветеран и идеолог коалиций Ж. де Местр, который еще в начале 1812 г., оценивая возможности победы сил старого режима, писал: «Все будет бесполезно, пока не зародится во Франции дух отвержения Наполеона, а вне ее – желание низвергнуть его»[596].

Народное ополчение 1812 года. Барельеф Ф. П. Толстого.1816 г.

Александр I еще во время предварительных переговоров с Коленкуром дал слово предоставить в пожизненное владение Наполеона о. Эльба и сохранить за ним титул императора. Правда, каждый из союзников имел свою точку зрения на его дальнейшую судьбу. Австрийцы и англичане, например, были явно недовольны предоставлением о. Эльба, так как остров находился вблизи Франции (как показали дальнейшие события, они оказались правы), но русский царь заявил, что не может взять назад своего обещания, поэтому союзники вынуждены были согласиться под его давлением. Проблема возникла даже с титулом, так как Англия, например, в отличие от других держав, никогда не признавала Наполеона императором. Ежегодную ренту в 2 миллиона франков, обещанную от французского правительства, изгнанник так и не получил, что впоследствии привело к неприятному результату.

31 марта (12 апреля) покинутый почти всеми соратниками Наполеон попытался отравиться, приняв яд, который всегда имел при себе после Малоярославца. Причем неизвестно, какой яд он принимал: многие пишут про цианистый калий, другие называют различные смеси из опиума, белладонны и чемерицы, некоторые авторы вообще сомневаются, а был ли на самом деле факт попытки самоубийства. Но то ли яд со временем выдохся, то ли организм оказался очень сильным, но после ночи мучений, французский император уже не предпринимал более попыток покончить с собой. 8 (20) апреля, после знаменитого прощания с гвардией в Фонтенбло Наполеон в сопровождении союзных комиссаров отправился править своим миниатюрным государством на о. Эльба. Императрице Марии–Луизе, которая уже так и не встретилась со своим мужем, отдавались во владение герцогства Парма, Пьянченца и Гвастало, их после ее смерти должен был унаследовать сын Наполеона – герцог Рейхштадтский.

Странствовавшие двадцать три года в изгнании Бурбоны с кичливой кучкой дворян–эмигрантов вернулись во Францию, где уже мало кто их помнил. Этот момент, возможно, даже сыграл им на руку. Многие ошибочно полагали, что хуже, чем было, быть уже не может. Справедливости ради укажем, наполеоновский режим за время своего существования зачистил политическое поле, поэтому в стране не было политической партии или силы, способной взять на себя бремя ответственности руководства государством. Трудно сказать, что было, если бы власть получил Бернадот или Э. Богарне, смог бы кто–нибудь из них умиротворить страну и политически организовать общество после десятилетия войн. Но то, что выбор Бурбонов как политической силы, долгое время оторванной от Франции и не знавшей сложившихся французских реалий, был неудачен, это очевидно. Бурбоны прибыли победителями во Францию, потерпевшую поражение. Они фактически не знали страну, за двадцать три года она значительно прогрессировала во всех областях, а спесивые дворяне–эмигранты «ничего не забыли и ничему не научились», только жаждали мести. Во Францию вернулось около тридцати тысяч бездомных эмигрантов, которые все потеряли и хотели вернуть беззаботную дореволюционную жизнь. Это был вопрос времени, когда произойдет конфликт Бурбонов с послереволюционной Францией, построенной Наполеоном. Надо сказать, что Александр I это отлично понимал, не раз при личном общении имел возможность убедиться, что Бурбоны «неисправившиеся и неисправимые, полны предрассудков Старого режима». Да и у него не только не сложились отношения с Людовиком ХVIII, но и обострились. Новоиспеченный король, обязанный русскому монарху водворением на утраченный престол, имел слишком завышенное представление о значимости французского королевского дома, считал себя чуть ли не первым государем в Европе и проявлял «неуместное величие» при общении с царем. Кроме того, он завидовал популярности Александра I в Париже, с неодобрением относился к его контактам с императрицей Жозефиной, сближению с ее дочерью Гортензией, посещению либерального салона известной писательницы мадам де Сталь. Поскольку король постоянно затягивал вопрос о конституции, которую он обещал принять, то Александр I вынужден был заявить, что союзные войска покинут Францию не прежде, чем будут выполнены обязательства, данные Бурбонами французскому народу. Поэтому Людовику ХVIII скрепя сердце все же пришлось даровать конституцию, известную под названием «хартия». Как многие отмечали, заставить это сделать короля было намного труднее, чем России подписать мирный трактат с Францией.

Французское правительство заключило со странами – участницами 6-й антифранцузской коалиции 18 (30) мая Парижский мирный договор. Собственно, условия мира были оформлены серией отдельных договоров с представителями Австрии, Великобритании, Пруссии и России, с одной стороны, и Франции, с другой. Впоследствии к договору присоединились Швеция, Испания и Португалия. Со стороны России Парижский мир подписали статс–секретарь по иностранным делам граф К. В. Нессельроде и граф А. К. Разумовский, со стороны Франции – министр иностранных дел князь Ш. М. Талейран.

Парижский мирный договор основывался на статьях Шомонского трактата, где не затрагивались спорные вопросы. Но в ходе переговоров, предшествовавших заключению мира, между странами–союзницами возникли разногласия. Англичане, австрийцы и особенно пруссаки добивались максимального ослабления Франции и превращения ее во второстепенную державу. Александр I, напротив, стремился сохранить ее в качестве противовеса усиливавшемуся влиянию Австрии, Великобритании и Пруссии в Европе. В результате Талейран при поддержке Александра I сумел значительно смягчить первоначальные условия мира.

Новая граница Франции в целом совпадала с ее границами, существовавшими на 1 января 1792 г. Восстанавливалась независимость Швейцарии, Голландии (к ней присоединялась Бельгия), а также большинства немецких и итальянских государств, аннексированных Францией в результате войн конца 1790-х – 1810-х гг. Франции возвращались почти все отторгнутые у нее после 1792 г. колонии (за исключением о–вов Тобаго, Мальты, Маврикия и Капской колонии, которые оставались за Великобританией). В секретных статьях было зафиксировано согласие на передачу окончательного решения вопросов послевоенного устройства Европы (судьбы ранее оккупированных Францией земель) международному конгрессу. Ломбардия и Венеция отходили к Австрии, Генуя – к Сардинскому королевству.

За это время все французские воинские контингенты признали новую власть, за границей блокированные гарнизоны сдали и вышли из 54 крепостей, а французские военнопленные были освобождены союзными державами и отправились на родину. Например, уже 13 (25) мая 1814 г. по приказу Александра I в Петербурге было издано «Распоряжение об отправлении в отечество военнопленных всех наций, в России находящихся». Формально война союзников с Францией закончилась. И Франция еще легко отделалась, сохранив свой суверенитет и территориальную целостность, а благодаря энергичной позиции, занятой Александром I, не выплачивала контрибуций и даже не возвратила вывезенные из европейских стран произведения искусства. Безусловно, русский монарх руководствовался не только чувством благородства (о чем особенно любили упоминать отечественные дореволюционные авторы), но и трезвым политическим расчетом. В его планы не входило иметь в центре Европы бессильную и униженную Францию. В какой–то степени сказывался и элемент честолюбия – он стремился показать европейскому общественному мнению разницу между поведением «цивилизованных» французов в Москве и через полтора года русских «варваров» во время пребывания в Париже. В любом случае, сам факт взятия важнейшего европейского центра русскими войсками, показывал на будущее, что впредь никому не будет позволено безнаказанно овладевать древней столицей России, а вслед за этим неминуемо последует ответный визит. К этому имеют отношение патриотические стихи Федора Николаевича Глинки, в которых он адресуется к Западу, напоминая о том, чему он являлся свидетелем:

Первая империя пала, и в этом заключалась огромная заслуга русской армии. К 1814 г. русские уже обладали колоссальным опытом боевых действий, во многом благодаря своим учителям – французам. Не случайно Александр I, проходя мимо Аустерлицких ворот в Доме Инвалидов в Париже, заметил генералу князю А. Г. Щербатову: «Без этого и мы не были бы теперь здесь»[597]. Генерал К. Ф. Толь, по словам А. И. Михайловского–Данилевского, проезжая поле Аустерлицкого сражения, вспоминал о том, «как тогда весьма немногие из наших генералов имели понятия о военном деле, а теперь… мы служим примером всей Европе, и перемена сия совершилась менее, нежели в десять лет»[598]. Русские корпуса показали, что могут воевать бок о бок с лучшими европейскими армиями. Сравнивая их с пруссаками и австрийцами, необходимо признать, что это были лучшие и самые боеспособные войска коалиции. При этом стоит отметить ряд поразительных моментов, может быть раньше слабо проявлявшихся в русской армии. Даже не резко возросшую тактическую подготовку войск, а организацию тыловой службы и поступление резервов. Ведь армейские базы снабжения отстояли в России на значительном расстоянии (и даже не в Пруссии и не в Австрии), а резервы готовились в Польше и бесперебойно поступали в армию. Не случайно именно после окончания военных действий Александр I щедро наградил генералов, готовивших пополнения в 1812 – 1814 гг., – главнокомандующего Резервной армией князя Д. И. Лобанова–Ростовского орденом Св. Андрея Первозванного, а командовавшего кавалерийскими резервами А. С. Кологривова орденом Св. Владимира 1-й степени. Тыловые службы смогли удовлетворительно поставлять в армию все необходимое в кампании 1813 и 1814 гг., частично делая закупки за границей и постоянно испытывая трудности с денежными средствами при пустой государственной казне. Необходимо отметить и хорошую подготовку рекрут в тылу офицерским и унтер–офицерским составом в этот период, новобранцы постоянно вливались в войска и очень быстро приобретали боевые навыки.

Что касается самого хода кампании, поражений и побед русской армии, то многие специалисты считают, что 1814 г. – вершина военного искусства или величайшее достижение Наполеоном полководческого мастерства. Изучая этот период и поражаясь неожиданным ходам французского полководца, трудно спорить с подобным утверждением, хотя многие его действия можно назвать и предсмертной агонией Первой империи или лихорадочной попыткой сохранить любой ценой власть, поскольку он являлся уже не столько военачальником, сколько императором. Он мог выигрывать отдельные сражения как вождь армии, но он уже был побежден как политический и государственный деятель, не учитывавший реальную политическую атмосферу своей страны и дух эпохи.

Не так однозначна научная литература по поводу роли российской армии в Заграничных походах. Дело в том, что в России можно буквально по пальцам пересчитать монографии и толковые работы, посвященные проблемам участия русских войск в 1813 – 1814 гг. Совсем недавно акцент на такое состояние историографии сделал английский историк Д. Ливен, который не считает удивительным, что «огромный вклад России в уничтожение империи Наполеона был преуменьшен британскими, французскими и немецкими историками. Более интересен вопрос – почему российские историки также внесли свой вклад в умаление значимости усилий своей собственной страны». Он полагает, что это произошло из–за одержимости нашими исследователями военными операциями 1812 г., как до революции 1917 года, так и в советский период. «Обратной стороной этой увлеченности стало то, что российские историки в значительной степени игнорировали события 1813 – 1814 гг.… Все это безусловно позволяло британским, французским и немецким историкам свободно интерпретировать свержение Наполеона в манере, наиболее подходящей для поддержания собственных национальных мифов и историографических традиций». По его мнению, в нашей военно–исторической науке «контраст между огромным объемом знаний, имеющимся о 1812 г., и очень ограниченным вниманием, уделяющимся периоду 1813 – 1814 гг., остается колоссальным и разительным»[599]. Трудно не согласиться с мнением, прозвучавшим из–за границы, поскольку объективность его не оставляет сомнений. Так же, как то, что национальные исторические школы разных стран писали историю «со своей колокольни», преуспели в этом, тем самым радикально принизили вклад России в союзную победу. В досадных упущениях есть и вина российской военно–исторической науки.

Смерть императора Александра I в Таганроге. Гравюра 1825 г.

Нахождение российской армии полтора года за границей – интереснейший вопрос, которого часто не касались даже отечественные историки. В данном случае рассмотрим два аспекта: эффект, произведенный на Европу русскими войсками, и впечатления, которые вынесли русские военные после пребывания там.

В нашей стране до сих пор дискутируется вопрос: Россия – это европейская или азиатская держава? Сама эпоха 1812 г. показала, что без русского вмешательства Европа не смогла бы самостоятельно решить возникшую проблему, связанную с Наполеоном Бонапартом. Вся эпоха 1812 г. и особенно Заграничные походы русской армии крепко связали затем Россию с Европой. Именно поэтому современники стали привыкать рассматривать Россию в контексте общеевропейских и общемировых проблем и процессов. Отсюда возникла питательная почва для появления в будущем самых разных идей о миссии России и о ее роли в мировой истории, вплоть до внедрения на русской почве марксизма, а затем его дальнейшей трансформации.

Необходимо также заметить, что европейский дух и веяния исподволь разрушали основы патриархально–крепостнических порядков в стране. Русское дворянство всегда было тесно связано с патриархальной крепостной деревней. Поездки отпрысков в столичные центры на учебу или службу всегда являлись тяжелым испытанием для бюджета мелкопоместной дворянской семьи. Заграничное путешествие могли себе позволить лишь выходцы из русской знати, но это были единицы. А тут за государственный кошт на полтора года с достопримечательностями Европы познакомились около тридцати тысяч русских дворян, одетых в офицерские шинели. Посещение Европы, даже в военное время, отрядом более сотни тысяч русских офицеров и солдат не могло пройти бесследно для страны, хотя бы в культурном и образовательном отношениях, и дало импульс для дальнейшего развития. Это был толчок, от которого русская внутренняя жизнь приобрела иной характер, иное окружение и обстановку. Даже в консервативных по своему статусу казачьих областях после Заграничных походов стали появляться европейские веяния, элементы европейской культуры. Что уж говорить о крупных городах. Очень важно и то, как изменилось сознание у русских военных, что происходило в тот момент в их головах. Слишком многие могли сравнивать заграничные порядки с отечественными. Они увидели явный контраст между Европой и Россией, вынесли сильные впечатления, уже активно хотели и стремились к иной жизни. Осознание явной отсталости России в политическом и общественном устройстве, ненормальности положения крепостных и другие моменты породили стремление ликвидировать «главные язвы Отечества». И эти тенденции в разной степени уже захватили лучшие русские умы. Собственно, политические искания образованных представителей дворянской молодежи вылились в попытку вооруженного противостояния с самодержавием на Сенатской площади в 1825 г. Хотя не только движением декабристов ознаменовались последствия эпохи 1812 г.

За полтора года русские войска побывали в Германии, Богемии, Голландии, Швейцарии, Франции. За это время даже у простых солдат возникал опыт международного соприкосновения. Бесспорно, что при общении, например, русских с парижанами возникали языковые трудности и непонимание. Такие случаи припомнил и суммировал русский офицер И. М. Казаков: «Походы по Польше, Германии и Франции внесли путаницу в филологические познания наших солдат, так например, научившись в Польше по–польски, когда вошли в Германию, стали требовать, что им нужно по–польски и удивлялись, что немцы не понимали их… Прийдя во Францию, они усвоили себе некоторые немецкие слова и требуют от французов… Опять та же история: – является жалоба и объяснение…»[600]

В то же время в рядах русских войск находилось огромное количество офицеров, хорошо знавших французский язык. В воспоминаниях артиллериста И. Радожицкого также можно прочесть: «Если мы останавливались для каких–нибудь расспросов, то французы друг перед другом, предупреждали нас своими ответами, обступали, с любопытством рассматривали и едва верили, чтобы русские могли говорить с ними их языком. Милые француженки, выглядывая из окон, кивали нам головками и улыбались. Парижане, воображая русских по описанию своих патриотов, варварами, питающимися человеческим мясом, а казаков – бородатыми циклопами, чрезвычайно удивлялись, увидевши российскую гвардию, и в ней красавцев–офицеров, щеголей, не уступающих как в ловкости так и в гибкости языка и степени образования первейшим парижским франтам»[601].

Как раз во время пребывания в Париже по распоряжению Александра I войскам было выдано очередное денежное содержание, а всей русской гвардии даже годовое содержание «не в зачет»[602]. Достаточно сказать, что знаменитому моту своего века, генералу М. А. Милорадовичу, по его личной просьбе император «выдал вперед за три года следуемое по чину жалование». Излишне говорить, что деньги были израсходованы генералом (как и многими офицерами) еще до выхода русских войск из французской столицы[603]. Нет сомнений, что это был не единичный случай. Страстные игроки, да и просто желающие испытать острые ощущения, обращались к помощи карт и спускали свои деньги в игорных домах и казино. И не только свои. В Париже можно было открыть свободно кредит, не заботясь о погашении долга. Приведем свидетельство русского офицера Н. П. Ковальского: «Офицеры, имевшие свое собственное состояние, обращались к банкирам с простым удостоверением от корпусного командира, что они люди со средствами, и получали под векселя значительные суммы. Государь впоследствии заплатил за всех, и мы вдобавок были уволены от выговоров и замечаний… парижская жизнь так закружила меня своими удовольствиями, что вскоре я был вынужден продать за 9.000 фр. одну верховую и двух вьючных лошадей. Лошади тогда были чрезвычайно дороги»[604]. Тем не менее большинство (судя по мемуарам) вспоминало с большим удовольствием проведенное в Париже и в Европе время.

Конечно, самое сильное впечатление на Европу произвело казачество, азиатские или степные «варвары». Иррегулярное воинство, то есть казаки, по словам известного русского генерала А. П. Ермолова стали «удивлением Европы». Популярность среди населения разных стран они завоевали благодаря экзотическому виду и нестандартному поведению в бою и в быту, а также многочисленным стилизованным изображениям, широко растиражированным политическими лубочными изданиями союзников. Жгучий интерес подогревался и предшествующей наполеоновской пропагандой, рисовавшей казаков в виде дикой азиатской орды свирепых и косматых чудищ. Элемент любопытства заставлял обывателей Германии, Голландии, Бельгии и Франции при вступлении союзных войск в города сбегаться и специально поглазеть на поведение необычно выглядевших казаков. В Европе очень скоро «степные варвары» вошли в моду. Для художников они стали излюбленной натурой для рисования. В художественном оформлении изделий европейской промышленности (фарфор, платки и т. д.) преобладали сюжеты групповых сцен казаков во главе с их атаманом. Самые знатные дома стремились заполучить в гости казачьих начальников. Иностранные офицеры, перешедшие на службу в русскую армию, с гордостью надевали и с особым шиком носили униформу иррегулярных войск. Прусский король, в подражание русской иррегулярной коннице, решил создать в собственной армии подобные части, и форма для них шилась на казачий манер. В Англии всерьез обсуждался проект создания корпуса пикинеров по примеру казачьих полков. Во время заграничных кампаний генералы других государств особенно радовались, если в состав их войск придавались казачьи части. Рядовые казаки имели большой успех в среде простолюдинок, даже обладая минимальным запасом иностранных слов, они легко завязывали контакты с женщинами, в чем проявляли резкий контраст с поведением в подобных ситуациях русских солдат и даже офицеров.

Вокруг казачьих временных жилищ всегда толпился всякий люд, бегали дети, торговцы и особенно торговки предлагали свой товар. На два месяца иррегулярные полки стали едва ли не главной достопримечательностью для жителей Парижа. Об этом периоде оставил весьма интересные воспоминания один анонимный русский пехотный офицер. Попытавшись сравнить поведение в Париже своих солдат и представителей других европейских армий, он заметил существенную разницу и сделал не очень лестный вывод для своих подчиненных. Далеко не в их пользу оказались и сопоставления с вольными сынами степей. Вот его окончательное резюме: «Казаки, более свободные в своих движениях, в просторной своей национальной одежде, много перед ними выигрывали». Необходимо отметить, что в данный период среди нижних чинов российской армии процветало дезертирство (многие остались во Франции и затем натурализовались), таких случаев среди казаков в источниках нам найти не удалось. Несмотря на заманчивость и соблазны заграничной жизни, «дым отечества» оказался более притягательным. Французские искусы не затронули казачьи сердца, а остались лишь приятными воспоминаниями по возвращении в родные степные просторы.

Очень показательно в этом отношении творчество австрийского художника Г. Опица, создавшего в 1814 г. акварельную серию «Казаки в Париже». Вся серия дает весьма полное представление о любопытнейшей странице эпопеи войны 1812 – 1814 гг. и воссоздает наглядную картину ее победного окончания в Париже, ознаменовавшегося вводом союзных войск в столицу, и совершенно необычной атмосферы, воцарившейся в городе. Живость наблюдений, натурные зарисовки с невероятно добросовестным вниманием к мелочам и к передаче деталей, некоторый налет ироничности, смягченный доброй улыбкой, – все это придает акварелям Опица ни с чем не сравнимое очарование. В целом акварели Опица рождают у зрителя ощущение празднично приподнятой атмосферы, царившей в городе, и дружного единения победителей и побежденных. Это, конечно, взгляд стороннего наблюдателя, каким был художник, волей случая оказавшийся весной 1814 г. в Париже.

Во французской столице были назначены союзные коменданты города. С русской стороны должность коменданта исполнял полковник русской армии французский эмигрант граф де Рошешуар, а пост генерал–губернатора получил уважаемый в русской армии генерал барон Ф. В. Остен–Сакен. С момента вступления на территорию Франции Александр I отдал приказ по войскам, «чтобы обходиться с жителями как можно дружелюбнее, и побеждать их более великодушием, нежели мщением, отнюдь не подражая примеру французов в России»[605]. Русский генерал–губернатор Парижа Остен–Сакен также подтвердил приказом по войскам категорический запрет подвергать гонениям кого–либо из жителей за их политические пристрастия и проявление симпатий к любым политическим деятелям. Александр I очаровал парижан своим великодушием. Он оказался на вершине славы, его внешнеполитический курс достиг запланированной цели, а сдача Москвы была искуплена взятием Парижа. «Ликуй, Москва – в Париже Росс!» Эти слова, сказанные по поводу вступления русских войск во французскую столицу, вызывали бурю восторгов по всей России.

Сразу после подписания Парижского договора русская армия оставила территорию Франции. Гвардейская пехота была посажена на русские корабли в Шербуре и отправлена морем в С.—Петербург, остальные войска пешим порядком через Германию ушли в Россию и герцогство Варшавское.

После 1812 г. для окончательной победы над Наполеоном понадобились полуторагодовалые усилия всей Европы. Но значительные трудности возникли и с разделом наполеоновского имущества между державами–победительницами. Шомонский трактат, заключенный в марте 1814 г., наметил лишь контуры послевоенного устройства, а Парижский договор обозначил границы Франции. Союзники фактически смогли достичь соглашения лишь по вопросам, которые не вызывали у них серьезных возражений. Все остальные спорные проблемы (особенно территориальные) были отложены до окончания военных действий и конечной победы над Наполеоном. У четырех основных государств, определявших будущее Европы, имелись свои собственные интересы и устремления. Именно между ними разгорелась борьба на собравшемся в Вене конгрессе для окончательного урегулирования проблем европейского устройства. Первоначально планировалось, что конгресс уложится в шесть недель, но он затянулся на три четверти года, он проходил с сентября 1814 г. и закончил свою работу в июне 1815 г.

В австрийскую столицу (фактически превратившуюся на тот момент в политическую столицу континента) съехался весь цвет феодально–монархической Европы: два императора, четыре короля, два наследных принца и двести пятнадцать глав княжеских европейских домов. Этот конгресс назвали «танцующим», так как казалось, что коронованная знать и государственные представители больше танцевали на многочисленных балах и праздниках, чем находились за столом переговоров. Причем светские развлечения продолжались даже во время католического рождественского поста. Католики продолжали посещать дома, где не признавали Папу Римского (у православных и лютеран), а там продолжали давать балы и проводить салонные вечера. Каждый день этих танцев венценосных особ и их дипломатов обходился австрийской казне в 220 тыс. флоринов. Но, видимо, конгресс стоил этих денег. Ведь речь шла о будущем Европы, о закреплении нового соотношения международных сил. Нужно было решить множество труднейших вопросов, и по ним шла острая политическая борьба, разыгрывались сложнейшие дипломатические комбинации.

Очень быстро родился знаменитый каламбур, автором которого был старый князь К. Ж. де Линь: «Конгресс танцует, но не продвигается вперед». Одно дело – декларировать тезис о политике равновесия сил, а совсем другое – закрепление его практического применения, особенно при «справедливой» процедуре раздела территорий. Спорных проблем возникло много, а земельный передел европейских владений только неизбежно накалял обстановку. Но главным камнем преткновения между великими державами стал вопрос о судьбе герцогства Варшавского, которое было оккупировано русскими войсками. На эти земли претендовал Александр I, полагая, что это будет справедливое решение, учитывая вклад его державы в достижение победы над общим противником. Его мнение имело тогда широкую опору в русском дворянском обществе, полагавшем, что это станет хорошей компенсацией за возмещение потерь, понесенных страной в наполеоновских войнах. Конечно, не стоит сбрасывать со счетов честолюбивые замыслы (еще с юности) российского монарха об освобождении Польши, трансформировавшиеся затем в амбициозные планы стать самому польским королем. При этом он исходил, во многом справедливо, из роли царя – освободителя народов от наполеоновской тирании и резко возросшего влияния России на все европейские дела. Но, понимая трудность задачи, ввиду сопротивления в первую очередь Австрии, не желавшей усиления России в стратегически важном районе Европы, Александр I заручился поддержкой своего давнего друга – прусского короля. Пруссии взамен была обещана русская поддержка в вопросе о присоединении Саксонии, тогда также занятой русскими войсками. Но это только усилило конфронтацию, собственно, польский и саксонские вопросы оказались взаимосвязанными и затем разделили великие державы на два лагеря. Трудно было побороть зависть к возросшему могуществу России и Пруссии, войска которых сыграли главную роль в 1813 – 1814 гг. Мало того что к Австрии присоединилась Англия, свою лепту решила внести и Франция, которую на конгрессе представлял Ш. М. Талейран.

Венский этап – вершина дипломатического искусства Талейрана. Этот чрезвычайно умный и аморальный политик сыграл очень запоминающуюся роль во время Венского конгресса и заставил других считаться с побежденной Францией. Фактически «большая четверка» на конгрессе превратилась в «большую пятерку». Он виртуозно сыграл на разногласиях и соперничестве между ведущими европейскими государствами, а его тактика принесла свои плоды: слабости тогдашней Франции превратились в ее сильные стороны. Сначала он добился для Франции равноправного положения на переговорах (как–никак старейшая монархия в Европе, исходя из принципа легитимизма), потом, учитывая раскол между союзниками на два лагеря, кулуарно договорился о секретном военно–политическом союзе Австрии, Великобритании и Франции, направленном против России и Пруссии. Договор этот был подписан за спиной России 22 декабря 1814 г. (3 января 1815 г.), а затем к нему присоединились Голландия, Бавария, Ганновер и Гессен–Дармштадт. Этим шагом (договором от 3 января 1815 г.) королевство Франции меняло свое положение побежденной страны на статус пятого партнера в компании великих держав. Победоносная коалиция фактически на тот момент распалась, а бывшие союзники уже оказались на волосок от войны друг с другом. Державы начали грозить войной друг другу. В воздухе явно запахло порохом. Уже стали составляться планы военных действий, происходило передвижение войск, среди участников конгресса поползли слухи о возможной войне. Дипломаты готовили ультимативные ноты. В обстановке взаимных прений никто не хотел отступать и с великим трудом шли на компромисс. В литературе даже утверждалось, что из–за интриг вокруг польского вопроса Александр I чуть ли не вызвал на дуэль австрийского канцлера К. Меттерниха и тот вынужден был оправдываться перед российским императором[606].

Справедливости ради, скажем, что до войны бы скорее всего дело не дошло, поскольку стороны пошли на взаимные уступки друг другу и уже стали договариваться. Но крайне опасную ситуацию в отношениях союзников кардинально изменила внезапная высадка Наполеона 17 февраля (1 марта) 1815 г. на южном побережье Франции в бухте Жуан с небольшим отрядом из своей гвардии (1 тыс. человек) и последовавшие его знаменитые «сто дней». Опальный император еще раз крайне поразил всю феодальную Европу, верный самому себе, он вновь оказался там, где его не ждали. Удивительные события во Франции развивались очень быстро. Посланные французские войска без единого выстрела и без пролития единой капли крови переходили на сторону низвергнутого императора. Людовик ХVIII со своими придворными вынужден был срочно бежать в бельгийский Гент под защиту английских штыков, а Наполеон 8 (20) марта после десятимесячного отсутствия въехал в Париж. Так начался последний, почти сказочный акт наполеоновских войн, именованный затем историками как «полет орла». Слова были взяты из обращения Наполеона к своим соратникам: «Солдаты! Орел с национальным знаменем полетит от одной колокольни к другой до башен Собора Богоматери в Париже!»[607] Действительно, его победоносный полет до Парижа во Франции уже никто остановить не смог. Королевские лилии против наполеоновских пчел оказались практически бессильны. Режим реставрации рухнул как карточный домик.

Причин этого нового появления Наполеона на европейской арене можно назвать несколько. Бурбоны, считая, что они ответственны лишь перед Богом, за очень короткий период своей деятельности, как будто нарочно подчеркивая дворянский и клерикальный характер проводимой абсолютно бестактной и близорукой политики, смогли восстановить против себя основные слои населения. Особое недовольство проявило крестьянство (опасалось, что эмигранты заберут доставшиеся ему после революции земельные наделы) и армия (вдвое уменьшили численный состав, уволили или перевели офицеров на половинное жалованье, отдавали приоритет эмигрантам, назначая на командные должности). Большая часть ветеранов наполеоновских войн оказалась на пороге нищеты, причем в армии, до этого считавшейся гордостью нации, находилась большая часть бонапартистов, поэтому нечего было удивляться ее столь быстрому переходу на сторону беглого императора. Бурбоны просто подталкивали военных в объятия Бонапарта.

Да и его появление на французском берегу было во многом спровоцировано Бурбонами и союзниками. Французская королевская казна отказалась выдавать бывшему императору положенное ему годовое содержание в 2 млн франков. Наполеон же оплачивал государственные расходы маленького острова в значительной степени из своего кармана. Долго это продолжаться не могло, имевшиеся деньги бы скоро закончились и к 1816 г. французский император остался бы полным банкротом. Венский кабинет сделал все возможное, чтобы воспрепятствовать встрече и воссоединению Наполеона с Марией–Луизой и сыном. Естественно, оскорбленный отец и муж был возмущен коварством Венского двора и вмешательством в его личную жизнь. Кроме того, Людовик XVIII не оставлял попыток пересмотреть договоренности с русским царем и упрятать бывшего императора на какой–нибудь отдаленный океанский остров подальше от Франции. А ведь проходивший Венский конгресс мог принять и такое решение, тем более, что этот вопрос там поднимался, а о возможном удалении его с о. Эльба своевременно своего отчима, помимо информаторов, предупредил Э. Богарне. Существовала и прямая угроза убийства опального императора со стороны роялистов и французских властных структур (такие попытки предпринимались). Подстегивали к действию сорокапятилетнего Наполеона и поступавшие сведения о недовольстве Бурбонами и настроениях, царивших во Франции. В целом правильно написал про мотивацию Наполеона в тот период английский историк Д. Чандлер: «Он считал, что еще может повернуть колесо Фортуны, пустившись в последнюю, решающую игру. Ему было мало что терять – и мог выиграть все»[608].

Поэтому не стоит удивляться тому энтузиазму, с которым французские крестьяне и солдаты встретили своего бывшего императора (как живую легенду), его шествие к Парижу многим казалось почти фантастически нереальным, в то же время триумфальным. Собственно, власть ему обеспечил народный порыв и ненависть к Бурбонам. Правда, было бы неверно умолчать, что имелись районы с традиционно сильными роялистскими симпатиями, оказавшие большое сопротивление бонапартистам, например, Прованс, область долины р. Роны и Вандея. Также стоит отметить, что буржуазия без особого энтузиазма отнеслась к приходу Наполеона, предвидя неизбежную войну и боясь общественных катаклизмов, хотя была явно не в восторге и от Бурбонов.

Об умонастроениях в Париже, уже занятом «человеком с острова Эльба», написала 13 (25) марта Александру I состоявшая в переписке с ним Гортензия Богарне: «Я уже давно предвидела, что так не могло долго продолжаться; Вы сами были того мнения, что Бурбоны понимают Францию совершенно превратно». Далее она попыталась оправдать Наполеона и выступить посланцем мира: «Народ всецело на стороне императора, но он хочет мира, и Наполеон конечно будет достаточно умен, чтобы руководствоваться в данном случае мнением огромного большинства, так как он уже испытал на себе, что нельзя оставаться на престоле, отделяя свое дело от дела народного; участь, постигшая Бурбонов, вполне подтверждает это». Ответ российского императора был очень жестким: «Ни мира, ни перемирия; с этим человеком не может быть примирения; вся Европа сливается в одном чувстве. Помимо этого человека, все что хотят, никому не отдается предпочтения; лишь только он будет устранен, о войне не будет речи»[609]. Еще раньше Наполеон попытался сам установить контакт с российским монархом. После возвращения в Париж в его руки попал второпях забытый королевскими сановниками в Тюильри оригинал тройственного договора от 3 января 1815 г. Заверенную копию он немедленно послал через русского дипломата П. С. Бутягина Александру I. Но французскому императору не удалось рассорить Россию с бывшими членам коалиции и вырвать ее из рядов противников Наполеона.

Царь, правда, уже слышал о существовании этого договора, но теперь получил реальное подтверждение двуличия своих бывших союзников. Он пригласил и показал его Меттерниху, а также спросил, знаком ли ему этот документ? Может, впервые в жизни изворотливый дипломат не нашел объяснений, он не знал, что ответить, и молчал. Тогда Александр I заявил ему: «Пока мы оба живы, об этом предмете никогда не должно быть разговора между нами. Нам предстоят теперь другие дела. Наполеон возвратился. Наш союз должен быть теперь крепче, нежели когда–либо»[610]. После этого бросил бумагу в камин. Александр I оказался полностью солидарен и действовал в русле общего политического климата Европы. Талейрану российский император даже не стал упоминать о существовании договора. Правда, в разговоре с Нессельроде французский министр иностранных дел, в отличие от Меттерниха, оказался более находчивым: «Да, я знаю, о чем вы хотите сказать: об этом договоре; он был заключен без злого умысла. Что же касается меня, то я хотел только расстроить четверной союз!»[611] Приход к власти Наполеона резко изменил позицию Баварии и Нидерландов. Понимая значение России, их представители попытались объясниться и принести свои извинения.

Россия не стала выкручивать руки своим бывшим вероломным союзникам угрозой выхода из союзного поля и требовать новых уступок в территориальном дележе, хотя это был очень удобный момент. Как раз примиряющая позиция Александра I способствовала новому единению в борьбе с Наполеоном, тем более что большинство государственных лидеров в тот момент находилось в Вене и быстро могло выработать коллективное мнение. Уже 1 (13) марта представители восьми держав, подписавших Парижский трактат, выпустили совместную декларацию (авторами текста были Меттерних и Талейран), подтверждавшую общую решимость воевать с Наполеоном до победного конца. Он объявлялся «возмутителем всемирного спокойствия», человеком «вне закона», поставившим «себя вне гражданских и общественных отношений», и предавался «праведной мести обществ», а все европейские монархи заявляли о своей готовности оказать Франции, по ее просьбе, «необходимую помощь для восстановления общественного спокойствия». Это фактически был приговор трибунала крайне разозленных европейских монархов. Тон декларации был очень жестким и отличался от нейтрального стиля речи, принятого тогда дипломатическими кругами. Фактор «людоеда (Наполеона) – похитителя французского престола» почти мгновенно прекратил межгосударственные споры и консолидировал всех участников конгресса. Никакие обращения и дипломатические ходы уже не могли изменить ситуацию, никакие переговоры уже не имели шансов на успех, да и союзники, выступив единым фронтом (с ними нельзя было, как прежде, договариваться поодиночке), попросту отказывались их вести. Миролюбивым заявлениям французского императора уже никто из политиков в Европе не хотел верить. Все очень хорошо помнили совсем недавнее прошлое и его прежние грехи, былые унижения и страх перед французскими штыками, поэтому желали поставить крест на Наполеоне. Кроме того, еще не были окончательно разделены между победителями земли Польши, Саксонии, Италии и Бельгии, а упрочение «узурпатора» на французском престоле могло всколыхнуть национальные чувства этих народов и сделать их будущими его союзниками. С точки зрения всех европейских государств великий тиран должен быть наказан, а заодно с ним и мятежная Франция.

Правда, не дожидаясь развязки событий, неаполитанский король И. Мюрат, поняв, что державы коалиции не сдержат обещания о его правлении на юге Апеннин, поспешно, уже 6 (18) марта 1815 г., объявил войну Австрии. При этом он пытался поднять знамя независимости Италии и использовать антиавстрийские настроения итальянцев. Но Мюрат всегда был блестящим кавалеристом, но никудышним и плохим политиком и явно поторопился, сыграв против Наполеона на руку раздраженным европейским монархам. Очевидно, что его несвоевременное предприятие скорее являлось актом отчаяния и никак не было согласовано с Наполеоном, который в это время даже не достиг Парижа. Мюрат слишком переоценивал свои возможности, полагаясь на свою репутацию в Италии (там его не поддержали), и дал возможность австрийцам разгромить себя в одиночку. 21 апреля (3 мая) войска Мюрата при Толентино (в Северной Италии) потерпели окончательное поражение от австрийцев и разбежались, а сам незадачливый неаполитанский король 7 (19) мая отплыл во Францию. Этот провал оказал негативное воздействие на общественное мнение Европы и лишь дал дополнительные аргументы против Наполеона (агрессия его шурина) в руки монархов, находившихся в Вене. Именно поэтому все события их подталкивали к бескомпромиссному решению покончить с «узурпатором».

Уже 13 (25) марта Россия, Великобритания, Австрия и Пруссия, еще до появления Наполеона в Париже, подписали двусторонние договоры между собой, по которым они обязались всеми силами и средствами поддержать условия Парижского трактата, возобновляли Шомонский договор, а для выполнения его каждая сторона выставляла по 150 тыс. солдат. Так была образована для борьбы с наполеоновской угрозой новая, седьмая по счету, коалиция, а всем европейским государствам предлагалось присоединиться к ней. Англичане обязались выплатить трем великим державам, армии которых должны составить костяк коалиции, субсидию в 5 млн фунтов стерлингов, еще 3,5 миллиона выделялись для тридцати германских государств, которые были готовы поддержать их своими воинскими контингентами. Для общей борьбы коалиция планировала выставить около 800 – 850 тыс. человек. Был разработан и принят план, по которому на Рейне создавались три союзные армии: австрийская (с контингентами южногерманских государств) – на верхнем Рейне, во главе с генерал–фельдмаршалом князем К. Шварценбергом; прусская на нижнем Рейне, во главе с генерал–фельдмаршалом князем Г. Л. Блюхером; английская (с голландским, брауншвейгским, ганноверским и другими немецкими контингентами) в Бельгии–Голландии, во главе с генералом герцогом А. У. Веллингтоном. Русская армия (свыше 160 тыс. человек – шесть пехотных и два кавалерийских корпуса) генерал–фельдмаршала графа М. Б. Барклая де Толли должна была составить резерв сил коалиции и подойти в район среднего Рейна, к г. Нюрнбергу. Также из Италии в Южную Францию планировалось направить австро–пьемонтские войска под командованием генерала барона И. М. Фримона. Южную границу Франции со стороны Пиренеев должны были пересечь испано–португальские войска. Через своих эмиссаров Наполеон тщетно пытался убедить союзников своим признанием Парижского договора, заявлениями о мире, они оказались единодушными в желании покончить с «узурпатором». Страх и предшествовавшая кровавая слава французского императора мешали поверить в искренность таких заявлений.

Чрезвычайные обстоятельства и появление общей опасности в лице Наполеона заставили всех заговорить с Россией совсем иным языком, изменили ход и тональность переговоров и способствовали ускорению достижения окончательных договоренностей на Венском конгрессе. 21 апреля (3 мая) 1815 г. в Вене был подписан трактат между Россией, Австрией и Пруссией, по которому большая часть герцогства Варшавского отходила к России. Пруссия получала северную часть Саксонии (2/5 ее территории – 20 тыс. кв. км с 800 тысячами жителей), ей также возвращалась часть польских земель (Позен, Бромберг и Торн), а также часть Рейнской области и Вестфалии, остров Рюген и Шведская Померания. Австрия вновь получала Тернопольскую область (с 1809 г. находилась в составе России), Краков объявлялся вольным городом. Царству Польскому, объединенному с Россией династической унией, Александр I, принявший титул короля польского, обещал даровать конституцию и национальные государственные учреждения, самоуправление, свободу печати и собственную армию.

28 мая (9 июня) 1815 г. состоялось подписание Заключительного генерального акта Венского конгресса, состоявшего из 121 статьи. Акт (общий свод главнейших постановлений конгресса) определял послевоенное устройство европейских государств. Не будем перечислять все многочисленные территориальные изменения. Границы по результатам Венского конгресса неоднократно описаны в литературе. Они были перекроены в интересах держав–победительниц с учетом сложившейся на тот момент политической конъюнктуры. Несмотря на мощный национальный подъем, охвативший тогда многие страны, мнение народов, проживавших в Европе, никто из монархов, принимавших решения, естественно, не спрашивал. В этом заключались слабые стороны Венской системы, если смотреть на будущие перспективы европейского развития. Заключительный акт стал финальным документом, засвидетельствовавшим новый передел европейских границ в связи с окончательным развалом наполеоновской империи. Это был и результат компромисса по спорным вопросам между великими державами. Кто же из великих держав в результате получил больше всего? Самое большое территориальное расширение получила Австрийская монархия, по словам Ж. де Местра, ей удалось «заполучить огромный выигрыш в лотерее, билетов которой она не покупала»[612]. И с этим утверждением идеолога европейской контрреволюции можно вполне согласиться. К примеру, русский историк Н. К. Шильдер привел следующие данные по результатам Венского конгресса: Австрия приобрела 2300 кв. миль с населением в 10 млн человек, Пруссия – 2217 кв. миль с 5,362 млн человек, Россия – 2100 кв. миль с населением более 3 млн человек. И далее он сделал вывод: «Таким образом, Россия, которая на своих плечах вынесла всю тяжесть трехлетней войны с Наполеоном и принесла наибольшие жертвы для торжества европейских интересов, получила наименьшее вознаграждение»[613]. В данном случае нужно отбросить откровенно имперские сожаления автора о неиспользованных возможностях, но необходимо признать умеренность русских приобретений по сравнению с двумя соседями, даже если Александр I претендовал на большую территорию. Не давая пока политической оценки присоединения польских земель, нужно сказать, что Россия отступила тогда от своих требований во имя сохранения европейской солидарности.

Наполеон же к началу лета почти полностью контролировал положение во Франции, не считая восставшей Вандеи, возродившей движение шуанов. Для умиротворения мятежной области туда были посланы от 15 до 25 тыс. солдат. Французский император, хотя и не в полной мере, смог восстановить армию, призвав отставников–ветеранов и резервистов, и в начале июня прибыл к г. Бомон к созданной им Северной армии. Войска в основном состояли из закаленных в боях ветеранов, а не безусых новичков, как в 1814 г., почти нет и иностранных контингентов, только французы. В командном составе Наполеон уже старался опираться не на уставших от войн маршалов (да и многие из них остались верны королю или сказались больными), а на честолюбие молодых дивизионных генералов. К слову сказать, под рукой у французского императора в его войсках находилось тогда только три маршала – М. Ней, Н. Ж. Сульт, сменивший монопольного А. Бертье (покончил самоубийством) на посту начальника штаба, и недавно произведенный в этот сан Э. Р. Груши.

Но в некотором смысле повторялась ситуация с кампанией 1814 г., так как у него возникал цейтнот времени. Противник уже начал сосредоточение сил и мог привлечь для войны с Францией до миллиона человек, а во французской армии, во многом его стараниями, на тот момент насчитывалось всего лишь от 300 до 500 тыс. солдат. Можно было выбрать оборонительную тактику ведения войны, пожертвовать частью территории и стараться затянуть время, дожидаясь формирования и подготовки подкреплений. Но это было не в характере Наполеона. Французский император решил не давать союзникам возможности сконцентрировать свои силы и первым начал военные действия. Он хотел сначала разобщить армии Веллингтона и Блюхера в Бельгии, поскольку каждая из них имела свою коммуникационную линию, а они расходились в разные стороны – на побережье Бельгии и вглубь Германии. Кроме того, французский полководец надеялся затем разгромить их еще до подхода русских и австрийских войск. Его империя очень нуждалась в победе для поднятия духа войск и населения, а также упрочения его личной власти во Франции. Кроме того, после одержанных побед можно было надеяться на изменения политической конъюнктуры в рядах союзников.

3 (15) июня французы переправились через р. Самбру и ударили в стык между двумя армиями союзников, не ожидавших нападения. Из–за слабой координации пруссаков и англичан между собой Наполеону это удалось совершить. Уже на следующий день у г. Линьи его войска нанесли поражение прусской армии Блюхера (он сам был ранен и чудом спасся от плена). Правда, поражение было не полным, и пруссаки очень быстро пришли в себя и восстановили свою боеспособность. Отправив к Вавру для преследования Блюхера войска маршала Э. Груши (около 30 тыс. человек), Наполеон с основными силами (примерно 70 тыс. человек) обратился против армии герцога Веллингтона (около 70 тыс. человек). 6 (18) июня началось ожесточенное сражение войск Наполеона с англо–нидерландской армией Веллингтона под Ватерлоо. Войскам Веллингтона удалось сдержать все атаки французов, а во второй половине дня на поле боя прибыли три прусских корпуса Блюхера. Не появись эти корпуса, Веллингтон бы скорее всего потерпел сокрушительное поражение, так как избранная им позиция была хороша для обороны, но в случае отступления превращалась в ловушку, из которой трудно выбираться. Но Блюхеру удалось, оставив у Вавра арьергард, оторваться от Груши и ударить после полудня против правого фланга французов на поле под Ватерлоо. Это решило исход сражения, французы потерпели полное поражение, их войска в панике бежали к французской границе. Потери французов оцениваются в 32 тыс. человек, ими были брошены обозы и почти вся артиллерия. Общая убыль союзников составила 23 тыс. человек.

Обычно исследователи, анализируя причины поражения, указывают на ошибки маршалов, например, в целом неудачные действия Нея, на инертность и безынициативность педантичного Э. Груши (его больше всего упрекают историки), упустившего Блюхера, а также на бездеятельность Н. Ж. Сульта, заменившего на посту бессменного начальника штаба выбывшего из строя маршала А. Бертье. Так же упоминается болезнь Наполеона в этот день (дизурия, геморроидальное воспаление и другие болезни). Слишком многие видели причину поражения в стечении неблагоприятных обстоятельств. Например, существует мнение, что французы не победили из–за отложенной на 2 часа атаки по причине утреннего дождя!? А победа так была близка, да и будущее Европы оказалось бы совсем другим! Вообще, проиграли из–за какой–то пролившейся утренней тучи!

Легче всего перевалить все на непогоду и на подчиненных, выгораживая любимого полководца. В целом эти ошибки необходимо поставить в вину самому Наполеону, он сам выбрал и поставил этих лиц на ключевые посты, а затем контролировал их действия, задержка с переносом атаки на 2 часа это его решение, кроме того, именно он недооценил силы и боеспособность пруссаков после Линьи. Добавим, что и союзники допустили массу промахов, но французы не смогли ими воспользоваться. Но, не вдаваясь в подробности, необходимо сказать, что у французского императора в сложившихся политических условиях и, учитывая громадное общее преимущество сил союзников на всех театрах военных действий, шансов выиграть кампанию попросту не имелось. Сюда также можно приплюсовать и лимит времени, постоянно в последних кампаниях тяготевший над «человеком великих катастроф».

Нельзя требовать от него невозможного, поэтому многие контрфактические рассуждения авторов плавно переходят в разряд фантастических, не имеющих ничего общего с происходившими событиями. Толкования историков–марксистов о том, что необходимо было поднять французский народ на революционную борьбу (чего якобы не сделали) и тем самым победить, также малопродуктивны и больше похожи на социальную демагогию. В какой–то степени все «сто дней» были актом революционным и, бесспорно, народным движением. Но страна, обескровленная двадцатилетием войн, уже исчерпала свой революционный энтузиазм, «надеть сапоги 1792 г.» было уже не возможно. Да и у нации в целом не имелось единого мнения, часть территорий выступала против, а административный аппарат, парламентские структуры и буржуазные слои в лучшем случае занимали нейтральную позицию. Добавим, что это происходило в условиях, когда против Франции ополчилась вся Европа, полная решимости добиться своих конечных целей. Например, в 1792 г. единого фронта европейских государств не существовало. Поэтому Наполеон, приказав маршалу Н. Ж. Сульту собрать отступавшие войска, сам отправился в Париж. Но уже одного решающего поражения оказалось достаточно, чтобы он упал в глазах властей предержащих. 10 (22) июня Наполеон, загнанный в угол оппозицией, по требованию и под давлением палаты депутатов вынужден был вторично отречься от престола в пользу своего сына. Ему даже не позволили остаться в столице, после чего он удалился в Мальмезон, затем уехал в Рошфор, а 3 (15) июля был вынужден сдаться на милость англичан.

Многие соратники Наполеона советовали ему в Париже разогнать оппозиционных депутатов (повторить переворот 18 брюмера), но он не решился это сделать и после некоторого колебания повторно отрекся от престола. Это стало жирной точкой в истории империи. Д. де Вильпен в своей книге считает, что он совершил тем самым акт самопожертвования ради интересов Франции, так как за время пребывания на о. Эльба переосмыслил свое прошлое и в 1815 г. стремился уже создать либеральную конституционную монархию[614]. Мнение достаточно противоречивое и малоубедительное. Французский император был в первую очередь полководцем, а как типичный военный, никогда не являлся парламентским бойцом, всегда испытывал к этому институту отвращение и даже боязнь, поэтому ни о какой либеральной монархии в будущем речи идти не могло. При благоприятных для него обстоятельствах, учитывая его наклонности и предшествующий опыт, все свелось бы к личному диктату. Конечно, взгляды и убеждения Наполеона (но не характер) под влиянием событий могли корректироваться, но не так кардинально в этом возрасте. Такой властолюбивый человек (его главная цель – власть), не задумываясь, разогнал бы парламентариев (со временем), если бы не военная катастрофа при Ватерлоо. Основой его правления всегда являлась армия и военные успехи. Но его армия потерпела сокрушительное поражение. А как прагматик, он реально понимал, что продолжить борьбу можно только при поддержке нотаблей, то есть буржуазии, а она–то как раз выразила ему полное недоверие. Именно поэтому Наполеон–император, хорошо просчитав варианты, сошел с дистанции, даже не от усталости, а поняв, что окончательно проиграл, что шансов удержаться во власти уже не осталось.

Уже 8 – 9 (20 – 21) июня армии Блюхера и Веллингтона перешли границы Франции и начали уверенное продвижение к Парижу. Путь к французской столице оказался открытым. Чуть погодя во Францию вошли баварские, вюртембергские, австрийские, пьемонтские войска, а также контингенты германских владетельных особ. Героическое сопротивление и отпор отдельных французских отрядов и корпусов не могли исправить или кардинально изменить ситуацию при общем упадке духа войск. Основные силы русской армии под командованием М. Б. Барклая де Толли, направленные к границам Франции, просто физически не могли принять участие в военных действиях, хотя они шли достаточно быстро из Польши. Правда, авангард под командованием генерала К. О. Ламберта в начале июня участвовал в боях вместе с баварцами. Второй поход во Францию российских войск оказался почти бескровным, многие мемуаристы назвали его военной прогулкой. Между 12 (24) и 18 (30) июня русские полки переправились у Мангейма через Рейн, а уже 14 (26) июня блокировали крепость Мец, где противник оказал упорное сопротивление, предприняв ряд вылазок. Гарнизон сдался лишь 12 (24) июля. Сходу капитулировала лишь крепость Марсаль. Русские части также участвовали в обложении крепостей Вердена, Витри, Тионвиля, Туля, Саарбрюкена, Суассона, Фальцбург и Ла–Пти–Пьер, затем Бич и Сарлуи, а специально сформированный отряд генерал–адъютанта А. И. Чернышева смог взять г. Шалон–сюр–Марн, при этом был взят в плен генерал А. Риго и до 500 рядовых, а также захвачено шесть орудий (единственные русские трофеи в этой кампании). Кроме того, русским отрядам в тылу пришлось еще бороться в лесах Вогезских гор с французскими партизанами, представлявшими более грозную силу, чем в кампании 1814 г. Этими фактами ограничиваются подвиги русских в 1815 г., если, конечно, не считать тягот похода войск с берегов Вислы к набережным Сены.

В Париже после отречения Наполеона власть перешла к Временному правительству во главе с Ж. Фуше, который, по общему мнению, тайно подготавливал возвращение Бурбонов в страну. Сопротивление отдельных малочисленных французских корпусов на всем периметре границ уже не играло решающей роли. Одна за другой союзникам на капитуляцию сдавались французские крепости. Войска объединенной Европы просто наводнили Францию. Л. Н. Даву, занимавший пост военного министра, один из самых талантливых наполеоновских маршалов, смог сосредоточить у Парижа до 80 тыс. человек и стремился не допустить взятия столицы, куда уже подошли армии Блюхера и Веллингтона. Но силы были слишком неравные. По подписанному соглашению 25 июня (7 июля) 1815 г. союзники вступили в Париж, а войска Даву должны были отступить за Луару. К англичанам и пруссакам присоединился кавалерийский отряд генерала Чернышева, также вступивший во французскую столицу. Он сообщил российскому императору о неприязненном отношении парижан к пруссакам и о просьбе герцога Веллингтона, чтобы именно русский царь прибыл в Париж, «дабы положить конец запутанности дел вообще».

Александр I тотчас из Сен–Дизье срочно выехал в Париж. В сопровождении небольшого эскорта он проделал путь длиной более в 200 верст через территорию, еще не занятую союзниками, и 28 июня (10 июля) прибыл во французскую столицу. В это время там правили бал пруссаки, крайне ожесточенные против французов. Блюхер, например, жаждал расстрелять самого Наполеона, а поскольку это не удалось, то хотел взорвать Йенский мост и Вандомскую колонну и для этого были сделаны необходимые приготовления. Это варварское решение было отменено лишь после вмешательства российского монарха. Везде, где находились прусские войска, устанавливался достаточно жесткий режим и процветало взимание контрибуций. В состав гарнизона Парижа, правда, по желанию Александра I были введены русские 3-я гренадерская и 2-я кирасирская дивизии. Необходимо сказать, что в 1815 г. русские, шедшие во второй линии войск, оказались уже не столь влиятельной силой, как в 1814 г., они уже потеряли свое прежнее эксклюзивное положение. Как свидетельствовал прибывший во французскую столицу русский офицер Д. В. Душенкевич, город весь был заставлен бивуаками войск, «однако не русскими; и приметна была на каждом шагу какая–то смутная печать во всем Париже и на всех парижанах; тот же город, да не так в нем теперь, как было год тому назад»[615]. У Александра I не было уже прежнего безоговорочного влияния, безусловно, к его голосу прислушивались, но господствовало коллективное мнение союзников.

Благодаря иностранным штыкам прибывший в обозе союзных армий Людовик ХVIII во второй раз вернул себе французский престол. Наступил период «белого мира» и оккупации большой части территории Франции войсками седьмой коалиции. При полном попустительстве союзников на страну со стороны роялистов обрушился белый террор, или умиротворение Франции. Разгул и бесчинства «белых якобинцев» особенно оказались сильны в момент передачи власти (несколько недель) от имперских чиновников к королевским властям, или фактического отсутствия администрации на местах. Помимо открытых преследований сановников и деятелей восстановления империи в 1815 г., роялистами–католиками осуществлялись погромы протестантов в Южной Франции, во время которых убитыми оказались несколько генералов (среди них маршал граф Г. М. Брюн), пытавшихся заступиться. Были составлены проскрипционные списки, только в первых двух списках содержались имена 19 военных. Кто–то подлежал по решению военного суда смертной казни (например, расстрел по надуманному обвинению братьев–близнецов генералов К. и С. Фоше, дивизионного генерала Р. Б. Мутон–Дюверне расстреляли уже в 1816 г.), кто тюремному заключению, кто высылке, кто лишался чинов и права занимать государственные должности. Наибольшую известность получили судилища «за измену» над полковником Ш. А. Ф. Лабедуайером (Юше де Лабедуайер, в 1815 г. он был произведен в чин генерал–майора), одним из первых со своим полком перешедшим в Гренобле на сторону Наполеона, а также над маршалом М. Неем, не выполнившим обещания королю «привезти Наполеона в клетке». Оба процесса закончились приговором о смертной казни без права обжалования, что явно не делает чести французскому правосудию, а заодно и союзным монархам, находившимся тогда в Париже, в том числе Александру I. Собрание порфироносцев в Париже как раз фактически управляло Францией в тот период, даже одного мнения российского императора хватило бы пресечь все кровавые вакханалии роялистов и умерить пыл мщения Бурбонов. Время оправдало приговоренных к смерти, и сегодня они не числятся «изменниками» в истории Франции.

Российский же император, в силу монархической солидарности, откровенно закрыл глаза на происходившее, и даже сделал выговор генералу С. Г. Волконскому, который вместе с сестрами решил ходатайствовать о помиловании Лабедуайера перед герцогиней Ангулемской, велев передать, чтобы он «перестал бы вмешиваться в дела Франции, а [обратился бы] к России»[616]. Примерно такую же реакцию у него вызвало и обращение о заступничестве за Нея бывшего подчиненного маршала генерала русской службы А. Жомини. В то же время Александр I пригласил приехать в Россию и материально помог генералу И. М. Г. Пире де Ронивиньену (жил там до 1819 г.), попавшему в проскрипционные списки, но на просьбу его жены похлопотать, чтобы генералу позволили остаться во Франции, ответил: «Я сего сделать не могу, ибо я теперь ничто иное, как солдат Лудовика ХVIII»[617]. Российский император явно жертвовал справедливым отношением к происходившему ради незыблемости принципов легитимизма и необходимости вести борьбу с революционными проявлениями. Общественное мнение было тогда в основном на стороне подсудимых. Слишком многие осуждали бездушную судебную систему, автоматически штамповавшую обвинительные вердикты и слепо выполнявшую политическую волю Бурбонов, слишком многие симпатизировали осужденным и порицали вынесенные приговоры. Например, хорошо известный в России английский генерал Р. Вильсон, имевший реальные заслуги в войнах с Наполеоном и его бескомпромиссный противник, сначала вместе с двумя английскими офицерами пытался освободить маршала Нея. Позже он стал соучастником побега из тюрьмы также приговоренного к смерти наполеоновского министра графа А. М. Лавалетта, спасшегося, переодевшись в платье своей жены, оставшейся вместо него в тюрьме[618].

Многие мемуаристы, а затем и историки отмечали, что именно с 1815 г. поменялся характер Александра I. Начался период его увлечения мистицизмом. Некоторые связывали изменения в поведении со знакомством и влиянием на него баронессы Ю. Крюденер, известной своими религиозно–мистическими взглядами. Как раз с этого времени он становится очень взыскательным к вопросам воинской дисциплины и строгому соблюдению установленной формы одежды, с удвоенной силой вновь у него просыпается страсть к парадам и маршировке войск. Именно этим объясняют проведение грандиозного смотра русской армии в Вертю 26 и 29 августа (6 и 9 сентября) 1815 г. В первый день была произведена репетиция, которой государь остался чрезвычайно доволен, а во второй день были приглашены триста коронованных и высоких иностранных гостей (а всего до 10 тыс. иностранцев), и в их присутствии 150 тыс. русских солдат и 540 орудий прошли церемониальным маршем, которым лично командовал Александр I. Армия занимала пространство в несколько верст, а сигналы для команд подавались орудийными выстрелами. На всех иностранных военных маршировавшие (никто ни разу не сбился с ноги) на обширной равнине 150 тыс. русских солдат произвели неизгладимое впечатление. Бесспорно, это была демонстрация всей Европе боевой мощи России. В некоторой степени это было показательное выступление, которым остался очень доволен в первую очередь инициатор этого показа Александр I. А. И. Михайловский–Данилевский, подробно описавший в своем дневнике этот знаменитый смотр, вложил в уста императора следующую фразу: «Я вижу, что моя армия первая в свете, для нее нет ничего невозможного, и по самому наружному виду ее никакие войска с нею сравняться не могут»[619]. Любовь к парадам и смотрам, вообще к показушной стороне дела, с тех пор стала отличительной чертой не только представителей династии Романовых, но и по традиции всех российских правителей. Такие мероприятия русский император, победитель Наполеона, ценил гораздо выше, чем боевые подвиги своих полков. Не случайно российский генерал–фельдмаршал граф Барклай де Толли именно за «ревю» в Вертю, а не за выигранное сражение, был пожалован в княжеское достоинство российской империи. За этот смотр в Вертю щедро получили награждения и другие русские военачальники.

8 (20) ноября 1815 года союзники подписали второй Парижский договор. Уже речи не шло, чтобы сохранить Францию в прежних границах. Переговоры по определению будущего королевства были долгими и сложными. Пруссаки и представители немецких государств старались больше унизить эту страну за испытанные ими в прошлом страхи и слишком рьяно выступали за то, что отобрать у нее как можно больше территорий. Россия не была заинтересована в слабой Франции, поскольку она ратовала в первую очередь за сохранение баланса сил на европейском континенте. В этом ее поддержала и Англия. Требования, содержавшиеся в первоначальных проектах, были существенно смягчены. Но все равно пределы Франции оказались сокращены уже до границ 1790 г. она потеряла ряд пограничных районов на Рейне и Савойю, была обязана заплатить 700 млн франков контрибуции (Пруссия первоначально выдвигала требования на сумму в 1 200 млн франков). Россия из этой суммы получала 100 млн франков. На французской территории на 5 лет оставалась оккупационная армия союзников в 150 тыс. человек (из них 30 тыс. русских солдат) под общим командованием герцога А. У. Веллингтона. Содержание этих войск целиком легло на плечи французского бюджета. Впоследствии союзники вывели свои войска в 1818 г., сокращены были и суммы выплат, но Франция весь этот период фактически находилась под полицейским надзором держав коалиции. Была решена и дальнейшая судьба Наполеона. Он был объявлен почетным пленником великих держав, а затем отправлен на затерянный остров Св. Елены в Атлантическом океане под английский надзор.

Еще во время пребывания Александра I в Англии в 1814 г. Оксфордский университет на торжественном собрании преподнес ему диплом на звание доктора права. При вручении российский монарх спросил ректора: «Как мне принять диплом! Я не держал диспута». – «Государь, – возразил ректор, – вы выдержали такой диспут против угнетателя народов, какого не выдерживал ни один доктор прав во всем мире»[620]. Для российского императора после ухода со сцены его главного антипода настало время бурной международной деятельности, когда его авторитет безмерно возрос и в «концерте» победителей ему по праву принадлежала первая скрипка («Вождь вождей, царей диктатор, Наш великий император»). Александр I до 1815 г. находился в поисках формулы европейской солидарности, и, как он сам считал, он ее нашел именно к этому времени, как и поддержку со стороны лидеров других государств. Во всяком случае, об этом свидетельствует твердый внешнеполитический и идеологический курс России после 1815 г. Будучи одним из главных творцов Венской системы, русский самодержец лично разработал и предложил схему мирного существования, предусматривавшую сохранение сложившегося баланса сил, незыблемость форм правления и границ. Она базировалась на широком круге идей, прежде всего на нравственных заветах христианства, что многим давало повод называть Александра I политиком–идеалистом. Принципы были изложены в Акте о Священном союзе 1815 г., составленном в стиле Евангелия. Безусловно, сегодня несколько странно читать, что три монарха (русский, австрийский и прусский) назначили себя толкователями и исполнителями Божественного Проведения в делах земных, да и тогда многие политики за абстрактными и непрактичными устремлениями спасти человечество искали скрытый от посторонних глаз эгоистические территориальные притязания или претензии на европейское господство Александра I. Но за расплывчатыми постулатами Акта, первоначальная редакция которого была написана рукой российского императора, прочитывалась новая трактовка «европейской идеи» или «европейского равновесия». И по мнению известного специалиста в этом вопросе А. О. Чубарьяна, «в историческом плане это было первое общеевропейское объединение такого рода»[621].

В свое время Наполеон также пытался своей железной волей и несокрушимой энергией объединить народы. Но реализовать свой замысел он пытался путем военного насилия и введением на всей европейской территории Гражданского кодекса, что, по его мнению, позволило бы «образовать единственную и единую нацию…». А. О. Чубарьян резонно полагал, что «идеи равенства трансформировались в гегемонистские планы», а сам Наполеон силой оружия пытался «не только завоевать и покорить европейские страны и народы, но и “унифицировать” их»[622]. В противовес этому Александр I предложил добровольный союз монархов. Механизм функционирования Священного союза основывался на взаимных контактах, для чего по мере надобности созывались международные конгрессы, которые, по существу, являлись предтечами современного Европарламента и ООН и они заложили основы современного международного права. В условиях феодальной Европы было невозможно предложить ничего иного. Но как прецедент это имело важное значение. Мир вернулся к реализации этой преждевременно сформулированной идеи значительно позднее.

Безусловно, в начале ХIХ в. идеи мирной европейской интеграции опережали время, поскольку не стимулировались экономической заинтересованностью в таком объединении. Но даже первая, в целом не совсем удачная попытка, привела к тому, что Европа в первой половине ХIХ в. не знала крупных войн. Конечно, сразу возникает вопрос о цене прогресса, на который до сих пор человечество не дало однозначного ответа: что лучше – стабильное и мирное развитие или эпохи бурных перемен? Эволюция или потрясения?

Наполеон попытался навязать интеграцию силой и превратился в «поработителя» народов, что предопределило его падение. Исторический парадокс заключался в том, что Александр I, правящий страной, где господствовало унизительное для человеческого достоинства крепостничество, возглавил борьбу против Наполеона и стал народами приветствоваться как «освободитель». Хотя вынашиваемая им «идея Европы» также не выдержала испытание временем, но уже в ХХ столетии элементы его концепции получили дальнейшее развитие и сегодня взяты на вооружение современными политиками.

Собственно, одной из главных побудительных причин существования Священного союза являлась лишь боязнь монархов новой революции и наличие самой фигуры Наполеона. Даже находясь на о. Св. Елены, он внушал страх европейским монархам. Как только бывший французский император ушел из жизни, солидарность европейских властителей и деятельность Священного союза стали постепенно сходить на нет. Теснее всего в идеологическом отношении Европу сплачивало наполеоновское наследство. В данном случае уместно привести мнения современника, русского полковника И. Радожицкого, давшего оценку яростной антинаполеоновской публицистике своего времени и сделавшего неожиданный вывод о Наполеоне: «Между тем полководцы, министры и законодатели перенимали у него систему войны, политики и даже форму правления. Он был враг всех наций Европы, стремясь поработить их своему самодержавию, но он был гений войны и политики; гению подражали, а врага ненавидели»[623].

В данной связи затронем и дискутируемый вопрос о том, какое государство больше выиграло от падения наполеоновской империи. Большая европейская политика тогда стала разыгрываться по новым правилам венского урегулирования, определяемым державами–победительницами (Россия, Великобритания, Австрия, Пруссия). Значительно увеличила свои владения в Германии Пруссия. Самое большое территориальное расширение получила Австрия. Другое дело, что расширение многонационального государства не всегда можно назвать благом, поскольку этот процесс таит в себе потенциальные опасности. Бесспорно, Великобритания после 1815 г., надолго убрав со сцены своего главного конкурента, решила основную внешнеполитическую проблему и достигла своей главной цели. Но для этого она понесла колоссальные расходы по ведению в течение 22 лет войн – более двух миллиардов фунтов стерлингов![624] Но от сложившегося на континенте стабильного статус–кво получили свою выгоду все более или менее крупные и давно существовавшие государства Европы, даже те, которые потеряли часть своей территории (например, Дания или Саксония). Образовавшийся международный баланс сил великих держав спасал заведомо слабые страны от потенциальной агрессии сильных соседей, давал им возможность существовать и жить самостоятельной жизнью. Решения Венского конгресса были подготовлены предшествующим двадцатилетием почти беспрерывных европейских войн. Международные отношения приобрели в этот период новые качества – права одних государств стали напрямую зависеть от обязательств других стран. Важно также и то, что в целом, по мнению известного больше как политика, чем историка Г. Киссинджера, «мирные договоры 1814 – 1815 гг. были ориентированы не на прошлое (мщение), а на будущее предупреждение войн»[625].

Международная ситуация после 1815 г. не уникальна, есть с чем ее сравнивать. Можно привести множество примеров в мировой истории, когда бывшие союзники, одержав победу над сильным противником, вступали в споры меж собой и становились на путь конфронтации уже друг с другом. Одно противоборство заканчивалось, но из–за диссонанса интересов в измененном миропорядке начиналось новое. И после изменения «политического пейзажа» в 1815 г. каждая держава–победительница не была заинтересована в усилении влияния какого–либо государства, а не только России, хотя ее боялись в первую очередь. Поэтому разве что в плюс всем европейским политикам того времени (а Александру I больше, чем кому–либо) необходимо поставить тот факт, что при наличии взаимоисключающих устремлений разных государств и противодействия друг другу была разработана и принята Венская система. Да, она существовала как союз монархов в борьбе против вероятных революций, но именно это и дало возможность избежать больших войн и худо–бедно обеспечить Европе «долгий мир» до 1853 г. И абсолютно прав В. В. Дегоев, считающий, что «зачастую критика в адрес творцов Венского порядка обуславливается, как ни странно, именно тем фактом, что у них слишком многое получилось. А с тех, у кого получается, всегда особый спрос. От них ожидают чего–то большего, этакого несбыточного совершенства – тем более, когда на дипломатической сцене священнодействует такое созвездие талантов, как Александр I, Каслри, Талейран, Меттерних. Заслуга политиков 1815 г. – не в исчерпывающем разрешении стоявших перед ними проблем, а в выработке прагматических методов решения»[626]. По нашему мнению, в тот период было трудно придумать другую политическую комбинацию для сохранения долгого мира в Европе, кроме Священного союза монархов.

Российская империя, без всякого сомнения, всю первую половину ХIХ столетия занимала очень весомую позицию в международной политике. Чтобы не быть голословным, приведем мнение американского исследователя Х. Регсдейла, что «Россия вышла из эпопеи 1812 г. сильнейшей державой континента, а возможно и всего мира»[627]. Не стоит, считаю, и умалять роль России на континенте, даже в контексте весьма нелицеприятного тезиса о том, что она являлась «жандармом Европы» в первой половине ХIХ столетия. Весьма интересна точка зрения на этот счет того же В. В. Дегоева: «В отличие от своего предшественника Наполеона I русские “жандармы” Европы Александр I и Николай I стремились не к завоеваниям, а к сохранению стабильности на континенте, и поэтому их арбитражная “диктатура” являлась относительно терпимой для всех членов европейского сообщества, а для Австрии и Пруссии – подчас совершенно незаменимой. В течение нескольких десятилетий общим врагом правителей великих держав была не Россия, а Революция, борьба с которой без помощи Петербурга представлялась крайне сложной задачей»[628]. По степени своего влияния Российская империя была и оставалась ведущей державой, после 1815 г. ее с полным основанием можно даже назвать primus inter pares великих мировых государств. Да и абсолютно непонятно, как европейцы могли не считаться со страной, которая внесла решающий вклад в сокрушение Наполеона, мало того, с империей, обладавшей на тот момент колоссальной по европейским меркам территорией и имеющей такой огромный военный потенциал. С ХVIII в., с момента возникновения империи и включения России в европейскую систему международных отношений, наша держава одним только фактом своей мощи (даже, когда была ослаблена) заставляла считаться с ней любых соседей и партнеров. Безусловно, Россию стали бояться еще больше как раз после 1815 г. Страх «русской угрозы» сам по себе оказывал влияние, а в период с 1815 по 1825 г., благодаря международному авторитету Александра I, Россия приобрела самые крепкие (как никогда) позиции в Европе. Важное значение в данном случае имели весомость и реноме политического деятеля, каковыми обладал Александр I. Не просто так в 1814 г. Сенат постановил преподнести ему титул «благословенного, великодушного держав восстановителя». Например, наследовавшего трон Николая I европейские монархи считали неопытным и неискушенным в политике молодым человеком и гораздо меньше стали считаться с русской позицией. Александр I в тот период четко руководствовался собственным, может быть, достаточно эгоистическим пониманием идеи общеевропейского согласия – что выгодно России, то выгодно и Европе.

По сути, до 1853 г. европейское сообщество существовало и развивалось (да, со многими оговорками) на основе идей, предложенных в 1815 г. российским императором, являвшимся тогда лидером российской элиты и выражавшим ее мнение. Его концепция объединенной Европы, намного опередившая свое время, не выдержала испытания, так как политическая конструкция не оказалась подкреплена экономическим фундаментом. В то время не существовало экономической необходимости в объединении, консолидация происходила из–за общего страха перед революциями и человеком, их олицетворявшим, – Наполеоном.

В свое время после свершившейся революции Франция объявила себя «первой нацией в мире». В данном случае необходимо сделать еще одну ремарку – у феодальных держав коалиции не наблюдалось тогда заметного военно–технического отставания от французов, скорее лишь организационное. Ж. Тюлар привел внушительный список технических новшеств, к которым Наполеон проявил полное равнодушие и не захотел их внедрять (посему данный автор сделал ему упрек в недостаточном внимании к вопросам модернизации вооружений)[629]. Военные успехи французского оружия начала ХIХ в. обеспечивались стратегией наступательных действий и маневренной войной, новой системой организации войск и штабной службы, а также применением передовой тактики на полях сражений. Но со временем противники Наполеона усвоили уроки от полученных поражений, смогли многое заимствовать в тактике и организации у тех же французов, модернизировать свои армии по французским образцам и найти противоядие наполеоновской стратегии сокрушения.

Одной из объективных причин победы феодальной реакции стал тот факт, что капитализм во Франции и в Европе еще только вступал в фазу промышленной революции. Если во Франции произошла социальная революция из–за «прав человека» и она несколько десятилетий потрясала устои мирового устройства, то в Великобритании исподволь подготавливалась и зрела другая революция – промышленная и технологическая[630]. Механизация производства находилась тогда на низком уровне почти во всех странах. Тон в этом поступательном процессе задавала не Франция, а Великобритания, и не зря эту державу называли «мастерской мира». Ее техническое и торговое превосходство являлось несомненным. В начале ХIХ столетия Франция, например, занимала только третье место в мире по производству металлов, давая 60 – 85 тыс. тонн. Первое место по объемам тогда занимала Россия (163,4 тыс. тонн), а затем Англия (156 тыс. тонн). Поэтому справедливым остается вывод, сделанный еще В. Н. Сперанским (одним из немногих специалистов в России в области экономики 1812 г.), о том, что «французская металлургия не могла конкурировать ни с русской, ни с английской», а также его тезис о французской промышленности в целом, что к 1812 г. «она не могла похвастать большими достижениями в освоении рынков европейских стран и едва успевала выполнять заказы для французской армии»[631]. По общим показателям наполеоновская экономика (при развитой военной индустрии) не намного опережала в своем развитии другие страны континента, в то же время, например, в хлопчатобумажной отрасли английская технология оставалась в четыре–пять раз производительнее французской. Англичане явно обгоняли французов, у которых технологическая отсталость была налицо по сравнению с их главным экономическим и политическим конкурентом. Во всяком случае, не было существенной разницы в уровне производства Франции, скажем, с Пруссией, Австрией, Россией (имелись лишь социальные различия). Это обстоятельство облегчало борьбу коалиций с Наполеоном.

Отметим в данном контексте роль и двоякие последствия континентальной блокады. С одной стороны, она, бесспорно, способствовала росту европейской промышленности при отсутствии английских товаров, хотя эта политика, направленная на ослабление Великобритании, способствовала еще большему ее упрочению. С другой стороны, предпринимательские круги (за исключением разве что контрабандистов) не только в Европе, но и в самой Франции чувствовали ненормальное положение в экономической сфере и желали восстановления стабильных межгосударственных торговых связей и путей сообщений. Вся экономика Европы уже безмерно устала от войны и от деятельности главного генератора бесконечных военных конфликтов – Наполеона. Европейские деловые круги уже желали только одного – чтобы французский император сошел с политической сцены. И можно понять эмоции «пламенного» реакционера Ж. де Местра, когда в 1814 г. он, в силу своего мировоззрения, воздавал благодарность «Проведению, которое наконец–то прекратило сию гражданскую войну рода человеческого»[632]. В данном случае именно так он обозначил окончание длительной борьбы против Наполеона, имея в виду участие и победу в ней граждан всей Европы. Конечно, можно сделать весьма смелое предположение, что вся Европа была не права, воюя с Наполеоном. Но, думается, слишком у многих европейцев на тот момент имелись очень веские причины, чтобы с оружием в руках добиваться отрешения французского императора от власти.

Не всегда «новое» несло положительный заряд, а «старое» – отрицательный. Иногда случалось и наоборот; в борьбе этих сил заряды могли меняться местами. Наглядный пример – сопротивление коалиций наполеоновской агрессии в Европе. Можно согласиться с концепцией В. О. Ключевского, который считал, что при Наполеоне Франция, выполняя продиктованную еще революцией освободительную миссию, «превратилась в военную деспотию, которая, уничтожая старые правительства, порабощала и народы. Россия при Павле выступила против революционной Франции во имя безопасности и независимости старых законных правительств; но, встретившись при Александре с новой завоевательной деспотией, провозгласила внутреннюю свободу народов, чтобы спасти внешнюю независимость их правительств»[633]. Причем феодальные «старорежимные» государства активно использовали «передовые» либеральные идеи и фразеологию против в целом негативной политики Наполеона. По словам Т. Ленца: «Антифранцузские коалиции сумели адаптировать и позаимствовать у сынов революции их идеологические козыри (нацию) и их технические решения (призыв на военную службу)»[634]. Использовали для того, чтобы выжить и победить, скорее всего не понимая того, что своими действиями закладывали замедленную мину в общественное сознание общества (что в будущем для них все это аукнется), или же смутно осознавая необходимость своего перерождения при грядущих переменах. Так зачастую правительства, «боясь революции, делали революцию».

Также очевидно, что неудачные войны коалиций заставляли европейских феодальных властителей заниматься активной реформаторской деятельностью не только в военной и управленческой, но и в социальной и законодательной сферах. Не стоит также забывать, что сам процесс поступательного движения прогресса регулировался, как правило, различными векторами внутри деятельности общества и государства и чаще всего на разных уровнях тормозился людьми. С одной стороны – личностями, старающимися «бежать быстрее паровоза» (революционерами и радикалами), с другой – обывательской отсталой массой, даже не желающей слышать о каких–либо переменах. В такой ситуации победу в общественном сознании всегда одерживали консерваторы и рутинеры. Быстрые рывки вперед так же опасны для государства и общества, как косность и стагнация. Оптимальный вариант, когда действия «авангарда» и «арьергарда» находят консенсус между собой и коррелируются в интеллектуальных кругах страны.

Редкий политик может надеяться, что после его кончины историки потом не сумеют найти и не будут говорить о допущенных им ошибках и просчетах. При желании, даже если отбросить негативные оценки советских авторов, продиктованные идеологическими моментами, их можно отыскать и у Александра I. Наверное, правы те современники и исследователи, которые бросали упреки в адрес императора в том, что после 1815 г. он больше занимался общеевропейскими делами (причем исходя из абстрактных идей о спасении человечества, общего блага государств и народов), чем российскими проблемами. Также можно посчитать справедливой критику за его несогласие поддержать греков в их борьбе против Османской империи и, кроме того, в целом за его отказ в проведении активной политики России в решении Восточного вопроса.

Но есть ошибка Александра I, имевшая роковые последствия для будущего его государства, – это присоединение Царства Польского в 1815 г. По отношению к России вполне уместно утверждать, что к этому времени она уже имела территориальную достаточность. Но именно по энергичному настоянию Александра I часть Польши вошла в состав империи под названием Царство Польское с конституционным правлением. Тут следует согласиться с авторами, кто полагает, что Александр I пошел в польском вопросе гораздо дальше Наполеона, создавшего только «герцогство Варшавское», а после 1815 г. польская государственность оказалась восстановленой de jure, а название «Польша» из географического превратилось в политическое. Причем происходившие тогда ссоры, споры и полемика по этому вопросу (одна из центральных проблем послевоенного устройства Европы) почти привели к созданию антироссийской коалиции (Великобритания, Австрия, Франция), чему помешали угроза возврата на политическую сцену уже однажды побежденного Наполеона и его знаменитые «сто дней». Известный историк и великий князь Николай Михайлович, считавший саму эту идею инспирированной А. Чарторыйским, полагал, что она «не встречала никакого сочувствия не только у русских людей, но даже и чужеземцев, как Поццо ди Борго. Знаменательно и то, что граф Нессельроде, а также В. С. Ланской из Варшавы умоляли Государя не создавать этой роковой ошибки. И Александр остался глух ко всем увещаниям и шел к намеченной цели твердо и определенно»[635]. Эти порывы Александра I пытался позже, в 1819 г., остановить и Н. М. Карамзин[636].

С точки зрения геополитики это приращение на первый взгляд давало значительные плюсы – территория Царства Польского вклинивалась между Австрией и Пруссией, а такое фланговое положение позволяло русской дипломатии оказывать давление и на австрийцев, и на пруссаков вплоть до 1870-х годов. Да и в случае войны Польша удлиняла систему обороны, противнику пришлось бы преодолеть ее территорию, прежде чем добраться до русских земель. А для продвижения на Запад русских войск эта территория также представляла значительный интерес и стратегический смысл. Но у каждой медали есть и оборотная сторона. Первоначально присоединив часть Польши для того, чтобы она не досталась другим государствам, а также полагая, что этот Польский аппендикс в будущем станет гарантией безопасности России в Европе, Александр I не просчитал упорного стремления поляков к свободе, надеясь умилостивить их либеральной даже по европейским меркам конституцией и автономными учреждениями. Можно вполне согласиться с В. М. Боковой, полагающей, что Польша тогда «превращалась в арену конституционного эксперимента», и хотя ее конституция являлась тогда одной из самых радикально–либеральных в Европе, «ее наличие создавало в Российской империи беспрецедентную политическую ситуацию. Являясь абсолютным монархом большей части своих владений, где никакой конституции не существовало, император Александр одновременно был и конституционным монархом на одной отдельно взятой территории – ситуация двусмысленная, очевидно недолговечная и обреченная на неизбежный пересмотр»[637]. У российских же подданных это вызвало лишь негодование – полякам дали те права и свободы, в которых им было отказано.

Но органического слияния польских земель с Россией не произошло. Польское общество имело уже исторически сложившуюся собственную великодержавную психологию и менталитет, было ориентировано на Запад – считало себя составной частью Европы и католического сообщества, а вовсе не славянского мира. Слишком сильны оказались и традиции многовекового русско–польского антагонизма[638]. Желание поляков восстановить свою независимость, а также и революционность шляхты стали с тех пор головной болью для российских властных структур. Империя в этом «споре славян между собою» была вынуждена предпринимать огромные усилия, искать компромиссы, пробовать самые разные способы, – от прощения прошлых грехов и заигрывания с дворянством до конфискации имущества и массовых виселиц, – и тратить огромные средства, чтобы держать польские земли в повиновении. При Николае I после восстания 1831 г. там находилась Действующая армия (она называлась так в мирное время), огромный по численности воинский контингент, в состав которого входили тогда самые боеспособные силы Российской империи. Она предназначалась как для противодействия общеевропейской революции, так и возможного активного участия в европейской войне. В ее состав входило четыре из шести существовавших тогда пехотных корпусов, а бессменным главнокомандующим оставался ветеран наполеоновских войн генерал–фельдмаршал И. Ф. Паскевич[639]. Причем в Крымскую войну эта армия так и не смогла полноценно принять участие в боевых действиях, поскольку правительство не решилось оголить границу перед западными странами, в немалой степени опасаясь и восстания поляков.

Вспомнив последующий ход исторических событий, становится очевидно, что присоединение даже части территории (можно сказать исторического ядра) мощного в прошлом государства, с устойчивыми политическими, религиозными и культурными традициями, было стратегической ошибкой. Это отравляло внутреннюю жизнь всего государства, повлекло за собой непомерную и бесполезную трату сил и средств, не давало возможности сосредотачиваться на более насущных проблемах империи, а жесткое подавление двух польских восстаний в ХIХ столетии способствовало созданию негативного образа России в общественном мнении европейцев, считавших борьбу поляков справедливым делом.

Да и поляки–эмигранты являлись постоянным источником антирусских настроений. Европа же получила в свои руки важный козырь и всегда имела возможность использовать польский национальный вопрос как разменную карту в противостоянии с Россией. Таким образом, вместо возможности контролировать и влиять на континентальные державы, империя, напротив, получала мощное средство общественного давления на свою собственную политику со стороны европейских государств. Причем в противовес этому в российской элите, в обществе и даже среди интеллигенции всегда преобладали антипольские настроения, а со временем они еще более усиливались. Только немногие интеллектуалы понимали пагубность ситуации в польских делах и предлагали «бросить» и предоставить Польшу собственной судьбе. Как, например, высказывался князь П. А. Вяземский. «Мало того, что излечить болезнь, – полагал он в разгар польского возмущения в 1831 г., – должно искоренить порок. Какая выгода России быть внутренней стражей Польши? Гораздо легче при случае иметь ее явным врагом. …Не говорю уже о постыдной роли, которую мы играем в Европе. Наши действия в Польше откинут нас на 50 лет от просвещения Европейского. Что мы усмирили Польшу, что нет – все равно: тяжба наша проиграна»[640]. Но такое четкое осознание ошибочности являлось скорее исключением, а власти и общественное мнение России посчитали бы подобное решение потерей национальной чести и гордости, поэтому всеми силами старались «держать» при себе неблагодарных поляков. Именно поэтому В. О. Ключевский в 1905 г. записал в своем дневнике: «Мы присоединили Польшу, но не поляков, приобрели страну, но потеряли народ»[641]. В целом же для Российской империи отрицательные минусы явно перевесили реальные плюсы присоединения 1815 г., негативные отзвуки которого доносятся и до наших дней.

Страну, безусловно, возвышает одержанная победа, а воспитывает и закаляет – изнурительный путь к ней. Всегда интересно и проанализировать последствия важных исторических событий, и проследить их влияние на последующий ход истории. С этой точки зрения важно в первую очередь определить материальные издержки государства и людские потери, понесенные в войнах. Какова цена победы? Что принесла она стране?

Чтобы чрезмерно не обрушивать на читателей сухие цифры, ограничимся данными на 1812 – 1814 гг., хотя сразу оговоримся, видимо, и они не являются вполне точными. Слишком не многие историки отваживались на основе косвенных исчислений путем различных приблизительных оценок выдать какие–либо обобщающие показатели и количественно измерить «цену победы». Данные «плавают» у различных авторов. На это существуют объективные причины и трудности. Статистические подсчеты тогда почти не производились, поскольку эта наука (статистика) в России (да и в других странах тоже) в тот период находилась в почти зачаточном состоянии. Кроме того, военные действия не благоприятствовали ведению точного учета и статистики.

Тем не менее на 1811 г. можно примерно установить, что в России насчитывалось приблизительно 41 – 45 млн населения, во французской империи – 42 млн человек. В Российской империи некий набор цифр давали лишь периодически проводимые ревизии, носившие фискальный характер, поэтому относительно точные данные имелись лишь по податным сословиям и исчислялись они по количеству мужских душ[642]. Но, по сути, иностранное нашествие в 1812 г. являлось борьбой России с общеевропейской коалицией стран. Наполеоновская Великая армия по размерам и материальным издержкам превосходила все, что видела и знала Европа ранее, – от 610 до 680 тыс. человек (по разным подсчетам). Поневоле Россия вынуждена была противопоставить этому иностранному вторжению максимум своих сил. Но опять же авторы в данном вопросе расходятся в цифрах. Называют совершенно разные данные русских сухопутных сил перед войной и во время войны: от 480 тыс. регулярных войск до 876 тыс. человек (или миллион с ополчением). В общем, цифры постоянно менялись, не становясь от этого точнее. Сплошное многообразие цифр и разброс мнений историков по данному вопросу. Не легче дело обстоит и с выкладками собранных сил ополчения. Укажем, что по последним подсчетам численность временных формирований всех трех округов ополчения в период войны составляла от 211,2 до 237,5 тыс. человек (не считая Украины, Дона и народов Поволжья)[643].

В своих воспоминаниях русский капитан И. Ф. Соловьев, перечисляя офицеров–однополчан Ревельского пехотного полка, погибших и раненных в Лейпцигском сражении, написал следующие строки: «Ах, война, война, какое ты ужасное чудовище, – славы»[644]. Но еще более сложный вопрос – потери, которые понесла российская армия в тех войнах. Так, сам Александр I в письме к австрийскому императору летом 1813 г., упоминая об огромных лишениях, понесенных Россией в 1812 г., писал без всякой конкретизации: «Провидение пожелало, чтобы 300 тыс. человек пали жертвой во искупление беспримерного нашествия»[645]. Да и российский император эту цифру, по–видимому, назвал приблизительно, на глазок. Военное министерство, насколько нам известно, никогда не подсчитывало потери в период наполеоновских войн, а собирало в лучшем случае лишь данные о недокомплекте войск. Да и подавляющае часть авторов, не имея возможности найти достоверные источники, часто, даже по отдельным сражениям, вообще предпочитала не писать об обобщающих потерях.

Некоторые суждения на этот счет можно сделать, используя лишь косвенные данные. Население России с конца ХVIII в. до 1805 г. увеличивалось в среднем на полмиллиона человек в год. Среди православного населения по приходам велись сведения по рождающимся, умершим и сочетавшимся браком. Сохранились сведения по годам, составленные на основе данных из метрических книг. Приведем лишь сведения, характеризующие разницу между родившимися и умершими[646].

1805 г. — 542 068 человек

1806 г. — 500 652 человек

1807 г. — 468 508 человек

1808 г. — 442 478 человек

1809 г. — 472 258 человек

1810 г. — 470 923 человек

1811 г. — 374 767 человек

1812 г. — 291 234 человек

1813 г. — –2749 человек

1814 г. — 390 255 человек

1815 г. — 442 209 человек

1816 г. — 661 835 человек

Очень интересные данные, хотя они не учитывают армейские потери за этот период. Но они дают наглядное понимание динамики роста населения (не только православного) за эти годы. Правда, не очень понятно, почему в 1813 г. (а не в 1812 г.) население достигло минусовых показателей (–2749 человек), хотя можно предположить, что новорожденных было мало, а убыль велика. Возможно, что среди других конфессий положение было не столь катастрофическим. По всей вероятности, сведения на 1812 – 1813 гг. не совсем точны, так как правильное ведение метрических книг тогда было редкостью, затруднено и нельзя было своевременно получать известия о смерти многих жителей (особенно в Смоленской, Московской и Калужской губерниях).

С этими данными необходимо сравнить сведения о рекрутских наборах. В начале ХIХ в., по исчислениям лучшего в середине ХIХ в. специалиста по статистике Д. П. Журавского, за тринадцать лет (за период 1802 – 1815 гг.) в рекруты попало 2 158 594 человека, что составляло примерно третью часть всего мужского населения от 15 до 35 лет[647]. Этому несколько противоречат цифры, приводимые составителями «Столетия Военного министерства», – по их данным в царствование Александра I (18 наборов) рекрутами стали 1 933 608 человека[648]. А. А. Керсновский полагал, что за десять лет «было поставлено не менее 800 000 рекрут, не считая 300 000 ополчения Двенадцатого Года», а все находившиеся на военной службе составляли «4 процента 40 миллионного населения страны»[649]. По мнению Д. Ливена, за время своего правления Александр I «поставил под ружье два миллиона человек»[650]. В любом случае, все названные исследователями цифры огромны. Как бы ни было, эти люди должны были находиться в войсках или выбыли за этот период из строя: погибли в боевых действиях, дезертировали, умерли от болезней или воинских тягот. Причем в то время смерть от болезней, лишений или дезертирство в численном отношении всегда превышали боевые потери. Это было характерно не только для России, но и для других государств.

Вероятно, на данные о рождаемости впрямую повлияло длительное отсутствие среди гражданского населения достаточного количества мужчин в самом дееспособном возрасте (в среднем численность армии и флота составляла где–то постоянную величину примерно в 600 тыс. человек). А также само состояние войны, резкое ухудшение условий экономической жизни, да и сама атмосфера нестабильности мало способствовали увеличению рождаемости. По данным только Московской, Калужской, Смоленской, Минской, Могилевской и Витебской губерний, после окончания военных действий было сожжено более 430 тысяч человеческих и 230 тысяч скотских трупов[651]. Почти невозможно подсчитать и гибель людей среди местного населения в результате эпидемий, затронувших губернии, занятые неприятелем в 1812 г. А. А. Корнилов привел свои исчисления, основанные на сличении ревизий 1811 и 1815 гг. По его данным, в 1811 г. население мужского пола равнялось 18 740 тысячам душ мужского пола, а в 1815 г. – 17 880 тыс. душ мужского пола; то есть за четыре года уменьшилось на 860 тыс. человек (это без учета армии и флота). А при нормальных условиях прирост должен был составить 1 – 1,25 млн человек. Отсюда было сделано заключение, что «действительная убыль людей от войны и связанных с нею бедствий и эпидемий была около 2 миллионов душ одного только мужского пола»[652]. Нам представляется эта цифра явно завышенной. Условно говоря, такая цифра была бы возможной, если, предположительно, не брать в учет демографические последствия войн. Но этого не произошло, так как условия были не «нормальны». Нельзя автоматически прибавлять не родившихся (из–за войны и отсутствия мужчин) к умершим. Кроме того, естественно, что во время войны больше погибло мужчин, женщин – значительно меньше. Тем более что современный историк статистики В. М. Кабузан привел совершенно иные данные на период 1811 – 1815 гг. Он сделал вывод, что население России не только не сократилось, но даже и выросло с 42,7 до 43,9 млн человек за этот период[653]. Уже в советское время Л. С. Каминский и С. А. Новосельский определяли количество выбывших воинов из строя в 1812 г. в 200 тыс. человек[654]. Б. Ц. Урланис, а вслед за ним П. А. Жилин установили потери русской армии в наполеоновских войнах в 360 тыс., а в Отечественной войне 1812 г. – в 111 тыс. человек[655]. Историк–эмигрант А. А. Керсновский полагал число погибших в войнах Александра I не менее 800 000 человек, а «одна война с Наполеоном 1812 – 1814 годов обошлась России в 600 000 жизней»[656]. На наш взгляд, людские потери России в 1812 – 1814 гг. можно оценить в приблизительном диапазоне до 1 миллиона человек, но никак не больше. Но и это надо признать слишком огромной цифрой, хотя это все предположительные данные. С достаточной долей достоверности сегодня никто не сможет точно сказать, сколько людей в России сражалось против наполеоновской армии и сколько из них погибло. Этим делом, видимо, займутся лишь будущие поколения историков, если они будут располагать новой и надежной методикой подсчетов.

Не лучшим образом дело обстоит и с выкладками материальных издержек на ведение войны. «Роспись доходов и расходов по государству» дает следующие показатели бюджетных расходов только по военному министерству: на 1812 г. – 153,6 млн рублей, на 1813 г. – 152 млн рублей, на 1814 г. – 154,4 млн рублей[657]. Но если взять данные Я. И. Печерина за эти годы, они будут совсем другими. Так, по его мнению, в 1812 г. по военному министерству по росписи расходов было потрачено 153 611 800 рублей, а сверх того – 29 757 400, всего же – 183 369 200 рублей; в 1813 г. по росписи – 130 024 200, сверх – 101 169 500, всего – 231 193 700 рублей; в 1814 г. по росписи 154 391 800, сверх – 90 484 500, а всего 244 876 300 рублей. Всего на военное министерство в 1812 – 1814 гг. израсходовали 659 429 200 рублей, а на морское ведомство еще 62 195 100 рублей[658]. Разнобой в цифрах можно увидеть и в работах советских авторов. А. П. Погребинский вслед за Я. И. Печериным, суммиров военные затраты ведомств, получил итоговую цифру в 722 млн рублей[659]. Другой советский исследователь, П. А. Хромов определил военные траты за войны 1812 – 1814 гг. в 900 млн рублей[660]. Наш современник А. Г. Бесов, основываясь на итоговых архивных материалах комиссии, осуществлявшей ревизию счетов русской армии за 1812 – 1816 гг. (просмотрела с 1822 по 1827 г. более 200 тыс. документов и 3700 книг полевого интендантского управления), установил расходы по Действующей армии примерно в 495 млн рублей, кроме сумм, израсходованных на Резервную и Польскую армии, Оккупационный корпус во Франции и расчеты за продовольственные реквизиции у населения по квитанциям[661]. Как мы видим, цифры исследователями приводились совсем разные, и объем точных прямых расходов на войну так и не был установлен.

Необходимо указать, что уже 31 марта 1812 г. был создан секретный комитет финансов, через который и шло все основное финансирование военных действий до 1815 г. Расходы средств на действующую армию на этот период времени по отчету генерал–интенданта Е. Ф. Канкрина (составлен после войны) были определены в 157,5 млн рублей, включая суммы, полученные от Англии на военные субсидии[662]. На эти данные, как правило, ссылаются авторы обобщающих монографий и учебных пособий. Но последняя цифра не выдерживает никакой критики, так как в лучшем случае в этом документе указывались только финансовые средства, прошедшие через армейские структуры управления во время военных действий. Хорошо известно, что главнокомандующий во время войны наделялся почти неограниченным правом в расходовании финансовых средств любых учреждений, находившихся на театре военных действий, а также и то, что в 1812 – 1814 гг. на военные нужды использовались денежные средства как Военного и Морского министерств, так и других ведомств. Причем, это приблизительная и относительная сумма, не считая затрат на постойную, почтовую, подводную повинность, строительные работы, заготовку продовольствия, армейские реквизиции (расчет по полученным квитанциям начался после 1816 г. и в царствование Александра I не был закончен) и другие траты. При этом не брались во внимание расходы на ополчение, которые частично легли на плечи помещиков и губернских властей. Сюда необходимо добавить общую сумму пожертвований от населения (часто и полуофициально собирались в добровольно–принудительном порядке), которая составила около 100 млн рублей[663], а по подсчетам министра финансов Д. А. Гурьева – около 200 млн рублей[664]. Эта цифра сопоставима с годовым государственным бюджетом на военное ведомство, и благодаря этим пожертвованиям армия (в частности, в большей степени ополчение) могла как–то финансироваться во время военных действий. К этому необходимо прибавить, что в 1812 г. недоимки (несобранные подати) достигли рекордной суммы – 120 млн рублей, что свидетельствовало о кризисном состоянии финансов и государственного бюджета[665]. Да и в последующие годы положение оставалось не лучшим, правительство лишь было вынуждено списывать недоимки. Д. П. Журавский, который почти по горячим следам событий попытался сделать пробный подсчет военных средств, пришел к следующим неутешительным выводам: «Что могло стоить содержание этих огромных военных сил, определить весьма трудно, без положительных данных, которых вероятно, даже и не существует, по чрезвычайной запутанности счетов того времени, вследствие беспристанной убыли людей и множества военных случайностей»[666].

Еще труднее или почти невозможно подсчитать убытки, понесенные населением в результате боевых действий в губерниях, затронутых войной, от пожаров, разрушений, опустошений и разграблений в Москве, Смоленске, Полоцке, Риге, Малоярославце, Боровске и в других местах. Материальный ущерб был просто огромным и не поддавался исчислению. А. А. Корнилов, например, считал, что общая стоимость «всех материальных убытков и пожертвований населения за время войн 1812 – 1814 гг. не может быть определена с точностью, но она должна быть оценена по самым умеренным расчетам, конечно, не менее как в миллиард рублей, – сумма для того времени прямо колоссальная»[667]. На наш взгляд, эта цифра явно занижена и должна быть поднята на порядок, составив, таким образом, несколько миллиардов.

Необходимо учесть и резкое увеличение в эти годы прямых и косвенных налогов. Дефицит платежного баланса страны резко вырос, недостаток денег покрывался чрезмерным выпуском ассигнаций. За три года, по данным Я. И. Печерина и К. В. Сивкова, – свыше 191 млн рублей[668]. Министр финансов Д. А. Гурьев по этому поводу в откровенно мрачных тонах писал А. А. Аракчееву 10 сентября 1814 г.: «Мы касаемся до столь трудной развязки финансовых оборотов, что нельзя без ужаса подумать о последних месяцах сего года и чем они кончатся»[669].

Война оказала огромное воздействие и на хозяйственную жизнь России, следы которого исчезли не скоро. В результате неприятельского нашествия в 1812 г. были уничтожены центры сосредоточия фабричной промышленности в Москве и вокруг нее. Многие фабричные заведения, хотя напрямую и не пострадали, но оказались разоренными. Поэтому после 1812 г. стали возникать наряду со старыми центрами новые, – например, бумажное ткачество в районе г. Иванова. 1812 г., считал М. И. Туган–Барановский, «ускорил ту промышленную эволюцию, которая определялась общими условиями русского хозяйственного развития, – эволюцию, выражавшуюся в росте кустарной промышленности на счет фабричной, что было характерно для России первой половины прошлого века»[670]. Значительное время после войны наблюдался застой в торговле, что было связано с падением числа владельцев купеческого капитала. В 1810-х годах произошло сокращение оборотов русских ярмарок. Если говорить о разорении центральных губерний, то необходимо констатировать, что в первой половине ХIХ столетия больше всего пострадала русская деревня, вынесшая на своих плечах помимо всего прочего голод, эпидемии, тяжесть рекрутчины, реквизиции, рост налогового бремени, а также мародерство воюющих армий. Вследствие этого резко возросло нищенство в городах. Естественно, в крепостной деревне упадок и обнищание разоренных крестьянских хозяйств сказался и на благополучии русских помещиков, что способствовало росту прогрессивной задолженности дворянских имений. Война заставила многих помещиков раньше выходить в отставку, возвращаться в свои поместья и самим заниматься хозяйством – раньше это был удел специально назначаемых управляющих[671]. В какой–то степени этот факт в своих известных мемуарах засвидетельствовал А. И. Герцен, когда вспоминал: «Отец мой провел лет двенадцать за границей, брат его – еще дольше; они хотели устроить какую–то жизнь на иностранный манер без больших трат и с сохранением всех русских удобств. Жизнь не устраивалась, оттого ли, что они не умели сладить, оттого ли, что помещичья натура брала верх иностранными привычками? Хозяйство было общее, именье нераздельное, огромная дворня заселяла нижний этаж, все условия беспорядка, стало быть, были налицо»[672].

Если оценивать в самых общих чертах людские потери и материальные жертвы в приведенных нами даже относительных данных, то необходимо подвести печальный итог. За победу в борьбе с Наполеоном России пришлось заплатить очень высокую цену. Что же она получила за потоки русской крови, за эти неслыханные людские потери, материальные издержки и подорванную войной экономику и финансы?

Ценностно–стоимостный анализ плюсов и минусов империи после 1815 г. начнем с того, о чем мы уже упоминали. Россия осталась крепостническим государством. Она упрочила и отстояла свою независимость и свой суверенитет во время, когда ее существование подверглось суровым испытаниям на прочность. Но считаем необходимым подчеркнуть, Россия победила, мобилизовав для военных нужд все имеющиеся ресурсы, используя, опять же, в первую очередь феодальные методы: административно–полицейский аппарат, рекрутские наборы, помещичье ополчение, корпоративные сословные институты, феодальные способы управления и консолидацию государства и общества. Да, рядовые ополченцы были почти исключительно крепостными крестьянами, отданными по разнарядке дворянами (добровольное поступление в рядовые практически исключалось, кроме разве Санкт–Петербургского ополчения), а командные кадры поставило дворянство (вот они поступали добровольно). Безусловно, можно найти и либеральные моменты, но в основном в ведении антинаполеоновской пропаганды. Тут нужно заметить, что правительство использовало на сто процентов один примечательный (в то же время весьма опасный для государства) факт – массовый призыв в ополчение, больше половины мобилизованных туда крестьян были тогда послушными крепостными. Для победы над Наполеоном Россия достаточно эффективно (хоть и на пределе своих возможностей) использовала крепостническую систему и самодержавие как институт верховной власти.

Созданная и пропагандируемая марксистско–ленинская историческая доктрина категорически отвергала тезис «единения всех сословий вокруг престола» в 1812 г. и на все лады ругала так называемую дворянскую историографию. Историки–марксисты фактически оставляли открытой проблему, каким образом и вокруг чего в «годину бед, годину славы» сплотились все разнородные слои в религиозной стране, где неграмотное и забитое крестьянство составляло подавляющее большинство, где среди населения господствовали царистские и в целом монархические настроения, а император (Помазанник Божий) являлся символом и олицетворением всего государства. Марксистская позиция не дает ответа на вопрос: а кто же тогда объединял все население и руководил процессом сопротивления вторгшимся иноземцам? Тем более интересно отметить и сопоставить, что марксистские авторы с большим воодушевлением в свое время писали о руководящей и направляющей роли Коммунистической партии в годы Великой Отечественной войны. Как бы не подгоняли советские историки версии о самоотверженности и сознательности народных масс (в противовес Александру I и антипатриотичному дворянству), что, дескать, именно он, народ, победил врага, увязывая классовую борьбу с проблемой патриотизма и делая вывод, что именно крестьянство во время войны боролось как с угнетателями–помещиками, так и иноземным нашествием, эти «подгонки» и построения имеют весьма уязвимые точки. Исключения тогда делались лишь для будущих декабристов и М. И. Кутузова (доживи он до 1825 г., видимо, возглавил бы декабристов).

Но кто как не русский монарх и его чиновники вдохновляли народные массы и руководили страной в годы войны и крестьянством в ополчении? Кто как не генералы и офицеры (то есть дворяне и помещики) вели солдат в бой против неприятеля? Многие из них не на словах, а на деле доказали свою любовь к Отечеству и кровью заплатили за сохранение независимости страны. В центре событий в эпоху 1812 г., без всякого сомнения, находилось дворянство (во главе с монархом) и оно руководило всеми процессами в стране для обеспечения государственных приоритетов и задач. Такой объективный вывод необходимо сделать вне зависимости от идеологических и личных пристрастий, нравится кому–то или нет феодально–крепостническая формация, Российская империя, император Александр I, а также русская бюрократия, помещики и крепостники. Именно дворянство осуществляло ряд важнейших государственных обязанностей, управляло трудовыми ресурсами закрепощенного крестьянства, являлось фактическим сборщиком налогов и, по сути, рекрутским агентством в крепостной деревне, а также выполняло охранительные функции еще до возникновения знаменитого III отделения и корпуса жандармов. Огромные людские массы в начале ХIХ в. (да и в любые времена) могли правильно и эффективно использоваться только тогда, когда они были обучены, организованы (а также снабжены всем необходимым) и направлены властными структурами для выполнения определенных задач. В противном случае вся эта масса людей превратилась бы в толпу или случайное сборище и оказалась бы не только совершенно бесполезной в военное время, а и крайне вредной. В качестве примера можно привести объявленный Ф. В. Ростопчиным перед сдачей Москвы сбор вооруженных граждан для реализации его идеи священной народной битвы. Собралось несколько десятков тысяч москвичей. Хорошо, что их распустили, иначе военачальник любого ранга, понимающий тот реальный вред, который они, как сборище гражданских лиц, без сомнения, нанесли бы армии, приказал бы их разогнать. И оказался бы абсолютно прав[673]. Без соответствующей организации и дисциплины патриотизм, самопожертвование, любовь к Родине – только слова, не приносящие никакой пользы для реального дела. В тогдашней России невозможно было найти иной силы, умевшей управлять государственной машиной, кроме дворян и чиновников, которые могли бы обучить, организовать, вдохновить и направить народную энергию против напавшего на страну врага.

Не случайно даже А. И. Герцен, которого не заподозришь в симпатиях к самодержавной власти, в своей работе «О развитии революционных идей в России» писал по этому поводу: «Первая часть петербургского периода закончилась войною 1812 года. До этого времени во главе общественного движения стояло правительство; отныне рядом с ним идет дворянство. До 1812 года сомневались в силе народа и питали несокрушимую веру во всемогущество правительства… Со времен Петра I русские государи не говорили с народом; надо думать, велика была опасность, если император Александр во дворце, а митрополит Платон в соборе заговорили об угрозе, которая нависла над Россией. Дворяне и купцы протянули руку помощи правительству и выручили его из затруднения. А народ, забитый даже в это время всеобщего несчастия или слишком презираемый, чтобы просить его крови, – народ этот, не дожидаясь призыва, поднимался всей массой за свое собственное дело. Впервые со времени восшествия на престол Петра I имело место это безмолвное единение всех классов. Крестьяне безропотно вступали в ряды ополчения, дворяне давали каждого десятого из своих крепостных и сами брались за оружие; купцы жертвовали десятую часть своих доходов»[674]. Да и в сложившейся военной ситуации только не хватало устроить классовые разборки, недосуг было и выяснять, ради чего и как объединяться, – враг стоял на дворе. Единение сословий могло состояться, что и произошло, только вокруг символа и главы государства – российского императора. И ничего другого быть не могло.

Главное – цель, а она оказалась выполненной. В результате Наполеон сошел с исторической сцены. Россия сохранила свою политическую независимость и в дальнейшем получила возможность развиваться самостоятельно, а не по чужеземным рецептам и приказам. Если она делала ошибки в своем поступательном развитии, то эти ошибки были ее собственные, а не совершенные в рамках политики иностранного государства, в данном случае – французской империи, которая благодаря русским усилиям перестала существовать на политической карте. Голос России стал одним из самых весомых в Европе и в мире. Это стало основным достижением эпохи 1812 г. Так, в манифесте от 1 января 1816 г. «О благополучном окончании войны с французами и об изъявлении высочайшей признательности к верноподданному народу, за оказанные в продолжении войны подвиги» следующим образом оценивались итоги войн против Наполеона: «Мы спасли Отечество, освободили Европу, низвергли чудовище, истребили яд его, водворили на земле мир и тишину, отдали законному Королю отнятый у него престол, возвратили нравственному и естественному Свету прежнее его блаженство и бытие»[675].

Тут необходимо сделать небольшую ремарку по поводу феодализма в России. Это был закономерный этап развития страны, миновать или перепрыгнуть через него было невозможно. Каждая страна проходит определенные вехи, включая варварство и прочие прелести, о которых как бы и не совсем удобно сегодня вспоминать. Таковые страницы, если поискать, можно без труда найти и в истории европейских цивилизованных стран: Германии, Великобритании, Франции и других. Да и самая передовая капиталистическая держава США в свое время с успехом прошла период работорговли и рабовладения. Перескочить через заданные историческим развитием времена невозможно, как невозможно человеку повзрослеть, не пережив детство и юность. За эпоху же 1812 г. России нечего стыдиться, она по праву лишь может гордиться воистину историческим подвигом своих сограждан, несмотря на феодальный уклад и крепостничество. Это также ни в коей мере не означает, что если страна являлась не в такой мере прогрессивной и передовой, как Франция, то она должна была уступать ей дорогу или смириться с чужеземным диктатом. Наоборот, как для современников событий, так и для будущих поколений эта победа в титаническом противостоянии имела громадное значение.

Отметим то, что с трудом поддается простому арифметическому исчислению, – моральный фактор после окончания войн с Наполеоном. «Время славы и восторга! Как сильно билось русское сердце при славе отечества!.. С каким единодушием мы соединяли чувство народной гордости и любви к государю! А для него какая была минута», – вспоминал А. С. Пушкин в повести «Метель». Ему вторил А. И. Герцен: «Это было действительно самое блестящее время петербургского периода; сознание силы давало новую жизнь…»[676] При желании можно привести целый набор высказываний видных общественных и государственных деятелей ХIХ столетия о морально–нравственном значении и влиянии победы над Наполеоном для россиян.

Эпоха 1812 г. – это длительный процесс, а события непосредственно 1812 г. и взятие Парижа в 1814 г. – стали пиком военной и национальной гордости нашего государства. Действительно, если хорошенько вспомнить историю, то увидим, что всего лишь однажды Россия одержала верх над величайшим полководцем в мировой истории (Наполеоном), больше победы такого масштаба в анналах российской армии не зафиксировано. Даже Берлин русские войска брали три раза (в Семилетнюю войну, в 1813 и 1945 гг.), а вот в Париж россияне как триумфальные победители вошли лишь только один раз – в марте 1814 г. Только единожды наши казаки стояли бивуаком на Елисейских полях и купали лошадей в Сене. Дальше в Европу наши войска не заходили, да, думаю, и вряд ли зайдут.

Окончательная победа над наполеоновской Францией стала ярким дополнением к предшествовавшей военной славе, приобретенной еще Петром Великим, Румянцевым и Суворовым. Все это создало прочный и мощный исторический фундамент для российской идентичности и ментальности на оставшийся период ХIХ и ХХ в. Российские подданные могли по праву гордиться своей историей. После 1812 г. в самосознании и в восприятии русскими самих себя возникло характерное подчеркивание русской уникальности и особого пути развития. В первую очередь носителями российского имперского мировоззрения стало российское дворянство (как наиболее образованный слой), причем это были не обязательно русские дворяне. Если взять представителей прибалтийского дворянства (преимущественно немецкого происхождения), мы без труда сможем отыскать в их рядах большое количество патриотов Российской империи, а значительная часть этого немецкоговорящего благородного сословия со временем перешла в лоно православия. 1812 г. в значительной степени консолидировал правящий класс Российской империи. Ведь, по выражению Д. Ливена, вся русская элита «охотно отождествляла себя с династическим государством, чья история в определенной степени была историей их семей»[677].

Но и на другие сословия и социальные группы населения эпоха 1812 г. оказала значительное влияние. Можно привести мнение А. Н. Пыпина, с присущим ему здравым смыслом и проницательностью: «Война Двенадцатого года была из тех великих войн, которые оставляют по себе долгую память и производят сильное действие на народную жизнь. Таковы бывают войны, в которых выражается известное историческое начало, сильно затрагивающее народные понятия, или решается вопрос национальной независимости, – войны, в которых действующим лицом является не одна армия, но и народ»[678]. Очень высоко оценивал значение наследия наполеоновских войн и великий русский критик В. Г. Белинский: «Время от 1812 до 1815 года было великой эпохою для России. Мы разумеем здесь не только внешнее величие и блеск, каким покрыла себя Россия в эту великую для нее эпоху, но и внутреннее преуспеяние в гражданственности и образовании, бывшее результатом этой эпохи. Можно сказать без преувеличения, что Россия прожила и дальше шагнула от 1812 года до настоящей минуты, нежели от царствования Петра до 1812 года. С одной стороны, 12-й год, потрясши всю Россию из конца в конец, пробудил ее спящие силы и открыл в ней новые, дотоле неизвестные источники сил, чувством общей опасности сплотил в одну огромную массу косневшие в чувстве разъединенных интересов частные воли, возбудил народное сознание и народную гордость и всем этим способствовал зарождению публичности, как началу общественного мнения; кроме того, 12-й год нанес сильный удар коснеющей старине… глушь и дичь быстро исчезали вместе с потрясенными останками старины»[679]. Мы привели такой большой отрывок из сочинений В. Г. Белинского, написанный в 1846 г., чтобы понять, как оценивали спустя 30 лет прошедшие события достаточно объективные современники, которых, наверное, никто не заподозрит в симпатии и верноподданнической любви к властям.

Осознание величия подвигов в годину испытаний внушало уважение к прошлому. У русского общества возникла потребность оглянуться назад и осознать пройденный путь. Не случайно в этот период появляется карамзинская «История государства Российского» (первое систематическое изложение отечественной истории), и этому сочинению был предопределен небывалый доселе успех в обществе. В начале же ХIХ в. свет увидело 25 исторических произведений по русской истории, адресованных не только профессионалам, но и широкой аудитории[680]. Исторические книги стали находить своего читателя, они раскупались. «Давно стали сознавать у нас, – писал А. Н. Пыпин, – что Двенадцатый год был эпохой в истории нашего внутреннего развития в том отношении, что с него начинается сильный поворот к национальному сознанию, что русская жизнь с этого времени, оставив прежнюю подражательность, выходит на дорогу народности, что литература с этих пор принимает национальный характер, и первый поэт, выросший под впечатлениями знаменательного времени, был Пушкин»[681]. Действительно, под влиянием мощных импульсов, необходимых для дальнейшего развития, вследствие огромных сдвигов в духовном, гражданском и политическом сознании общества, начинается великая русская литература, рождается русский литературный язык, и эти процессы связаны напрямую с именем А. С. Пушкина[682]. Много ли сочинений литераторов ХVIII столетия можем мы вспомнить, а, вспомнив, с удовольствием прочитать? Вряд ли. Стиль «тяжеловесной славянщины» труден для восприятия нашими современниками, он интересен (следовательно, доступен) только узкому кругу специалистов. А во времена Пушкина, живого свидетеля 1812 года, вошли в литературу Н. В. Гоголь, М. Ю. Лермонтов, Ф. М. Достоевский и другие известные литераторы. Начался расцвет художественной прозы, поэзии, драматургии. Очень рано в духовной жизни русского общества появилось такое явление, как мемуаристика эпохи 1812 г., став важным фактором общественно–идейного движения и даже ареной столкновения различных идейных течений. Только корпус составленных ветеранами мемуарных источников 1812 г., по подсчетам А. Г. Тартаковского, составил 457 произведений[683]. И все это происходило на фоне развивавшегося в то время обскурантизма, ужесточения цензуры, гонений на университеты, наступления реакции.

Русские люди долгое время купались в лучах военной славы, но не могли сразу же полностью осознать тот факт, что победили величайшего полководца и гения войны, – аж самого Наполеона! Даже в головах просвещенных дворян еще не укладывалось, как это «лапотная и посконная» Россия смогла одолеть «прогрессивную и передовую» Францию? У некоторой части общества еще присутствовало определенное неверие в собственные силы, вернее, они не могли адекватно воспринять то, что произошло. Естественно, многие современники объясняли победу над Наполеоном только проявлением Божественного проведения. Если внимательно перечитывать прессу и текущую переписку очевидцев событий в 1812 – 1820–х гг., то там, как правило, встречаются фразы и толкования об орудии Божественных сил, «Глаголе Всевышнего» и о Божественной помощи России в этот период: «Сколь Промысел для нас необъясним!», «перст Божий», «Велик русский Бог», «заступление Всевышнего», «покровительство Провидения», «Бог спас и помог России», «совершившийся над Нами промысел и милость Божья», «Доколе рука Бога над нами, до тех пор мудрость и шла с нами» и тому подобные высказывания в категориях христианского сознания и теологических принципов истолкования хода истории. Все укладывалось в знаменитый литературный слоган того времени – «Рука Всевышнего Отечество спасла». Победа же воспринималась как божественный приговор и кара Наполеону за его гордыню и честолюбивые замыслы («гений зла, побежденный Провидением», «Свершитель роковой»). Сам же российский император стал восприниматься как орудие Промысла Божьего, а Российская империя – как государство, отмеченное печатью Божественного Провидения. Не случайно и на медали «В память войны 1812 года» были выбиты слова «Не нам, не нам, а имени Твоему», а от них исходили лучи от всевидящего ока, как знака Господа.

Налицо было и влияние резко возросшего мистицизма. Тем более что этой болезнью переболел сам Александр I, по инициативе которого в 1815 г. был заключен акт о Священном союзе. Заключение договора с отнюдь не случайным названием и необычным для дипломатических документов того времени «содержанием и формой», в котором европейские монархи на собственном примере рекомендовали своим подданным «почитать всем себя как бы членами единого народа христианского», свидетельствовало не только о влиянии и проникновении мистики в умы, а говорило о том, что потрясения, пережитая эпоха и победа над Наполеоном (вселенский мировой конфликт) оставили неизгладимый след в менталитете высших представителей власти. В мистический период Александра I был сделан крен в сторону идеи сближения всех направлений в христианстве. Прошлое, настоящее и будущее России рассматривались через призму религиозных понятий. Русское дворянское общество во многом стало подражать моде и императору. Об этом свидетельствует и победная символика, запечатленная в нумизматике, живописи, графике, архитектуре. Мистические настроения тогда охватили довольно широкие слои общества, господствовали даже у части дворянской интеллигенции, а во многих фактах («дивные знамения», пророчества, «огневая комета» 1812 г., парящий орел над Кутузовым перед Бородинским сражением, отыскание сокровенного смысла и апокалиптического числа «666» в имени Наполеона и т. п.) усматривали предзнаменования даже люди весьма просвещенные. О том, насколько был силен спрос на мистическую литературу, свидетельствует тот факт, что за десятилетие после войны на русский язык оказалось переведено около 60 книг иностранных мистических сочинений и осуществлялось специальное издание мистического журнала «Сионский вестник», пользовавшегося большим успехом в высшем обществе[684]. На этот же период падает активная деятельность Библейского общества, санкционированного высшей властью. В целом расцвет мистических настроений в обществе обычно характерен для государства, переживавшего состояние эйфории после успешно разрешенного кризиса, или находившегося в периоде стагнации. В данном случае в какой–то степени совпали оба явления. С одной стороны, общество испытывало моральный подъем после одержанной победы, с другой стороны, экономика переживала ощутимые потери, нанесенные войной, и не имела возможности для реализации каких–либо новых идей для экономического подъема.

Русское общество (и старое, и молодое поколения) без всякого преувеличения после окончания наполеоновских войн с одушевлением встретило своего императора на Родине как триумфатора. Как написал тогда в кантате по этому поводу главный пиит страны Г. Р. Державин: Ты возвратился, благодатный, Наш кроткий ангел, луч сердец.

Даже желчный А. П. Ермолов, на склоне лет характеризуя российского монарха, отмечал «прозорливость покойного императора, которого продолжительная борьба с величайшим своего времени полководцем и низложение его поставили на такую высокую степень славы, каковой судьба немногим достигнуть предоставляет»[685]. Несмотря на то что император уклонился от пышных встреч и отказался от наименования «Благословенный», многие ждали от Александра I, уже ставшего признанным вождем нации и государства, адекватного победителю Наполеона нового курса во внутренней политике. Он должен был оправдать надежды общества. «Россия гордилась им и ожидала от него новой для себя судьбы», – вспоминал декабрист князь С. П. Трубецкой. Но даже представители дворянства, находившегося в центре событий и представлявшего единственную политическую силу, из–за своего расслоения имели разные интересы. Необходимо засвидетельствовать некоторые робкие попытки российского императора после окончания войн с Наполеоном дать стране конституцию и на основе принципа добровольности попробовать решить вопрос об отмене крепостного права как несоответствующего «духу времени». До 1821 г. в правительственных кругах разрабатывались проекты преобразований крепостной деревни. Но одно только намерение русского монарха (варшавская речь 1818 г. Александра I как прелюдия к общероссийской конституции) вызвало ответную реакцию патриархальных кругов и заставило его быть более осторожным, а затем свернуть почти все свои послевоенные начинания, поскольку намерения приходили в конфликт с реальной политикой и с настроениями подавляющей части дворян–землевладельцев. В практической плоскости либеральные потуги никаким образом не реализовывались. По словам А. И. Герцена: «Сам Александр желал улучшений, но не знал, как приступить к ним». В целом общество не получило от Александра I вразумительного и четко обозначенного вектора будущего развития страны, хотя до 1815 г. лейтмотив официальной пропаганды можно было определить как «свободу и независимость». В то же время неудовлетворенная послевоенными результатами жизни передовая радикальная дворянская молодежь (польская конституция породила некоторые надежды и даже ревность) осталась недовольной внутренней реакционной политикой, получившей название «аракчеевщины», что сначала толкнуло ее к организации тайных обществ (тогда не существовало открытых форм выражения политического мнения), а затем заставило ее выйти на Сенатскую площадь в 1825 г. Это был откровенный симптом неблагополучия феодальной системы в России. Можно привести авторитетное суждение С. В. Мироненко: «Именно тогда решался вопрос, пойдет ли страна в ногу со временем или самодержавие и крепостничество и далее будут сковывать ее развитие. Возникла реальная альтернатива иного пути развития, и от результатов политических сил зависело будущее России». По его мнению, «крепостническая действительность того времени находилась в явном противоречии с курсом на коренные реформы»[686]. В этот послевоенный период развернулась борьба между сторонниками и противниками перемен внутри самого дворянства и в правительственных структурах. Собственно, столкновение этих сил было закономерно и неизбежно. Война объединила все слои страны и все даже полярные общественные элементы против общего врага. Но вот выводы из победы были сделаны разными силами совершенно противоположные. События 1825 г. на Сенатской площади послужили началом разлада между обществом и государством, после чего эти институты стали развиваться в разных направлениях. Русский двуглавый орел формально всегда смотрел в разные стороны, а тут налицо и реально уже оказался факт раздвоения. Самое страшное для будущих поколений – возникла оппозиционность (постепенно она стала традицией) образованных слоев населения к самодержавию. Государство и общество постепенно перестали понимать и слышать друг друга, что в итоге привело империю к краху в 1917 г.

Нет необходимости описывать правительственную внутреннюю политику после окончания наполеоновских войн в разных сферах жизни Российской империи. Эти темы нашли отражение в отечественной историографии. Но без 1812 г. нельзя понять появившуюся в будущем ответственность русских за судьбу человечества. 1812 г. и Заграничные походы русской армии крепко связали затем Россию с Европой. Именно поэтому современники стали привыкать рассматривать Россию в контексте общеевропейских и общемировых проблем и процессов. Отсюда возникла питательная почва для появления в будущем самых разных идей о миссии России и о ее роли в мировой истории, вплоть до внедрения на русской почве марксизма, а затем его дальнейшей трансформации.

После 1812 г. новый импульс получило и духовное развитие в России. Крепостничество не только тормозило социально–экономическое развитие страны, но и уродовало морально–нравственное состояние общества. Противоречия между наглядными внешнеполитическими достижениями и очевидной внутриполитической отсталостью, косностью крепостничества заставляли общественную мысль работать. Брожение идей способствовало появлению самых разнообразных течений и кружков – от религиозных и философских до общественно–филантропических идей, от создания революционных организаций до спора между «западниками» и «славянофилами». Этим можно объяснить и созревание правительственной идеологии – теории официальной народности («Вера, самодержавие, народность»). Несмотря на кажущуюся тривиальность и критику этой идеи интеллектуалами, более простых и доступных для широких слоев населения лозунгов найти было трудно. Именно эти подкорректированные лозунги в середине ХХ столетия взяли на вооружение коммунистические идеологи, полностью отказавшись от малопонятной массам теории мировой революции – она не работала в условиях глобального международного кризиса и кризиса международного коммунистического движения. Государство тогда переживало трудный момент (шла Великая Отечественная война), и велосипед было изобретать некогда. Формулу «За веру, царя и отечество» видоизменили словосочетанием «За партию, за Сталина, за Родину» и выиграли войну.

Теперь попробуем ответить на главный вопрос, который должен волновать историков: эпоха 1812 г. ускорила или же отодвинула отмену крепостного права в России? Современные исследователи стараются обойти этот сугубо академический, но очень важный вопрос, в силу чего он еще долго будет оставаться ключевым в истории России ХIХ столетия. Честно говоря, только один А. А. Корнилов четко высказался в пользу первого предположения, считая, что последствия наполеоновских войн «оказались благоприятными прогрессу в одном весьма существенном отношении: они приблизили полную ликвидацию главного зла тогдашней жизни – крепостного права и крепостного строя – и не только приблизили ее, но и подготовили такие формы этой ликвидации, на которые едва ли можно было бы рассчитывать без их влияния»[687]. Но вряд ли можно согласиться с таким мнением. Слишком длительный временной промежуток (от 1812 до 1861 г.) ставит под сомнение правильность сделанного вывода. Ведь этот вопрос оказался поднят (хоть и секретно) самой высшей властью после 1815 г. Логично предположить, раз уж вектор развития явно обозначился, что отмену крепостного права задержал даже не 1812 г., а события на Сенатской площади 1825 г. Безусловно, декабристы самим актом общественного возмущения (или попыткой военного переворота) актуализировали проблему отмены крепостного права, коль ее признавали и новый император, и высшие сановники империи. Но Николай I, не желая идти на поводу у бунтовщиков, считал, что только самодержавная власть (как единственно мудрый орган в стране) имеет право самостоятельно решать когда, где и как предпринимать какие–либо изменения (тем более столь масштабные) в государстве. Во время его правления заседали секретные крестьянские комитеты, проводились эксперименты и делались конкретные шаги в сторону освобождения крестьян. Готовилась и прощупывалась почва для будущих преобразований. Ведь реформа по отмене крепостничества во многом была подготовлена не Александром II, а еще в царствование его отца, не успевшего доделать начатую работу. Так нередко силы старавшиеся придать ходу событий революционное ускорение (в данном случае декабристы), наоборот, затормозили их. Попытки скоростных забегов с претензиями на рекорды, как показывает опыт истории, чаще всего в силу неподготовленности приводят к длительным остановкам, а иногда и к откату назад.

Результаты окончательной победы России в войнах эпохи 1812 г. в последующей истории пытались использовать в своих целях самые разные силы и идейные течения. В первую очередь партия политических староверов, отстаивавшая незыблемость самодержавия и крепостнических отношений, а также молодежь из радикальных кругов, стремившаяся к коренной ломке политической и социальной системы. Прежде всего борьба развернулась между этими силами, и необходимо признать, что консерваторы имели подавляющее большинство в дворянском сословии, а меньшинство оказалось представлено молодыми офицерами–романтиками. Хотя в это время существовали либералы и уже стали появляться демократы (в основном – разночинцы), выступавшие за необходимость общественных преобразований без революционных потрясений, – те, кого позже в обобщенном виде стали называть русским передовым общественным мнением. Вообще скрытых оппозиционеров и критиков (справа и слева) правительственному курсу в России всегда хватало даже в рядах бюрократии и высшей элиты. При этом каждая из сторон стремилась найти аналогии с событиями 1812 г. и аргументы в свою пользу, так как многие из сторонников этих сил (реакционеры, революционеры, либералы и т. д.) являлись непосредственными участниками военных действий.

Безусловно, в России (как всегда) многое зависело от решений первого лица. Думаю, Александр I искренне стремился осуществить освобождение крестьян, хотя, видимо, понимал всю сложность и трудность подобных шагов. Капитальным преобразованиям в стране в первую очередь мешала бюрократия, по мнению С. В. Мироненко, «в руках которой находилось решение любого важного вопроса политической и социально–экономической жизни России». Эти представители русской элиты сами являлись крупными помещиками, пользовались поддержкой всего дворянства и «вовсе не были заинтересованы в освобождении крестьян»[688]. Для реализации своих целей русский монарх, столкнувшийся с оппозицией дворянства, продумывал не только пробные и конкретные шаги, а даже замыслил сложную политическую конфигурацию. Если во внешней политике он связал Россию со Священным союзом (надеясь на солидарность или нейтралитет крупных европейских держав), то в главном внутриполитическом вопросе он решил найти новую опору в военных поселениях. В данном случае преследовалось несколько целей. С одной стороны, он стремился уменьшить финансовые расходы на армию (государство все еще находилось в тисках финансового кризиса), а с другой, создать независимый или минимально зависимый от дворянства социальный слой (военных поселян), на который император мог опираться при решении трудных внутриполитических задач. Не случайно в манифесте от 30 августа 1814 г., выражавшем признательность всем сословиям за участие в Отечественной войне 1812 г., Александр I, несмотря на возражение А. С. Шишкова, на первое место велел поставить воинство, а лишь затем дворянство[689]. Именно поэтому Александр I, несмотря на ропот и общественное недовольство, давление высших чиновников, бунты военных поселян, так упорно и настойчиво (во что бы то ни стало) продвигал в жизнь это нововведение. В последнее десятилетие его царствования резко усилилась и роль А. А. Аракчеева (ему было поручено создание военных поселений), очень способного администратора и беспрекословного исполнителя державной воли, а главное, человека, никак не связанного с высшими кругами дворянства. Выходцы же из русской аристократии не стремились попасть на службу в военные поселения, а как раз напротив, цвет русской дворянской молодежи оказался в рядах декабристов. Возможно, не просто так Александр I опасался дворянского радикализма или революционности.

Но, видимо, в разработанной схеме русского самодержца оказались изъяны, и далеко не все складывалось таким образом, как он это задумывал. В его планы вмешивалась и подводила неблагоприятная конъюнктура: и нестабильное положение в Европе (военные революции), и резко возросшая возможность войны с Турцией из–за Греции (этого от императора требовали патриоты и все высшее общество), и внутренние неурядицы (лично его особенно больно задела за живое Семеновская история), и неудача в деятельности Библейского общества. Именно поэтому, как отмечали многие исследователи, у Александра I в последние годы царствования наблюдались признаки депрессии и явная усталость. В качестве примера приведем мнение декабриста А. М. Муравьева: «Последние годы своей жизни Александр находился во власти смутной меланхолии: болезнь, которую бог иногда посылает сильным мира сего, чтобы смиренно согнуть их под бременем скорби – тем самым преподав величественный урок равенства»[690]. Но именно депрессия Александра I в последние годы послужила основанием после его смерти для возникновения красивой легенды о старце Федоре Кузьмиче.

Важно отметить и последствия победы над Наполеоном для русской армии. Необходимо обозначить, что в области военного искусства в Европе в первой четверти ХIХ столетия продолжали активно бороться две тенденции. Еще с ХVIII в. законодательницей «военной моды» долгое время оставалась прусская военная система Фридриха Великого (организация, построение, маршировка, дисциплина, выправка, единообразие) и доминировали разработанные пруссаками тактические постулаты (линейные построения, маневрирование, действие конницы, ведение «малой войны» и т. д.). Прусская армия считалась образцовой, а прусские теоретики оказывали мощное влияние на сознание военачальников всей феодальной Европы, включая и Россию. Новая же военная доктрина (получившая в литературе название «тактика колонн и рассыпного строя») стала активно осмысляться в европейских армиях лишь после громких побед французского оружия в начале ХIХ в.

В России из этих двух главных направлений военного дела на рубеже двух веков первоначально явное предпочтение отдавали внешней стороне прусской модели, о чем наглядно свидетельствовало все царствование Павла I и начало правления Александра I, который в результате полученного от отца военного воспитания унаследовал чрезмерное увлечение «фрунтовой» службой. Многие современники отмечали, что гатчинский дух и традиции оставили в нем глубокий след и в первые годы царствования он никак не следовал по стопам «победного века Екатерины». Затем поражения 1805 и 1807 гг. выдвинули на авансцену военачальников–практиков и заставили правительственные круги активно проводить реформы в армии в духе тактики колонн и рассыпного строя, а многие элементы являлись прямыми заимствованиями военного дела у французов. К 1815 г. резко возросший авторитет России в Европе опирался на овеянные героизмом последних походов войска. Но не случайно самобытный военный историк–эмигрант А. А. Керсновский, назвав взятие Парижа «апогеем русской славы», сделал печальный вывод о том, что «этим радостным видением закончился золотой век нашей истории»[691].

После кровавых испытаний целой чередой войн начала ХIХ столетия русские войска представляли грозную боевую силу и с ними вряд ли кто мог сравниться в Европе на тот момент. Ореолом воинской славы до последних дней своей жизни были окружены и многие русские генералы, получившие европейскую известность. Но с окончанием наполеоновских войн начался новый период, характеризовавшийся очередным витком прусского влияния в жизни армии. Показателем этого стал в 1815 г. знаменитый смотр русских войск в Вертю. Возобладало мнение, что огромную по численности армию–победительницу, разболтавшуюся на войне («война испортила войска»), нужно было «подтянуть», и в первую очередь в строевом отношении. Александр I был всегда любителем плаца не менее, чем его родитель. Он свято верил в спасительность подобных идей, значительно ослабевших за военное десятилетие, так как боевые условия не способствовали развитию шагистики, увлечению парадами и смотрами.

С 1815 г. на передний план вышла чисто внешняя сторона армейской действительности: разводы, плац–парады, церемониальные марши тихим и скорым шагом, красота строя, муштра, доведение до автоматизма манипуляций с оружием, выправка, этишкеты, ремешки и т. п. Армия втянулась в каждодневную рутину экзерцирмейстерства в ущерб боевой подготовке. Можно полностью согласиться с мнением известного историка А. Баиова о том, что в этот период «гатчинский режим восторжествовал окончательно и стал господствовать безраздельно, с течением времени все больше и больше приближаясь к идеалу, начертанному Императором Павлом, и даже во многом превосходя его»[692]. Изменились и критерии успеха по службе. Они стали измеряться не заслугами на полях сражений, а строевыми «достижениями» и «удачами», доскональным знанием «фрунтовой» и «ремешковой» науки, уставными мелочами. Значительная часть боевых офицеров и генералов покинула армейские ряды, а взамен их стал нарождаться новый тип «отцов–командиров» (удачно выведенный в образе грибоедовского Скалозуба), для которых премудрость военного искусства заключалась в выправке, в вытягивании носков, в параллельности шеренг, в неподвижности ружей при маршировке и т. п.

Здесь необходимо отметить еще один важный момент. Именно в этот период сформировались взгляды и отношение к военному делу будущего императора Николая I. Он родился слишком поздно и, в отличие от своих старших братьев, не успел пройти военную школу под личным приглядом своего отца – Павла I. Его воспитание и становление пришлось как на военное, так и на мирное время царствования Александра I. Именно в этот период будущий император, получив, как и его младший брат великий князь Михаил, в командование гвардейскую бригаду, полностью проникся гатчинским духом обучения войск и стал одним из самых ревностных и рьяных поборников дисциплинарных взысканий за строевые упущения или за малейшие нарушения формы одежды. Декабрист Н. И. Лорер оставил очень подробные воспоминания о том, как великие князья Николай и Михаил «тут же стали прилагать к делу вошедший в моду педантизм» и «друг перед другом соперничали в ученье и мученье солдат»[693].

Многие «гатчинские» достижения в русской армии дожили до начала ХХ века, когда учебные маневры войск гвардии и Петербургского военного округа все еще проходили «в духе Прейсиш–Эйлау и Бородино»[694], или прохождение парадов (120 шагов в минуту), а затем многие из этих традиций благополучно перешли в Советскую армию, что может засвидетельствовать любой объективный военный историк.

В данном случае необходимо отметить, что Александру I от его отца досталась армия, во многом построенная на прусских образцах, и он вынужден был обновить ее в ходе десятилетних войн. Аналогичным образом «александровская» победоносная армия перешла в правление Николая I. Но если в наполеоновскую эпоху прусские порядки все же оставались в тени, что в немалой степени способствовало окончательной победе над противником, то во второй четверти ХIХ столетия уже освященные «памятью двенадцатого года» войска, при возродившемся гатчинском духе, привели Российскую империю к поражению в Крымской войне.

Историю Российской армии можно представить в виде качающегося маятника, периодически отклоняющегося то в сторону громких военных побед, то крупных поражений и неудач. Любая победа в своей основе таит опасность появления самоуспокоенности и самодовольства, а также консервации всего устаревшего. По сути, с Россией это и случилось после окончания войн с Наполеоном. Она слишком долго почивала на лаврах, слишком долго раскачивалась и готовилась к реформированию. Крымская война не просто стала новым Аустерлицем, она высветила для общества насущную необходимость преобразований во всех сферах, несмотря на сильные позиции сторонников крепостничества. Это подвигло государство на уже назревшие и ставшие крайне необходимыми реформы, которые при определенных условиях, возможно, могли быть проведены и после 1815 г., но подобных условий в России в тот период не возникло.