Места здесь немного, но достаточно для того, чтобы оставаться внутри неопределенно долго. По крайней мере, так написано в инструкции: «Устройство для рекреационных хронопутешествий МВ-31 способно обеспечить автономное существование потребителя в течение неопределенного времени».

Знать бы еще, что на самом деле имеется в виду — может, ничего хорошего для меня. Неопределенное время — как раз мой случай. Временной переключатель установлен у меня на Настоящее Неопределенное уже… ну, в общем, давно. Диспетчерская иногда еще подкидывает какую-то работу, но все реже и реже, так что обычно я врубаю Н-Н и просто плыву по течению.

Десны саднят, а перед глазами все расплывается. Время внутри капсулы, видимо, искажается каким-то образом — мое отражение в крохотном зеркальце над раковиной начинает походить налицо отца, и я даже ощущаю себя так, как он. Ну то есть, конечно, так, как это выглядело со стороны в те вечера, когда он приходил настолько уставшим, что за ужином постоянно клевал носом над тарелкой. Густой суп из свинины и кабачков стоял перед ним, и крохотные частички тепла непрерывно поднимались с его поверхности, становясь частью температурного фона огромной Вселенной.

Базовая модель МВ-31 основана на новейшей хроноповествовательной технологии: шестицилиндровая лингвотрансмиссия на четырехъядерном приводе реальности. Темпорально-языковая архитектура обеспечивает свободное перемещение в любом интерпретированном пространстве, например, литературном и, в частности, научно-фантастическом.

Мама обычно говорила проще: это как коробка. Залезаешь туда, жмешь какие-то кнопки, оказываешься в другом месте или в другом времени. Щелкаешь вот этим переключателем — ты в прошлом, дергаешь вон ту ручку — в будущем. Потом вылезаешь в надежде, что что-то вокруг изменилось или, по крайней мере, что изменился ты сам.

Я вообще-то сейчас редко отсюда выбираюсь. Правда, у меня есть пес — ну или что-то вроде. Его из одного космического вестерна выкинули. Обычное дело: был у главного героя верный друг и спутник собачьего роду-племени, потом ГГ начал набирать популярность, окрутел и все такое, так что, когда на подходе был второй сезон, стало ясно, что делить славу с кудлатой дворняжкой ему теперь как-то не с руки. Соответственно, где-то в промежутке сюжетную линию чуток подкорректировали: запихнули бедолагу в капсулу с мусором, да и отправили с глаз долой.

Когда я на него наткнулся, его уже почти затянуло в черную дыру. Мордочка расплывалась, как пластилиновая, на ляжках виднелись проплешины от зализов. Его радости, когда я появился, не было границ. Он лизнул меня в лицо, и дело сразу решилось. Я спросил у пса, какое имя ему больше нравится. Он ничего не ответил, так что я назвал его Эдом.

С запахом я уже свыкся. В остальном Эд — отличный пес: большую часть времени дремлет, а для развлечения довольствуется лизанием собственной лапы. Ни еды, ни воды ему не нужно. По-моему, он даже не подозревает, что на самом деле его попросту нет на свете. Такая вот странная закавыка бытия, нарушающая все законы сохранения, — столько привязанности в этом позабытом всеми и никогда не существовавшем создании, столько ничего не требующей взамен — любви? — да, наверное, любви. Ну и слюней тоже.

Раз моя работа связана с перемещениями во времени, все считают, что я занимаюсь наукой. Ну, в какой-то степени они правы: магистерскую степень я получил в области прикладной НФ — хотел заниматься структурным проектированием, как отец. Но потом с мамой стало совсем плохо, отец пропал, и пришлось искать что-то более осязаемое. Потом дела и вовсе пошли хуже некуда, а тут как раз подвернулась нынешняя моя работа, ну я и ухватился за нее. Вот этим теперь и перебиваюсь — ремонтом машин времени.

Полностью моя профессия называется «сертифицированный техник по работе с персональными хронограмматическими аппаратами В-класса». У меня контракт с «Тайм Уорнер Тайм» — владельцем и оператором рекреационного пространственно-временного континуума, предназначенного для коммерческого использования, розничной торговли и проживания. Так-то работенка что надо, но вот именно сейчас я от нее не в восторге — у меня, кажется, накрывается временной переключатель. То есть это я так говорю, что сейчас, — а дело может происходить и вчера, и позавчера, и вообще черт знает когда. Ведь если он не работает как следует, и передачи включаются и выключаются сами по себе, о времени ничего вразумительного сказать нельзя. Кстати, наверное, я сам его и сломал — хотел обмануть себя, думал, что и правда могу остаться здесь навечно.

Незавершенность…

…Мини-Мира-31 объясняется небольшим сбоем, произошедшим на этапе построения, в результате чего изначальный план проектировщика не был выполнен до конца. На момент остановки работ реализация внутренней физики континуума составляла только 93 процента, что является причиной некоторой неопределенности поведения системы в отдельных точках. Однако в основном беспокоиться не о чем, и хронопутешественник вполне может положиться на свой каузальный процессор — любой из серийно производимых, с принципом действия, основанным на квантовой теории относительности. Технологическое исполнение Мира-31, несмотря на неполную реализацию, является образцом первоклассной работы его создателей, чего нельзя сказать о населяющих его людях, вечно терзаемых тягостным чувством собственного несовершенства.

Вызов к клиенту. На экране большими буквами «СКАЙУОКЕР, Л.». И первая моя мысль: «Ух ты, круто!». Но оказывается, что это не сами понимаете кто — в свободной блузе, мягких сапожках и с разящим световым мечом в руках, — а его сын, Лайнус Скайуокер.

Совершенно стандартная на вид ледяная планетка, недалекое прошлое — лет так девятнадцать-двадцать назад. Вдалеке несколько бараков. Холодина такая, что прямо дышать больно, а все вокруг искрится синевой, даже воздух.

Аварийная капсула где-то на склоне холма, метров двести на север. Паркуюсь, открываю люк — мне всегда нравится, как он делает вот это «пш-ш-ш» — и с ремонтным набором в руках взбираюсь на мерзлую каменистую осыпь. Хватая ртом воздух, замечаю, что из-под боковой панели капсулы Лайнуса тянется струйка дыма. Вскрываю и вижу крохотные язычки пламени в подавителе волновой функции.

Достаю планшет с документами и легонько стучусь в люк. Я никогда раньше не видел Лайнуса, но мне про него рассказывали другие техники, так что вроде сюрпризов быть не должно.

Первый же сюрприз — возраст. Парнишке, открывшему люк, никак не больше девяти. Он вылезает наружу и откидывает волосы со лба. Спрашиваю, что он такое делал, из-за чего машина накрылась, — опустив глаза, бурчит что-то в том смысле, что мне, мол, все равно не понять. «А ты все-таки попробуй», — говорю. Он все не отводит взгляда от своих антигравов — размера на два больше, чем нужно, потом смотрит на меня с таким выражением типа: «Я в четвертом классе вообще учусь, чё ты до меня докопался?».

— Дружок, — говорю, — ты же должен понимать, что прошлое изменить нельзя.

Спрашивает, на кой она тогда нужна, эта машина времени.

— Ну уж точно не для того, чтобы прикончить своего папашу, когда ему было столько, сколько тебе.

Прикрыв веки, он откидывает голову назад и шумно выдыхает через ноздри с самым драматичным видом.

— Мужик, ты понятия не имеешь, каково это, когда твой отец — гребаный спаситель Вселенной.

Я отвечаю, что на его отце свет клином не сошелся и что жизнь у каждого своя. Что всегда можно все начать с чистого листа.

— Первым делом, — говорю, — смени фамилию.

Глаза распахиваются, и он смотрит на меня с той серьезностью, на которую способны только девятилетние. «Да, надо попробовать», — говорит, но я знаю, что он это не всерьез. Архетипическая история о злодее-отце и потерянном сыне слишком крепко держит его — ничего другого он не знает.

В общем, времени у меня куча — реальной поломки здесь нет, правда, придется объяснять клиенту основы новиковского гомеостаза. Их обычно все пропускают мимо ушей. Да и кому охота услышать, что в конечном итоге все это впустую? Ведь некоторые только для того и арендуют капсулу, чтобы вернуться назад и исправить свою незадавшуюся жизнь. Другие, наоборот, все время трясутся и боятся лишний раз дотронуться до чего-нибудь — так их пугает опасность изменить ход событий. Мол, я отправлюсь в прошлое, а там бабочка как-нибудь не так махнет крылышками и так далее, — и мировая война, и все такое, и я не рожусь и вообще.

Что тут можно сказать? У меня для вас две новости — хорошая и плохая. Хорошая новость: можете не переживать, изменить прошлое вам не под силу. Плохая: можете не переживать — как бы сильно вы ни старались, изменить прошлое вам не под силу. У вас просто не получится — не настолько важна наша роль в структуре мироздания. Никто из нас не способен на это, даже в том, что касается его собственной жизни. Наших сил, нашей воли, нашего умения управлять хронопотоком, даже своим, просто недостаточно для того, чтобы вот так, случайно, изменить его течение. Перемещение в пространстве альтернативных реальностей — штука непростая. Постепенно, конечно, можно как-то приспособиться, но только до некоего предела, а вообще, когда начинаешь вникать как следует, понимаешь, что совершенства тут не достигнуть никому — слишком много всяких факторов и переменных. Время не течет ровно и однородно, и оно не стоячее озеро с безмятежной гладью, навеки запечатлевающей мельчайшую рябь от нашего пребывания на ней. Время — тягучая, густая масса, мгновенно затягивающая любой разрыв, любое возмущение в своей структуре, не оставляя практически никаких следов. Мы плывем в ней, мы изо всех сил молотим по ней руками и ногами, мы машем друг другу — эй, посмотрите на меня, — но мы для нее слишком незначительны, слишком непоследовательны в своих действиях. Инерция океана времени гасит все эти колебания, вбирает в себя пену и брызги, поглощает волны и зыбь. Мы всего лишь болтаемся на поверхности — плюх-шлеп, шлеп-плюх, — да, какое-то колыхание мы создаем, но оно нисколько не сказывается на километровых толщах под нами, на подспудных течениях, несущих нас куда-то.

Правда, когда я это объясняю, люди меня все равно не слушают. Их нетрудно понять — и в любом случае все могло быть еще хуже. Так я, по крайней мере, не остаюсь без работы. Днем (хотя мне сейчас сложно сказать, что означает для меня это слово) я ремонтирую машины времени, а для сна отправляюсь в один и тот же укромный закуток пространства-времени. Это самая бессобытийная точка хронопотока, которую мне удалось найти, серая дата без числа и названия. Вот уже несколько лет каждую ночь без исключения я провожу здесь в полной тишине, в абсолютном ничто. Я потому и выбрал этот кармашек в ткани мироздания — здесь я могу быть совершенно уверен в том, что ничего плохого со мной не случится.

Самое мое первое воспоминание об отце: мне три года, мы вдвоем сидим на моей кровати, и он читает мне книгу, выбранную нами в местной библиотеке. Я не помню, о чем там было, не помню даже, как она называлась. Не помню, во что одет отец, не помню, прибрано у меня в комнате или нет. Что я помню — это как я пристроился у него под мышкой, а он приобнимает меня правой рукой и как его шею и подбородок снизу освещает мягкий желтоватый свет от моей настольной лампы под светло-голубым матерчатым абажуром с космическими ракетами и роботами.

Вот то, что осталось у меня в памяти: 1) как тело отца создает эту маленькую выемку; 2) что там места как раз столько, сколько мне нужно — ни больше ни меньше; 3) голос отца; 4) подсвеченные ракеты на абажуре и лучащаяся пустота, сияющее ничто крохотных дырочек вокруг — каждая как звездочка, к которой ракете лететь. И мы сами тоже как будто летим куда-то.

Люди арендуют машины времени, думая, что могут изменить прошлое. Но, взявшись за дело, скоро понимают, что принцип детерминизма вовсе не играет им на руку. Они попадают куда-то, куда попадать не хотели, а может быть, и хотели, а иногда им туда и попадать-то не стоило. В общем, они оказываются в ловушке — логической, метафизической и т. п., из которой сами выбраться не могут.

Вот тут появляюсь я. Прихожу и вытаскиваю их оттуда.

Я всегда говорю: у меня есть моя работа, и без дела я никогда не останусь.

Работа у меня есть, потому что я знаю, как починить модуль охлаждения квантово-декогерентного движка МВ-31. Это почему у меня есть работа. А вот без дела я никогда не останусь, потому что люди понятия не имеют, как сделаться счастливыми, даже с машиной времени. У меня всегда будет работа, потому что, как выясняется в итоге, наши клиенты всегда хотят одного и того же: снова пережить худший момент в своей жизни. И снова. И еще раз. И еще. Кстати, за это они готовы платить немалые деньги.

Подумайте сами — вот мой отец сконструировал что-то вроде полурабочего прототипа машины времени, причем задолго до того, как кто-либо другой хотя бы задумался над таким устройством. Он одним из первых разработал матосновы, вывел коэффициенты и граничные условия для различных канонических сценариев хронопутешествий; время он чувствовал, как никто другой, буквально внутренним чутьем, был у него такой дар (а может, проклятие — это как посмотреть). И все равно потом всю жизнь он добивался того, чтобы минимизировать энтропию системы, убрать все пробелы и логические нестыковки, вычленить причинно-следственные связи, лежащие в основе разработанного им исчисления. Сорок лет, потраченных на попытки уместить в голове самую дурацкую несправедливость нашей жизни, в которой все случается лишь однажды, раскрыть природу этой самой непостижимой одноразовости, понять, каким образом ухватить, описать в переменной, запихать в формулу ускользающую идею единовременности.

Годы и годы жизни — своей, моей, их жизни с мамой — годы, годы и годы, проведенные в своем гараже, рядом, но не с нами, рядом только в смысле пространства и времени. Корпя над меловыми цифрами по черному полю доски, повешенной на дальней стене рядом со стеллажом для инструментов. После того, как отец сконструировал машину времени, все свое время он тратил на то, чтобы разобраться, как с ее помощью выиграть во времени. Все время, что он был с нами, он использовал на реализацию своей мечты о том, чтобы иметь побольше времени: ему всегда его не хватало.

Насколько я знаю, он занят этим до сих пор. Мы не виделись вот уже несколько лет — точнее не скажу. Не то, что не могу — не скажу, и все. Не хочу точности в таких вещах. Просто несколько лет. Несколько. Некоторое количество. Я слишком много времени провел внутри своей капсулы в Н-Н-режиме, так что если я и посчитаю, сколько конкретно прошло, результат будет означать лишь, что я еще не забыл основ НФ-исчисления, и только. Да, разумеется, решив дифференциальное уравнение в частных производных, можно вычислить, например, совокупный коэффициент упущенных возможностей или общую потерю совместно проведенного времени в системе «отец-сын», но что это даст? Численную оценку? Ну, будет у меня численная оценка. Дальше что? Она все равно не сможет ничего исправить. Да и что? Выразит она разве, что перечувствовала моя мать за эти годы, вплоть до того момента, когда решила отказаться от возможности чувствовать что-то новое и стала довольствоваться одними и теми же старыми эмоциями? Какой бы ответ я ни получил, он ничего не скажет о том, чем были для меня эти потерянные годы. Так что к точности я не стремлюсь — здесь, в Настоящем Неопределенном, мне и без нее вроде как вполне неплохо. Мне достаточно того, что я знаю. А знаю я, что на поиски отца я потратил достаточно времени. Пытаясь распутать его жизненную траекторию и вернуть отца домой, я угробил немалую часть собственной жизни. Не знаю я того, зачем ему понадобилось отделять линию своей судьбы от наших и чем это для нас обернется в итоге. Не знаю, когда наши линии подойдут к концу и суждено ли им еще сойтись вместе. Не знаю, одиноко ли ему. Не знаю, лучше ли ему там, где он теперь. Не знаю, вспоминает ли он о нас, перед тем как заснуть.

Величина…

…Мира-31 относительно невелика — чуть меньше среднего. В космических масштабах — где-то между коробкой для обуви и стандартным аквариумом. Места для звездных войн не хватит, да и не предусмотрено. Несмотря на довольно скромные размеры Мира, его обитатели обнаруживают весьма существенные расхождения в плане психологии, что, вероятно, объясняется значительной неравномерностью концептуальной плотности ткани пространства-времени в данной области мироздания.

По ночам в Мире бывает неуютно, он как-то давит на тебя. Иногда это так, как будто ты в огромном городе, где никто не спит, повсюду шум, толпы народа, небо багровеет отсветами со всех сторон — восточная часть, и западная, и юг, и север, у горизонта и в зените, с вечера до утра, каждый клочок небес, откуда ни посмотри, и, кажется, все вокруг тебя, все обитатели мира-мегаполиса лежат без сна, с открытыми глазами, смотрят на огромный — крошечный — кусочек неба, один на всех, и вслушиваются в неслышное гудение естественного радиационного фона.

Иногда наоборот — сплошная темнота, и все, разом, в одно и то же время, мучаются одиночеством, даже если в этот самый момент обнимают кого-то или кто-то обнимает их, и слишком тихо, и слишком пусто, и каждый чувствует себя крохотной песчинкой, и ощущает, сколько всего есть вокруг и сколько всего нет, и снова без сна, и снова глаза направлены в небо, в маленькую полоску бесконечной, холодной черноты, поглощающей весь свет, все тепло мира.

Полезная площадь основного отсека МВ-31 чуть больше, чем у телефонной будки — словом, не номер-люкс. Его даже комнатой назвать трудно — просто капсула пространства-времени, тесно охватывающая меня со всех сторон, как вторая кожа. Если смотреть через видоискатель, правильно выбрав систему координат, иногда как будто на самом деле сливаешься с машиной, становишься с ней единым целым и уже не очень различаешь, где она, а где ты.

По размеру капсула ближе всего, наверное, к душевой кабине, не которая с занавеской, а как в отелях, такой квадратной, в которой спереди прозрачная дверь и вас видно от макушки до пяток. Капсула разве что чуть-чуть поменьше, и еще передний люк — его, кстати, тоже можно сделать прозрачным, если вдруг в голову взбредет, — удерживается мощнейшим электромагнитом на сверхпроводниках и обеспечивает полную изоляцию при температурах внешней среды в диапазоне от пяти десятых градуса выше абсолютного нуля до примерно миллиона кельвинов. Холод, жар, что о тебе говорят другие — внутрь не проникает ничего. А если дополнительно установить маскирующее устройство, тебя еще и не видно будет, достаточно только кнопку нажать. Сидишь внутри, ничто и никто тебя не трогает и вообще не замечает. Того гляди, сам забудешь, что ты за человек.

Поперек капсулы едва можно развести руки в стороны — упираешься ладонями. В длину посвободней, от одной стенки до другой даже кончиками пальцев не достать; вот если лечь, тогда места будет как раз по моему росту, от остатков шевелюры до вытянутых носочков. Так я и сплю, получается вполне удобно. Капсула для меня и кровать, и офис, и дом, и мастерская. В ней я добираюсь до работы, занимаюсь делами, в ней возвращаюсь домой и отдыхаю до утра тоже в ней. Если нужно по работе прикинуть физику какого-нибудь процесса — ничего суперсложного, конечно, просто приблизительные подсчеты, — внутри есть встроенный симулятор пространственно-временного континуума: тыкаешь в выпадающие менюшки на сенсорном экране, выбираешь текущую геометрию (Евклида/Римана/Лобачевского), задаешь нужные формулы — и вперед. В общем, все необходимое для движения сквозь время у меня имеется. Все, и ничего сверх.

Вот, правда, в форме оставаться сложновато — питаюсь я в основном растворимой лапшой, а для всяких там отжиманий места не хватает. Ну, разве что возьму когда Эда, сделаю пару подходов на бицепсы. Он терпит, хоть и ворчит слегка.

Из-за того, что я столько провел вне общего хронопотока, эту капсулу со всем, что в ней, можно в определенном смысле рассматривать как мой собственный мир, мою Вселенную. Какой еще материальный объект столько же раз и в такой же последовательности приобретал те же релятивистские ускорения и претерпевал те же перегрузки и деформации, так же уменьшался для стороннего наблюдателя в размерах и относительно него же замедлял свое внутреннее время? По сути, в моей МВ-31 закодирована вся моя жизненная траектория. Здесь и нигде больше хранится мое личное время, по которому я живу, не совпадающее со временем внешнего мира. Сам воздух внутри, каждая молекула внутреннего пространства, мои вещи: калькулятор, рубашка на мне, моя подушка, моя квантовая отвертка, рулетка планковской длины — все это движется вместе со мной, вместе с машиной времени, которой я управляю. Моя капсула, моя четырехмерная одноместная будка-лаборатория — с одной стороны, я вроде как живу в ней, но с другой — время течет, материя диффузирует, а еще дыхание, а еще перенос элементарных частиц, и получается, что все вокруг меня в капсуле, даже воздух — это я, а я — все, что меня окружает*[4]. Углекислый газ, который я выдыхаю, перерабатывается в кислород и вновь поступает в отсек, молекулы* окружают меня, оказываются внутри, снова выходят наружу, оставаясь — каждая* — частью одной и той же материи*. Она* наполняет мои легкие, течет в жилах, она* одно целое со мной — или я одно целое с ней. Ее частицы* то в сандвиче*, который я ем, то у меня в волосах*, в гемато*-энцефалическом* барьере*, в левой пятке*, в желудке*, иногда даже в почках* или в желчном пузыре*, в квантовом* бортовом компьютере*, в листах миллиметровки* с вычерченными графиками, в крови*, которую проталкивает через себя мое бьющееся сердце*. Свет* тоже заперт внутри*, фотон* рикошетит туда-сюда. Это* и старый свет*, и одновременно новый* — один* и тот же* свет* в одном* и том же* времени.

Реальность, относительные характеристики

Реальность занимает 13 процентов площади поверхности Мира-31 и 17 процентов от его объема. Остальное приходится на стандартный НФ-композитный субстрат. Топологически участки реальности сосредоточены в центральной части Мира и со всех сторон окружены НФ. Долгое время реальность рассматривалась только как частный случай НФ (при коэффициенте ожидаемости равном единице, т. е. мир вокруг воспринимается наблюдателем как не более и не менее странный по сравнению с его интуитивными о нем представлениями), однако в настоящий момент они разграничиваются более четко, причем считается, что структурно реальность выступает как своего рода геологическое ядро для НФ-оболочки. Начатые недавно эксперименты призваны исследовать предполагающийся крайне интенсивный обмен веществом, идущий на микроуровне вдоль всей поверхности соприкосновения двух пластов.

Когда мы играли в детстве, тот, кто прежде других оказывался на улице, кричал, еще сбегая с лестницы: «Чур, я сегодня Хан Соло!». Хан Соло всегда доставался самому первому. Считай, можно было и не кричать — и так понятно: кто первее всех, тот Хан Соло, и точка.

Один раз Донни из дома за тем, что через дорогу, выбрал вместо Хана Бака Роджерса. Все над ним так издевались, что он, чуть не плача, стал просить перегадать, но было уже поздно. Соло достался Джастину, который появился на улице вторым, — это было, как выиграть в лотерею по некупленному билету, и уж он не упустил свою удачу. Бедный Донни не знал, куда деваться: все его обзывали Сраком Роджерсом и задразнили до того, что он намочил в штаны и, кое-как взобравшись на свой голубенький «Хаффи», удрал домой. Больше он нам и на глаза не показывался.

Почему именно Хан? Не знаю. Может, потому что он, в отличие от Люка, не был героем по рождению, не обладал сверхъестественным чувством Силы, и у него не было заранее определенной роли в сюжете — он выбрал ее по своей воле. Такой сам-по-себе-герой, обычный парень, который застолбил свое место в высшей лиге быстрой рукой, верным бластером и острым языком. Он был прикольный — в этом, наверное, заключалась немалая доля его популярности.

В общем, как бы там ни было, первому счастливчику всегда доставался Соло — всегда-превсегда, а второй обычно выбирал Чубакку: он, может, и не спаситель Галактики, зато ростом два с половиной метра и весь в шерсти.

Но вот техника по ремонту машин времени не хочет изображать никто. Никто не кричит: «Чур, я буду парнем, который чинит всякие штуки».

У меня двоюродный брат работает в дебиторском отделе бухгалтерии на Звезде Смерти. Говорит, у них здорово — отличный кафетерий и все такое, зовет к себе. Так что выбор у меня есть. Там сейчас как раз в бюро соцобеспечения открыта вакансия инспектора по работе с неинтересными пришельцами. Гарантируется пенсия от государства.

Но, по правде говоря, менять работу слишком напряжно, пусть уж какая есть, такая и будет. Сами знаете, как оно бывает: сперва это вроде как на время, пока не определишься со своим сюжетом, не выберешь себе историю, героем которой станешь. Говоришь всем, что это так, пока не подвернется другая, настоящая работа, и себе говоришь то же самое, а потом вдруг раз — и оказывается, что никакой другой работы уже не будет.

Ну, зато у меня хотя бы пистолет есть. Техникам по инструкции положено, если вдруг клиент полезет на рожон и станет представлять реальную угрозу собственной жизни или целостности ткани мироздания. Крутая штука, практически как настоящий, не какая-нибудь фигня. По назначению я его, конечно, ни разу не использовал, но время от времени достаю из кобуры и тренируюсь перед зеркалом, как я буду кого-нибудь арестовывать.

Коэффициент вовлеченности

Обитатели Мира-31 подразделяются на две категории: основные действующие лица (персонажи) и вспомогательный персонал.

Действующие лица не ограничены в выборе жанра. В настоящее время большие возможности открываются в паропанке.

К вспомогательному персоналу относятся служба корректировки сюжетных линий, бухгалтерия, кадры, техники, уборщики.

Действующие лица должны иметь коэффициент вовлеченности не менее 0,75. Герою необходим коэффициент от единицы и выше. При вычислении коэффициента учитываются:

— готовность верить;

— воодушевленность в своей вере;

— скромность;

— готовность выглядеть глупо;

— готовность остаться в итоге с разбитым сердцем;

— способность воспринимать Мир без смертной тоски, а еще лучше — с искренним интересом, может быть, даже видеть в нем нечто важное и достойное спасения, несмотря на изначальную его ущербность.

Обитатели с отрицательным коэффициентом вовлеченности (в этом случае называемом также коэффициентом иронической отстраненности) помещаются под надзор вплоть до повторного рассмотрения целесообразности их нахождения в повествовательном поле Мира-31.

Хроноповествование — раздел НФ-науки, фокусирующийся на физических и метафизических свойствах времени в рамках конечного и четко заданного сюжетного повествования. В настоящее время является наиболее разработанной теорией, в рамках которой рассматриваются природа и функции времени в нарративном пространстве.

В соответствии с теорией, человек, погружающийся в глубины времени с постоянным ускорением, при отсутствии каких-то визуальных либо иных сигналов не может различить, является ли источником его ускорения а) повествовательно-обусловленное воздействие или б) сила иного порядка. Другими словами, с точки зрения того, кого затягивает в прошлое, невозможно определить, покоится ли он в рамках повествования, движимого притяжением памяти, или находится в ускоряющейся системе нарративных координат. Эффект носит название эквивалентности воспоминаний/прошедшего времени — его смысл в том, что ни действующее лицо, ни даже сам рассказчик в общем случае не способны понять, действительно ли он пребывает внутри повествования, ведущегося в прошедшем времени, либо остается в настоящем (насколько оно настоящее — вопрос другой) и лишь воспроизводит прошлое. Эффект лежит в основе всего раздела, общим выражением которого является:

То есть, чтобы создать универсальное устройство для перемещения сквозь хронопоток в принципе нужны только два компонента: (1) лист бумаги, движущийся вперед и назад через (2) записывающий элемент, выполняющий две основные операции: повествование и временной перенос из прошедшего в настоящее.

Иногда по воскресеньям у нас в доме царила такая тишина, что, казалось, единственным звуком, который оставался в мире, было тиканье часов на кухне. Ни слова, ни шороха, каждая комната — пустая, немая коробка, и мы, все трое, мать, отец, я, как три несвязанных объекта, движущихся каждый по собственной криволинейной траектории, в своей системе координат. От одной точки к другой, бесшумно, чего-то выжидая, дожидаясь, в ожидании, боясь почему-то разорвать завесу тишины, нарушить хрупкое равновесие системы. Из комнаты в комнату, не пересекаясь, мимо, путь каждого раз и навсегда определен его склонностями, привычками, натурой, и ни один не в состоянии отклониться от него, сойти с орбиты и просто открыть дверь в соседнюю комнату, к любимому, любимой, матери, отцу, сыну, жене, мужу, сидящему там в тишине и одиночестве, ждущему втайне от себя самого, что кто-то войдет, заговорит, произнесет хоть слово. Напрасное желание — мы не были вольны в этом, мы физически не могли задержаться хоть на секунду в своем движении.

Я не раз слышал от отца, что его жизнь на две трети состояла из сплошных разочарований. Это когда он еще бывал в хорошем расположении духа. Немного он, конечно, преувеличивал. И я всегда надеялся (но никогда не отваживался спросить напрямую), что мое место — в оставшейся трети.

Коллеги, научные руководители — все считали его прекрасным ученым. Я сам — пятилетний, потом десяти-, пятнадцати-, семнадцатилетний — всегда смотрел на него с неким благоговейным трепетом.

«Лишь тот по-настоящему свободен, — часто говорил он, — кто работает только на самого себя». Со временем это стало его излюбленной темой, он мог часами распространяться о том, что считал трагедией современного НФ-ученого — о каждодневной рутине кабинетного труда. Распорядок рабочей недели был для него клеткой, сетью, удерживающей мысль, расчерченным, разлинованным путем сквозь время, самой прямой дорогой от начальной точки жизни к конечной.

Почти каждый вечер, когда мы сидели за ужином, в ответ на расспросы матери о работе он только медленно, устало прикрывал глаза; на скулах у него играли напряженные желваки. Я видел, как он словно физически уменьшается с каждой новой неудачей, как загоняет внутрь свои амбиции, все глубже, все дальше, как подавляет то, что его гложет, как день за днем копятся в нем, одно к другому, мелкие разочарования, поражения, проигрыши, слеживаясь со временем — единственным по-настоящему разрушительным, что есть в мире, — в подспудный груз тотального невезения. Этот камень у него на душе был сродни горючим сланцам — запертая в твердой породе, связанная взрывная энергия, невидная, неслышная, ничем не проявляющаяся, на деле возрастала с каждым годом под все увеличивающимся давлением.

«Ты делаешь все, что можешь», — обычно говорила мама, ставя перед ним тарелку и утешающе поглаживая по спине. От этого прикосновения отец весь передергивался или, еще хуже, старательно делал вид, что ничего не произошло. Мы молча ужинали, потом мама уходила к себе — у них были раздельные спальни — и ложилась с книгой.

Отец хранил в специальном железном ящичке картотеку с данными на тех, кто мог быть ему полезен, — друзей, знакомых, просто коллег. Что-то вроде органайзера — только необходимое, ничего лишнего, голые факты. В каждой карточке, восемь на тринадцать, сверху, над красной линией, четким, разборчивым почерком отца, больше похожим на печатные буквы, записывались имя и фамилия, ниже, в разлинованных синим строчках — номер телефона и иногда адрес, а чуть правее пометки относительно области научных интересов и точек соприкосновения.

В детстве мне казалось, что вот с этого-то все однажды и начнется. В упорядоченном единообразии карточек, в том, как каждая незримой нитью соединяет отца с кем-то другим, с разумом коллеги-ученого, мне виделось что-то волшебное. Сейчас, оглядываясь назад, я осознаю, как мало карточек было в ящике и с какой скрупулезностью заполнялась каждая из них. Скрупулезность эта отражала в обратной пропорции степень изоляции отца от внешнего мира, разрозненность и эпизодичность его контактов.

У телефона отец просиживал часами. Его небольшая, плотная фигура застывала в напряженной позе, вся выражая ожидание, предвкушение, надежду. Звонок, который так много значил для него, для собеседника обычно был всего лишь пустой формальностью.

Время от времени я говорил отцу, что телефон звонил, пока его не было.

— И ты не подошел?

— Там уже повесили трубку.

— На автоответчике никаких сообщений.

— Наверное, перезвонят.

На полках в кабинете отца теснились строгие матерчатые корешки книг с труднопроизносимыми названиями, казавшимися мне тогда непостижимо загадочными. Теперь я могу понять, что объединяло все эти разнородные тома. Это была библиотека человека, стремившегося понять, осознать, алгоритмизировать мир — весь, целиком. Отца интересовали философские концепции, модели, своды норм и правил, вплоть до подробных наставлений, как жить и что делать. Религии — традиционные и новомодные, книги типа «Вложи три тысячи — заработай полмиллиона!» (а потом еще десять), «Преодолей свои слабости!» (и самого себя заодно), «Познай свой характер» (что мешает тебе в жизни?). Высшая математика и технические справочники, монографии по узкоспециальным вопросам в серых обложках — и тут же броские заголовки ярко-алыми буквами, пестрящие восклицательными знаками, начинающиеся с «Самый!..», «Лучший!..», обещающие исполнение всех планов и полную самореализацию. Руководства по обращению с собственным «я» — починка и восстановление в домашних условиях, доводка напильником, разборка на части, модификация и апгрейд. Полезные советы и готовые решения.

Когда ждать у телефона было уже невмоготу, отец шел в свою комнату, переодевался и спускался в гараж. Я, выждав пару минут, отправлялся следом. Он возился с чем-нибудь, а я стоял рядом и смотрел. Если дело не ладилось, отец отправлялся в хозмаг неподалеку и иногда надолго застревал там. Я дожидался его, стуча об пол полуспущенным баскетбольным мячом. Когда у него все-таки получалось, он, сияя от счастья, подробно объяснял мне весь процесс, от начала до конца. Ему доставляло огромное удовольствие рассказывать, наперед зная, как и что, а я старался расспросить его про каждую мелочь. Когда вопросы уже не придумывались и разговор иссякал, мы шли в дом, мыли руки и плюхались на диван перед телевизором.

— Пап, а что мы такое смотрим? — спрашивал я.

Отец пожимал плечами.

— Новости с другой планеты, по-моему.

В блаженной усталости мы бездумно пялились на экран, не говоря ни слова. Мама приносила арбузные кубики на шпажках и садилась с нами. Кубики исходили во рту холодным соком.

— Как у тебя в школе? — спрашивал отец.

— Нормально вроде.

— А поподробней?

Я рассказывал поподробней, потом мы опять замолкали. Отец откидывался назад и, закрыв глаза, улыбался.

— А как ты думаешь… — начинал он и вдруг замолкал.

— Пап?

Мам поднимала ладонь ко рту и беззвучно проговаривала:

— Спит.

Отец вдруг всхрапывал, просыпаясь:

— А?

— Ты что-то хотел сказать.

— Правда? — Он смущенно усмехался. — Я, кажется, задремал.

— Можно спросить кое-что?

— Конечно, спрашивай.

«Папа, если ты вдруг пропадешь, что мне делать, где тебя искать?» — вот о чем надо было спросить, и еще много всего, еще целую кучу всего. Нужно было спрашивать, пока была такая возможность. Но я ее упустил. Да и отец к тому времени уже снова заснул. Во сне он улыбался. Надеюсь, он видел что-то приятное.

Приходит сообщение от моего менеджера, Фила. Мы с ним неплохо ладим. Фил — старая, третья версия майкрософтовского «Мистер Мелкий Босс». Я безумно благодарен тому парню, кто выставил у него «Стиль —> Пассивно-агрессивный» на минимум. Единственная мелочь, которая меня немного достает — Фил думает, что он настоящий. Он любит поговорить о спорте и все время подкалывает меня насчет какой-то красотки из диспетчерской, хоть я и напоминаю ему каждый раз, что в глаза ее не видел.

Голограмма Фила появляется внутри капсулы, и получается, что он как будто сидит у меня на коленях.

У Фила жена и двое воображаемых детей. Жена, правда, настоящая — одна табличная программа, очень хорошая. В смысле, милая. Всегда напоминает мне по электронке, чтобы я не забыл поздравить Фила с днем рождения — вымышленным, конечно. Она в курсе, что оба они компьютерный софт, но ему не говорит. Ну и у меня язык не поворачивается — то есть рука не поднимается.

МИВВИ издает какие-то протестующие звуки — мол, ничего подобного, но я отрубаю ей аудиоконтроллер. Ее лицо возмущенно смотрит на меня с экрана.

Ну давай, Фил, скажи, что не нужно нам на ТО. Я глажу голограмму по голове. Ну будь ты человеком.

Да уж. Десять лет я игрался с временным переключателем, и именно тогда, когда он решил, наконец, накрыться, нужно вставать на плановую проверку. Если я его не починю, и это всплывет, меня выгонят с работы.

Фил иногда подвисает прямо посреди разговора. Систему рано или поздно обновят, и Фила не станет. Думаю, мне будет не хватать его болтовни, хотя без нее можно обойтись, конечно.

Снова вызов. Вбиваю координаты и оказываюсь в оклендском Чайна-тауне, на кухне небольшой квартиры. Время — где-то шестидесятые-семидесятые. На плите побулькивает рагу из бычьих хвостов, густой, насыщенный аромат тушеного мяса наполняет кухню, окутывает все вязким облаком, плотной завесой утреннего тумана над морем.

В гостиной нахожу девушку немного моложе себя самого, лет двадцати пяти — двадцати шести. Она стоит на коленях возле пожилой женщины, лежащей на диване. Та застыла в неестественной позе: ноги спущены на пол, левая рука упала, рот безвольно приоткрыт. В глазах, смотрящих в потолок — или на что-то выше его, над потолком, — ясное осознание неотвратимого.

— Она не знает, что вы здесь, — говорю я девушке.

— Но я все равно рядом, — отвечает она, не поворачивая головы.

— Не на самом деле. Этого ведь не было. Вас не было с ней, когда она умерла.

Девушка бросает на меня обозленный взгляд.

— Ваша мама? — спрашиваю я.

— Бабушка, — отвечает она. Я слишком много времени провел вне времени, в своей капсуле, — совсем не различаю на вид, сколько кому лет.

Киваю. Мы смотрим на лежащую женщину, которой вот-вот предстоит принять что-то, что однажды предстоит принять всем нам — чем бы это ни было.

МИВВИ негромким звуковым сигналом тактично напоминает мне, для чего мы здесь. Разрывы в ткани бытия нужно залатать; промедление может только усугубить ситуацию.

— Я не хотел вас обидеть, — говорю я. — Но раз вы не были здесь, когда это произошло на самом деле, сейчас вас здесь тоже быть не может.

Молчит, не отводя глаз от лица бабушки. То ли слышит меня, то ли нет, то ли слышит, но не понимает. Потом поворачивается.

— Тогда что это? Иллюзия? Сон?

— Скорее, что-то вроде окна, — объясняю я. Кажется, до нее понемногу доходит. — Вы раскрыли смотровой портал в другой мир, в параллельную Вселенную. Там всё практически так же, как в нашей, вот только там вы были рядом, когда она умерла. Сейчас мы как бы на пересечении плоскостей Мира-31 и Мира-31-бис. Искривив пространство-время и течение света, вы заглянули в прошлое, но это не настоящее прошлое, это прошлое, каким вы хотели бы его сделать. Вы можете видеть все, что тогда происходило, но вас здесь на самом деле нет. Вы не рядом с ней, вы находитесь в другой реальности, в нашей реальности, бесконечно далеко отсюда.

Мои слова заставляют ее задуматься. Я открываю боковую панель. Найти проблему не составляет труда.

— С тау-модулятором похимичили?

Смотрит виновато.

— Ничего, — успокаиваю я. — Мне не привыкать.

Девушка переводит взгляд на диван.

— Я училась на втором курсе, — говорит она. — И в колледж-то поступила только благодаря ей. Когда мы разговаривали по телефону, я по голосу чувствовала, что что-то не так. Могла ведь понять, могла приехать к ней.

— У вас была своя жизнь, свои заботы.

— Это не оправдание. Отец говорил мне, что она совсем плоха. Мне следовало найти время.

Глаза бабушки закрываются, по лицу пробегает тень, словно она мучительно пытается найти что-то и не находит, секундная горечь омрачает ее черты, и с последним вздохом душа отлетает от тела. Никого рядом и некому выключить кипящее на плите рагу.

Выдержав приличествующую (по крайней мере, я так надеюсь) случаю паузу, я по-быстрому управляюсь с двигателем и иду на кухню, чтобы не мешать. Из комнаты слышен плач, девушка негромко говорит о чем-то, потом начинает чуть слышно напевать. Этой песенкой бабушка, наверное, баюкала ее в детстве, а теперь колыбельная звучит для нее самой — в последний раз. Рагу пахнет просто обалденно. Я подумываю, наложить себе тарелку или слишком рискованно, когда девушка появляется в дверях.

— Спасибо вам, — говорит она.

— Ничего, не торопитесь. Сколько бы времени вам ни понадобилось… э-э, ну, вообще-то столько я дать вам не могу.

— Я так понимаю: остаться мне нельзя.

Я качаю головой.

— Если искривление будет слишком значительным и продлится слишком долго, портал может расшириться, вы провалитесь туда и обратно уже не выберетесь.

— А если я сама этого хочу?

— Не хотите. Поверьте, это не тот мир, которому вы принадлежите. Я понимаю, что все тут выглядит так, как дома, но это не дом. Вы не были здесь, и вернуться вам уже не удастся.

Ответьте, не задумываясь, куда первым делом отправляется обычный человек, заполучив машину, способную доставить его в когда угодно? Правильно — в худший день своей жизни.

Есть, конечно, психи, которым подавай что-нибудь этакое, готовые превратить свою жизнь черт знает во что. Знаете, сколько я повидал таких, кто в итоге вдруг выяснял, что он теперь сам себе дядюшка? Ведь это полным идиотом надо было быть, чтобы не сообразить, что к чему — а вот поди ж ты. Не буду вдаваться в детали, и так ясно, что тут не обошлось без машины времени и секса с сами понимаете кем. Не хотите плачевных последствий — удостоверьтесь сперва, что ваша пассия в прошлом не приходится вам родней в настоящем. А то ведь всякое бывает: один мой знакомый вообще теперь своя собственная сестра.

Но к основной массе нарушителей это, конечно, не относится. Они и не хотели бы вредить себе, да не умеют по-другому. Подавляющее большинство из тех, с кем мне приходится сталкиваться, просто не могут не совершать тех глупых поступков, на которые их толкает глупое сердце.

Подготовка, которую я прошел, включала курс по основам замкнутых временеподобных кривых, но никто не объяснял мне, как это связано с людскими судьбами, с ошибками, с раскаянием, с тем, что они любили и потеряли.

Мне случалось предотвращать самоубийства. Я много раз наблюдал, как распадаются семьи и разрушаются браки, как люди вновь и вновь прокручивают в замедленном повторе ужасные моменты своей жизни. У меня перед глазами прошел едва ли не весь набор всевозможных проблем, связанных с путешествием во времени, от загадочных и таинственных до самых банальных. Поработав в этой области с мое, начинаешь понимать, чем занимаешься на самом деле. Самокопание — вот что это такое. Целая индустрия копания в собственной душе.

Ностальгия

(с космологической точки зрения)

Слабое, но регистрируемое взаимодействие между двумя соседствующими вселенными, не связанными иными причинно-следственными связями. Проявляется в сознании человека как чувство тоски по месту, где он никогда не был (хотя и весьма схожему с его собственным миром), либо как стремление к некоему альтернативному варианту своей личности, которого ему никогда не достичь.

Я иногда вспоминаю, как все начиналось, как делались первые наброски в домашнем кабинете отца — в большие линованные альбомы мы записывали какие-то идеи, предварительные, грубые формулы и неравенства, рисовали линии со стрелками и без. Подозреваю, что он уже тогда понимал, чем это может закончиться. Будущие перспективы еще едва брезжили на горизонте, а он уже знал, что однажды случится с ним. Он как будто и сам хотел потеряться, исчезнуть, пропасть. Отец стремился к несчастью, стремился проследить по цепочке, откуда оно взялось в его жизни, и в жизни его отца, и далее, далее, вплоть до изначального источника, до какого-нибудь эманирующего черного тела, запертого в ловушке искривленного им самим пространства, изолированного от остального мироздания.

Альбомы, которыми мы пользовались, были по сто листов каждый, в крупную, сантиметровую, клетку светло-зеленого цвета. Отец вскрывал упаковку из пяти штук своим ножом для бумаги, взяв его из бронзового письменного прибора, подарка от компании на десятилетие трудовой деятельности — ничего лучше им в голову не пришло, видно, так уж ценили. (Как сейчас вижу здоровенный черный футляр из-под этого чудовища, с золотой надписью причудливым курсивом «РЕАЛИЗУЙТЕ СВОИ МЕЧТЫ». Слова, которые воспринимались сперва как знак, как пророчество светлого будущего, обещание воплощения всех надежд и амбиций, год от года постепенно меркли под слоем пыли — воплощенного символа все накапливавшихся неудач, и мне ужасно хотелось пробраться в кабинет, пока отец на работе, и сбросить со стола или спрятать куда-нибудь этот идиотский футляр с идиотской надписью, чтобы она не торчала у него перед глазами каждый день.)

Отец слегка взрезал обертку по шву — так, чтобы можно было подцепить пальцами, и разрывал целлофан. Раздавался тонкий, чуть слышный треск, и отец выдыхал от удовольствия: «А-а-а». Смятый шарик обертки он отдавал мне, и я еще немного комкал его в руках, тоже наслаждаясь треском и хрустом, а потом бросал в серую проволочную корзину на осыпающуюся кипу счетов и конвертов с требованиями об оплате и предложениями открыть кредит. Кипа росла с каждым днем, грозя обрушиться однажды стремительной лавиной.

«Ну, какой мир ты выбираешь?» — спрашивал всегда отец. Каждый альбом был разбитым на плоскости n-мерным пространством-временем, ждущим, чтобы его заполнили. Я вытаскивал один, а остальные отец убирал в ящик. Клетки расчерчивали лист целиком, от верхнего края до нижнего и от левого до правого, никаких полей, идеально правильный, радующий глаз геометрический узор. Кажется, любое отступление от него, малейший пробел в линиях сетки или отступ, и что-то было бы утрачено, и бумага уже не смогла бы воплотить в себе целое мироздание, целую абстрактную Вселенную.

Иногда отец отрывал верхний лист с красной, матово отблескивавшей лентой переплета и клал его на стол, чтобы не оставлять оттисков от карандаша или ручки на следующих двух-трех-четырех (если уж совсем сильно налегать). Звук при этом был и похож, и не похож на тот, с которым рвалась целлофановая упаковка — он был грубее, глубже, вообще как-то солиднее. Чаще, правда, лист оставался на месте — отцу так больше нравилось. Толстая подкладка смягчала контакт пера с поверхностью бумаги, делала его более плотным, увеличивала площадь соприкосновения, чернила глубже проникали в капилляры, линии получались ровнее, толще, в них чувствовалась основательность, характер, но главное — весь альбом, все девяносто девять листов, лежавшие под тем, верхним, а всего круглым числом сто, десять во второй, в квадрате, все эти пустые пока, ничем не наполненные плоскости, со всеми рисунками, схемами, графиками, кривыми, которые еще только должны были появиться на них, уже составляли целое, настоящее время-пространство. Вопросы и ответы, тайны и разгадки — все было на этих листах в клеточку, и каждая, самая сложная задача находила здесь свое решение.

— Сегодня мы отправляемся в пространство Минковского, — говорил отец. Несколько легких движений руки в мире реальном, и вот уже в пустовавшем до тех пор мире-на-бумаге появляется направление и протяженность и начинают действовать невидимые силы.

— Возьмем некий объект, — продолжал он, рисуя вектора и записывая уравнения. — Пусть, например, это будет один из пары идентичных близнецов, движущийся со скоростью света, или некий одинокий астронавт, который возвращается домой.

Мне нравилось, как отец использует весь лист целиком: подписывает оси координат, в одном углу помещает примечания, в другой, левый нижний, заносит легенду. Но больше всего я любил смотреть, как он вычерчивает по сетке кривую графика для какой-нибудь функции, равной одной второй икс куб плюс четыре икс квадрат плюс девять икс плюс пять, как она взмывает в верхний правый угол после изгиба во втором квадранте, как появляется рядом с ней уравнение функции, подтверждающее ее существование в пространстве науки, в НФ-мире, во вселенной НФ-уравнений. Мне нравился почерк отца, такой аккуратный, выработанный, несомненно, за многие и многие тысячи часов занятий — в школе и после школы, в свободное время, на работе и после работы, во время своих вечерних и ночных бдений, и вот теперь вместе со мной, сыном, учеником, будущим коллегой и помощником в исследованиях. Он выводил буквы так тщательно, с таким единообразием в размере и начертании, что они выглядели как реплики героев комиксов. Идеально расположенные, они не лепились друг к другу и не жались в своих клетках, словно узники (это было бы некрасиво — чересчур строго, сухо, чересчур спланированно); нет, буквы и слова только придерживались направления, задаваемого горизонтальными линиями, проходя и над, и под, и прямо по ним. Никаких подчеркиваний, никаких рамочек или других условных обозначений — ничего, что отделяло бы текст от кривых, противопоставляло пространство и его описание. Слова не выходили за границы мира, они просто занимали свое место на плоскости, между кривой графика и осью игрек, сосуществуя с ними. Это была платоновская картина полной демократии, онтологического равноправия идей и вещей, их неслитного и нераздельного симбиоза без малейшего превосходства одного из классов над другим. Слова оставались частью целого, частью того, в чем были потенциал, и польза, и удобство, того, где все могло быть записано, обдумано, решено, распутано, где во всем присутствовала логика, взаимосвязь, математическое обоснование, и любой компонент по отдельности можно было вытащить, осмыслить, исправить и переделать.

Биохронометр, вживленный под кожу моего левого запястья, показывает, что я провел здесь уже почти десять лет из своей личной продолжительности жизни. Точнее, девять лет, девять месяцев и двадцать девять дней. Именно столько времени прошло для меня, для моего тела, для моего сознания. Грубо говоря, это отражает, сколько раз я вдохнул-выдохнул, моргнул, перекусил, поспал, сколько чего отложилось у меня в памяти.

И если я правильно понимаю, мне уже перевалило за тридцать.

Думаю, нет нужды говорить о том, что ремонтникам вроде меня нечасто обламывается что-то в плане секса. У меня последний раз было пару лет назад. Просто случайная связь и не совсем с человеком — с девушкой-гуманоидом. Но, по крайней мере, без рубашки она оказалась ого-го. Мы пару раз потусовались вместе, и у нас дошло-таки до чего-то более серьезного, но в конце концов ничего не вышло: я так и не смог разобраться с ее анатомией — а может быть, она с моей. Все же, за исключением нескольких неловких моментов, кажется, было неплохо. То есть мне-то точно, но, думаю, и ей тоже. Она отлично целуется — я надеюсь, это был все-таки ее рот или что-то вроде. В принципе, так и так это бы кончилось ничем — не та химия мозга, никакой способности к любви. У нее, в смысле. Или у меня.

В последнее время я даже секс-роботами редко стал пользоваться. Это когда тебе тринадцать, думаешь: вот было бы здорово оказаться в мире, где будут такие автоматы: сунул, например, доллар, и секс тебе гарантирован. Потом ты вырос — все так и есть, стоят на улице секс-автоматы на монетках. Вот только ничего особо классного тут нет. И из-за того, что это нисколько не избавляет тебя от постоянного одиночества, от тьмы и пустоты, и из-за того, что — ну противно же. Все знают, зачем ты заходишь в будочку, — друзья, соседи, родные. Знают, потому что сами туда наведываются. Еще из-за того, что технология не сильно-то ушла от консолей первого поколения. Но никто не жалуется — за доллар-то.

Когда живешь так, как я, понятие года теряет смысл, как и понятие месяца, и недели. Дни вылетают из сетки календаря, как выбитые стекла из окон, как кубики льда, вытряхнутые из формочки в раковину, и остаются лежать в ней грудой одинаковых, безымянных, без-датных кусков времени, постепенно расползаясь в совсем уж неразличимую массу. Что сейчас — суббота, пятница, понедельник? Тринадцатое апреля или второе ноября? Никак не отделить один день от другого, не вместить каждый в свою коробочку, в двадцатичетырехчасовой набор событий, имеющий начало и конец, в страницу ежедневника. Все вместе, вперемешку — ясное морозное декабрьское утро, проведенное с отцом, и длинный ленивый вечер в конце августа, закат, который, кажется, будет длиться вечно, солнце замирает на горизонте, каждая минута растягивается так, словно пытается подвинуть предыдущую, время течет медленно-медленно, как патока, густой лавой поднимаясь откуда-то из океанских глубин и застывая на поверхности новорожденным островом.

Здесь не сказать чтобы удобно, но и неудобства особого тоже нет. Здесь просто никак — полная нейтраль, нулевая точка на шкале комфорта-дискомфорта, занимающая место точно посередине между бесконечной правой полуосью положительных оценок и бесконечной левой полуосью оценок отрицательных. Жизнь на нуле, в начале координат, ни там ни здесь, в сведении собственной сущности и существования к некоему бесконечно малому пределу.

Разве можно за всю жизнь так и не выйти из нулевой точки? Провести целую жизнь ни здесь ни там? Здесь, в этой капсуле, можно. Такой ее создал отец. Не спрашивайте меня почему. Если бы я знал, я знал бы ответ и на многие другие вопросы. Я знал бы, почему он ушел, где он сейчас, что он там делает, когда вернется и вернется ли вообще.

Где он был все эти годы? Думаю, там же, где и сейчас.

Сейчас я уже не скучаю по нему. Ну, большей частью. Я и хотел бы, но, к сожалению, время правда лечит. Причем независимо от того, хочешь ты этого или нет, и ничего тут не поделать. Стоит тебе немного отвлечься, и время заберет твою боль, твои утраты и даст тебе вместо них знание и опыт. Время — это машина по переработке страдания в понимание. Первичные данные — грубые, сырые, тяжелые — собираются воедино и переводятся в другой, более понятный вид. Отдельные события в жизни человека преобразуются в нечто другое, в память. Что-то при этом безвозвратно теряется, и ты уже не можешь вернуться к изначальному моменту в его первозданном, необработанном виде. Пути назад нет — время не даст тебе такого шанса.

Фил оказался прав, ремонт мне просто необходим — временной переключатель практически накрылся. МИВВИ сообщает, что на остатке топлива мы даже до головного офиса компании не дотянем. Эд лижется, как ненормальный, будто решил дыру себе в брюхе протереть — он всегда так делает, когда нервничает. Смотрит на меня: мол, ну ты же человек, ты должен что-то придумать.

— Это из-за меня? Я что-то сделала не так? — спрашивает МИВВИ. Она всегда и во всем винит себя.

— Нет, это я сделал что-то не так.

— Это из-за меня ты сделал что-то не так?

— Ты сама-то поняла, что сказала? Ну считай, что из-за тебя, если тебе так будет легче.

— Спасибо. — Вот теперь она довольна.

Конечно, переключатель сломал я, пытаясь жить ни в каком времени, пытаясь обмануть его, вползти куда-то между прошедшим, настоящим и будущим. Ограничители хронодвигателя всегда можно было обойти, оставив переключатель где-то посередине, ни на одной из возможных передач, и живя в каком-то подвешенном состоянии, в настоящем и в то же время не совсем в настоящем, в определенной неопределенности. Никогда не принадлежать конкретному моменту времени. Быть не там, где ты сейчас. Или, точнее, не там, когда ты сейчас.

Н-Н это позволяет, удобный режим. Вот только я им чересчур злоупотреблял. Как основную передачу его использовать нельзя, он для такого не предназначен. Это вообще не передача, скорее что-то вроде круиз-контроля — опциональная приблуда для временного использования, равно ненавидимая конструкторами и сторонниками «чистого» хроноперемещения. Она неэстетична, не вписывается в общий дизайн и здорово увеличивает расход топлива. В общем, машине от нее один вред. А я вот жгу кучу лишнего горючего, чтобы жить вне хронологии, вне памяти, в мире без будущего, в сплошном настоящем. Плохой я пилот, плохой пассажир, плохой сотрудник. И сыном я был тоже плохим.

Эд вздыхает. У собак это почему-то всегда получается на редкость искренне, ни капли фальши. О чем он думает, интересно? О чем вообще думают собаки? Судя по этому вздоху, Эд видит меня насквозь — и все равно не перестает любить.

Спрашиваю МИВВИ, какая у нее была выставлена оптимистичность прогноза. Говорит, «крайне низкая». Командую пересчитать для просто низкой.

— Как теперь?

— До головного офиса топлива хватит. Но едва-едва. Вероятность катастрофического разрушения капсулы восемьдесят девять процентов.

Я говорю, что она справится, что я верю в нее. Говорю совершенно искренне — я правда в нее верю.

— Ты молодец, — говорю я ей.

— Нет-нет-нет. Нет, — отвечает она. — Неправда.

И вполголоса, сама себе:

— Или правда?..

Столица мира

Восемьдесят семь процентов населения Мира-31 (исключая роботов) проживают в его столице, полное официальное название которой (используемое исключительно туристами — в таком виде оно встречается только на картах)

НЬЮ-АНДЖЕЛЕС/ЭКС-ТОКИО-2.

В бюрократической практике обычно сокращается до НА/ЭТ-2. При неформальном общении время от времени используются также наименования Экс-Сити, Реверс-Сити, Нью-Токио, но наиболее распространенным является вариант Цикл-Сити.

Мегаполис сформировался в два этапа. Первый — города Нью-Йорк и Лос-Анджелес, разделенные расстоянием в 2462 мили, к немалому удивлению и ужасу их обитателей, собственников недвижимого имущества, муниципальных властей, владельцев парковок, а также жителей западных окраин восточной составляющей и восточных окраин западной составляющей, незаметно, медленно, но верно слились воедино, поглотив при этом всю территорию, находившуюся между ними, и, кроме того, Аляску и Гавайи. На месте Соединенных Штатов возникла единая городская агломерация.

Чуть позже последовала вторая фаза, во время которой в результате пространственно-временного сдвига разросшийся массив Большого Токио самопроизвольно разделился на две части. Одна из них, переместившись через полмира, окружила со всех сторон возникшее незадолго до того сращение Нью-Йорка и Лос-Анджелеса и известна ныне как Экс-Токио-2.

Местоположение второй, Экс-Токио-1, не обнаружено до сих пор. Предполагается, однако, что этот полумегаполис с населением восемьдесят пять миллионов человек и по сей день продолжает существовать в каком-то из закоулков пространственно-временного континуума, расколотый надвое, разорванный по живому, с клочьями гостиных, лоскутами планов, встреч, свиданий, половинками двуспальных кроватей и обеденных столов. Миг — ни объяснений, ни предупреждений — и прерван чей-то шепот о сокровенном, разомкнуто пожатие рук. Всё смешалось, все набрасываются с расспросами — по-японски — на вдруг объявившихся соседей, только что находившихся за океаном, никто ничего не понимает, никто не знает, вернется ли всё когда-нибудь на свои места, и может только надеяться, что вторая половина однажды найдется.

Мест для посадки нет, и диспетчер отправляет нас в зону ожидания. В итоге без малого два часа своего персонального биовремени я наматываю круги в подпространстве, прежде чем получаю наконец разрешение заходить на посадку. Я устал как черт и хочу есть, и тут диспетчер сообщает, что ближайшая точка входа в хронологическую действительность — за несколько минут до полуночи. Первая мысль: «Ну отлично, и где же мне тогда поесть? Всех вариантов — либо какие-нибудь сандвичи-салаты, либо забегаловка типа „за два бакса два хот-дога“ на углу Семьдесят второй и Бродвея». Хотя что это я — по мне, так отличные там хот-доги.

Из хроноловушки выруливаем прямо в ангар 157, на техстанцию. Выбираюсь вместе с Эдом из капсулы. Ремонтный робот — с запрограммированной личностью Крутого Механика, — бросив один-единственный взгляд на мою машину, задирает брови.

— Что еще? — говорю я. — Ты это давай прекращай.

— Что прекращать?

— Сам знаешь. Нечего тут бровями… — вообще, какими бровями? Они у тебя даже не настоящие.

— Не надо так нервничать, мистер.

Ужасно не хочется это признавать, но я и правда нервничаю из-за этого техобслуживания. Тут ведь обнаруживается практически вся твоя подноготная: по тому, как изношен коллектор хронодвижка, можно узнать пристрастия и склонности владельца, практически влезть в его мысли — они прямо отпечатываются в пятнах окислившегося хрома.

Ремонтник предлагает мне прийти завтра. Спрашиваю: «Когда — завтра?» «До обеда», — отвечает.

— А поточнее нельзя? Ты ведь робот вообще-то. У тебя «Аутлук» семьдесят третий в память загружен.

— Ладно, ладно. — Он закатывает глаза, изображая презрение, и после нескольких гудков и подмигиваний лампочками изрекает: — Одиннадцать сорок семь. Ваша машина будет готова завтра в одиннадцать часов сорок семь минут ноль-ноль секунд. Постарайтесь не опаздывать.

В метро парень на соседнем сиденье с головой ушел в облачко с новостями. «Парадоксальность бытия выросла на шестнадцать процентов». Я чуть наклоняюсь, чтобы разобрать остальное: «…на шестнадцать процентов в четвертом квартале по сравнению с тем же периодом прошлого года». Это не остановить, пока каждый не поймет, что нельзя пытаться убить собственного дедушку. Прошлое мы, конечно, изменить не можем, но вот поставить всё с ног на голову — это запросто.

Парень выходит на своей остановке, бросив облачко на произвол судьбы. Мне всегда нравилось наблюдать, как эти штуки постепенно распадаются, как извиваются драконьим хвостом из обрывков слов и фраз, кусочков изображений и чуть слышных звуков. В дни, когда новостей много, весь город окутывается этими одноцветными зеленоватыми клочками тумана, словно пятьдесят миллионов газетных листов вдруг задышали, заговорили, зажили какой-то своей жизнью, а затем так же внезапно растворились в море угасающего блеска и шелеста.

Когда выходишь из подземки и оказываешься сразу в самом центре города, в центре Вселенной, немудрено на секунду решить, что ты попал в место, где не действуют обычные законы НФ-бытия. Под ногами у тебя не твердая поверхность, а переливающиеся неоновыми огнями движущиеся платформы, и каждая окрашена в цвета какой-нибудь компании и несет на себе ее логотип. Ощущаешь себя персонажем какой-то суперкрутой 3D-игры с эффектом присутствия. Мир разворачивается перед тобой серией квестов и испытаний, бесконечным полем, на котором то там, то здесь поджидают опасности.

Впереди целая ночь в городе, это слишком много, я боюсь затеряться в ее необъятности. Время — второй час, ночь в полной силе, и до утра еще очень-очень далеко. Кто знает, что может произойти до рассвета. Давно забытое ощущение существования во времени, внутри времени охватывает меня — по ногам пробегает холодок, затылок от шеи до макушки и руки ниже локтей будто покалывает иголочками. Каждый миг словно какая-то сила толкает тебя вперед, каждый миг ты словно падаешь в темноту с обрыва, тут же с удивлением обнаруживаешь, что стоишь на земле, вновь взбираешься наверх и снова летишь вниз, и так раз за разом. Мне почти не хватало всего этого — нечеткой, расплывающейся по краям картины мира, словно глядишь через перископ; сцепления с действительностью, чувства, что ты — на самом деле ты, что ты живешь своей жизнью, что ты используешь ее, тратишь. Я успел забыть, как тревожно и в то же время здорово жить в настоящем, в реальности, как много может вмещать в себя каждый миг, пусть даже нагромождение составляющих его элементов хаотично, и, собравшись воедино, в следующую же секунду оно распадется, рассыплется, но только чтобы тут же смениться новым.

Какое-то время я стою, поеживаясь, не в силах двинуться с места, пойманный в ловушку свободы, потом смотрю на Эда и замечаю, что тот, кажется, слегка замерз. Покупаю у разносчика с тележкой горячий шоколад и два хот-дога — один с кетчупом, один без. Едим, честно поделив все пополам. Я, правда, подозреваю, что мне достается все-таки немного меньше, чем Эду.

Он заглядывается на мезонно-бозонное шоу, и мы переходим через улицу и через стекло наблюдаем за инсценировкой Большого Взрыва. Под конец из открывшегося ящика вырываются лучи всех цветов, которые только есть в мире, и, преломляясь и отражаясь, мечутся внутри витрины. Эд от восторга несколько раз звонко гавкает, и несколько человек останавливаются, чтобы тоже взглянуть, но большинство даже не замедляет шаг: они это уже видели.

На противоположном углу старик и какой-то пацаненок-вундеркинд играют в четыре руки на странном инструменте. Одиннадцатимерная музыка струится в плавающем над людскими головами смоге из полуиспарившихся новостей и медийного вранья, тумана слухов и сплетен, мемо-дыма и привычной пелены бессознательных обрывков молитв. С разных сторон доносится шепоток зазывал, приглашающих взглянуть на «шоу не для всех».

Я кидаю немного мелочи в шапку мальчика-вундеркинда, и мы с Эдом движемся дальше, старательно отворачиваясь от робопродавцов, торгующих воспоминаниями и вообще всем, чем угодно. Цифровое табло «Часов Апокалипсиса» сообщает, что конец света наступит не далее как на следующей неделе. Фонд Дирака вывесил свой собственный билборд этажей в двадцать, и мы некоторое время наблюдаем, как растет число под огромной надписью «Общая накопленная суммарная погрешность». Когда Эду надоедает, мы отправляемся в спальный район, где я снимаю жилье. Это не квартира, просто комната. Голые стены, почти никаких вещей — только матрас, зубная щетка, маленький диванчик и телевизор, который я, по-моему, так ни разу и не включал. И ничего больше. Какой смысл держать что-то важное и нужное там, где бываешь только от случая к случаю?

Беру ключ у парня за стойкой. Он, оставаясь все время на одной и той же хронолинии, видит меня почти каждый день, вот только для меня всякий раз проходит год, два, пять, девять… Я снял комнату, когда получил свою нынешнюю работу, десять лет назад, по моим биочасам. Для портье это произошло в прошлую среду. Надо полагать, с его точки зрения, вся моя жизнь уместится в один месяц аренды.

В кладовке находится колючее шерстяное одеяло. Встряхнув, я стелю его на диванчик — для Эда. Иду в другой конец коридора, к раковине, и набираю ему миску воды. Конечно, на самом деле она ему не особо-то и нужна, ведь физического тела у него давно нет, но он все равно смотрит на меня с благодарностью. Обладай я хоть половиной души этой собаки, я был бы вдвое лучшим человеком, чем сейчас.

Компания-собственник

После того как первоначальный владелец отказался от каких-либо серьезных планов по использованию Мира-31, проект длительное время находился на реконструкции и не использовался. Затем права на его эксплуатацию были выкуплены компанией «Тайм Уорнер Тайм», подразделением корпорации «Гугл». Проект получил окончательное развитие как брендовый центр экспириенс-шопинга. В качестве средства привлечения клиентов планировался созданный по новейшим технологиям четырехмерный парк развлечений с монорельсовой дорогой и сувенирной лавкой. Предполагалось, что по суммарной стоимости активов и размеру прибыли проект займет среди участников рынка среднюю позицию со смещением к верхней части списка.

В течение переходного периода рядом операторов (в первую очередь более крупных миров) Мир-31 неофициально использовался в качестве места хранения частично поврежденного инвентаря, в том числе экспериментальных видов живых существ, космических станций, полностью или почти полностью заброшенных планет с ограниченной функциональностью, даже целых жанропроизводств. Некоторыми другими была развернута деятельность по так называемой добыче полезных предполагаемых, известной также как «чудоводство» — практика, до сих пор считающаяся спорной, хотя и получающая все большее распространение.

Незавершенность концептуальной структуры, наличие обнажений каркаса реальности, простая геометрия хроноповествовательных линий и сравнительно небольшое число героев создают идеальные условия для масштабного тестирования компаниями-операторами новых идей. Влиянием последних на человеческую популяцию Мира-31, в большинстве своем не отличающуюся высокой самооценкой, можно пренебречь.

Мне опять как будто десять, и отец везет меня домой с футбольной тренировки. Наш рыжий форд-универсал с разболтанной подвеской плывет по городским улицам, болтаясь, словно хлипкая лодчонка на волнах. Окна покрывает дорожная пыль. Я, уставший, с соленой от высохшего пота кожей, сижу на переднем сиденье, рядом с отцом, и приканчиваю замороженный апельсиновый шербет на палочке. Очень жарко, солнце печет через стекло, так что у меня даже волосы становятся горячими, а голые ноги — я в шортах — липнут к виниловой обивке (не знаю, как отец выдерживает в своих строгих серо-голубых брюках, которые носит всегда, даже по выходным). Я, щурясь, смотрю вперед, на дорогу. Сладкие оранжевые ручейки бегут вниз по руке — я еле успеваю их слизывать. Я хорошо помню этот день, помню, что случилось потом, и все равно как будто в первый раз.

— В школе про тебя болтают, что ты… — начинаю я.

— Что я что?

— Ну, что ты…

— Со странностями, да?

— Что ты псих.

Прямо так и сказал. Как сейчас помню. И как сейчас помню то, что пожалел о своих словах, даже еще не окончив фразы. И до сих пор жалею, потому что с этого все началось.

Отец смотрит прямо перед собой, на дорогу, и молчит. Непонятно, разозлился он или нет. Я боюсь, что он сейчас взбесится, чувствую своим десятилетним умом, что подхожу к какой-то опасной черте, к неведомой до сих пор линии противостояния между им и мной, между отцом и сыном, и все равно не унимаюсь, не останавливаюсь. И не потому, что хочу уязвить его, нет, просто впервые я ощущаю, что сейчас отец по-настоящему здесь, со мной, в этой машине, слушает меня, первый раз видит во мне не сына, не ребенка, а человека, личность, того, кто однажды станет взрослым, но уже и теперь начал самостоятельно знакомиться с внешним миром и приносить оттуда что-то свое. Впервые отец осознает, что однажды я перестану быть его учеником и помощником, частью нашей и без того маленькой перед лицом огромного мира семьи.

Я спрашиваю: а другое, что о нем говорят, правда?

— Что именно?

— Ты на самом деле думаешь, что можно путешествовать в прошлое?

Вот теперь, кажется, отец разозлился. Он нечасто выходит из себя, но уж если это случается, то держись. Я прямо вижу, как он сейчас взорвется, и раздумываю: здорово я расшибусь, если открою дверцу и выпрыгну из машины, или не очень. Но вместо криков отец вдруг смеется, убирает ногу с газа и перестраивается в правый ряд.

— Прямо сейчас мы с тобой тоже путешествуем во времени, — слышу я в звуке гудков, сперва высоком, потом, когда машина проносится мимо, низком. Эффект Доплера.

Свернув с дороги, отец выезжает на парковку у видеопроката и глушит двигатель. Я решаю, что это часть объяснения, что вот сейчас он наглядно покажет, как мы можем стоять на месте и в то же самое время все равно двигаться во времени, а потом добавит, что, если бы я как следует учился в школе, я бы и сам знал такие вещи. Но он просто поворачивается ко мне и рассказывает — серьезно, обстоятельно — о своей идее, о том, что держал от всех в секрете, о том, что изобретал все эти годы.

Я никогда прежде не представлял отца в роли изобретателя, даже не думал о чем-то подобном, но теперь какая-то часть меня чувствует подъем, раскрывается навстречу новым горизонтам. Мир оказывается больше, чем я думал, в нем находится место тому, чего я раньше и не предполагал. Отец был для меня просто отцом — слишком взрослым, слишком занятым, чтобы мечтать о чем-то, фантазировать, изобретать. И вдруг выясняется, что у него есть мечта, которой он не делился до сих пор не только со мной — ну, это понятно, мне ведь всего десять, — но и с мамой, и вообще ни с кем. Мечта, которую он держал под замком — в своем кабинете, в столе, в душе.

Отец приехал сюда издалека, с крошечного океанского островка на другом конце света, из иного мира, фактически из иного времени, где все еще пахали на буйволах и видели в каждом сюжете, в том числе в сюжете жизни, просто отрезок хронологической прямой и ничего больше. Людям, которые там жили, хватало магии реального мира — сырых августовских вечеров с жалящими москитами, солнца, рождения детей. Волшебным и одновременно пугающим им казалось даже таинство семейной жизни. Путешествия во времени были здесь не только не нужны, но даже опасны — они бы не расширили мир, а съежили, изменили бы его механику, разорвали невидимые нити взаимодействий. На острове использовалась только одна хронотехнология — естественная, день длился от восхода до заката, вся неделя состояла из работы и отдыха, сменяющих друг друга в неизменном, цикличном ритме. Шестнадцать часов тяжелого труда на рисовом поле, остальное — еда и сон, и так сезон за сезоном, год за годом, бесконечный конвейер дней.

Все время, пока отец рассказывал о своем изобретении, я ощущал какую-то неловкость, прежде всего потому, что говорил он громче обычного. От одного этого мне уже становилось немного тревожно. Отец никогда не повышал тона, всегда разговаривал ровным, тихим голосом и не из-за робости или неуверенности в себе. Тут был не просто самоконтроль, не только тщательное соблюдение внешних приличий, такт и деликатность, не манера поведения, черта личности или особенность характера. Это был образ жизни, способ существования, выработанный студентом-иммигрантом, который открывал для себя новый континент, страну небывалых возможностей, целый фантастический мир, куда он прибыл, имея при себе только маленький зеленый чемоданчик, подаренную теткой настольную лампу и пятьдесят долларов, от которых после обмена в аэропорту осталось сорок семь.

И вот сейчас этот человек без умолку, до хрипоты говорил и говорил. Говорил торопливо и так возбужденно-приподнято, что мне становилось не по себе. Я не верил в то, о чем он рассказывал. Или скорее я не верил в него. Наверное, я так часто видел подавленное выражение на его лице, когда он подъезжал вечером к дому, что сомнение уже прочно поселилось в моей детской душе. Я, разумеется, не переставал считать его гениальным ученым — он был и оставался моим отцом, моим героем, — но вот как насчет других? Поймет ли это когда-нибудь остальной мир, оценит ли его по достоинству? Между возможным и реальным, между фантастическими грезами отца и явью обшарпанной колымаги, в которой мы сидели, пролегала пропасть, и сближению их противодействовало множество разнонаправленных векторов и тензоров.

Отец спешил выговориться, спешил поделиться с кем-то, и часть меня трепетала от мысли, что именно мне он решил открыться, что он выделяет меня, считает достаточно взрослым, чтобы доверить мне свою идею, свою тайну, свою мечту. Смешанные чувства мешали мне взглянуть отцу в глаза, и я сидел и смотрел прямо перед собой. Через грязное лобовое стекло мне были видны постеры в витрине видеопроката: «Назад в будущее», «Пегги Сью вышла замуж», «Терминатор» — фильмов, герои которых тоже путешествовали во времени. Отчасти это обнадеживало, и в то же время мне не давало покоя то, как у них там здорово и правильно все выходит, как в итоге все складывается так, как и должно было быть, и героям удается изменить мир, не нарушив ни одного физического закона.

Помню, я еще кое о чем думал тогда: последний раз, когда мы втроем были в прокате, родители все никак не могли выбрать фильм, и я пошел бродить между полками. Мое внимание привлек журнал комиксов, лежавший между коробками с лакричными конфетами и изюмом в шоколаде. Комиксы оказались так себе — какой-то невнятный третьесортный супергерой с такой же невнятной суперсилой. Меня заинтересовало кое-что другое: на предпоследней странице, где уже шла реклама, слева внизу, в прямоугольнике размером где-то четыре на пять дюймов большими буквами было написано:

Никаких восклицательных знаков, волнистых линий и всяких других забавных закорючек — ничего, что говорило бы: эй, это понарошку, игрушка для детишек. Нет, только голый текст и ничего больше, все на полном серьезе. Я чувствовал себя так, словно наткнулся на какую-то тайну, на что-то, о чем никто не знает, что-то, что сделает меня героем улицы, поможет отцу на работе и даже, может быть, поможет им с мамой.

За пять долларов и девяносто пять центов плюс конверт девять на двенадцать с марками и обратным адресом, отправленный на абонентский ящик в одном дальнем штате, добрые люди из «Футур Энтерпрайзис» обещали выслать набор «крайне необходимых предметов, который будет полезен любому, кто внезапно окажется в ином мире».

Умом я понимал, что это глупо. Я уже вышел из того возраста, чтобы всему верить, но ведь простой шрифт, обычные буквы! Ничего, чтобы специально привлечь внимание маленького читателя, ничего, что бросалось бы в глаза. Объявление казалось отпечатанным на пишущей машинке, даже строчки были неровными, ужатыми, с переносами, как будто тот, кто его составлял, пытался передать в тексте как можно больше, рассказать людям все, что знал. Сразу возникал в воображении какой-нибудь гениальный ученый-одиночка, рассылающий объявления из подвала собственного дома в том самом штате, — лет сорока, малость тронутый, но при этом знающий о чем-то таком, что другим и не снилось.

В рекламе было написано, что набор включает более семнадцати предметов, но на картинке я разглядел только пластмассовый нож, эмблему «Хронопутешественник», чтобы пришивать на одежду, карту НФ-Вселенной и какую-то штуку вроде декодера — как я понял, чтобы общаться с другими формами жизни. Итого четыре. Что входило в остальные тринадцать, оставалось только гадать.

Еще там говорилось, что такой набор — ваш единственный шанс выжить в суровых условиях иных миров. Но больше всего мне запомнилась картинка, даже не картинка, а просто рисунок: мальчик с отцом держатся за руки, лица без улыбок обращены к читателю, и без слов понятно (во всяком случае, десятилетнему мне), что им вот не повезло-таки оказаться в ином мире, но у них, по крайней мере, есть с собой аварийный набор.

Вот об этом я думал, пока отец, уже слегка выдохшись, заканчивал свой рассказ о самом заветном, о том, что так долго держал в себе. Он замолчал, и в машине надолго повисло молчание. Потом отец повернулся ко мне:

— Ну, так что скажешь?

Я пожал плечами, не отрывая взгляда от витрин видеопроката. Там, внутри, семейные пары с детьми выбирали кассеты, предвкушая отличный вечер с киношкой и попкорном.

— Папа, — спросил я его, — а мы бедные?

Сперва, когда я только начал говорить, у отца как-то слегка вытянулось лицо — он, конечно, ожидал, что я приду в восторг. А потом я сказал то, что сказал. Почему, как — до сих пор не понимаю. Мне было всего десять, не мог же я сознательно постараться уязвить отца, сделать ему больно? Я еще и знать не знал, что это такое, как это делается и зачем. Или все-таки знал? Да знал, наверняка знал. Умение причинять боль могло пополнить растущий багаж моих навыков и в школе — от сверстников, и дома. Родители почему-то думали, что, если выкрутить громкость телевизора на полную, мне не будет слышно их ежевечерних ссор. Уж кому-кому, а отцу-то, который разбирался в физических свойствах материалов, следовало бы лучше знать, что это проходит сквозь любые стены и не заглушается ничем. Закон сохранения родительского гнева — не пропадает ни капли. Он наполняет собой весь дом, просачивается через любые преграды, распространяясь все дальше и дальше. Он может менять форму, переходить из одного состояния в другое, иногда даже вроде бы пропадает совсем, но если нарисовать вокруг дома большую коробку и подсчитать все, что уместилось внутри, то выяснится, что гнев и раздражение никуда не делись, они здесь, в том или ином виде, движутся во всех направлениях, натыкаясь на мелкие объекты, частично отражаясь, частично поглощаясь ими. Так что, когда родители включали телевизор, это означало лишь, что я слышал их язвящие, уничтожающие голоса под аккомпанемент «Острова фантазий», «Невероятного Халка» и «Лодки любви»[5].

Может быть, кстати, я подумал вдруг, что мы бедные, из-за того аварийного набора. Я почему-то знал, что не стоит просить отца купить мне его — не в этом месяце точно. Может, на Рождество, может, в следующем году. Понятия не имею откуда, но я знал это точно и жалел отца, хотя и отчасти злился на него.

А может быть, я просто хотел увидеть реакцию человека, который так часто бывал холодным и отстраненным дома — и с мамой, и даже со мной, а вот сейчас с таким жаром говорил о науке, математике, перспективах и горизонтах. Я хотел от него такого же отклика на мои слова, на этот раз отец должен был наконец разозлиться. Но ничего не произошло. Он просто завел машину и молча выехал обратно на дорогу.

По пути домой я боялся шевельнуться, так и сидел, зажав в кулаке палочку с лужицей растаявшего шербета. Отец не выглядел сердитым, скорее подавленным — или, правильнее будет сказать, раздавленным.

После этого разговора он изменился. Мой вопрос, который был вопросом только наполовину, в котором искреннее непонимание мешалось с внезапным проблеском, где все вставало на свои места: мы с мамой, отец с его работой и мечтами, наша машина, наш дом, наш район, что-то сдвинул в нем. Он причинил отцу боль, да, но и подстегнул его, отдалил нас друг от друга на годы и годы и в то же время открыл между нами прямой канал связи, позволил общаться на равных, по-честному.

Социально-экономическая стратификация

Мир-31 составляют три основных региона, называемые иногда также неофициально районами.

Нижняя часть социально-экономической шкалы представлена внешними областями, не выделяющимися заметными отличительными признаками и не относящимися к конкретному жанру. Следует отметить, что, несмотря на используемое иногда наименование «реальность», области эти отличаются от остальных регионов только в количественном, но не в качественном отношении. По природе своей они одинаковы и различаются лишь степенью развития.

На противоположном конце диапазона располагаются богатые районы с преуспевающим населением — верхний средний класс и выше. Движимые, как правило, стремлением к «аутентичности» либо ностальгией по определенной эпохе, они тратят много времени и средств, искусственно воспроизводя антураж внешних областей. Содержание таких «садиков реальности» обходится весьма недешево, однако в данной страте они являются необходимым символом статуса и предметом гордости владельца, тем большей, чем правдоподобнее стилизация.

Все остальное пространство занимают обширные благополучные районы среднего класса, поделенные на специфические НФ-зоны и составляющие основную часть Мира. Несколько десятилетий назад семьи из внешних областей так называемой «реальности» получили возможность переселяться сюда, однако далеко не все могут себе это позволить, с финансовой точки зрения. Хотя в последние годы на данном направлении отмечается некоторое улучшение, многим иммигрантам, несмотря на все усилия, иногда десятилетиями так и не удается влиться в число полноправных обитателей НФ-зон. Они вынуждены селиться в нижнесреднем пограничье между НФ и «реальностью».

Эти территории, хоть и относятся формально к НФ, реализованы с меньшей скрупулезностью, чем прочие части региона. Исходы хроноповествовательных линий могут носить здесь куда более случайный характер в силу фактически прямого контакта с несовершенной физикой Мира-31. Как результат — общее качество мировосприятия значительно проигрывает по сравнению со средним и высшим регионами и в то же время, в силу двойственной природы, стохастичности и отсутствия четкой направленности, не может сравниться с бесприкрасной, однако внутренне непротиворечивой реальностью.

Когда живешь так, как я, а потом вдруг оказываешься в городе, все сильно запутывается. Так странно — я вроде уже десять лет как работаю, а здесь только неделя прошла. Все техники на это жалуются. Только попадая сюда, вспоминаешь, что твоя жизнь, хоть и умещается в коротенький промежуток времени, все же в настоящем, и что она, настоящая жизнь, — здесь, ждет тебя, не понимая, куда ты пропал, и проходит без тебя. А еще тут, оказывается, есть люди, которые тебя знают, думают о тебе, может быть, даже рады были бы тебя увидеть.

Я, правда, ни с кем встречаться не хочу. Я здесь всего на одну ночь, и мне нечего предъявить за прошедшие десять лет, кроме зарплатных чеков, которые я аккуратно, каждые две недели, получал от той самой компании, что год за годом делала жизнь моего отца все более невыносимой.

Опять в метро. Еду на окраину города, выхожу за две остановки до конечной. Пробираюсь мимо старых домов, обхожу бетонированную спортплощадку — по ночам туда лучше не соваться, — взбираюсь на насыпь в месте, где подземка превращается в надземку, поворачиваю за угол, и я на месте.

Стоя рядом с контейнерами для мусора, смотрю на окно кухни. Мама там, моет овощи. Сейчас два часа тридцать одна минута и пятьдесят восемь секунд. Ровно в два тридцать два она поднимет голову и улыбнется. Да — взгляд в окно, улыбка.

Окно на втором этаже. Подпрыгнув, хватаюсь за перекладину пожарной лестницы, забираюсь по ней, перекидываю ногу через перила и оказываюсь на балконе. Мама стоит ко мне спиной. Пригнувшись, наблюдаю через окно, как она снует по кухне, накрывая стол на двоих.

— Входи, — говорит она. — Будешь апельсиновый сок? Я выжму.

Говорит она, конечно, не со мной. Ну то есть со мной, но не с тем мной, который я. Она в хроноцикле, повторяющем, раз за разом, один и тот же отрезок времени — один час, больше ей не по карману. Я обещал по возможности доплатить, чтобы было часа полтора, но она только потрепала меня по руке и сказала, что сперва мне нужно наладить собственную жизнь. Что бы это ни значило.

Подойдя к столу, мама накладывает тарелку и ставит перед моим местом. Поднимает голову, словно что-то припоминая, как будто почувствовав мое присутствие.

— Привет, мам, — говорит кто-то позади меня.

Она поворачивается и выглядывает в окно. Голос принадлежит тому мне, который голографическая копия. Он забирается на балкон тем же манером, что и я сам.

— Заходи быстрей, — говорит она. — На улице холодно.

— Я соскучился.

— Накладывай себе рис.

Мой двойник садится за стол, а мама все хлопочет вокруг, почти не глядя на него. Ничего не изменилось. Быть при деле, заботиться о ком-то — вот все, что было ей нужно, все, чего она хотела от жизни.

Так проходит какое-то время. Я смотрю на другого себя — ее представление обо мне. Тот смотрит на нее, как она занимается то одним, то другим. Уши и нос у меня уже порядочно замерзли, и я бросаю взгляд на часы. Да, уже двадцать восемь минут.

Мама выбрасывает оставшееся на тарелках, моет их и снова принимается за готовку. Так, значит, хроноцикл подходит к концу. Прежде чем он возобновляется, я стучу в окно — легонько, чтобы не напугать ее, но она все равно едва не падает в обморок.

Вырванная из хроноцикла, она выглядит потерянной и, кажется, не особенно мне рада. Мы столько не виделись, что это как бередить старую рану. Теперешняя короткая встреча — напоминание о том, как нескоро она увидит меня вновь.

Она открывает окно, но в квартиру не зовет.

— Ты не звонишь никогда. Никогда. Неужели трудно?

— Да, да, прости.

— Мне плохо здесь. Зачем ты меня сюда отправил? Забери меня отсюда, пожалуйста, забери. Мне плохо здесь.

— Мам, не я тебя сюда отправил.

— Да, правда, правда. Ты хороший мальчик.

— Нет, не хороший.

— Ну ладно, ладно, не хороший.

— Прости меня, мам.

— Ничего, ничего.

— Тебе неинтересно, за что я прошу прощения?

— Ты не звонишь.

— Нет, не за это.

— А за что?

— Так. Ни за что. Не знаю.

— Все хорошо, все хорошо.

— Я, наверное, пойду, мам.

— Да, иди, иди. Я понимаю. У тебя своя жизнь.

— Я буду звонить чаще. Обещаю.

— Не обещай, — говорит мама. — Подожди немного. — И выходит из кухни.

Мама помогала мне со школьными уроками, с грамматикой, например. Она неплохо в ней разбиралась, притом что английский был для нее не родной, и она не говорила на нем до того, как приехала сюда с того же самого затерянного посреди реальности маленького островка, что и отец. Дома, в быту, в семьях там говорили на своем, местном наречии, а в школах насаждался язык метрополии, язык основного населения страны, так что тот единственный язык, который знаю и на котором говорю я, она выучила только третьим и к тому же в зрелом возрасте.

И все же, особенно если учесть все это, английский она знала вполне прилично, хотя и не говорила так же свободно, как отец. Она всегда переводила все в голове и так и не научилась думать по-английски, что в общем-то неудивительно. Особенно сложно ей давались времена глагола, для нее они так и не стали чем-то естественным — в ее родном языке хватало, как правило, одного инфинитива.

Когда мы занимались грамматикой, я сидел за кухонным столом с тетрадью и карточками, на которые записывались спрягаемые глаголы, а мама мыла посуду, готовила ужин, вытирала пол. Мне было шесть, семь, восемь лет — еще маленький, еще ее, мамин. Я пока не успел выйти на линию «отец — сын», не вступил в мир оправдания или неоправдания надежд, соперничества и соревновательности, не вырвался из безопасного уюта материнского тепла, не покинул границ ее пространства ради огромной, бесконечно изменчивой НФ-вселенной. Так что грамматику я постигал с мамой, от нее мое первое понимание хронограмматических принципов — настоящее, прошедшее, будущее. Я падаю/я падал/я буду падать. Я люблю свою маму. Я всегда останусь с ней. Не знаю, что бы я без тебя делал. Не знаю, что я без тебя буду делать. Таким я узнал будущее время — беспокойство, закодированное в наклонении, беспокойство в предложениях, в мыслях, в языке, в грамматике.

Беспокойство для мамы было способом существования, механизмом сцепления с жизнью, якорем и опорной точкой в этом мире. Ящиком, в котором можно укрыться от настоящего, воскрешая прошедшее и пытаясь примириться с будущим.

Через несколько минут мама возвращается с какой-то коробкой в руках, подходит к окну и ставит ее передо мной на подоконник.

— Вот, вчера нашла в твоем шкафу.

Коробка размером примерно с обувную, завернута в коричневую оберточную бумагу, да так, что не видно ни единого шва, ни единой складочки.

— Вчера? Зачем ты выходила из цикла? И что тебе понадобилось в моих вещах?

— Ты ведь не живешь здесь уже. Столько одежды, которую не носишь.

— Ма, но ведь ей, наверное, лет пятнадцать, не меньше.

— И что? Она плохая? Я покупала, что ты просил. Помнишь? Для тебя покупала. Видишь, на мне твоя кофта? Сидит хорошо. И еще у тебя много комиксов. Они, наверное, дорого стоят сейчас. Ты мог бы их продать. Продай их. Я найду их, и ты их продашь. Они только лежат зря.

— Ты не ответила.

— Про что?

— Ты выходишь из цикла?

— А ты думаешь, мне хватает одного этого? Там неплохо, я не жалуюсь, но ты решил — это все, что мне нужно, ничего больше, до самого конца?

— Мам… Господи, мама. И ты мне только теперь об этом говоришь? Почему — как же так, почему ты мне раньше ничего не сказала?

— Раньше когда? Раньше сегодня или раньше в прошлом году? Или когда ты показал мне проспект?

— Мам, я… Прости, я… Прости.

— Ты не можешь остаться, я понимаю. Понимаю. Не можешь? Да, не можешь, конечно. Нет? Хоть ненадолго?

— Мам…

— Ничего, ничего.

— Ты же знаешь, я бы хотел, но не могу. Не могу. Ты ведь понимаешь.

— Да, да, ну иди, иди. Ничего, ничего. Ты хороший сын. Ничего, я не обижаюсь. Мне тоже пора готовить. Все хорошо, все хорошо.

Она закрывает окно, отворачивается и возвращается к своей жизни, умещающейся в шестьдесят минут.

По дороге домой мне встречается сексбот. Она одиноко стоит рядом с пустым стеклянным купюроприемником. Это устаревшая модель с пышными формами и кукольно-красивым личиком, на котором особенно выделяются глаза — кроме них почти ничего и не замечаешь. Я, правда, успеваю увидеть еще темные волосы. Прическа тоже, кажется, уже слегка вышла из моды, но тут мне, конечно, судить сложно.

Пытаюсь пройти мимо, но она жестом останавливает меня. Что-то в ее взгляде — хоть я и знаю, что это и не взгляд вовсе — заставляет меня подчиниться.

Она просит одолжить ей немного денег. «Зачем?» — спрашиваю. Отвечает, что никто не покупает ее, и она хочет купить сама себя.

Нашариваю в кармане пятерку.

— Боюсь, на много тут не хватит.

— Вообще-то это очень даже неплохо.

Она так радуется несчастным пяти долларам, что мне становится грустно. В этом мире даже сексботы одиноки. И нет ни по-настоящему плохих людей, ни по-настоящему хороших. А может, и не было никогда? Каждый как будто только изображает кого-то, все время думает — а сейчас я правильно сделал? А вот так хорошо? Похоже у меня получился негодяй, нормально вышел герой?

По улице движется облачко мелодии, чуть растрепавшееся, но практически целое. Прибавляю шаг и успеваю к самому концу. Это симфонический оркестр, чудесное, наполняющее все вокруг звучание. В такие моменты — ну вот бывает, что вдруг услышишь какой-то кусочек, и музыка именно та, которая нужна тебе именно сейчас, — ты вдруг ощущаешь, чувствуешь, что она не отсюда, она послана тебе кем-то, пришла из иного мира, из иной Вселенной, напоминая о том, чего ты никогда не видел, но о чем всегда знал в душе. Другой, особенный, необыкновенный мир касается тебя, и ты до последнего цепляешься за звуки скрипок, пытаясь задержать, остановить мгновение и гадаешь: попадешь ли ты когда-нибудь в этот, лучший мир или, может быть, он уже здесь, вокруг нас, и всегда был здесь, просто мы не замечали его.

К себе я возвращаюсь часам к пяти утра. Эд с трудом разлепляет глаза, но все же поднимается мне навстречу. С зубной щеткой и полотенцем иду к раковине в конце коридора. Зеркало показывает меня в прошлом, миг назад, в момент, когда отразились лучи света. Чищу зубы, сплевываю, тру лицо, смывая въевшееся в поры дыхание города. Слишком много новостного тумана, слишком много дешевого парфюма сексботов. Ночь в затерянном полумегаполисе осаждается на коже и волосах частичками мертвых роботов, пылью чьих-то снов, прахом кошмаров.

Засыпая, я вижу через окно расщепившую город линию излома — место, где наш мини-мир остался незавершенным. Уже засыпая, я вижу — не знаю, во сне или наяву — под завернувшимся краем неба другой, скрытый от наших глаз пласт реальности, присутствующий везде, всюду и всегда.

Организация быта, эмоциональные аспекты

Доступные в городе услуги включают:

— создание голограммы бывшей;

— просмотр альтернативных жизненных вариантов с поминутной тарификацией.

Доступные в городе товары включают:

— фальшивые воспоминания о родном доме (жевательная резинка);

— аэрозоль ностальгии по ушедшим летним денькам;

— около шести тысяч разновидностей сексботов;

— роботов-собутыльников;

— роботов-компаньонов различной степени человекоподобности.

Так вот оно и происходит: я стреляю себе прямо в живот. В смысле, не настоящему себе, а другому, будущему. Убиваю будущего себя.

А что мне еще оставалось? Разве я мог поступить как-то по-другому?

Мое тело отвыкло от таких нагрузок, и после целой ночи шатаний по холоду я свалился без задних ног. Проснулся оттого, что высоко поднявшееся солнце светило в глаза, и сообразил — дело труба. Проспал я неслабо, было уже четверть двенадцатого. Быстро побросав вещи в сумку, одной рукой я подхватил Эда, другой — сверток, который дала мне мама, и помчался в ангар 157.

Вот я уже здесь, внутри громады с кондиционированным воздухом. Время — одиннадцать сорок пять. У меня всего две минуты. Спускаю Эда на пол, и мы бежим вдоль бесконечных рядов совершенно одинаковых МВ-31. Направо, потом налево и прямо, прямо, прямо до самого отсека 31-31-А. Кажется, успеваем. По моим часам, у нас еще одиннадцать секунд в запасе.

Робот-ремонтник смотрит на огромное табло в воздухе, где отсчитываются секунды. Надеется, гад, что я опоздаю. На бегу я вдруг вижу этого парня, меня из будущего. Он выходит из машины вместе со своим Эдом, тоже будущим, и рюкзачок с инструментами у него такой же, и даже такой же коричневый бумажный сверток в руках, и я, кажется, совсем теряю голову, начисто забываю все занятия по технике безопасности в НФ-мире и вместо того, чтобы бежать, выхватываю свой корпоративный парадокс-нейтрализатор — опытный образец — и наставляю на него. Он выбрасывает вперед правую руку, хватает ствол, тянет вниз, и выстрел, один-единственный, случайный, приходится вместо груди в живот, и все это так быстро, он что-то говорит, и я успеваю разобрать: «Ты найдешь все в книге. Книга — ключ ко всему», ни хрена не понимаю: что за книга еще, а тут уже все ревет, мой выстрел запустил систему сигнализации, сирены воют, лучи света мечутся, официальный голос по громкоговорителю в шуме и треске вещает что-то официальное, и ангар в две квадратных мили сплошь наполняется оглушительным эхом. Эд — будущий Эд — в панике улепетывает, не разбирая дороги, и я близок к тому, чтобы рвануть следом, я ведь — мать, мать, мать! — только что своими руками уничтожил собственное будущее, но ко мне уже со всех четырех сторон бегут по проходам копы, и мне остается только запрыгнуть в машину времени, из которой вышел будущий я (не знаю даже — моя она? Его? Наша общая?). Я поздно замечаю, что люк открыт не до конца, вмазываюсь коленкой о сплав серебра и иридия, вмазываюсь так, что коленка только что на куски не разлетается, в каком-то кошмарном полупадении-полукувырке вваливаюсь внутрь и ору от боли, ору изо всех сил на МИВВИ: «Пошла-пошла-пошла-пошла-пошлааааааа!!!»

ФРАГМЕНТ СХЕМЫ ВРЕМЕННО́ГО ЦИКЛА ЧЮ

Расшифровка:

ЧЮ-1 — «настоящий» Чарльз Ю.

ЧЮ-2 — «будущий» Чарльз Ю.

А — ЧЮ-1 оставляет МВ-31 в ангаре 157.

В — ЧЮ-1 видит ЧЮ-2 выходящим из МВ-31 и стреляет в него.

С — ЧЮ-1 возвращается на МВ-31 обратно к событию В, зная, что при выходе из капсулы займет место ЧЮ-2 и будет застрелен ЧЮ-1.

D — неизвестное событие в будущем, которого ЧЮ-1 не может достичь.

X — некоторый момент времени, в который ЧЮ-1 узнает о себе что-то важное.

ВС — интервал между событиями В и С определяет «протяженность» цикла.

Примечания:

— Интеграл по объему от функции, определяющей параметры цикла, отражает максимальное количество жизни, отведенное ЧЮ-1, включая горе и радость.

— Традиционно считается, что для выхода из зацикливания хронопутешественнику необходимо отказаться от собственных воспоминаний.

— Истинная протяженность отрезка ВС может существенно отличаться от его субъективной продолжительности при ретроспективном анализе хронопутешественником своих ощущений, то есть одно мгновение может растянуться для него на месяц.

Что делать, если вы оказались заперты внутри временного цикла:

1) постарайтесь определить последовательность событий, составляющих цикл;

2) необходимо помнить, что, скорее всего, это ваша собственная вина;

3) очевидно, вы — не важно, по какой причине — вступили во взаимодействие с самим собой;

4) если вы хотите остаться в вашей нынешней реальности, вам необходимо воспроизводить все свои действия строго в том же порядке; в противном случае существует вероятность непреднамеренного изменения собственного прошлого и перехода в другую, альтернативную реальность;

5) установив, в какой последовательности происходят события, постарайтесь выяснить, чем обусловлен такой ход вещей;

6) выясните, не удастся ли вам, будучи запертым внутри цикла, узнать что-то о себе самом;

7) в большинстве случаев ничего узнать вам не удастся. Вы просто будете двигаться по кругу, пока это не надоест вам настолько, что вы решите вырваться из него любой ценой, даже ценой собственной жизни, ценой выхода из реального мира в некий иной мир.

Я в капсуле. Коленку разрывает пульсирующая боль. Пытаюсь завернуть штанину и посмотреть, что же там.

Черт бы все побрал. Сказать, что дело плохо — значит, ничего не сказать. Каждый боится, что однажды в его жизни наступит такой день — день, когда ты перестаешь двигаться вперед и начинаешь двигаться по кругу.

Я попал во временной цикл.

МИВВИ утешает меня, мол, не стоит себя винить. Со всеми случается, с некоторыми даже по собственной воле. Я отвечаю, что мама не в счет. Матери вообще не в счет. Да и, говорю я, когда обычно такое происходит? Когда ты уже что-то совершил, когда тебе уже есть что вспомнить, а не когда ты еще совсем молод, еще ничего в жизни не успел, а она вдруг взяла, да и кончилась, да еще так по-идиотски. Это надо же — самому пристрелить свое будущее. Прямо в живот. Я сам засунул себя во временную петлю. Видимо, теперь можно и успокоиться — мой хрономаршрут установлен раз и навсегда.

В довершение ко всему, когда мы выбираемся из ангара, я вдруг замечаю оставшегося внизу Эда. Свесив язык, он в замешательстве смотрит на меня.

Страница 101

Вот что пишет здесь будущий я: «Эту книгу предстоит создать тебе, и так и случится — в определенный момент времени».

В следующем абзаце он продолжает: «Я понимаю, что все происходящее выглядит не особенно правдоподобным, пожалуй, даже бессмысленным. Но прошу тебя: хоть раз в жизни поверь мне. Поверь себе самому».

Книга довольно-таки тонкая, в серебристой, отливающей металлическим блеском обложке. Несмотря на скромные размеры, вес у нее вполне ощутимый — как будто перемещения во времени добавили ей релятивистской массы. Обычно такой бывает научная литература, даже издания в бумажной обложке, отчасти — из-за более плотной бумаги, отчасти — из-за большего количества типографской краски. Один значок, одна маленькая черточка, буква, цифра, запятая, точка, двоеточие, тире сами по себе — практически ничто, но вместе каждый из сотен тысяч символов понемногу, незаметно, по чуть-чуть добавляет что-то в общую копилку, и все они оттискиваются на бумаге чуть сильнее, чуть отчетливее, чуть весомее, чем в других книгах.

Теперь, очевидно, мне нужно написать эту книгу — насколько я понял, нечто среднее между практическим руководством и автобиографией. Точнее, я ее уже написал, так что мне придется просто записать ее. То есть я достигаю какого-то момента времени, когда она уже написана, потом возвращаюсь назад, получаю пулю в живот и отдаю книгу себе, чтобы я мог переписать ее. Все предельно просто, кроме одного — с какого перепугу мне этим заниматься?

Если кто-то просит тебя поверить ему, эффект, как правило, бывает прямо противоположный. Особенно если этот кто-то — ты сам. Но штука в том, что точно такой же пример описан в главе третьей учебника по топологическим свойствам пространства вероятностей как «крайне маловероятная, однако гипотетически возможная ситуация для мира со связной структурой и внутренне непротиворечивым набором НФ-законов».

Я даже подумывал выбрать в качестве темы диплома не исследованный ранее частный случай и доказать, что в системе Цермело-Френкеля с континуум-гипотезой данная модель развития событий — то есть то, что происходит сейчас со мной, — является (1) грамматически правильной, (2) логически безупречной и (3) метафизически реальной. И будущий я, давая мне книгу, это, конечно, знал и знал, что я буду знать, что он это знал, и поэтому у него есть шанс. От руки он подписал — почерк мой, ошибки быть не может — следующее:

МИВВИ говорит, что книгу нужно поместить в штатное устройство чтения/записи МВ-31. Справа от меня открывается панель, которой я раньше никогда не видел, и из нее выдвигается прозрачный плексигласовый короб.

— Это называется «Устройство документо-анализа встроенное», — объясняет МИВВИ.

Сокращенно, значит, УДАВ. Интересно, кто только придумывает такие сокращения.

Крышка откидывается на петлях, словно обложка невидимого тома, открывая пустой прямоугольник пространства. МИВВИ говорит, чтобы я положил книгу внутрь.

Крышка закрывается, и УДАВ втягивается обратно. Панель снова становится гладкой, и только обложка с буквами названия серебрится внутри.

Внутри корпус армирован нановолокном на основе сплава титана и нонэкзистана, благодаря чему текст можно изменять непосредственно в режиме реального времени.

И вот теперь я читаю это руководство и одновременно, каким-то непонятным образом, при помощи МИВВИ и УДАВа, переписываю его — в смысле, создаю свою, новую версию, и она сохраняется в банке памяти, заменяя предыдущую. Так, воспроизводя уже сделанное в будущем, я становлюсь автором той самой книги, которая однажды будет мной написана. Книги, с одной стороны, еще не существующей, с другой — существующей извечно, книги, которая пишется то ли сейчас, то ли всегда, то ли никогда и не писалась.

ИЗ РУКОВОДСТВА «КАК ВЫЖИТЬ В НФ-ВСЕЛЕННОЙ»:

Прямо сейчас, в этот самый момент, происходит вот что: я читаю сгенерированный УДАВом текст книги, который выводится на главный экран. Взгляд скользит по буквам, и краем глаза я отмечаю, что слова — иногда чуть впереди, но чаще всего сзади — как будто немного изменяются, словно устройство подправляет их в максимальном соответствии с тем, как я осознаю прочитанное. Другими словами, читая текст, я в то же время и создаю его, а УДАВ фиксирует результат. Я ввожу книгу в память машины — точнее говоря, использую записывающий когнитивный аудиовизуальномоторный модуль МВ-31, который, как нетрудно догадаться, реагирует одновременно как на активность нейронов, так и на речь, движения пальцев и зрачков и сокращения лицевых мускулов. В нем задействованы и клавиатура, и микрофон, и оптическое сканирование, и отслеживание мозговой деятельности. Если я собираюсь печатать, то протягиваю руки перед собой, ладонями вниз, словно над клавишами, и под пальцами возникает виртуальная клавиатура. Если предпочитаю переключиться на голосовой ввод, просто начинаю проговаривать текст, и модуль тут же настраивается на аудиальное распознавание, внося изменения «на слух». Когда надоедает и то и другое, продолжаю читать уже про себя, а устройство по движениям глаз, по малейшим смещениям зрачков вверх-вниз, вправо-влево практически безошибочно определяет, на каком я сейчас слове, дополнительно обрабатывая данные об активности головного мозга, интенсивности кровотока и изменении температуры различных зон в долях, отвечающих за мышление и речь.

Переход от одного режима к другому не вызывает никаких задержек, можно работать одновременно в двух и даже во всех трех, то есть машина будет следить и следовать за моим голосом, моими глазами, пальцами, мыслями — за всем сразу. Хотя при чтении в любом случае задействованы и глаза, и мозг, можно выбрать только клавиатурный режим или только голосовой, то есть в расчет будет приниматься только то, что произносится вслух или печатается.

Свои плюсы и минусы есть и в каждом отдельном режиме, и в разнообразных их комбинациях. Пока я остановился на голосовом и ручном наборе — книга, которую передал мне будущий я, оказалась частично повреждена (МИВВИ даже предполагает, что как раз из-за этой самой передачи, и тогда все получается еще страннее), и некоторых слов просто не разобрать. Где-то буквы расплылись от влаги, где-то — выцвели от долгого воздействия света. Кое-где текст как будто соскоблен — в нескольких местах, судя по следам, в результате случайного механического воздействия, словно листом задели о что-то очень твердое и тонкое, вроде кромки стола (или люка капсулы), но некоторые слова и даже целые фразы стерли явно намеренно, аккуратно подчистив лезвием или чем-то подобным.

Например, следующий абзац начинается со слов «что, если…», а дальше только грязно-серая смазанная полоса, причем бумага прямо вдавлена — с такой силой терли. Видимо, кто-то — читатель, владелец, может быть, даже я сам когда-то в будущем — решил уничтожить, скрыть, исказить смысл вопроса. Только и осталось:

причем ни из контекста, ни откуда-либо еще уяснить, что на этом месте было и было ли там что-то вообще, совершенно невозможно.

Еще больше беспокоит другое: мало того, что в книге попадаются пропущенные или стертые слова и фразы, так есть места, где текст отсутствует вовсе (хоть я и понимаю, что это полная бессмыслица — откуда мне знать, что они будут, мне ведь еще ни один такой пробел не попадался и впереди их тоже пока не видно, я все еще честно читаю/пишу/подправляю сам себя, но даже отсебятина, которая в скобках, была здесь еще до того, как я начал ее набирать, вся до слова — вот этого, и вот этого, и этого, и этого, и все, что я сейчас пишу — а пишу я, что в голову придет, набор фраз, поток мыслей, — заставляет меня здорово сомневаться в существовании свободы воли и склоняться в пользу детерминизма, потому что текст книги, попавшей мне в руки, совпадает с моими мыслями полностью, совпадает вплоть до — ЭВРИКА! — до какой-то ерунды, которая тут ни к селу ни к городу и которую я прямо сейчас решил про себя — и попытался — вставить именно для того, чтобы хоть чуть отклониться в сторону, а она, «эврика» эта самая, уже там, и ничего не выходит, и пора, наверное, закругляться, пока я совсем не увяз в метафизических противоречиях).

Итак, по всему тексту встречаются пробелы, которые мне нужно заполнить. Пробелы в моей автобиографии.

И вот первый такой пробел[6].

А вот еще один[7].

Однако это не так. Как показано Либетом, на самом деле моя рука начинает двигаться к коробке А прежде, чем я осознаю сделанный мною выбор. То есть получается, что я решил взять печенье именно из нее раньше, чем понял это. Так каким из них был я? Я — который «я»? Тот, кто решил, или тот, кто осознал решение? Или я — это они оба? Или ни один из них?

Сейчас я просто с максимальной точностью воспроизвожу текст и, где надо, заполняю промежутки, отгадывая по возможности, что там было — будет — должно быть. Так что полной уверенности в том, что на выходе получится та самая книга, которая попала мне в руки, у меня нет. Я сильно сомневаюсь, что после всех повреждений и правок это вообще возможно — она уже стала другой и другой останется. Ну и нечего ломать себе голову: я ведь не создаю книгу заново, кто-то уже ее создал и поломал над ней голову так, что дальше некуда. Чем книга заканчивается, я тоже не знаю, потому что, как уже говорилось, чтение у меня идет параллельно с набором. Набором текста, появившегося из ниоткуда, массива информации, самопроизвольно возникшей из ничего и пропущенной через призму моего восприятия и моей памяти.

Чтобы убедиться в том, что это действительно так, я прогнал уже набранное через штатный анализатор подтверждения достоверности и получил положительный ответ. Будущий я не соврал — книга действительно появилась и существует сама по себе как результат причинно-следственного зацикливания. И все же, хотя источник происхождения однозначно определить невозможно, создана она не кем иным, как мной.

— Да, — подтверждает МИВВИ, — это копия копии копии копии и так далее. Продолжать можно до бесконечности, если пожелаешь.

Копия чего-то, что еще не существует. Книга, скопированная с себя самой.

Жизнь в каком-то смысле — непрекращающийся диалог с будущим собой о том, по какой наклонной плоскости ты пустишь свою судьбу в ближайшие годы. До некоторой степени я автор этой книги, но в то же время я просто первый ее читатель. Я пишу и читаю ее одновременно, впечатываю прочитанное, продуманное, прочувствованное, своей волей переключаюсь с одного режима на другой, выступая и в активной, и в пассивной роли, параллельно воспринимая и создавая текст, повторяющий один в один мои мысли со всеми лакунами и прочим. И просто пытаясь заполнить эти лакуны, редактируя описание собственной жизни, я незаметно для себя самого что-то вдруг понимаю — что в ней было, чем она была, чем будет. Я впервые вижу этот текст, который воспроизвожу, слово за словом, пальцами, глазами, нейронами мозга, голосом, но в то же время знаю все, что в нем, о моем отце и обо мне, и о машинах времени, обо всех машинах, в которых сидели вместе он и я, мы оба, вдвоем.

Я читаю, переписываю, передумываю заново историю своей жизни, полученную от будущего меня. Читаю — записываю — правлю. Повторяюсь, повторяю себя. Вижу в процессе ущербность, а может быть, и полную несообразность текста, но ничего другого не могу сделать, кроме как двигаться по нему вперед-назад, чтобы узнать, куда он приведет меня, чтобы выяснить, что с моим отцом, что произошло с ним, с нами обоими, что из написанного здесь правда, понять свои нынешние мысли, свои будущие мысли. Разобраться в жизни отца — сыновьям отцов, путешествующих сквозь время, не остается ничего другого, как становиться их биографами, НФ-жизнеописателями, идейными душеприказчиками, которым досталось наследие в виде спутанного, ни порядка, ни смысла, клубка чьего-то бытия, и свою машину времени со всем, что в ней есть, они используют, чтобы постараться распутать его, превратить в линию, в судьбу, в линию судьбы.

Я в общем-то понимаю, что в каком-то смысле во всем вышесказанном нет ни капли смысла. И еще я не знаю, к чему это все приведет и чем окончится.

Побочные продукты замкнутых временеподобных кривых

В любой связной временной петле присутствуют некоторые объекты, порожденные ею и существующие только внутри нее. Хрестоматийным примером является Книга Ниоткуда: человек, отправившись назад во времени, передает самому себе некую книгу с указанием как можно более точно воспроизвести ее. Когда книга выходит из печати, человек покупает ее, садится в машину времени, и цикл повторяется. Книга, таким образом, является реально существующим, стабильным физическим объектом, хотя при этом, очевидно, возникла из ниоткуда.

С меньшей уверенностью можно говорить о том, что подобным же образом устроена человеческая память.

— А почему бы мне просто не забить на все? — спрашиваю я МИВВИ.

— Не думаю, что так можно, — отвечает она, но я не вижу проблемы. Сегодня первый день моей новой жизни, в которой можно уже ни о чем не беспокоиться, так ведь? Можно просто двигаться по циклу — все равно все закончится тем, чем закончится, и ничего тут не поделаешь. Ситуация в прямом смысле безвыходная. Сегодня — начало конца. Или конец начала. Я убил будущего себя, и теперь я сам — будущий я, и рано или поздно я вернусь в прошлое, и все повторится заново. Все просто и понятно.

— Погоди-ка, но ты ведь тоже в цикле. У тебя ничего нигде не сохраняется, не откладывается? Какой-нибудь счетчик итераций, например? Сколько кругов я уже намотал — сотню, тысячу? Что-то мне это давало — хоть раз? Я сделался хоть чуть-чуть лучше?

— По моим данным, цикл запущен впервые.

А на самом деле? МИВВИ говорит, что это первый заход, что мы только вышли на первый круг, предыдущих не было. Да, я попал в цикл, но буквально вот-вот.

По-моему, она врет, я так ей и говорю. МИВВИ напоминает, что не способна сказать мне неправду, но тут до меня доходит. Раз в цикле все время повторяется тот же самый набор событий, она просто не может отличить одну итерацию от другой. Для нее этот набор событий — единственный, который происходит за некий определенный промежуток времени, и нет никаких меток, никакого надциклового счетчика, никакого регистрирующего устройства более высокого уровня, где записывались бы исходы разных прогонов цикла. Так работает ее память, вот что я понимаю и тут же понимаю кое-что еще: моя собственная память работает точно так же. Мне никак не узнать, как долго я уже в петле, никогда не выяснить этого. Я буду просто двигаться по кругу, сколько бы он ни длился — час, день, целую жизнь, — выходя на каждый последующий виток без единого воспоминания о предыдущем, напуганный как в первый раз.

Здесь, среди текущего массива событий, я только пассивный наблюдатель. Хотя почему, собственно? Почему я должен плыть по течению? Почему сразу не перейти к конечной цели, к центру притяжения, туда, где сердце всего, туда, где его сердце, к моменту истины, к финалу, к смыслу существования всего цикла? Почему не отправиться сейчас к той точке, где все завершится, где я скажу те слова, после которых уже не скажу ничего больше, и что будет, то и будет? К чему вся эта шелуха, зачем тратить время на излишнюю, ненужную материальную форму, в которую облечен весь процесс, на этот текст, на все то, что отделяет Сейчас от момента, к которому я стремлюсь? Что может меня остановить? Ничего, насколько я понимаю. Ничто не удерживает меня от того, чтобы просто перепрыгнуть через всякое там читаю/пишу/и-еще-по-всякому-вроде-как-создаю то-не-знаю-что. В смысле, вот эту вот книгу, автобиографию и руководство по автоэксплуатации (самопринуждению и самоприменению), этот набор операторов, задающих параметры пространства-времени, в котором стал возможен разворачивающийся сейчас хроноповествовательный эксперимент — судя по тому, что уже со мной произошло, не самый удачный и не лучшим образом организованный.

Вообще, может, так и задумано, чтобы я сразу перескочил в финал, пропустив всю тягомотину посередине? В конце концов, кто автор этого всего — чем бы оно ни было? По словам будущего я, текст создан мной, так что автор — я. Автор и единственный читатель.

Я хочу знать, чем все закончится. Хочу знать, смогу ли я когда-нибудь выбраться отсюда. Хочу знать, увижу ли снова своего отца. Увижу ли маму. Не может же быть, чтобы так все и шло, а потом — просто конец. Я хочу знать.

«Не стоит делать этого», — говорит МИВВИ.

«Не стоит», — подтверждает УДАВ.

Я жму «Перейти к последней странице».

Не стоило делать этого. Стенки МВ-31 тут же начинают несильно, но все же вполне заметно вибрировать. Нажимаю кнопку у люка и после декомпрессии отворяю его. И вижу вот что:

[эта страница оставлена незаполненной намеренно]

Теперь дрожит уже вся капсула, сперва слабо, потом она начинает буквально ходить ходуном, как неотбалансированная центрифуга. Мигают огоньки индикаторов. МИВВИ сообщает нейтральным, но все же слегка озабоченным тоном, что заданный мною маршрут не может быть вычислен.

О чем я только думал?! Ведь, если уж так, по-честному, я не знаю даже толком, что бы от этого изменилось, как бы я изменил себя. Ну перепрыгну я сразу к концу, а дальше? Что, я уже на следующий день стану другим человеком, полностью пересмотрю свою жизнь? На какое чудо я рассчитываю, выбравшись из колеи, вырвавшись из цикла? Что я могу сделать, чтобы этот следующий день так уж отличался от всех предыдущих? А ведь за ним будет еще день, и еще один, и еще, и еще.

Капсула трясется, как в припадке. В голосе МИВВИ некоторая озабоченность сменяется легкой тревогой. Что ж я такого наделал? Черт, вот я идиот! Это же элементарщина, базовый курс: из-за переполнения анализирующего алгоритма УДАВа закоротило логическую цепь между ним и МИВВИ. Ну почему до меня не дошло чуть раньше!

Вибрация, до сих пор относительно небольшая по амплитуде и неустойчивая, нарастает. Кажется, достигнута резонансная частота — все начинает дребезжать, декогерент-модуль вырывается из ослабших креплений и обрушивается на пол, все электронные потроха наружу, в неприкрытой вещественной наготе, голая физическая реальность ирреального. Торчат провода и диоды генератора хаотичности, который вот-вот затопит избыточностью данных целой Вселенной, данностью Вселенной, странностью всех Вселенных — возможных, должных, если-б-не-вон-тожных и даже тех крошечных скрытых мирков, что воспринимаются только сверхвысокочувствительными приемниками, настроенными специально на их восприятие.

И дальше — темнота.

Прихожу в себя. Я в огромном буддийском храме, перед входом в главный зал. В прохладном воздухе разлит аромат благовоний. Внутри царит полумрак. Слабый свет, проникающий снаружи сквозь щели под и между створками врат, в этом священном месте кажется излишним. Часов здесь тоже нет, ни одних.

Главный зал отделен невысокими перилами с проходом в середине, по обе стороны от которого оставленная прихожанами обувь. Всовываю ноги в тесные синие шлепанцы, приятно холодящие пальцы и внешние края стопы. Среди всего многообразия замечаю поношенные строгие мужские туфли коричневого цвета, которые выглядят смутно знакомыми.

Замираю на границе огромного прямоугольника зала, у края темно-красного ковра, расстилающегося вперед и в стороны чуть ли не на милю. На другом конце сидят на постаментах три статуи Будды. Они смотрят куда-то поверх моей головы, в бесконечность. Не смотрят — созерцают.

Слева и справа двери в боковые залы, отведенные второстепенным буддам, у каждого из которых своя специальность: будда Семейной гармонии, будда Безопасного пути, будда Вечной памяти. Кроме трех статуй далеко впереди, ряда изваяний поменьше у их подножия и немногочисленных изображений по стенам, ничего материального в зале больше нет. Мягкий ковер с длинным ворсом, в котором полутонешь-полуплывешь, а надеваемая специально храмовая обувь только усиливает ощущение — ни к чему не прикасаясь, ты в то же время полностью погружаешься в атмосферу храма, она обволакивает тебя со всех сторон, ты, твоя личность, твоя душа словно растворяется в прозрачной беспримесной пустоте, все вбирающей в себя и все в себе заключающей, в невесомом ничто, которое не газ, не жидкость и не твердое тело, но все три вместе. Будто горящая палочка благовоний, ты развеиваешься дымом, постепенно становясь частью этого пространства. Мысли, всегда затуманенные, смешивающиеся, сбивающиеся в кучу, ни на миг не задерживающиеся на чем-то одном, нетерпеливые, напирающие, налезающие одна на другую, сменяющие друг друга в какой-то лихорадочной спешке (я только теперь понимаю, что до сих пор существовал в каком-то постоянном форс-мажоре, как будто выработанный миллионами лет эволюции инстинкт «дерись или беги» вышел из-под контроля, и каждый божий день, с утра до вечера, проходит для меня в состоянии легкой, но никогда не прекращающейся паники), так вот теперь суетливые, обрывочные мысли мои понемногу уходят куда-то, раскрывая истинную свою сущность: все они были одной и той же мыслью, прокручиваемой снова и снова. И тут же весь этот бессодержательный поток, лишь притворявшийся мыслями, пустые мемы, паразитная информация, внезапные всплески нейронной активности — весь этот белый шум в моем мозгу полностью пропадает.

Наступает тишина, какой я еще никогда не знал. Густая, почти материальная, она наполняет мою голову вязким, тягучим гелем. Желание есть страдание. Простое уравнение, броская фраза. Но если его перевернуть, получится нечто куда более запутанное: страдание есть желание. Ведь нигде не говорится, что связь между ними односторонняя, что желание — причина, а страдание — следствие, что желание ведет к страданию. Нет, желание само по себе есть страдание, а значит, страдание само по себе есть желание, наше желание. Диннь — слышу я колокольчик. Я оглядываюсь по сторонам, но не замечаю никого, кто мог бы позвонить в него, ни монаха, ни монахини. Колокольчик звонит сам по себе. Диннь. Диннь. Диннь. Звук, ровный, размеренный, очистительной волной проходит сквозь пространство храма, стирая загрязнившие его мысли, мои мысли, и они уходят. Прямо перед собой — и почему-то я ничуть не удивляюсь этому — я вижу маму или, по крайней мере, какое-то из ее отражений. Она стоит на коленях чуть в стороне от центра зала, замерев в легком поклоне, обе руки подняты ко лбу, в каждой, сжимаемые за кончики указательным и средним пальцами, курящиеся палочки благовоний.

Моя мама, невысокая, плотная женщина — та мама, которую я знал, настоящая моя мама — умела любить, как никто другой, безоглядно, ни в малой степени не скрывая своей любви и не стыдясь ее. Я подрастерял способность к смущению за время своей одинокой жизни внутри МВ-31, но у мамы ее вовсе никогда не было. Она не стеснялась требовать ответных чувств открыто, во весь свой громкий, протяжный, резковатый голос, с бесконечно и трогательно неиссякаемой жаждой. С каким-то безрассудством она раскрывалась вся, целиком, так что и злишься на нее, и на себя злишься, что не можешь своей злости подавить, и все же, глубоко под всем этим, не можешь не любить ее в ответ. Она не была самой лучшей на свете, самой щедрой, самой доброй, самой понимающей, самой мудрой. Она была ревнива, импульсивна, вспыльчива. Сколько я себя помню, ее всегда мучила депрессия, она не могла избавиться от нее с одиннадцатилетнего возраста, когда ее мать, моя бабушка, родила мертвого ребенка, дала начало жизни, в тот же миг закончившейся, не длившейся ни секунды, оставившей по себе лишь крохотное надгробие с двумя одинаковыми датами. Два дня спустя умерла и сама бабушка, в медицинском смысле от родовых осложнений, но на самом деле от горя. Горе передалось и матери, и она так никогда и не оправилась от него до конца. Но все же отца она любила всем сердцем, без остатка. Фраза, конечно, бессмысленная, но именно так оно и было. В этой любви участвовало только сердце — не разум, не слова, не мысли, не эмоции — ничто другое из того, в чем заключается, выражается, воплощается обычно любовь и подобные ей чувства. Любовь матери шла из сердца и не более зависела от ее воли, чем притяжение Земли, течение времени или законы развития НФ-сюжета.

Поднявшись с колен, мать ставит курительные палочки в большую керамическую урну, наполненную пеплом от тысяч, миллионов, сотен миллионов уже сгоревших — собранный вместе, ставший осязаемым прах минувшего. Сандаловая щепка втыкается в холмик мелкого, как тальк, серого порошка и мягко входит в него, оставаясь стоять строго вертикально. На секунду женщина задерживает взгляд на исчезающе тонком силуэте, устремленном вверх. Это та ось, что соединяет небо и землю, канал, по которому возносятся молитвы, предмет и действие одновременно, материя, на глазах распадающаяся на видимые и невидимые элементы, рассыпающаяся пеплом, развеивающаяся жаром и дымом, растворяющаяся в пустоте зала. Палочка постепенно становится тем, что удерживает ее саму в вертикальном положении и не даст упасть другим, тем, что будут после нее. Ни одной из них не устоять самой по себе, и, только опираясь на все предыдущие, могут они сыграть назначенную им роль, подобно тому как настоящее держится на прошедшем, которым, в свою очередь, оборачивается уже в следующий миг. Тлея, палочка пропускает сквозь себя, высвобождает вложенные в нее надежды и чаяния — она только проводник, средство доставки — и расходится в воздухе, оставляя по себе лишь запах, чуть видную дымную пелену и ускользающие частички воспоминаний, и в то же время становится воздухом, тем самым воздухом, что позволяет другим, следующим, нынешним гореть и сгорать, мало-помалу обращаясь в ничто.

Женщина поворачивается ко мне, и я вижу перед собой точную копию своей матери, и все же это не она. Она — Та, Какой Мама Должна Была Бы Стать. Не та, кем она могла бы стать — тогда она бы чуть отличалась от той, которую знал я, к тому же для любого человека таких вариантов существует множество, возможно, даже бесчисленное множество. А женщина, стоящая передо мной — одна, единственная в своем роде Женщина, Которой Мама Стала Бы, Если Бы Не. Я нашел ее. Искал отца, а нашел эту женщину. Из системы обычных временных координат меня вынесло в сослагательное наклонение.

Она смотрит на меня без улыбки, вообще без каких-либо эмоций. Передо мной словно чистая идея, платоновский совершенный образ моей матери, и я вдруг чувствую неимоверную злость. Кто это все придумал? Кто посмел решить, что моя мать, такая, как на самом деле, настоящая моя мать — не лучшее свое воплощение? Лицо женщины выражает полную гармонию, оно спокойно и безмятежно, как недвижимая прохладная гладь вод. Как и моя мать, она исповедует буддизм, но, в отличие от нее, постигла все его практики. Бесчисленные часы проведя в медитации и познав высшую мудрость, она освободилась от мыслей, вышла за пределы своей коробки, за пределы зацикленной петли сознания с ее подъемами и спадами, страстями и страхами, пожизненными горем и тоской. Сделалась чем-то вроде бодхисатвы, обрела душевный мир, к которому всегда так стремилась моя настоящая мама — если бы только внутренний ее свет мог вырваться наружу, она тоже могла бы стать такой.

Но передо мной не она, эта женщина мне чужая. Мы не должны были встретиться — ни в одной из реальностей, ни при каком, самом маловероятном стечении обстоятельств. Ее просто не существует.

— Мы знакомы? — произносит она.

Мама.

Нет, не она.

Звенит колокольчик.

Дин-нь.

Я вдруг вспоминаю, где я видел раньше те туфли. Это туфли отца. Значит, он здесь? Сюда он стремился, сюда должна была доставить его машина, над которой проводил он дни, недели, годы?

Здесь нет часов, потому что нет времени. Ему нет места в этом зале, в этом храме. Моя мать там, на НФ-Земле, сама выбрала постоянное движение внутри хронопетли; Женщина, Которой Мама Должна Была Бы Стать, напротив, всегда остается в неизменном сейчас, в вечном никогда, которое наполняет ее обитель безвременья.

До сих пор зал был совершенно неподвижен, но сейчас у меня такое впечатление, что он начинает кружиться и подрагивать. Что здесь такое на самом деле? Где я — вправду в каком-то помещении или внутри чего-то, сконструированного моим отцом? Реальность это или только представление о ней?

Женщина оборачивается ко мне. Она выглядит уже не столь умиротворенной.

— Как ты попал сюда? — спрашивает она, и мне вдруг становится страшно — настолько, насколько может стать страшно от вида шестидесятилетней женщины, неотличимо похожей на твою мать. Из-под застывшей маски блаженной умиротворенности, кажущейся теперь зловещей, на меня смотрят безжизненные глаза вечной узницы, не реального человека, а только его мертвого образа.

— Скажи мне только, — прошу я, — он здесь?

— Был. Давно.

— Куда он отправился?

— Не знаю. Знаю только, что он не добился того, чего искал. Он думал, что ищет меня, и все время извинялся, снова и снова, что все не так, как он думал, и что ему нужно идти.

Ее черты неуловимо смягчаются, хотя, казалось, ни один мускул не двинулся у нее на лице. Ничего зловещего не остается в ней, одно только одиночество.

— Ты не уйдешь от меня? Останешься со мной?

И я сбегаю, и да, это жестоко, но я не собираюсь навечно остаться здесь в обществе точной копии своей матери, от которой бросает в дрожь, потому что она не моя мать, она — ее абстрактный образ, брошенный, никому не нужный, без сердца и души, но все равно страдающий от одиночества. Я искренне надеюсь, что однажды она покинет свой храм и найдет кого-то, встретит другой если-образ, который разделит с ней вечность, а у меня есть моя мама, замкнувшаяся, но все же существующая в настоящем, настоящая моя мама, из плоти и крови, мама, которой я нужен. И может быть, я подсознательно пытаюсь отыскать хорошее в плохом, но именно сейчас впервые за долгое время я ощущаю, что нужен кому-то, что у меня есть обязательства — перед ней, перед теми, кто попал в безвыходное положение, а я могу починить их машину времени. Пусть я всего лишь вспомогательный персонал, пусть моя работа неблагодарна и платят мне не бог весть сколько, все равно есть те, кто на меня рассчитывает, кто зависит от меня — мама, Фил, МИВВИ, Эд… И если бы не случилось того, что случилось, если бы я не столкнулся с самим собой лицом к лицу, не выстрелил бы в себя, не попытался перейти сразу к последней главе, я не оказался бы здесь, не увидел бы всего этого, не осознал, что сам всегда упорно шел к чему-то подобному, к безжизненному покою в изолированной от всего мира конструкции, созданной отцом. Я все делал для того, чтобы остаться одному и жалеть о своей неудавшейся жизни, не слыша, не слушая тех, кто звал меня к другому, кто видел во мне большее.

Где же дверь, хоть какая-нибудь? Вот она, в северо-восточном углу. Заперта! Ухватившись за ручку, дергаю и толкаю что есть сил. Бесполезно. Нарушать безмолвие храма, выламывая дверь, кажется кощунством, но, видимо, придется. Бью ногой чуть пониже ручки, всей ступней. Это же не обычная дверь, идиот. Пораскинь мозгами. Кто здесь? Кто со мной говорит? Дин-нь. А сам не сообразишь? Хватит из меня дурака делать! Кто ты? Дин-нь. Будда? Я разговариваю с Буддой? Нет, тут никого нет, кроме меня, и разговариваю я сам с собой. Вообще здесь все не так, как я думал. Храм окончательно перестает казаться мирным прибежищем. Дин-нь.

Потом я вспоминаю: «В книге — ключ ко всему». Так я сказал себе. Может, это была та подсказка, которая нужна мне сейчас? Тот я ведь знал, что я попаду сюда, так? Значит, в книге есть что-то, что поможет мне отсюда выбраться! По-любому какой-нибудь секретный ход. Круто! Нет, ну какой я молодец — так вот взял и обо всем догадался! Прямо как герой какой-нибудь заковыристой истории. Пожалуй, даже НФ-истории.

Проблема только в том, что книга в капсуле, а капсулы что-то не видать. Так что ни хрена я не молодец. Скорее наоборот. Ну правильно, я ведь не в будущее или прошлое переместился. Я в сослагательном наклонении, поэтому и машины времени нет.

Рванувшись обратно, проношусь мимо алтаря, мимо будд и на бегу задеваю чашу, наполненную пеплом от сгоревших благовоний. Чаша переворачивается, весь зал окутывается неплотной серой завесой. Следом на пути мне попадается стойка с колокольчиком. Пронзительное ДИН-НЬ! врезается мне в уши, в барабанные перепонки, проникает в самый мозг. Ничего не видно, все вокруг в прямом смысле скрыто за пеленой времени. Ощупью я добираюсь до другой двери. Тоже заперта. Становится трудно дышать, на меня нападает кашель. Я закрываю рот рукой, чтобы не вдыхать еще больше пепла, но он лезет в ноздри, проникает в легкие. О том, что где-то позади остается моя якобы матушка, не хочется даже думать — так и чудится, что она медленно движется в мою сторону, выставив вперед руки, как зомби в фильмах. Пинаю дверь ногой, бьюсь в нее всем телом — ничего, она даже с места не сдвигается. Мне становится страшно. Страшно? Здесь, в буддийском храме? В самом, может быть, нестрашном месте, какое только можно представить? Да чего же я так боюсь? Остаться здесь? Или того, что я сам этого хочу? Что меня пугает? Ничего? Или ничто? Ладно, как бы там ни было, надо выбираться отсюда. Надо подумать. Подумать. Да, я точно идиот. Конечно, это не обычная дверь. Это вообще не дверь, не физическая преграда. Передо мной метафизический барьер — временной, логический, какой-то другой, но уж точно не такой, который можно снести ногой или выбить плечом. Это коробка. Я всю жизнь забираюсь в коробки и выбираюсь из них. И слишком часто о них говорю. Само понятие стало для меня еще одной такой коробкой, я даже не могу подобрать другого слова, по-другому обозначить то, что имею под ним в виду. Место, где я оказался, создано отцом как реализация его представлений, создано его волей, его потенциальной энергией, накопленной за сорок лет разочарований. Оно всего лишь абстракция, обрамляющая пустое пространство и тайные стремления отца. Воплощенные наяву, они оттолкнули его самого. Поэтому я очутился здесь, поэтому попал в хронопетлю? Отец хотел, чтобы я тоже увидел это, он ждет меня, ждет, чтобы я его нашел? И стоит мне так подумать, как дверь, подавшись под моим плечом, неожиданно распахивается, и я вылетаю наружу, в никуда, в пустоту, и падаю, падаю, с криком, даже — ну, немного — с плачем, падаю, падаю, падаю, падаю, падаю.

(Не МВ-31. Что-то другое — вместительнее, просторнее, больше воздуха и света. Аскетичный дизайн, сплошь черные и белые керамические поверхности. Как космический корабль от «Эппл».)

(Внутри тихо, только играет легкая фоновая музыка. Кондиционированный воздух приятно обдувает еще разгоряченное от духоты храма лицо, и чтобы усилить это ощущение, я прижимаюсь щекой к прохладному стеклу иллюминатора.)

(Пилот жмет кнопку где-то у себя на штанах: «Там надо еще собаку подобрать… да, забыли, наверное… сейчас спрошу».)

(Он повторяет за мной, бубня куда-то себе между ног. Секунд через десять челнок останавливается, в открывшийся люк вскакивает Эд, рысцой подбегает ко мне и плюхается рядом на пол. Сказав пилоту «спасибо», я треплю Эда за мохнатую шею.)

(Мы несемся сквозь лифтовую шахту вселенских масштабов, скользим вдоль ее цветных стенок. Сверху, снизу, повсюду змеятся, извиваясь вдоль направляющих баумановской сетки, другие шахты, бесконечно длинные, зеленые, синие, красные. Мелькают сюжеты — огромные, ярко сияющие галактики космических саг и небольшие, тускло поблескивающие огоньки чьих-то личных, только их касающихся историй. Я и понятия не имел, что Мир-31 так велик. Даже не представлял.)

(Он нажимает кнопку, и вся задняя стенка, вообще все, что за мной, отрывается и мгновенно пропадает из виду. Я остаюсь сидеть рядом с открытым краем, а лифт продолжает нестись по шахте на релятивистских скоростях — где-то, наверное, в четверть световой. Подошвами ботинок я почти касаюсь чистой энергии, в которую перешла материя вокруг нас, и только теперь понимаю, насколько хорошо кабина лифта была изолирована от внешней среды, от невероятного грохота снаружи, скрежета трения и ударов, шума реальности, в котором музыка небесных сфер смешивается с невероятным, невыносимым громыханием огромной стройплощадки, где постоянно что-то то ли возводится, то ли разрушается, то ли и первое, и второе вместе. При этом я продолжаю отлично слышать пилота, хоть он и не кричит, а говорит все тем же негромким голосом, который звучит как будто прямо у меня в голове.)

— Мы в твоем детстве, — говорит МИВВИ.

Эд чует что-то еще, он поднимает голову и принюхивается.

— Зачем парень из челнока высадил меня здесь? — спрашиваю я.

Вид снаружи капсулы чем-то напоминает внутреннее пространство огромного, неосвещенного океанариума. Повсюду, насколько хватает глаз, стоят резервуары с экспонатами, только вместо живых ископаемых — акул — и светящихся медуз внутри разные экземпляры меня. Вот я в девять лет, вот в четырнадцать. Как будто бродишь по своему персональному музею после закрытия. Вот одно воспоминание, знакомое до неловкого поджимания пальцев на ногах.

— Чем ты таким… — До МИВВИ сперва не доходит, потом: — А, поняла.

Это был тот волшебный, пропитанный горячим потом день, когда я откопал стопку старых отцовских «Пентхаусов» и лихорадочно впитывал в себя их содержимое, пытаясь навечно запечатлеть в памяти каждую фотографию, каждую позу, не потерять ни капли сокровища, упавшего на меня с неба. Особенно меня увлек, по-видимому, номер за июль восемьдесят восьмого.

— Кажется, теперь я знаю тебя лучше, — произносит МИВВИ.

— Да заткнись ты.

Здесь все, в этом коридоре — плохие воспоминания и хорошие, унижения, происшествия и даже маленькие победы, каждая безмолвная сцена разворачивается словно под водой, видимая сквозь искажающую, преломляющую толщу прошедших лет, то совсем мутную, едва просвечивающую, то более или менее прозрачную, но никогда не дающую полной и четкой картины — только проблески эмоций, следы впечатлений, очертания образов, возникающие из темной глубины времени.

Вот мы — отец и я — в нашем гараже. И мы — я и МИВВИ — тоже здесь, в том же гараже, стоим, невидимые для них, отделенные полупрозрачной витриной из памятеупорного материала, которая тянется вдоль этих аквариумов с моим прошлым. Я вижу их обоих, своего отца и себя подростка, как будто они прямо передо мной, и они как будто смотрят на меня в ответ — именно не сквозь меня, не туда, где я нахожусь, а на меня самого. Погруженные в мечты о путешествиях во времени, они смотрят прямо в свое будущее. А что, если так и было на самом деле? Я помню, как во время наших занятий в гараже взгляд отца иногда вдруг надолго задерживался на какой-то точке в пространстве, словно он видел то грядущее, что ждало нас, нашу семью — то есть меня. Может быть, он черпал свое вдохновение из того, что ему открывалось, хоть и не понимал, что перед ним? Может быть, когда его осеняло, это был просто отклик на нечто необъяснимое, увиденное им в будущем? Может быть, неосознанное знание приходило к нему через созерцание размытых очертаний моей МВ-31, и я сам, пытаясь вынести что-то необходимое для себя из этой галереи своего прошлого, каким-то непонятным образом связываю его с будущим и сейчас помогаю отцу получить те, словно ниоткуда взявшиеся идеи об устройстве и форме изобретения, которое ему еще только предстоит создать. Я — его сын — в какой-то степени являюсь источником вдохновения своего отца. Я то, что побуждало, подстегивало, заставляло отца (и меня самого тоже) творить. Во всяком случае, мне хочется в это верить.

Хотя, возможно, ничего такого не было — просто вот это странное чувство от того, что мы двое стоим и смотрим друг на друга.

Я замечаю, как другой я словно к чему-то принюхивается, как только что делал Эд, и понимаю вдруг, чем был тот запах, который я ощущал временами, запах, всегда ассоциировавшийся у меня с поворотными моментами в моей жизни, с приближением чего-то плохого, очередной неудачи, очередной упущенной возможности. Я привык считать, что так — оглушительно и резко, будто тебе заехали по носу кулаком — пахнет провал сам по себе, что это какая-то биохимическая реакция организма на адреналиновую эйфорию, сменяющуюся разочарованием и что так вселенная указывает нам с отцом, снова и снова, на всю противоестественность нашего изобретения.

Теперь до меня доходит: когда мне казалось, что опять привычно потянуло безнадегой, новым крушением отцовских надежд, противным страхом ожидания, на самом деле до меня всего лишь доносился бесшумный выхлоп МВ-31, озоновый с металлическим оттенком, побочный продукт перемещения во времени. И так продолжалось, пока отец не вырвался наконец за пределы назначенной ему хронолинии.

Так, может, в этом дело? Для этого я здесь? Отцу удалось то, что не удавалось никому другому, он ухитрился как-то сойти со своей жизненной дороги. Если я отыщу его, он и мне поможет выбраться из хронопетли?

Мы по-прежнему движемся по темному коридору, когда впереди слегка подсвечивается цепочка из нескольких экспонатов, словно невидимый гид указывает нам дорогу. Посылаю МВ-31 в том направлении, и капсула скользит по залитой тусклым сиянием дорожке.

Первой нашей попыткой была хлипкая конструкция, над которой мы с отцом провозились большую часть каникул — я как раз окончил начальную школу. Прототип носил название УМВ-1. Обернулось все, разумеется, пшиком.

Тем летом мать с отцом грызлись целыми неделями — по разным поводам, но настоящей причиной были деньги. В смысле не их количество: запросы у родителей были более чем скромные: хватает — и ладно. Проблема заключалась в том, что не хватало. Они ссорились не из-за денег, а из-за постоянного стресса, вызванного их отсутствием. Оба понимали, что ничего не могут с этим поделать, и ненавидели друг друга за то, что все равно не прекращают ссориться. Оба старались, чтобы я ничего не узнал, но я все знал, и они знали, что я знаю.

На День независимости отношения у них испортились окончательно, и мама, не выдержав, уехала к своей сестре, которая после развода с мужем жила одна. Хотя дорога занимала всего час, мама наведывалась домой только по выходным — взять что-нибудь из одежды, пока, в конце концов, ее шкаф не опустел совсем.

Первые недели две мы с отцом вообще не разговаривали. Он приходил, уходил, готовил ужин или просто покупал что-нибудь по дороге и оставлял для меня на кухне. Я по утрам ездил на автобусе в школу — у меня были дополнительные занятия, — а после обеда вплоть до ночи сидел перед телевизором, но так и не дождался от отца ни единого замечания: он вечерами напролет все торчал в гараже, работая над прототипом. Хотя прошло уже несколько месяцев, я все еще чувствовал вину за тот свой вопрос — бедные ли мы, но теперь, после всего услышанного через стены, к ней прибавился еще и страх перед отцом, перед тем, как мог он, обычно такой спокойный, даже мягкий, особенно со мной, так кричать тогда на маму. Все-таки я, наверное, больше болел за маму и к гаражу теперь не подходил даже на пушечный выстрел. Я просто сидел на диване, смотрел «Стар Трек» в повторах и делал вид, что ничего не происходит. С мамой я был все же ближе, чем с отцом, и вполне естественно, что я занял ее сторону.

Я смотрю из капсулы с включенным режимом маскировки на десятилетнего себя, намазывающего сандвич, и вспоминаю все заново. Вспоминаю, как, стоило родителям начать ссориться, я уходил в свою комнату и включал компьютер — тогдашний мой «Эппл-П-Е». Вот он я — сижу и составляю программу на бейсике. Там у меня должен был получиться сферический объект, который летал бы по всему экрану, как астероид в космосе. Помнится, с механикой я тогда быстро разобрался, это оказалось несложно, вот только я никак не мог решить, что должно происходить у границ: чтобы астероид отскакивал и начинал двигаться в другом направлении или пусть пролетает вселенную насквозь и появляется с противоположного края.

— Ты был такой милашка, — говорит МИВВИ, все еще подхихикивая из-за «Пентхаусов».

Я смотрю на себя: я только делаю вид, что занимаюсь программой, я притворяюсь, хотя в комнате больше никого нет, я всегда так притворялся, что все в порядке, что я не слышу того, что происходит в гостиной, где гнев и злость выплескиваются нескончаемым потоком, то спадая, то нарастая вновь, прерываясь временами совсем уже неконтролируемыми воплями. Я помню, как я вот так вот сидел и думал: «Кого я сейчас обманываю?», — сидел спокойно, как будто меня все это не касалось, все эти каждодневные ссоры, которые я слышал постоянно, с самого детства, как будто мне не было до них никакого дела, как будто они не причиняли мне боль.

Думать-то я думал, но все равно почему-то продолжал сидеть и пялиться в экран, притворяясь в пустой комнате, притворяясь наедине с собой, будто кто-то мог видеть меня в этот момент откуда-то сверху, будто кто-то полувездесущий наблюдал за мной с высоты птичьего полета. Я не знал тогда, что так оно и было, на меня действительно смотрели — я сам смотрел на себя, смотрю на себя сейчас из машины времени.

Устройство для рекреационных хронопутешествий МВ-31

Стандартное хронограмматическое транспортное средство индивидуального частного пользования. Отзывы о встроенной операционной системе в основном положительные, хотя отмечается ее несколько излишняя самокритичность.

Обращает на себя внимание слово «рекреационный» в названии продукта, которое может быть понято двояко и некоторыми считается признанием того факта, что речь идет не только о восстановлении, но и о «рекреации», воссоздании. Это соотносится с современными представлениями о том, как на нейронном уровне работает человеческая память: обращаясь к какому-либо воспоминанию, человеческий мозг всякий раз не просто вызывает соответствующий образ, но и повторяет те же электрохимические реакции, в буквальном смысле воссоздавая то, что испытывал человек в той ситуации.

Первое путешествие было для нас как полет на Луну, а оказалось запуском шутихи, пробной попыткой братьев Райт, вихлястой параболой, только чуть поднявшейся вверх и потом сразу устремившейся вниз. Освободиться от притяжения настоящего нам так и не удалось. Все продолжалось какую-то минуту, даже меньше, где-то порядка пятидесяти пяти секунд. Забравшись внутрь конструкции, мы уже не могли самостоятельно выбраться из нее и только смотрели на самих себя в зеркало (его мы перенесли в гараж, чтобы точно установить охлаждающий элемент на крыше установки). Те двое — изобретатель и не посвященный в его планы помощник — оставались в гараже рядом со своей коробкой или скорее даже сундуком, нелепым, неуклюжим, со сложенным вдвое листом жести вместо дверцы — только она еще и не открывалась.

Вот как получилось, что мы все-таки закончили тот прототип. После четырнадцати дней молчания и телевизора одним субботним утром я спустился в гараж со своим завтраком — миской кукурузных хлопьев — и встал у двери, наблюдая за отцом. Непонятно было, злится он на меня или нет, и за что — за то, что я встал на сторону мамы, за то, что не приходил в гараж все это время или за то и другое вместе. Мне тогда казалось, что злиться вообще должен я. Отец за весь день опять так и не произнес ни слова, и то же самое повторилось на следующий.

От третьего утра я не ждал никаких изменений: я опять буду стоять и смотреть на отца, как он, ошибаясь в измерениях, бормочет ругательства себе под нос и спотыкается о разбросанные инструменты. На этот раз, однако, он сунул мне пригоршню гвоздей и показал на жестяной лист, прислоненный к стене.

— Давай прибивай, — насупившись, буркнул он.

Я, тоже всем видом изображая оскорбленное достоинство — насколько это может получиться у десятилетнего, — забил один гвоздь, потом второй и оглянуться не успел, как уже пора было обедать. Так, почти в полном молчании, мы проработали следующие два месяца, заговаривая друг с другом только о том, что мы сегодня будем есть.

К концу лета УМВ-1 была готова. Так нам, во всяком случае, казалось. Мы стояли в гараже, придирчиво осматривая со всех сторон неуклюжую конструкцию из кое-как, с зазорами, набитых, выпирающих то здесь, то там листов металла — одно слово, кустарщина.

— Непохоже, чтобы это сработало, — замечает МИВВИ. — Но вы все равно здорово постарались.

И она права. Хотя нам удалось покинуть текущий момент и в этом смысле перемещение во времени все же состоялось, по остальным пунктам мы полностью сели в лужу. Мы двигались по короткой петле, не имея никакого контроля над машиной. Мы не могли выбраться, не могли остановиться, нас просто крутило туда-сюда, как при неуправляемом заносе, одна минута в прошлое и потом обратно, вот только времени при этом проходило куда больше минуты, а сколько, мы и сами не знали, потому что не догадались взять с собой хоть какие-нибудь часы, хотя бы наручные. Мы вообще думали, что перепрыгнем в точку назначения мгновенно. Это потом мы выясним, что даже в НФ-мире для путешествия во времени тоже нужно время, никаких «бах и ты уже там» — движение есть движение, где бы оно ни происходило, любое перемещение по некоему отрезку пространства-времени остается прежде всего физическим процессом. Даже если в нем присутствуют какие-то метафизические и метареальные аспекты.

Но тогда мы еще не знали всего того, что узнаем за следующие несколько лет. Это все будет потом — чужие прорывы в теории хроноповествования, составленные нами примитивные карты НФ-мира, мой уход из науки в ремонтники. Исчезновение отца.

— Получается, — говорит он.

— Пока вроде все держится, — говорю я.

Мы боялись, что при ускорении конструкция может войти в резонанс и попросту разлетится на куски, а нас выбросит неизвестно во что, в куда и в когда. Но пока вибрация небольшая.

Я помню, что эксперимент мы проводили при открытых воротах гаража, так что МВ-31 можно припарковать снаружи, за баскетбольным щитом и мусорными баками — оттуда все будет видно.

— Только представь, — говорит отец, — что было бы, если бы мы могли остановиться.

Остановиться в любой точке времени — какой захочешь. Вот прямо сейчас удержаться в этом подпространстве-надвремени, соскочить, не двигаться никуда. И? Что дальше-то?

Ну, можем мы уцепиться за какой-то момент и изменить свою жизнь. Что-то в ней исправить, что-то сделать лучше. Но что? И как? Что такого можно в ней переделать? Получается, что к привычным жизненным решениям — что делать дальше, что сперва, что потом, и так каждый, самый малейший шаг — добавятся еще новые: что сделать вчера, что предпринять в прошлом году, да еще и как все это увязать между собой.

Мы были там — между минутами, между мгновениями. Мы сидели в этом своем сундуке, не понимая, где мы и когда мы, осознавая только, что мы где-то посредине, в межпространстве, в межвремени, в каком-то промежутке двух моментов, где-то, где нет и не может быть никого, кроме нас двоих.

Мы находились там неопределенно и неопределимо долго, пытаясь осмыслить свою ошибку, изумляясь тому, как наивны мы были, поражаясь сделанному нами открытию: для перемещения во времени тоже нужно время. Отец, вне себя от возбуждения, с такой силой забарабанил кулаками в хлипкую дверцу нашего кое-как сляпанного аппарата, что тот не рассыпался только чудом. «Ну разумеется, — восклицал он, — и как только это не пришло нам в голову? Ведь жизнь — это тоже форма путешествия во времени. Ну конечно же, оно является физическим процессом. Иначе и быть не может». О часах мы в тот, самый первый раз не подумали, зато взяли с собой блокнот, карандаши и даже четвертушку разграфленного ватмана — думали, что будем записывать все подряд: свои наблюдения, ощущения, изменения физического состояния. Но в итоге мы просто сидели, глядя друг на друга и улыбаясь. Хотя я до сих пор злился на отца и все никак не мог его простить, мои губы против воли растягивались в улыбку, когда я смотрел на его счастливое лицо. Это было необычно и даже как-то тревожно. Я вдруг понял, что никогда прежде не видел его таким — ни дома, с мамой, ни в какой-нибудь поездке на природу всей семьей. Вообще ни разу. Но сейчас мы занимались наукой. Вместе. Только мы двое в нашей маленькой коробке, в нашей лаборатории, отделенной от остального мира. Какой-то отрезок вневременного времени — может быть, тысячу мгновений, может быть, один миг, — пока мы оставались там, он был счастлив, и это счастье мы делили на двоих. Я помню, как по рукам и по шее у меня ползли мурашки от возбуждения успехом, от того, что впервые все у нас идет так, как нужно, впервые нам что-то удается.

Формально, однако, та наша первая попытка была провальной. Мы так и не приземлились по-настоящему, не смогли посадить УМВ-1 в конечном пункте нашего маршрута. Мы просто возвратились бумерангом в начальную точку, оказавшись там, откуда отправились в свое путешествие. Прыгнув сквозь пустоту, мы подобрались достаточно близко, чтобы разглядеть выпуклости и впадины, скалы и кратеры на таинственной пепельной поверхности нашей обратной стороны Луны, куда еще не ступала нога человека, но и нам в тот первый раз ступить на нее так и не удалось. Уже приближаясь к своей цели, мы внезапно поняли, что совершенно не подумали о механизме, с помощью которого машину можно было бы останавливать, у нас просто принципиально не было никакого посадочного устройства. Прежде чем нас отбросило назад, к старту, мы на миг зависли как бы в невесомости, в тревожной неопределенности, в самой верхней точке нашей параболы, совершенно остановившись — уже в свободном падении, но с нулевой скоростью. В эту паузу, в этот краткий интервал мы могли как следует разглядеть других нас, нас прошлых, нас минуту назад, еще не сделавших свой первый шаг, еще не знающих, что возможно, что невозможно, а что может быть только так и никак иначе. Оттуда мы увидели то, что было очевидно всем прочим, то, что увидел бы каждый — отца и сына, невинных и наивных, глупых и напуганных. Живущих здесь и сейчас. Стоящих на пороге открытия.

Радиус Вайнберга — Такаямы

В сфере хроноповествовательного проектирования считается установленным, что энергетическая плотность НФ-пространства должна быть больше или равной соответствующему среднему значению для дираковской коробки, умноженному на число пи.

Однако, согласно новой, широко обсуждаемой гипотезе, выдвинутой независимо друг от друга двумя исследователями — Вайнбергом[8] и Такаямой[9], — предполагается, что для достижения повествовательной устойчивости вселенной необходимо также, чтобы ее размер не превышал некоего определенного значения, получившего в литературе название «радиус Вайнберга — Такаямы» (РВТ).

Первое, что я услышал, когда мы возвращались назад, был голос мамы. Она наконец-то решила вернуться от сестры и подъехала как раз перед тем, как мы с отцом вновь вошли в плотные слои времени посреди гаража. Мама звала меня, я слышал, что она напугана, почти в панике, как это часто с ней бывало.

При возвращении машина развалилась. Мы не дотянули даже до точки старта, возникнув в облаке жара где-то внутри той минуты, на которую мы прыгнули вперед. Аварийная посадка в каком-то мгновении той вычеркнутой из наших жизней минуты оказалась нам на руку, даже, наверное, спасла нас, поскольку здесь мы оказались в единственном экземпляре, без своих двойников, и время снова побежало вперед. Но некоторая путаница все же произошла.

Сейчас, наблюдая за мамой из своей капсулы, я вижу то, чего не видел тогда, вижу, что происходило за секунду до нашего появления. Вот она выходит из машины сестры, вот с трудом вытаскивает из багажника в спешке втиснутые чемоданы. На ее лице я замечаю знакомое выражение: страх, что при встрече с отцом она опять не сдержится и взорвется, и надежда, что все изменилось и в его глазах не будет ничего, кроме самой искренней и нескрываемой любви.

И уж конечно, вряд ли она ожидала увидеть огромную воронку в цементном полу посреди гаража, инструменты, половина из которых носит явные следы действия огня, и совершенно обгоревший потолок — видимо, полыхнуло при старте. В углу оранжевые языки пламени весело лижут стопки старых газет, подбираясь к канистрам с растворителем.

Она спотыкается о свои чемоданы, падает на мусорные баки, она кричит, зовет нас, не понимая, что случилось, но предполагая, как всегда, самое худшее, что-то совершенно ужасное, непоправимое, какое-нибудь невообразимое несчастье, заранее паникуя. Торт, который она купила по дороге, летит на землю, она, не видя, задевает его ногой, пачкает в креме чулки, волосы у нее растрепались…

И в этот момент появляемся мы, мой отец и десятилетний я, наша машина вдруг просто возникает из ниоткуда, и с занятой мной удобной наблюдательной позиции я вижу то, чего тогда видеть не мог. Вижу то, что видела мама: как вылезает из машины ее мальчик, ее маленький, с худенькими ручонками, сыночек. Вижу отца, он еще не вылез, еще там, внутри, еще улыбается. Потом он тоже выбирается наружу, и в тот же миг эта дурацкая конструкция разваливается. И я понимаю, почему плачет мама. Отец — нет. Лицо у него застывает, он напрягается — из-за мамы, вообще из-за всего происходящего, обычно бы меня это задело, но сейчас я тоже не понимаю, чего она плачет, и я тоже сурово хмурюсь на нее — в меру своего возраста, и она, кажется, замечает мой взгляд, прижимает меня к себе, и на щеках у меня остаются ее слезы и следы помады, а я смотрю на нее, на ее свитер с кошками и думаю: «Ну пожалуйста, мам, ну хоть разочек возьми себя в руки, почему ты не хочешь, чтобы папа увидел тебя такой, какая ты бываешь, не такой, как всегда, не такой, как сейчас». Она поднимает на меня глаза, и перед ней еще один отец, уменьшенная его копия, и она начинает рыдать еще громче — не знаю даже, понимает ли она сама, из-за чего. В школе мы читали об одной женщине, которая упала в яму и не могла выбраться, и жители города пытались ей помочь, но у них ничего не получалось, мало-помалу они начали расходиться, и в конце концов ушли все, а она так и осталась там. Это уже потом по телевизору начали показывать рекламу с людьми, выглядывающими из окон в потеках дождя, ту, где рекламировалось средство от подобного болезненного состояния — не знаю, правда, чего — мозга? Души? Сердца? Уже потом я привык помещать мать в аккуратную коробочку с табличкой и диагнозом, где она и оставалась, удобно уложенная и классифицированная, но сейчас я просто снова вижу, как она плачет, слышу ее душераздирающие рыдания и всхлипы, ножами вонзающиеся в меня. Это была какая-то безымянная, стихийная, первобытная сила, все сметающая на своем пути, и я не мог понять, откуда она берется, почему так необходима маме и так злит отца. Я могу теперь только гадать: может быть, для нее это был своего рода мост, соединяющий то, что есть, с тем, что могло быть, с тем, чего больше нет, с тем, чего не было никогда? Не могу сказать, что мне становится легче, но, по крайней мере, хоть какое-то объяснение.

Пиксели МИВВИ тоже выстраиваются в слезливую гримаску, она загружает подпрограмму плача и начинает тихонько пошмыгивать нарисованным носиком — видимо, из солидарности. Но тут Эд громко пукает, и все перерастает в фарс. МИВВИ хихикает сквозь всхлипы, я тоже давлюсь смехом, и, наконец, не сдержавшись, МИВВИ закатывается так, что система чуть не вылетает. В очередной раз Эд спасает положение.

Вызов из диспетчерской.

— Какого черта? — говорю я.

— Это Фил, — отвечает МИВВИ. — Не бери, пусть сбросится на голосовую почту.

— Без тебя знаю. Нашел время звонить. Придурок.

— Не в этом дело. Ты ведь в хроноцикле.

— А я о чем? У меня, считай, выходной. Он что, все босса из себя строит? Сейчас я ему выскажу.

— Нет. Не отвечай. Речь не о том, придурок он или нет. Я же говорю: ты в хроноцикле. Если ты примешь звонок, значит, ты всегда его принимал. Всегда принимаешь. И это будет еще одной вещью, за непротиворечивостью которой нам придется следить, которую придется повторять снова и снова. И кто еще знает, какие тут могут возникнуть осложнения.

— Хайнлайн всемогущий, — говорю я. — Как бы я без тебя жил?

— Долго бы не протянул, — отвечает она, позволив себе слегка улыбнуться.

Следующий прорыв у отца случился, когда мне было шестнадцать. МИВВИ смотрит на повзрослевшего, возмужавшего меня, облик которого разительно отличается от меня нынешнего.

— Эй, да у тебя были мускулы! — удивленно замечает она.

— Заткнись ты ради Бога.

На тот момент в нумерации прототипов мы добрались до УМВ-21. Все предыдущие запуски — УМВ-3, УМВ-5, УМВ-7, 9, 11 и так далее — обернулись неудачей. С каждой новой моделью под нечетным номером происходило тоже что-то новое, чего мы никак не ожидали. Мы проводили в гараже часы, дни и годы, дорабатывая и улучшая конструкцию, но все было напрасно: дело всегда кончалось крахом. Выяснить, что произошло, оказывалось несложно. Чего мы никак не могли понять, так это почему так происходило.

— Сосредоточься. — Отец стоит у доски с мелом в руках. — Мы найдем решение. Мы просто должны его отыскать.

Убеждает он в основном себя самого. Что касается меня, я жду не дождусь, когда смогу вырваться отсюда. Подняться по ступенькам, выйти из дома, начать жить собственной жизнью. Или просто быть как все другие подростки. Или что-нибудь еще — что угодно, только не стоять здесь и не смотреть на отца. Я вырос, разве он не видит? Я перерос его самого, причем давно — уже года два как; я перерос свою семью. Мы уже столько корпим над всем этим, с моих десяти лет, и да, иногда бывало здорово, но к чему мы в итоге должны прийти? К чему движется наша работа, какая цель, какое будущее ждет нас, нашу семью?

— Нужны еще исследования, — все время говорит отец. — Нужно больше данных.

Однако линия его поиска начинает все более и более походить на движение ощупью. С мамой последний год все обстояло более или менее неплохо, но дальнейшего прогресса пока не видно, наоборот, в какой-то степени начало даже становиться хуже, появилось то, чего раньше не было, новые способы доводить отца и себя, новые поводы для еще более душераздирающих, рвущих душу на части истерик. Иногда она исчезала в своей комнате вечером пятницы и не выходила все выходные, а в понедельник утром вдруг объявлялась как ни в чем не бывало. С этим можно было жить, можно было уживаться, но в свои шестнадцать я чувствовал себя стариком, чувствовал, что устал от всего, от все новых и новых моделей, от жизни наугад, на ощупь, от шараханий то в одном, то в другом направлении. Я ощущал, что застрял в обыденности, я видел, к чему все шло, и не хотел себе такого будущего.

В тот год, последний наш год как единой семьи, в голосе отца с какого-то времени зазвучали новые, не слышанные мной раньше нотки. Он разговаривал со мной все в том же ворчливом тоне, словно я мог в любой момент сказать или сделать что-то, что вызовет его раздражение, но какая-то неуловимая перемена произошла с тем, что он мне говорил, какие вопросы задавал. В каждом из них чувствовался другой, вложенный, свернувшийся внутри предыдущего, тщательно скрываемый от меня и, возможно, отчасти даже от самого себя. Это были уже не задачки, не наша с отцом игра, не обучение помощника. Это было нечто большее. Его интересовало, что я думаю. Он на самом деле спрашивал меня.

— Считаешь, тут что-то не так? — услышал я однажды, копаясь в панели управления.

— Кольцо Нивена дало трещину. Нужна сварка.

— Нет, я не о том. Я про теорию.

— В смысле?

— Моя теория — может быть, дело в ней? Может быть, я ошибся в расчетах? Может, все вообще не так?

Отцу понадобилось мое мнение. Он признавал, что не все на свете знает и понимает, что есть вещи, в которых он не разбирается, которые ставят его в тупик, заставляют его нервничать — на этой его работе, в этой стране, в этом городе, таком далеком от центра мироздания и таком близком к нему. Отец спрашивал, готов ли я взять на себя часть ноши, готов ли помочь ему, готов ли я продолжить отсчет.

Помню, как я сразу почувствовал себя маленьким и неопытным. Я должен был помочь ему, но разве я могу, разве я способен? Во мне мешаются злость на него (за то, что он меня просит), и жалость (ему пришлось просить), и злость на себя (почему я не готов к этому, почему я не тот юный гений, которого он видел когда-то во мне, почему я не оправдал его надежд). Дом вокруг меня словно наполняется электрическим полем, гудящим от статики ненаправленного разочарования, пронизанным силовыми линиями с идущими по кругу стрелочками, превращается в невероятно сложную, отрисованную по точкам, с мелкозубчатыми линиями границ тепловую карту термодинамической системы, еще стабильной, но уже обреченной на гибель.

Когда отца вдруг осенило, было сильно за полночь. Мы таращились на доску вот уже девять с половиной часов. Я порядком замерз в холодном гараже, но ничего не говорил отцу — еще неизвестно, как он отреагирует. Я просто сидел и смотрел на девчонку моего возраста, которая жила через дорогу и целовалась сейчас у двери дома со своим парнем — они простояли там, наверное, полвечера и все никак не могли расстаться.

Отец не собирался сдаваться. Он стоял у доски с цифрами и буквами и вновь, и вновь что-то исправлял и переписывал. Тета, ню, сигма, тау. «Тау не моделируется», — сказал он.

— Тебе это о чем-нибудь говорит? — спросил он, указывая на кучу дифференциальных уравнений.

— Я даже не знаю, что там к чему.

— А, ну да, — кивнул он. — Извини. Тут получается, как будто мы сталкиваемся с другими объектами.

— Может, так и есть?

— Но это невозможно, — возразил он. — Если только…

Он замер, невидящим взглядом уставившись куда-то в пространство, потом его как будто ударило что-то невидимое, но вполне реальное. Я практически видел, как это произошло, как он весь раскрылся навстречу — лицо, глаза, даже рот с отвисшей челюстью. Вот ради чего он работал, ради чего день и ночь корпел в гараже — ради таких моментов, которые могли случиться раз в год, а то и раз в десятилетие. С криком не то боли, не то радости он бросился ко мне и обнял, потом подкинул мел в воздух и хлопнул в ладоши, подняв огромное облако белой пыли, потом подпрыгнул на месте, издав какой-то невнятный ликующий возглас, — словом, выглядел донельзя глупо. Он был счастлив. И только наука могла сделать его таким счастливым — ничто другое.

Стерев все формулы, он схватил новый мел и, беспощадно кроша его, лихорадочно застучал по доске, то и дело выкрикивая что-то бессвязное и возбужденно хлопая себя ладонью по лбу. Так продолжалось очень долго. Когда отец наконец закончил вычисления, он обернулся ко мне, весь в белой пыли, с покрасневшими пальцами, волосы прилипли ко лбу, капельки пота стекают по вискам и щекам, и сказал: «Ты сделал это, мой мальчик, ты решил проблему. Мы действительно сталкиваемся — повсюду сталкиваемся с другими машинами времени». Он показал на доску, на невообразимое переплетение уравнений и неравенств, значков и линий и хриплым, срывающимся на крик голосом начал объяснять, что к чему.

Я не запомнил дословно всего, что он говорил тогда, но основную идею, направление, в котором он мыслил, я уловил. Наши представления были слишком упрощенными, мы рассматривали свою машину времени как уникальный объект, изолированную переменную и составляли уравнения соответствующим образом. На самом же деле наш аппарат — это всего лишь частный случай, сказал отец, машиной времени может быть и дом, и комната, наша кухня, гараж, в котором мы стоим, наш теперешний разговор. Все что угодно может быть машиной времени, даже ты сам, даже мы с тобой.

Машина времени есть у каждого. Каждый человек и есть машина времени. Только у большинства людей она сломана. Путешествие во времени без каких-либо технических средств — самый трудный и загадочный из всех способов. Люди попадают в хронодыры, в хронопетли, из которых не могут выбраться. Но от этого мы не перестаем быть MB-капсулами самой совершенной конструкции, которая позволяет тому, что внутри нас, нашему внутреннему темпоральному путнику в полной мере испытать движение по времени со всем тем, что оно способно дать, со всеми его приобретениями и утратами, со всем, что можно прочувствовать и понять, следуя этому маршруту. Мы все — хроноустройства, полностью удовлетворяющие самым строгим критериям. Любой из нас.

Порядок индивидуальной калибровки МВ-31

Чтобы откалибровать аппарат в соответствии с вашими индивидуальными характеристиками, выполните следующее:

1) закрепите сенсоры на кончиках пальцев;

2) наденьте визуально-перцептивные очки-анализатор мозговой деятельности;

3) примите горизонтальное положение;

4) смотрите на мир.

Процесс калибровки занимает от сорока трех до сорока четырех секунд в зависимости от таких параметров, как масса тела, естественный цвет волос и степень самосознания. После завершения калибровки капсула будет иметь ограничения, аналогичные вашим собственным.

Машина времени, как и обычный автомобиль, не может нарушать законов физики. Вам не удастся попасть куда угодно — только туда, куда у вас будет доступ. Туда, куда вы допустите себя.

Мне семнадцать. Отцу на будущей неделе исполнится сорок девять. И сегодня лучший день в его жизни. Если представить жизнь в виде параболы, то сейчас он на ее пике, в самой верхней точке.

Наша машина движется к престижному району города.

— По-моему, ты нервничаешь, — говорит МИВВИ.

— Это очень ответственный день, — отвечаю я.

Мы едем на встречу с важным человеком, руководителем исследовательской группы из Института концептуальной технологии — антрацитово сверкающей громады на вершине холма, в полумиле от города по Университи-роуд. Там занимаются очень серьезными, глобальными проблемами, такими, например, как предотвращение уничтожения НФ-вселенной ее все возрастающей парадоксальностью. Люди, которые в нем работали — тот, с кем мы встречаемся сегодня, в первую очередь, — воплощали в себе то, к чему отец всегда стремился. Он всегда хотел быть одним из них, жить их жизнью, каждое утро въезжать в ворота, предъявляя пропуск бдительной охране, и оказываться на закрытой территории твердыни, скрывающей секреты и тайны, известные всего какой-нибудь сотне людей во всем мире, идеи, доступные, может быть, только дюжине.

Сегодня главный, лучший день в жизни отца. Он ждал его полжизни, полжизни шел к нему, и мир наконец-то заметил его усилия. Мир, внешняя вселенная, средоточие денег, технологий и НФ-коммерции, поднял трубку на другом конце линии и набрал наш номер. Никогда не забуду того звонка. Где-то между тем нашим первым полетом по неверной, вихляющейся орбите и моментом, когда отец окончательно уверился, что движется в правильном направлении (или скорее понял, что никогда не сможет до конца быть уверенным в том, куда он на самом деле движется), на него обратили внимание. Они — вот этот самый военно-промышленно-развлекательно-повествовательный комплекс — вышли на него, чтобы ознакомиться с его идеями. Это был день, о котором всегда грезил отец. Даже я мечтал, что однажды такой день наступит, и много лет он витал над нашим домом, над гаражом, над нами облачком общей мечты. Если есть в моей жизни несколько ярких моментов, то сегодня — один из них.

Отец после того озарения испытывал подъем во всем — в своей научной работе, в намечающейся бизнес-деятельности. Даже в отношениях с мамой. Все выходило на новый уровень — дело его жизни, наше благосостояние, вся наша история. Какое-то время мы были уверены в том, что у нас все получится, что бы ни значили эти «все» и «получится». Все получится у отца, у нашей семьи, все получится у них с мамой. Мир наконец повернулся в его сторону. Мир наконец услышал его призыв и теперь шел к нему, к нам. Шел с деньгами — все, как представлял себе отец. Точнее, денег пока еще не было, но они ждали его в будущем. И не только деньги, его ждало нечто большее — престиж, ореол тайны, загадки, доступной только посвященным, магический ореол изобретателя, первооткрывателя. Ученого. Он предвкушал, как увидит свое имя в толстых специальных журналах, научных вестниках, предвкушал восхищенный и завистливый шепот у себя за спиной, обсуждение того, что он открыл, как ему это удалось, как он пришел к этому. Он предвкушал реакцию на работе, когда он сообщит, что увольняется, и позже, какой-нибудь месяц спустя, когда они поймут, какой блестящий ум потеряли и уже никогда не вернут, а они-то столько лет не обращали на него никакого внимания, не давали ему развиваться, не понимали ценности его идей.

Мое сердце бьется быстрее. Меня переполняет надежда. Я знаю, чем все кончится, что случится дальше, и все равно я не могу ее не испытывать, глядя на себя тогдашнего и вспоминая, что я чувствовал в этот момент. Отец за рулем говорит что-то о подарке для мамы, о том, что неплохо бы нам переехать в дом побольше.

Встреча назначена на стадионе в центре фешенебельного района нашего городка. Трава фотореалистичного качества, рендеринг по алгоритмам глобального освещения — в других районах такого не увидишь. Привилегированная частная школа, в которой учатся здешние дети, не участвует в спортивных соревнованиях. Она слишком мала, чтобы можно было набрать футбольную команду, но у них есть дискуссионный клуб. Машины на школьной парковке больше и круче, и дома тут тоже больше, тротуары чище, воздух свежее. Обитатели этого района — люди из высшего среднего класса — прилагают немало усилий для создания живописно подманикюренной реальности.

— Он выглядит… — МИВВИ подыскивает подходящее слово.

— Счастливым.

— Нет, — говорит она. — Не то.

Во время поездок отец часто витает где-то мыслями, он вроде бы здесь и в то же время не здесь. Уже лет в девять, а может, в семь или даже в пять я научился чувствовать, ощущать такие хроноповествовательные сдвиги, малейшие изменения в ткани пространства-времени, в векторном поле сознания внутри нашего форда. Но сейчас, в этот судьбоносный для отца день, я знаю, что он весь, целиком и полностью, тут, в этой ржавой колымаге, и не пытается даже как-то дистанцироваться от нее, не стыдится ее, и сам я в эти несколько минут тоже перестаю ее стыдиться.

Мы подъезжаем первыми и паркуемся как можно ближе к бейсбольной площадке. Открываем багажник. «Аккуратней, аккуратней», — повторяет отец то ли мне, то ли себе самому, то ли просто так, в пространство. За те секунды, что мы подъехали, остановились и вылезли из машины, счастливое выражение на его лице сменилось крайним напряжением. Желваки на скулах играют, челюсть так и ходит из стороны в сторону — смотреть больно. С предельной осторожностью, на полусогнутых, тащим аппарат к площадке. Непривычно яркий, чуждый свет отодвигает ее куда-то чуть ли не в бесконечность. Отец не произносит ни слова, только пыхтит и слишком торопится, так что дважды мы останавливаемся: у меня соскальзывают руки. Мы стоим на солнцепеке, и, наверное, впервые в жизни я вижу в отце обычного человека, мужчину, человеческое существо мужского пола, впервые замечаю его физическую оболочку, потеющую и запыхавшуюся.

Я вижу шапку его густых, даже не начавших редеть и совершенно черных, без малейших признаков седины, волос. Настолько черных, что я теперь подозреваю, уж не подкрашивал ли он их. Впервые я замечаю его возраст, хотя он пока не стар, ему нет и пятидесяти, у него крепкие бицепсы и мышцы на икрах и прямая крепкая спина, его коренастое полувековое тело по большей части еще способно дать фору моему семнадцатилетнему, тощему и вялому, на котором вся одежда висит как на вешалке. Волосы у отца зачесаны назад и разделены справа пробором. На носу сидят типично инженерские очки в серой металлической оправе почти квадратной (скорее даже трапециевидной — стекла чуть расширяются кверху) формы. Капелька пота сбегает по левому виску к врезавшейся в кожу дужке. «Почему у него такие неудобные очки, — думаю я, — неужели он не мог подобрать себе пару по размеру» — потом вспоминаю: чтобы уложиться в страховку, он купил самые дешевые, прямо с витрины, в магазинчике между почтой и кафе-мороженым.

У отца отличная, упругая кожа без признаков дряблости — результат здорового образа жизни: никакого алкоголя, мало мяса, в основном только овощи, рис и рыба. Плюс постоянная физическая нагрузка в гараже, на участке у дома, в самом доме. И вообще он всегда при деле, все время чем-то занят — по необходимости, а не для собственного удовольствия. Все, что он себе изредка позволял, так это выкуренная тайком на заднем дворе сигарета после того, как я лягу спать. Однажды я его застукал — не специально, просто шел к холодильнику поздно вечером и увидел. Отец сидел на белом пластмассовом стульчике и смотрел в небо. Он даже не стал по-настоящему прятаться, просто опустил руку с сигаретой, но дымок все равно было видно, он поднимался сзади и расплывался облачком у него над головой. Отец не улыбнулся мне, не взглянул так, как взглянул бы в любой другой обстановке; он словно снял на ночь свою родительскую маску и не собирался в этот раз, единственный раз в жизни, натягивать ее обратно ради меня. Передо мной было чужое лицо, опустошенное, изломанное, я увидел на нем печать поражения, более того — смирения с этим поражением. Но сейчас он, конечно, выглядит совсем по-другому.

Руководитель группы подъезжает на удлиненном «линкольне». Мы дожидаемся его, стоя между местом подающего и второй базой. Отец весь на нервах, он, по-моему, чуть ли не готов перепоручить весь разговор мне — школьнику с четверкой по физике. Наш собеседник между тем приближается. Это лысеющий мужчина со строгим взглядом глубоко посаженных глаз. Галстук у него завязан безупречно симметричным широким узлом с ямочкой посередине, который ни отцу, ни мне не освоить вовек. Рубашка с отличающимися по цвету манжетами и воротником, в кармане — пластиковый чехольчик с несколькими ручками. У отца такого нет, как нет и галстука — рубашка просто застегнута на все пуговицы, — но в своих аккуратных коричневых брючках (на пару миллиметров короче, чем нужно при его росте в метр шестьдесят два) он выглядит настоящим инженером. Руководитель группы, подойдя, протягивает ему руку, мне вежливо кивает, потом, к моему удивлению, здоровается за руку и со мной.

— У нас появились кое-какие идеи, — говорит он отцу. — Кое-какие идеи по поводу вашей идеи.

И я прямо вот так вот сразу — оп-па! — понимаю, что все впустую, ничего не будет, хотя разговор по сути еще даже не начался. Я просто почувствовал это в его тоне, в позе, в изысканном галстучном узле, в его рубашке с запонками, в четкой, властной манере говорить, подчеркнуто уважительно и в то же время покровительственно, словно он делает нам одолжение — и так оно и есть. Мы стояли перед ним будто пара жалких дилетантов, которые нашли у себя на чердаке редкую монету или по чистой случайности наткнулись на докембрийское ископаемое в своем саду. Все наши планы, записи и рисунки на разлинованной зеленоватой бумаге столистовых альбомов формата А4, столько начатых-но-так-и-не-доведенных-до-конца проектов, а что в итоге? Один-единственный раз нам удалось добиться успеха, да и то лишь частично. Ну да, мы здесь, этот человек пришел послушать нас, но в общем и целом мы никто и ничто, практически полные неудачники. Наш же собеседник изобрел и запатентовал изменившую мир технологию. Не вставая из-за стола, не выходя из лаборатории, он создавал целые новые индустрии, за месяц иногда добивался большего, чем мы — почти за десять лет, отбрасывал порой более перспективные идеи, чем лучшие из тех, до которых мы способны додуматься.

— Твой отец кажется каким-то… — МИВВИ все никак не может разобраться в своих впечатлениях, и пиксели ее зрачков так же неотрывно следят за сценой перед нами, как и мои глаза.

Чего мы вообще достигли? Мы всего-навсего, действуя на уровне даже не кустарном — любительском, на уровне хобби, в результате нескольких лет кропотливого труда создали из бумаги и металла, клочок за клочком, нечто любопытное, на что можно взглянуть забавы ради. И все, и ничего больше. Чего-то действительно толкового у нас так и не получилось. Мы просто очень-очень долго бились и натолкнулись наконец на одну-единственную не совсем безынтересную идею. Так что ничего у нас не выйдет, и я подсознательно уже знаю это. Где мы — и где весь остальной мир. Так и вижу картинку — крохотные мы с отцом, огромный внешний мир и непреодолимый барьер между им и нами. Мы чересчур методичны, чересчур скрупулезны, чересчур усердны, чересчур наивны, чтобы достичь каких-либо выдающихся результатов. Нам недоступен истинный полет мысли. И так было всегда.

Наш собеседник — совсем другое дело, ему-то все доступно. Он настоящий джентльмен, в его присутствии я словно уменьшаюсь в размерах, и отец тоже, мы прямо съеживаемся на фоне его официально-вежливой доброжелательности. В его к нам расположении нет ни натянутости, ни превосходства, но явственно ощущается что-то, с чем я сталкиваюсь впервые (и скоро, в университете, узнаю гораздо лучше, когда некоторые мои сокурсники из высшего среднего класса, у которых даже простыни выглядели элегантно, компьютеры были мощнее, а неброская, хотя и очевидно дорогая одежда, небрежно сваливаемая на стул или прямо на пол, все равно смотрелась куда лучше моих отглаженных и аккуратно уложенных в полупустую тумбочку рубашек и брюк защитного цвета, когда вот эти самые сокурсники с той же нимало не наигранной, до предела серьезной доброжелательностью обращались ко мне, меня пробирало до костей. Они так непринужденно чувствовали себя здесь, в этой НФ-стране, в этом НФ-мире, и с той же непринужденностью они заговаривали со мной, интересуясь, откуда я, но не задавая вопросов о родителях. Этикет, манеры, даже политические предпочтения — все это не было для них пустым звуком, и тем не менее что-то в их поведении, чему я не мог дать названия, не мог даже осмыслить, постоянно задевало меня, пока однажды во втором семестре на занятиях по литературе я не наткнулся вдруг на фразу noblesse oblige, и тут же кровь бросилась мне в лицо, застучала в ушах и висках, я понял с опозданием в несколько лет, что тут была одна шутка, насмешка над отцом и мной, длившаяся годами). Этот человек, светило науки, он тоже говорит с нами серьезно, он — практик, он всегда знает, что делать и как себя вести. Нам с отцом не хватает решимости, уверенности в себе, готовности навязать всем и вся свои правила, через что-то переступить, помнить о своих достоинствах, а не недостатках, мы слишком мнительны, чтобы заткнуть своего внутреннего критика, редактора, соавтора, постоянно одергивающего нас, чтобы перестать сомневаться — а по плечу ли мы выбрали себе дело? Руководитель группы — наша полная противоположность, для него мир не загадка, а просто камень, который можно и нужно сдвинуть с места. Он знает, на какие рычаги, когда и с какой силой нажимать, чтобы сделать это, мы же тупо упираемся в камень без малейшего представления о точках приложения энергии, вращательном моменте, трении и прочем. Отец думает, что успех зависит исключительно от количества затраченной работы, ему совершенно невдомек, как с помощью минимальных усилий получить максимальный результат, он не в курсе, где искать секретные кнопки, потайные двери и универсальные отмычки. Он полагает, что цель, даже если она ясна, достигается путем проб и ошибок, испытаний и разочарований, годами изнурительного, бесплодного труда, долгими скитаниями по пустынным сумеркам души, пока однажды солнце не взойдет для тебя и ты не встретишь его победоносным кличем. Отец всегда начинает работу с составления бизнес-плана, пошаговой схемы действий. Сперва намечаются важнейшие этапы. Определяются ключевые области, в которых нужно вести поиск. Потом мы пытаемся разобраться с методами исследования. Все это с чистого листа, с полнейшего вакуума — мы сидим в кабинете, размышляем, смотрим то под ноги, то на потолок, обмениваемся мыслями. Так возникает придуманный нами мирок, крохотная искусственная вселенная, существующая только на бумаге и не имеющая совершенно ничего общего с реальным миром. Мы выводим для нее какие-то законы, принципы, по которым она устроена и существует, и так далее, отец что-то записывает в разграфленные клетки, перечеркивает, возвращается на несколько шагов назад, начинает все заново… Это пустота, по сути мы ничего не создаем. Настоящая Вселенная все время ускользает от нас, мы совсем немного, но все же не дотягиваем до мира, что окружает нас, мира успеха, успешных людей, умеющих обратить обстоятельства себе на пользу, мира жесткой конкуренции, жестких слов и поступков, стремительных движений и решений. Отцу не угнаться за ним, но он не понимает этого, он пытается снова и снова, годами, ему кажется, что стоит только прочитать еще одну книгу, узнать какую-то тайну, разгадать некий секрет, и мир, НФ-мир со всем, что он обещает и может дать, раскроется перед ним, перед нами и для нас.

Может быть, это произойдет сейчас, сегодня? Может быть, время пришло? Отец объясняет, его собеседник вникает, иногда задает вопросы, поглядывая на стоящий поодаль аппарат, что-то прикидывает в уме. Лицо непроницаемо, не понять, то ли он уже заметил какую-нибудь ошибку, провода, не там, где надо, замкнутые друг на друга, какой-то другой принципиальный недостаток конструкции, то ли просто слушает медлительный голос отца, тот всегда говорит слишком медленно, вечная его проблема, я уж даже пытался как-то намекнуть ему. Я замечаю взгляд руководителя группы — чуть вопросительный, словно бы даже слегка недоумевающий, терпеливый и одновременно дающий понять, что терпение это небезгранично, — и мне кажется, что у нас нет никаких шансов. Но, с другой стороны, он ведь здесь, он спрашивает, интересуется какими-то деталями, кивает ответам, даже улыбается, сощуривает глаза, высматривая в аппарате то, о чем говорит сейчас отец, и я почему-то, хоть и знаю, чем все кончится, не могу избавиться от чувства воодушевления, надежды и вижу, что то же испытывает сейчас и отец. Если есть в его жизни несколько ярких моментов, то сегодня — один из них. Сегодня — день, когда отец стал тем, кем всегда хотел быть. Кем я всегда хотел его видеть. Кем он не был почти никогда. Но, возможно, именно сегодня он и был настоящим? Быть может, мы вообще бываем собой очень редко, десятилетия мы притворяемся кем-то другим, избегая самих себя, и лишь несколько раз за всю жизнь обнаруживаем свою истинную сущность.

Отец рассказывает о своем проекте, о нашем проекте, и я буквально не узнаю его. Он говорит то, что нужно, и так, как нужно, и мне становится стыдно за то, что я мог сомневаться в нем, за свой невольно опущенный, когда руководитель группы пожимал мне руку, взгляд — я будто заранее извинялся за то, что мы зря отнимаем у него время, и теперь я стыжусь этого, стыжусь всех тех моментов, когда я вот так, в буквальном или переносном смысле, прятал глаза, стыжусь того, что я всю жизнь стыдился своего отца, своей семьи, себя самого. Я злюсь, что только теперь понял это — столько возможностей упущено, столько шансов, и все мимо, потому что я только и делал, что мечтал: вот если бы нам побольше практичности, побольше сметки, побольше организованности. Вот если бы мы были не мы, вот если бы мы были кем-то другим, лучше себя нынешних. Ведь сотни, тысячи раз отец смотрел на меня, своего сына, пытаясь отыскать в моих глазах чуть больше веры, чуть больше оптимизма, пытаясь понять, разделяю ли я его взгляд на мир или воспринял от него только вечное уныние и чувство собственной неполноценности. И каждый раз, бесчисленное количество раз я подводил его. Мне всего семнадцать, и это, конечно, немного, но, как выяснилось, вполне достаточно для того, чтобы успеть разочаровать отца, успеть отказать ему в помощи, которая была мне по силам, трусливо уйти в сторону, когда я мог и должен был защитить его. Семнадцать не возраст, однако и в семнадцать лет уже можно сделать отцу очень больно.

Я испытываю гордость сопричастности, и в то же время меня одолевает чувство вины — слишком поздно, да и чем я могу тут гордиться; а еще и то, и другое ужасно глупо, по-хорошему мне бы не здесь сейчас упиваться своим раскаянием, а быть там, с отцом, помогать ему. Он излагает свою теорию — до сих пор не знаю, не придумал ли он ее прямо на месте, — и у него все получается, все выходит так, как надо. И я, его сын, не могу не гордиться им. Тот, кому он это все рассказывает, сам захотел послушать нас, не наоборот, и значит, мы стоим его времени.

— Временные характеристики получаемой человеком информации — вот где ключ ко всему, — объясняет отец нам двоим (может быть, и самому себе тоже). — Как мы понимаем, относится или не относится она непосредственно к текущему моменту? Данный основополагающий вопрос пришел мне в голову однажды вечером в моей лаборатории (правда?), когда я наблюдал за своим сыном, производившим кое-какие опыты (за мной?).

Руководитель группы прерывает его, спрашивая, какое отношение это имеет к путешествиям во времени.

— Мы дойдем до этого, — все с тем же нехарактерным для него апломбом отвечает отец.

Руководитель группы заинтригован. Отец напоминает, что благодаря развитой памяти человек способен хорошо ориентироваться во временных интервалах. У каждого из нас имеется некое интуитивное представление о структуре времени, о хроношкале, разбитой на отрезки определенной величины, следующие друг за другом в определенном порядке, и мы с рождения умеем соотносить получаемую информацию с этими отрезками и обрабатывать ее соответствующим образом.

— Ключевой проблемой путешествий во времени, — продолжает отец, — является вопрос: почему одно событие мы воспринимаем как происходящее в текущий момент, а другое — как воспоминание о чем-то, произошедшем в прошлом? Иными словами, как мы различаем прошлое и настоящее? И каким образом нам удается удерживать свой видоискатель, через который мы наблюдаем реальность, так, что он всегда совпадает с крохотным, исчезающе малым оконцем в настоящее? Почему мы видим раскинувшийся вдали горный хребет со снежными шапками, солнце, луну, звезды, реактивный выброс взлетающей ракеты, но не в состоянии увидеть того, что произошло только что, мгновение назад, не говоря уже о случившемся за месяц, год или тридцать три года до того?

Руководитель группы кивает с одобрительной улыбкой, отец слегка улыбается в ответ, и я тоже выдавливаю из себя улыбку.

— По-видимому, это было необходимо для выживания. Чтобы собирать еду, спасаться от саблезубых тигров, прыгать по скользким камням, переправляясь через бушующий поток, ухаживать за маленьким ребенком, нужно умение сосредоточиваться на текущем моменте, нужно знать, что происходит прямо сейчас. Иными словами, наша способность воспринимать время была выработана в ходе эволюции наряду с другими адаптивными механизмами самой различной природы. Соответственно, ничего особенного, исключительного, а тем более сверхъестественного, лежащего за пределами человеческого познания, здесь нет.

Взглянув на меня, отец продолжает, по-прежнему улыбаясь:

— Это дало мне определенную надежду на успех. Если не существует безусловного логического обоснования, согласно которому невозможно воспринимать прошлое так же, как настоящее, почему бы не попытаться отключить данный механизм или не переключить его в другой режим? Почему бы не предположить, что где-то в глубине мозга, под структурами, отвечающими за язык, способность к умозаключениям или сравнение различных стратегий с точки зрения выживания, располагается участок со спящей (для нашего, во всяком случае, вида) функцией, обеспечивающей иное времявосприятие?

Тут его собеседник скептически поднимает брови — из слов отца следует, что нам нужен не хитроумный аппарат из титана, бериллия, аргона, ксенона и сиборгия, а только развитие неких умственных способностей.

— Мы эволюционировали таким образом, чтобы получать текущее, непосредственное во временном отношении представление о мире, — говорит отец, — то есть представление, точно соответствующее некоему короткому отрезку времени. Однако этим, очевидно, наше мировосприятие не исчерпывается. Помимо непосредственного восприятия настоящего, мы обладаем еще и памятью о прошлом. Обратное невозможно. Мы заведомо не способны, например, помнить настоящее. Но так ли это на самом деле? Ведь существует такое крайне странное явление, как дежавю, которое хотя бы раз в жизни испытывал каждый из нас. Обычно его описывают как ощущение уверенности в том, что происходящее сейчас в точности повторяет уже случавшееся с нами прежде. Возможность подобного повторения восприятия до мельчайших его деталей, до последнего кванта, полного дублирования внутренних переживаний, мыслей, эмоций уже сама по себе представляется совершенно фантастичной и тревожной. Но в реальности она еще более невероятна.

И я понимаю, о чем он говорит. Я сам стою сейчас здесь, на этой бейсбольной площадке. Однажды я уже стоял на ней, совсем как сейчас, но все же немного по-другому.

— Итак, мы воспринимаем настоящее и помним прошлое, — продолжает отец. — Мы не можем помнить настоящее, однако что такое дежавю, как не воспоминание о текущем моменте? Но раз вспомнить настоящее все-таки возможно, почему же невозможно непосредственное восприятие прошлого? Так вот, наш аппарат, наша машина, сконструированная мной совместно с сыном, направлена именно на изменение восприятия. Она позволяет двигаться не только сквозь время и пространство, но и сквозь сознание человека.

МИВВИ говорит, что разобралась в выражении отцовского лица, но я обрываю ее, потому что сегодня, сейчас, в первый и последний раз все у него, у нас идет как надо, как должно быть, все получается. Краткий миг на вершине параболы, когда не чувствуешь земного притяжения и кажется, что это и не парабола вовсе, а прямая и мы летим вверх, вверх, все дальше, мы не знаем конечной цели своего маршрута, мы даже себе боимся признаться, что она может быть такой головокружительно высокой, мы только смотрим туда, вперед, поглядываем втайне от самих себя на иную, новую жизненную траекторию — неужели правда, неужели мы вырвались из своей привычной колеи, из своего сюжета, из хроноповествовательного поля, преодолели законы своей НФ-вселенной, превозмогли все ее ограничения, незримые, неуловимые, но оттого не менее реальные, зачеркнули уравнение функции, написанное рядом с кривой своего пути? Неужели отцу удалось? И лишь потом, медленно, медленно, день за днем, неделя за неделей, месяц за месяцем, размазанное по целому году и в то же время мгновенное, вот в эту самую секунду на траве бейсбольной площадки под ярким, жарящим солнцем приходит осознание того, что это не то, что такое я чувствовал и прежде.

— Он заранее знает, что ничего не выйдет, — говорит МИВВИ в тот самый момент, когда я наконец понимаю это и вижу сам, своими глазами. То, что я ощущал — не радость освобождения, наоборот, невесомость, — верный признак невозможности освободиться, исчезающе малый миг бытия, когда ты замираешь на вершине параболы, в точке максимума, неизбежно, неотвратимо реальной, последнее мгновение, полмгновения, десятая, тысячная доля мгновения, которым наслаждаешься, прежде чем начать движение по нисходящей.

Легко определить степень неудачи, провала. Провал — это событие. Куда труднее измерить свою принципиальную бессобытийную незначительность, незначимость. Она подкрадывается исподволь, исподтишка, тихонько возникает в твоей жизни. У тебя еще есть надежды, есть иллюзии, но потом ты вдруг отвлекся, а она тут как тут, у твоей двери, за твоим столом. Она в твоем зеркале — или, точнее, там не она, а просто ничего. Пустота. Ты смотришь в него, а оттуда на тебя никто не смотрит, никто не отражается в нем. Ты лежишь в кровати и вдруг понимаешь, что если ты и не встанешь сегодня, не выйдешь из дома, мир вокруг тебя этого попросту не заметит.

Достигнуть пика — это не худшее. Хуже всего становится чуть раньше, еще до того, как начался спуск, еще когда все нормально, даже здорово. Ты все еще поднимаешься, но уже чувствуешь, что скорость падает, что нет уже той силы, которая толкала тебя вверх, и движешься по инерции, под влиянием того, изначального импульса, и знаешь, что пока не добрался до вершины, но теперь ты видишь ее, видишь ясно. Вершина. Лучший день твоей жизни. Прямо перед тобой. Совсем не так высоко, как тебе думалось, и раньше, чем ты планировал. Она близко, слишком близко, пугающе близко. Вот он — твой потолок, твой предел, твой максимум. Ты проходишь через него прямо сейчас. В десять лет ты видишь что-то такое на лицах родителей за обедом, но не придаешь значения; в восемнадцать замечаешь снова и уже чувствуешь, ощущаешь за этим нечто; в двадцать пять ты понимаешь все.

Если бы по дороге домой мы вообще ни слова не сказали, было бы и то лучше, было бы в сто раз лучше. Но вместо этого отец пытался делать вид, что ничего не произошло, что все отлично. Он включил радио, спрашивал, что бы я хотел сейчас послушать, а это что за песня, принимался даже — самое ужасное — подпевать. Я прекрасно понимал, что к чему, но он все не переставал изображать бодрый настрой, пел и улыбался, как ненормальный, так что я уже стал подумывать, не сдвинулся ли он на самом деле, не оказался ли удар слишком сокрушительным для его мыслительного аппарата.

Я снова вижу отца, который притворяется, как будто все в порядке, как будто его даже не задело, как будто из него не вышибло только что и дух, и жизнь, и волю, не разбило последнее, что оставалось в его душе, не раскололо на тысячу маленьких кусочков. Я вижу себя самого — я смотрю на дорогу прямо перед собой, как могу, отвожу взгляд от отца, прокручиваю в голове произошедшее.

— Что ж, — звучит голос руководителя группы, — остается только одно. Посмотрим на машину в действии.

Мы с отцом переглядываемся. По договоренности пилотировать капсулу должен он. Сняв пиджак, отец отдает его мне, и я вешаю его на руку, пытаясь придать моменту некую церемониальную торжественность. Под пиджаком на отце рубашка с короткими рукавами, но руководитель группы даже если и замечает это, не подает виду. Фигурка отца внутри капсулы кажется совсем маленькой, плечи у него чуть опущены. Он кивает, и я закрываю люк.

Я смотрю на другого себя, который думает: «Почему мы не остались в своем гараже?» — и думаю то же самое. Зачем нам понадобилось выходить оттуда, зачем было покидать лабораторию, свой маленький мирок? Почему мы не остались там, в безопасности? Возможно, тогда все прошло бы по-другому, там бы эта штука, этот кусок мусора, заработала бы, и я не стоял бы и не смотрел на потеющего, напряженного отца, испробовавшего буквально всё за те восемь, максимум десять минут, которые показались мне целой вечностью, целой жизнью. Да не то что показались — моя жизнь, жизнь отца были в этих бесконечных, безжалостных минутах, которые тянулись и тянулись в полном молчании. Руководитель группы до конца сохраняет свою вежливость и деликатность, от чего всё становится только хуже, мы оба просто стоим и смотрим, не зная, что делать и как себя вести. Мучительно, невыносимо долго длится момент, который должен был стать лучшим, кульминационным в жизни отца, в его сюжете, и первая фаза: «Сейчас исправим, ничего страшного, кажется, вот тут в чем дело», — сменяется: «Хм, странно, в лаборатории такого никогда не было» (и я изо всех сил надеюсь, что руководитель не представляет ее себе — пусть мы провалились, но хоть бы он не догадывался, что такое эта наша «лаборатория»: полный бардак гаража в общем хаосе дома, повсюду корявые надписи мелом, под ногами валяются древние, погнутые и негодные инструменты и тут же, среди них, баскетбольный мяч и мой старый дневник; ржавая вилка венчает кучу сваленных кое-как в коробку разномастных винтов, гвоздей и шурупов, на полу многолетние масляные потеки из-под форда, и в углу — провонявший все помещение кошачий лоток), а потом идет стадия «Черт, о чем мы только думали, разве могло из этого что-то получиться?», — отец начинает спрашивать себя, спрашивать меня: «Сынок, ты не помнишь, проверял я то-то или вон то-то?», — пытается выиграть время, как-то отвлечь внимание от поломки, а я понимаю, каким хорошим человеком он был, как достойно он держится сейчас, в худший момент своей жизни, как ему даже и в голову не приходит в чем-то обвинить меня — даже справедливо — он никогда, ни в коем случае не поступил бы так в подобной ситуации, перед чужим человеком, даже если есть за что, а кто знает, может, и есть, я ведь ни тогда, ни потом так и не дорос до его уровня как ученого, да и куда мне, но он даже не думает переложить все на меня, хотя мог бы, наверное, это ведь самое простое. Остановить бы теперь время, думаю я, навсегда остаться там и тогда, удержать в себе то знание, осознание того, что в самом невероятном, до тошноты и дрожи в ногах, кошмаре, в обстоятельствах, когда хуже просто некуда, в самую отчаянную минуту своего позора и страшного, несправедливого, непоправимого провала, отец, который бывал со мной и мамой холодным и отстраненным, не обращал на нас внимания, иногда днями не разговаривал с нами, думая только о своем, вечно недовольный, с напряженными желваками скул, он, несмотря на все это, всегда готов был защитить меня, встать между мной и миром надежной стеной, смягчить удар. Дать мне укрытие, коробку, в которой я мог спрятаться.

Наконец наступает последняя стадия, когда уже в общем-то можно уезжать. Раскаленная машина, потом холод гаража, а в самом доме будет еще холоднее. Можно возвращаться, можно залезть обратно в свою коробку, но так сразу, без пары минут растерянного почесывания в затылке, не уедешь, и отец поднимает руку, маленькую руку с выступающими венами, сильную, но все равно маленькую, и весь он, вся его фигура кажется мне ужасно маленькой. Он похож на иммигранта, только что прибывшего в новую огромную страну, на вчерашнего выпускника перед маститым профессором, его жест говорит скорее об отчаянии — да что же это, ну почему, почему все так — маленькая рука пытается удержать голову, не дать ей опуститься окончательно. Мучительное замешательство отца, преданного собственным детищем, еще усугубляется тем, как он только что в своей высокопарной речи расписал, что его машина — не просто машина, а идея, задействующая разум пользователя, а значит, в произошедшем виновата не случайность, не какая-то нелепая механическая поломка. Осечку дала сама его мысль, изначальная концепция.

Молчание становится уже просто невыносимым, а тут еще, в довершение ко всему, на площадке начинают появляться дети с родителями, нагруженными сумками-холодильниками и бейсбольной экипировкой. Слышатся звонкие удары и сочные хлопки пойманных подач. На нас устремляются заинтересованные взгляды.

Двое — отец и сын — отбегают на правый край поля. У отца (на вид настоящего спортсмена, наверняка играл за университетскую команду, а может быть, и не только) в руках мяч и перчатка, у сына — бита, не алюминиевая, как у других детей его возраста, а слегка коротковатая для него деревянная, какими играет совсем мелюзга. Крепко сжимая ее, он спешит вдоль меловой линии, задрав нос и гордо поглядывая по сторонам — все ли видят, какой классный у него папка — и в то же время не пропуская ничего вокруг. Он то смотрит на траву, то задирает голову и щурится на солнце, на ослепительный блеск неба, впитывая, вбирая в себя этот чудесный день, весь, целиком, без остатка. Ничего больше ему не нужно, пусть бы мир остановился, замер навсегда в теперешнем мгновении, пусть бы было только здесь и сейчас. Семнадцатилетний я уже тоскует по тому возрасту, уже ощущает на себе груз всех ясных субботних деньков, проведенных в сыром гараже вместо того, чтобы купаться в жарком оранжевом, голубом и зеленом, понимает, как мало он жил, как мало я жил, как мало было в моей жизни и в жизни отца, и неужели так же будет и с моим собственным сыном? Помню, в то утро, утро важного для отца дня, я проснулся, пораженный тем, как редко случались у нас такие дни, как сегодняшний, дни, когда мы могли вернуться домой победителями, когда мы — отец, я, вся наша семья — могли для разнообразия что-то выиграть, но еще я вспоминаю сейчас, смотря на играющих вокруг детей, каким идиотом я тогда себя почувствовал, поняв вдруг, что для большинства из них все по-другому, для них это не редкость, у них каждый уикэнд так, они и думать не думают, что жизнь — сплошные обломы и только изредка тебе выпадает шанс что-то из нее выбить. Да и кто так думает? Мне ведь только семнадцать. Кто так думает в семнадцать лет?

Те двое встают друг от друга метрах в пятнадцати, противоположные полюса короткой оси «отец — сын», и отец принимается накидывать нетрудные верхние подачи. Мальчик размахивает битой, отбивая из шести-семи мячей один, да и те у него почти сразу падают на землю, но отец все равно бросается за каждым, как будто по-настоящему. Ему, конечно, удается немного подсластить пилюлю, но вообще он делает только хуже. Я-то пока не забыл, как паршиво себя при этом чувствуешь. Вот и парнишка совсем скис. Слабоват у него удар, даже для его возраста. Ему бы биту еще чуть-чуть полегче.

Но после трех дюжин подач и четырех-пяти слабеньких, отбитых вскользь мячей пареньку улыбается удача. Это понятно по звуку удара, как раз такому, как надо — «крак!». Прямо середкой биты. Он, по-моему, сам не поверил, что у него получилось. А я подумал — вот бы мне на его место, в его ось «отец — сын». Вот если бы это я сейчас отбил мяч.

Отец мальчика задирает голову, и не только он: все дети, все родители, замерев, следят за мячом, и даже руководитель группы рядом со мной провожает его глазами, а мяч летит над нашей площадкой и дальше, над соседней, перелетает ее всю и приземляется прямо в «доме». У парнишки руки как две макаронины, плеч, по сути, нет совсем, а удар получился метров под восемьдесят. Я видел это своими глазами и сейчас вижу снова, и все равно не верится.

Мой отец единственный не смотрел за мячом. Я заметил это не тогда, сейчас. Он так и стоит, не отрывая глаз от нашего злосчастного прототипа, в одной руке электронная лампа, другая поднята к голове. Судя по всему, он понимал, что шанс упущен безвозвратно. Руководитель группы оборачивается: пауза сыграла ему на руку, прервав томительное наблюдение за возней с аппаратом, он бормочет полуизвиняющимся тоном, что его ждут в офисе, наверное, как-нибудь в другой раз, в другой день. Он вежливо делает вид, что ничего особенного не произошло, — теперь я это вижу. Но и тогда я понял сразу: кому-кому, а мне, моей семье судьба уже не даст другого шанса. Мы миновали высшую точку своей параболы и теперь неслись, падали неизвестно куда.

Кризис разразился на следующий день. Несколько часов наедине с самим собой, чтобы окончательно осознать случившееся, осмыслить, лежа всю ночь без сна, вновь и вновь прокручивая ситуацию в голове, терзаясь извечным «что было бы, если». Это время понадобилось, чтобы боль разбила раковину отца, проникла в сердце, в душу, непоправимо повредила его внутренний компас и даже внешнюю, физическую оболочку. Утром он встал только в десять, невероятно для себя поздно, по субботам он обычно поднимался на четыре с половиной часа раньше. Мама еще прежде ушла в храм, и я все утро промучился, дожидаясь, пока отец выйдет из спальни, и гадая, как отразится на нем вчерашнее. Когда я увидел его, мне показалось, что за ночь он разом постарел на несколько лет. Он сразу направился в ванную, и долго оттуда не доносилось ни звука, потом включился душ и тоже очень надолго, потом снова длинная, томительная тишина. Был уже полдень, когда отец наконец появился в кухне. Он даже не взглянул на меня, не спросил, где мама. Мы просто сидели за столом и ели лапшу, оставленную для нас на плите. Отец свою сперва подогрел, но ел все равно с недовольным видом, словно она так и осталась холодной. Я спросил: может, он хочет супу, но отец не ответил. Поев, он поставил тарелку в раковину и двинулся в гараж. Я было подумал: «А вдруг?..» — и хотел уже бежать следом, но тут услышал звук поднимающейся створки ворот и громыхание выезжающей машины. Отца не было до ночи, вернулся он, когда я уже спал. На следующее утро он вышел на работу, и больше мы о случившемся не вспоминали.

Ряд недоказанных гипотез, считающихся, тем не менее, верными

Любой момент времени имеет некий размер, некую протяженность, которая может быть измерена. Период существования Вселенной, таким образом, состоит из конечного числа моментов времени.

Единого для всех глобального времени не существует.

Хроноповествование является теорией прошедшего, теорией сожаления. По сути, теорией ограниченности.

Такого выражения лица у МИВВИ я еще не видел.

— Что? — спрашиваю я.

— Не знаю. Твой отец — не знаю даже, как сказать.

— Все было сложнее, чем мне запомнилось. Не важно. Пора двигаться дальше.

— Что ты вообще собираешься ему сказать? Что ты скажешь, когда найдешь его?

После того дня на площадке все идет будто через силу, время становится рассогласованным. На самом деле началось это уже довольно давно, где-то с моих лет двенадцати, может быть, даже немного раньше, но тогда такие периоды длились всего несколько секунд, не знаю даже, замечала ли их, например, мама. Но скоро не замечать стало уже невозможно. Когда я перешел в старшую школу, отец уже регулярно выпадал из нашей реальности, его словно сносило в прошлое, минут на пять, а то и дольше. Мы не могли достучаться до него, мы говорили, но он не слышал нас. Он тоже говорил что-то, слова текли сквозь вязкое, тягучее пространство и доходили до нас не сразу, звукам и информации требовалось время, чтобы преодолеть напряженно-густой от молчания воздух, атмосферу, замедлявшую даже свет, препятствовавшую общению и пониманию. Все-таки услышав отца, мы отвечали, но он опять был где-то далеко, опять уплывал куда-то от нас. Мы пытались снова и снова поддержать контакт, придать хоть какой-то смысл разговору, хоть какой-то смысл этим осколкам дней, осколкам нашей общей жизни, они были всем, что оставалось у нас, у меня и мамы, в них было все, что оставалось от отца. Мы теряли его.

Хоть его попытка и потерпела крах, сама идея не была провальной. Позже — много позже — я узнал, что существовало еще несколько аналогичных проектов. Руководитель группы еще до нас успел встретиться с другим изобретателем, который жил совсем неподалеку, в получасе езды от нашего городка, на выдававшемся в море полуострове, куда мы с мамой иногда выбирались на пикник, если отец в выходные работал. Там стояли аккуратные коттеджи, крытые черепицей, и почтовые ящики тоже были с крышами и маленькими дверцами, а подъездные дорожки перед домом замыкались в круг — наверное, для удобства гостей. Еще там была небольшая площадка прямо на берегу, с качелями и такой штукой для малышни, по которой можно лазить, — в виде ракеты, из красиво изогнутых металлических трубок, раскрашенных в синий, белый и красный. Идея того человека практически полностью повторяла идею отца, разве что реализовал он ее немножко по-другому. Но главным было то, что его машина во время встречи с руководителем группы сработала. Тогда, в парке, нам с отцом представилась возможность стать частью общего проекта. С самой теорией руководитель группы уже ознакомился, знал, что она верна, и в еще одном неограненном бриллианте он не нуждался. Отцу, я знаю, было бы больно узнать обо всем этом, для него мучительным стало бы известие о том, что кому-то вроде него, такому же талантливому одиночке черт знает в какой глуши, который днем корпит за зарплату в офисе, а по вечерам творит у себя в гараже, удалось то, что не удалось ему. Его бы просто убило осознание того, что кто-то довел-таки дело до конца, что избранный путь был верным, что не стоило избавляться через неделю после того дня от всего своего труда, от всех разрозненных записей в блокнотах, в каталожных карточках, на клочках и обрывках бумаги, на сотнях страниц, на ярких стикерах, на книжных полях, на склеенных, сложенных, смятых, расправленных и снова смятых конвертах. Он был бы уничтожен, раздавлен, расскажи ему кто-нибудь, что наша мечта могла стать реальностью, но мы упустили, мы потеряли свой шанс, единственный, который дала нам судьба. И с ним наша идея, наш прототип были потеряны для истории. Отцу навсегда суждено остаться тем, кто оказался за бортом, кого поглотила, окутала собой, унесла в никуда пучина безвестности. Тем, кто затерялся во времени.

Если бы я мог сказать ему хоть несколько слов, передать их туда, где он сейчас, я сказал бы только одно: «В твоей работе было что-то настоящее». Что-то настоящее, что-то стоящее было в его мыслях, в его идеях, в записях, в том, что мы делали в гараже. Не просто искренняя увлеченность, не просто беззаветная вера и стремление заглянуть в неизведанное, не одна лишь убежденность в том, что если долго и много трудиться, упорно размышлять над чем-то и не бояться неудач, то рано или поздно добьешься, чего хотел. Его теория что-то значила, и при благоприятных обстоятельствах руководитель группы мог бы оценить ее значение, и не только он — весь мир, и она внесла бы значительный вклад в НФ-науку, и я тоже поверил бы в ее значимость. Вот только я не знаю, где мой отец, и не могу сказать ему всего этого.

Там, в гараже, наблюдая, как он работает — подкручивает тут, подтягивает здесь, — я понял (то есть я знал это и раньше, но теперь увидел совершенно отчетливо), что отец по сути своей был, есть, всегда оставался человеком несчастливым. Несчастье лежало в основе его изобретения, служило двигателем его творческой мысли. Оно накапливалось в течение многих поколений, как тяжелые металлы, словно мы были какими-то гигантскими морскими организмами, огромными рыбами, которые безмолвно плавают на глубине и беспрестанно заглатывают несчастье, питаются им как планктоном. Концентрация несчастья в нашем теле все растет и растет, а мы по-прежнему движемся вперед, не останавливаясь, и даже во сне продолжаем поглощать его, и постепенно ничего, кроме несчастья, в нас не остается. Оно передается как дурная наследственность от отца к сыну, через длинную цепочку умных и бедных, которые со временем становятся чуточку менее бедными и еще чуточку более умными, но никогда — мудрыми.

Я вспоминаю одно раннее декабрьское утро, в последних числах. Мне почему-то тогда казалось, что кончается не месяц и не год — не самый удачный для нашей семьи, мы знавали времена и получше, — а что-то большее. За ночь дождь и ветер дочиста, до полной прозрачности отмыли небо и весь мир, стряхнули с него зимнюю хмарь, и солнечный свет ложится всюду ровно и правильно, как в мастерской художника. Мне девять, и мама отправила меня позвать отца к завтраку. Из кухни громко тикают часы с голубеньким пластмассовым корпусом и белым циферблатом, часовая и минутная стрелки обычные, черные, а секундная — длинная и тонкая красная, которая двигается по кругу от деления к делению такими дергаными, но в то же время как бы и плавными скачками, и вот при этом-то и раздается звук, который, наверное, мог бы быть и потише.

Я несколько раз окликнул отца, он не отозвался, и я двинулся к кабинету, уже немного испуганный — чего тот молчит? Услышав какой-то непонятный приглушенный звук, я заглянул внутрь — отец обычно закрывался, но только не в тот раз, — и впервые в жизни увидел его плачущим. Слезы наполняли покрасневшие глаза, скатывались по щекам и подбородку. В руках отец держал фотографию моего деда, которого я никогда не видел — он умер, когда мне было полгода, на другом краю света, за океаном, умер в бедности, сломленный, без поддержки старшего сына. Я стоял у двери, в каком-нибудь метре от входа в святая святых отца и смотрел на его фигуру в рамке дверного проема, а он смотрел на своего отца в фотографической рамке, и мы трое — сын, отец, дед — образовывали вместе ось печали, уходящую в прошлое, перекинувшуюся мостом между прошлым и настоящим.

МИВВИ, вдруг просияв, посылает мне воздушный поцелуй. Как кинозвезда. Мне очень редко удается заслужить у нее подобный знак одобрения.

— За что это?

— Не знаю. За то, что ты был таким.

Проходили недели и месяцы. Аппарат, никому не нужный, торчал в углу гаража — отец запихнул его туда сразу же, как мы вернулись с бейсбольной площадки, и накинул сверху какую-то тряпку. Ссоры родителей с тех пор только участились. Отец еще продолжал работать над чем-то, углубляясь в какие-то совершенно непонятные дебри, публикуясь в журналах со все более и более невразумительными названиями, но это уже не имело никакого значения — на его статьи никто не обращал внимания. Он понимал, что в мире НФ-науки что-то происходит, но общая картина ускользала от него, ему никак не удавалось ухватить — что, как, почему, и это было для него тяжелее всего. В свои двадцать лет, на втором курсе колледжа, я уже смотрел на него не только глазами сына и мог видеть то, что видели в нем другие — умного, но излишне гордого человека, постепенно все дальше и дальше отходящего, отрывающегося от реальности. Человека, погружающегося в прошлое.

Однажды он вдруг вернулся. С того дня на бейсбольной площадке прошло чуть больше трех лет. Я слышал, как он до глубокой ночи шумел чем-то в гараже. Следующие шесть недель работа ни на день не замирала, и шум становился все громче и громче. То, что он испытывал, не было машиной времени, это было что-то другое, мрачнее, могущественнее, какая-то темная НФ, о которой мне не приходилось слышать прежде. Он не просил меня помочь ему, ни словом не намекал о том, чем он занят. Только теперь я узнал, что он создавал машину, которая доставит его в тот храм и потом — туда, где он сейчас, где бы он ни находился.

В том самом гараже, в котором мы когда-то работали вместе, он в одиночку сооружал для себя новую коробку, чтобы уйти в ней от нас, от этого мира, от этой жизни.

МИВВИ снова начинает всхлипывать.

— Да, приятного было мало, — признаю я.

— Я думала, что это принесет нам облегчение, — говорит она. — Что мы что-то узнаем и поймем.

— Я и понял, — отвечаю я. — Понял, что он нас бросил. Узнал, что он любил нас, но, видимо, не так уж сильно.

Потом я спрашиваю МИВВИ:

— А что это вообще значит? Что значит — найти отца, что это подразумевает?

Рассмотрим желаемое событие С_н (сын находит отца):

Предикативность объектов «Сын» и «Отец» не играет здесь существенной роли. Главные вопросы вызывает оператор «находит».

Анализатор элементарных значений выдает — «находить» в данной ситуации предполагает как минимум следующий набор действий: встретиться взглядами, неловко помолчать, сказать что-то искреннее, в чем-то сфальшивить, сорваться на резкость и драматизм, неосторожно, не заботясь о последствиях, причинить боль и приблизить, частично или до полного совпадения, асимптоту эмоционального контура к параболе грусти и уныния.

Вероятность наступления подобного события, исходя изданных о продолжительности жизни, коэффициентов коммуникативной свободы и динамической прочности на разрыв социопсихологической ткани пространства «отец — сын», а также размеров «окна» взаимопонимания и сюжетного совпадения, составляет один к семидесяти восьми целым трем десятым непосредственно прожитым годам. Жизнь состоит из примерно двадцати пяти тысяч дней, и лишь в один из них, другими словами, единственный раз за целую жизнь, такое событие может произойти. Проще говоря, мне нужно найти тот самый день, тот самый момент в жизни отца. Тот самый наш с ним разговор из многих разных, самый-самый, ту уникальную ситуацию, когда нам удалось найти общий язык, когда сошлись воедино наши петляющие, колеблющиеся, вечно удаляющиеся друг от друга хронолинии, пролегающие сквозь память, сквозь прошлое, сквозь сюжеты и размышления.

А ведь мы думали, что путешествия во времени — это здорово, что мы сможем отправляться во всякие-разные места в поисках приключений. Разве мог я предполагать, что буду вот так, сторонним наблюдателем, вновь просматривать сцены из собственной жизни или прыгать наугад из одного мгновения в другое, даже не подозревая об этом?

Вырисовывается еще одна проблема: книга кончается, то есть фактически у нас заканчивается топливо. Хронопетля, в которой я нахожусь, имеет установленную изначально протяженность — все это уже случилось, причем случилось так, как случилось, а значит, теперь в любой момент я могу вновь оказаться в ангаре 157 и схлопотать пулю в живот.

— Вот оно, — говорит МИВВИ.

— Что «оно»? — спрашиваю я.

— Когда ты подстрелил сам себя, тот я пытался что-то сказать тебе. Ты найдешь все в книге. Книга — ключ ко всему.

МИВВИ открывает панель, и УДАВ вытягивается наружу. На дисплее я вижу, что сюжет книги все это время шел своим чередом. В полном соответствии с принципом эквивалентности воспоминаний/прошедшего времени наше путешествие по страницам памяти двигало сюжет вперед.

— Н-ну что ж, — говорю я. — Книга как книга, не вижу никакого ключа.

Хотя если посмотреть внимательнее… Я достаю книгу из прозрачного короба УДАВа, но не пролистываю сразу вперед (убедившись на собственном горьком опыте, что делать этого не стоит). Аккуратно провожу пальцами по краям, не зная еще даже, что я, собственно, ищу, и вдруг — ага! — нащупываю что-то между страницами, ближе к концу книги. Раскрываю — внизу страницы 201 прикреплен небольшой кармашек, скорее даже конвертик, вот такой:

Открыв его, достаю ключ — так что всё правда, «книга — ключ ко всему», как я и сказал. Хоть несколько буквально, все равно спасибо. Остается, правда, вопрос: «ко всему» — это к чему?

— Ключ! — восклицает МИВВИ.

— Поразительная наблюдательность, — говорю я.

Эд вздыхает и хватает себя зубами за левую ляжку. Он всегда чувствует, когда я грублю МИВВИ, и так проявляет свое неодобрение. Я успокаивающе треплю его по голове и тут вижу, что грызет он не собственную ногу, а ту коричневую коробку, что дала мне мама.

— Эд, ты гений, — заявляет МИВВИ, и я не могу с ней не согласиться.

На упаковке коробки ни шва, ни складки, словно ее заворачивал один из эльфов Санта-Клауса, и мне приходится взять нож. После нескольких попыток мне удается поддеть кончик, но сорвать упаковку целиком все равно не выходит, бумага отрывается ленточками, и под ними открывается что-то очень знакомое, что-то из далекого прошлого, я точно уверен, что уже видел где-то именно такие буквы, такой шрифт. Когда я понимаю, что это, мне на секунду вдруг снова становится как будто десять, и сердечко того десятилетнего мальчишки снова бешено стучит в моем разменявшем тридцатник теле.

Внутри капсулы, на главной панели управления, едва хватает места, чтобы выложить все предметы из набора, и я делаю это со всей возможной бережностью и аккуратностью.

Буквы на коробке именно такие, как я и представлял себе по рекламе в том комиксе, чуть смазанные, но без всяких завитушек, обыкновенные прописные буквы, яркие, красно-оранжевые, через всю крышку:

«ФУТУР ЭНТЕРПРАЙЗИС»

представляет

АВАРИЙНЫЙ НАБОР ХРОНОПУТЕШЕСТВЕННИКА

Сняв крышку и перевернув ее, я сличаю содержимое с рисунком на внутренней стороне. Вот пластмассовый нож, вот эмблема на одежду «Хронопутешественник» — все как я запомнил, — вот карта. Декодер оказывается парой картонных дисков с буквами, один побольше, другой поменьше, закрепленных на пластмассовом кружке с ободком. Вращая их друг относительно друга, можно составлять зашифрованные послания, заменяя букву на внешнем диске той, что окажется на внутреннем, и обмениваться ими с другими хронопутешественниками. Остальное по большей части просто хлам, положенный в довесок, в рекламе про эти предметы ничего не было, и неудивительно: там, например, лежат обычный карандаш с твердым грифелем, даже без резинки (на картинке написано КОСМИЧЕСКИЙ КАРАНДАШ) и транспортир (УСТРОЙСТВО ДЛЯ ИЗМЕРЕНИЯ УГЛА ПОДЛЕТА К ЛУНЕ), еще маленький блокнотик с пятью листиками, который считается, видимо, за пять разных предметов, — в общем, сплошное надувательство, самая настоящая дешевка. Десятилетнего меня ждало бы, наверное, небольшое разочарование, но в то же время я наверняка все равно считал бы его классным и верил в какие-то содержащиеся в нем невероятные секреты просто потому, что в таком наборе их не может не быть.

Пересчитываю — да, ровно семнадцать, все передо мной, обычные безделушки, ничего особенного. Чувствую некоторое разочарование — я ждал большего. Правда, не надо забывать, что мне все-таки уже тридцать. Для отца, человека практичного, набор выглядел бы совсем уж глупо, и тем не менее он купил его для меня — что-то это да значит. Предметы из набора напоминают мне о нашей гаражной мастерской-лаборатории, нашей самопальной версии того исследовательского института на вершине холма, в которой приборы и инструменты были из секции хозяйственного «все за доллар», нашей отцовско-сыновней академии. Может быть, это отец и хотел показать мне? Может быть, его самого такой натюрморт примирил как-то с тем, что мы ничего не добились, с тем, что наше маленькое предприятие с самого начала было обречено на провал? Но все же сложно поверить, что он хотел лишь повернуть мои мысли в сторону нашей совместной работы.

Еще раз заглянув в пустую коробку, я замечаю то, чего не увидел раньше. Картонка, лежащая на дне, с гнездами для предметов набора, оказывается секретным отделением — еще одной коробочкой, поменьше, и сбоку у нее маленькая замочная скважина.

— Ключ из книги! — восклицаю я в манере юного героя-детектива.

— Поразительная наблюдательность, — язвит МИВВИ.

— Не знал, что тебе загрузили саркастический апгрейд.

— Ты много чего обо мне не знаешь, — замечает она, и это чистая правда. Я чувствую себя полным идиотом.

— Ну, так и будешь ждать, пока придет пора возвращаться и получить пулю в живот, или все-таки попробуешь ключ?

Ключ, слава богу, подходит, а то я уже не знал бы, что и думать. Я открываю вторую коробку и вижу восемнадцатый элемент набора.

— Что там? — спрашивает МИВВИ.

— Диорама.

Это трехмерная миниатюрная модель нашей кухни. Отец тщательно повторил все пропорции, верно передав не только длину и высоту, но и объем, глубину предметов обстановки, отчего кухня выглядит как настоящая, иллюзия становится полной. Модель может целиком уместиться у меня на ладони, но ни одна мелкая деталь не упущена. Тарелки на столе сделаны из бумажных кружочков, остающихся в дыроколе, они приклеены к клочкам бумаги поплотнее и только затем — к крохотному столику. Рядом стоит такой же маленький холодильник, а на стене висит совсем уж микроскопический календарь, я помню такой, там на каждом отрывном листке был какой-нибудь научный термин. Здесь слов, конечно, не видно, но дату отец воспроизвел — четырнадцатое апреля. А год — я тогда учился в пятом классе, значит, тысяча девятьсот восемьдесят шестой.

Людей отец не сделал, наверное, не получились. А может быть, намеренно? Ведь нас там уже не было, не было всех этих вечеров, привычной напряженной тишины за ужином, сменяющейся временами бурным выяснением отношений, не было тех редких дней, когда родители не ссорились, а только беззлобно подтрунивали друг над другом, отчего мне становилось немного не по себе. Наша кухня пуста, пуста уже давно.

— Смотри, — говорит МИВВИ. — Часы!

В крохотной кухоньке над дверью черного хода висят, как это было на самом деле, круглые часы в голубом ободке. Они совсем как настоящие — есть и большая стрелка, и маленькая, и даже движущаяся, тикающая секундная. Сейчас они показывают семь часов четырнадцать минут и примерно двадцать секунд.

Календарь. И работающие часы. Это подсказка. Отец сообщает мне, где он.

— МИВВИ, — говорю я, чувствуя, как понимание наконец приходит ко мне, содержимым разбитого на голове яйца стекает по лицу, по затылку, за шиворот. Вот для чего нужна была эта петля. Ну в самом деле, ведь не совпадение же, что после десяти лет дрейфа вне времени, под остановившимися часами, я возвращаюсь в реальность и тут же, на следующий день оказываюсь запертым в хроноцикле? И уж точно не совпадение, что тогда же в руки мне попадает послание от отца, крохотная копия нашей кухни.

— МИВВИ, — повторяю я.

— Я все поняла, — отвечает она.

Сколько витков я уже намотал по этой петле, не в силах вырваться, не в силах двинуться вперед? Сколько своей жизни я истратил, вновь и вновь повторяя все то же, пытаясь понять что-то, вычленить знание из пустой декорации, из разреза кухни в нашем бывшем доме, из миниатюрной модели комнаты, знавшей лучшие и нелучшие наши времена. Что со мной, как назвать то, что я с собой делаю? Почему я бесконечно топчусь на месте, пережевываю все одно и то же, одно и то же, постоянно возвращаюсь к одним и тем же страницам памяти, которые зачитываю, засматриваю до дыр, до ветхости, до истертых краев? И почему я ничего не выношу из этого, почему не могу ничего исправить, ничего не могу сделать по-другому?

Неужели я всегда открываю коробку слишком поздно?

Неужели петля моей жизни неизменна?

Неужели мне никогда не успеть, никогда не понять главного, когда еще можно что-то сделать?

Да, всегда. Да, неизменна. Нет, никогда.

— Мы должны отправиться туда. Сейчас же. — Я стараюсь говорить не терпящим возражения тоном, хотя уже заранее знаю ответ, знаю, что МИВВИ скажет мне сейчас.

— Я сама хотела бы этого, — говорит она, и по голосу чувствуется, как она огорчена, — но уже поздно.

Подняв глаза от диорамы, я понимаю, что она имеет в виду. Мы заходим на вираж и нарезаем круги над настоящим, над одиннадцатью часами сорока семью минутами в ангаре 157, где другой я, я-из-прошлого ждет своей очереди, чтобы повторить уже проделанный мной путь, весь целиком, снова.

Теоремы, раздел «Прочее»

В некоторый момент твоей жизни истинным станет следующее утверждение: «Завтра ты потеряешь все и навсегда».

Так вот оно и происходит: я стреляю в себя.

Он уже ждет меня там, внизу. Тот, кто убьет меня. Тот, кем я был.

Я знаю, что так есть и будет всегда, что это уже случилось, и все же я должен как-то остановить то, что произойдет. Знаю, знаю, что не могу. Но не так все просто, когда это происходит с тобой, здесь и сейчас.

Мы уже близко. Лицо МИВВИ превращается в грустный часовой циферблат.

11:46:00. Осталась одна минута.

Прошло, по моим ощущениям, около месяца, а может, и больше, хотя, может, и меньше — я уже не доверяю сам себе и прошу МИВВИ высчитать протяженность пройденного пути.

— Прости? — говорит она, и я тоже прошу у нее прощения за все, за то, что плохо обращался с ней, говорю еще какие-то благоглупости. В последнюю минуту своей жизни поневоле становишься сентиментальным.

— Нет, — отвечает она, — «прости» не в смысле как обычно, а в смысле «я не поняла твой вопрос».

— Другими словами, — объясняю я, — сколько времени мы находились в хронопетле? С объективной точки зрения?

— Боюсь, я все равно не понимаю. — МИВВИ-часы принимают смущенный вид.

11:46:20.

— Да в чем дело-то? — не выдерживаю я. — Простой ведь вопрос. Сколько прошло с нашего старта?

— Ответ на этот вопрос, — говорит она, — в том, что мы еще не стартовали.

— Господи, — говорю я, — ну да, ты права.

— Ты выстрелил в себя и тут же запрыгнул в капсулу. Было ровно одиннадцать сорок семь. Потом ты пытался перепрыгнуть вперед, в будущее, однако оказалось, что там ничего нет. Будущего не существовало. Ты не бывал там прежде, не удалось и на сей раз. Вместо этого тебя выбросило в тот храм вне времени, где тебя до судорог напугала твоя зомбомамочка, и ты удрал оттуда без оглядки.

— Я не удирал.

— Удрал-удрал. Потом на сюжетокорректирующем челноке тебя доставили обратно во время, на ось воспоминаний «отец — сын». То есть в прошлое. Это значит.

— Это значит?..

— Это значит.

— Что это значит?

— Извини, у меня тут слишком много программ запущено. Это значит, что с того момента, как ты выстрелил в себя, ты нисколько не продвинулся вперед. Ни на одну секунду. Ни на миг.

Матерь пресвятая Урсула ле Гуин, а ведь и правда!

— Но как же мое личное время — оно-то двигалось? Или тоже нет? Можно, наверное, как-то определить? — Я пытаюсь разглядеть в зеркале, не отросла ли у меня щетина.

— Ты хоть раз ел с тех пор, как оказался здесь, внутри?

Я на секунду задумываюсь.

— Нет, кажется, — признаюсь я наконец. — Подожди-ка, но ведь я разговаривал с разными людьми.

— Да? И что?

— На это тоже нужно время.

— Вспомни, с кем ты разговаривал?

— С зомбомамой.

— В реальности ее не существует. К тому же она находится вне временной плоскости.

— Парень с челнока.

— Он тоже вне времени.

— А мой отец?

— Это были воспоминания, а не текущие события. И относились они к прошлому. Мы же пытаемся определить, продвинулся ли ты хоть на сколько-то в будущее.

Хм-м, верно.

— Но я ведь и с тобой все время болтал.

— Я компьютерная программа, мы говорим очень быстро. А самое главное, наше общение происходило внутри этой капсулы. Которая, как мы уже установили, никуда не сдвинулась все с тех же одиннадцати сорока семи.

— Я разговаривал с Филом.

— Он тоже программа, и опять же ты не вылезал из своей коробки, чтобы пообщаться с ним.

— У тебя на все есть ответ.

— Похоже на то, — отвечает она с какой-то непонятной мне грустью.

— Да! — восклицаю я. — А как же книга?

— Ты говоришь о том волшебном фолианте, который ты как-то одновременно и читаешь, и пишешь, в котором сохраняется все, что ты говоришь, думаешь и набираешь, причем режимы легко переключаются сами собой? О книге, которая каким-то магическим образом фиксирует деятельность твоего сознания в реальном времени? Об этой книге ты говоришь?

— Ну, если посмотреть с такой стороны, звучит, конечно, не очень-то правдоподобно.

— Я не говорю, что ее не существует. Она вполне реальна. Я просто говорю… Что же я хотела сказать? А! Извини, я сегодня с утра как-то немного не в себе. Давай я лучше покажу наглядно. Открой книгу.

Я открываю наугад.

— Видишь? Совершенно случайно здесь написано именно о том, о чем мы говорим сейчас. Разве не странно? На самом деле эта книга — нечто такое же ненастоящее, как само понятие «настоящее». Но ненастоящее не значит «нереальное», «несуществующее». Она так же реальна, как и все в этом не-настоящем мире, в этом НФ-мире. Так же реальна, как ты сам. Лестница с картины Эшера, которую можно изобразить, но не построить. Нечто невозможное, самоисключающее, и все же реальное. Реально существующий объект. Вот книга. Вот ты. И она, и «ты» — понятия, имеющие полное право на существование, более того, необходимые человеческому разуму для решения стоящей перед ним задачи — расставить по порядку различные события, выстроить все поступающие из внешнего мира данные в некую последовательность, которая соответствовала бы твоим интуитивным представлениям о причине и следствии, расположить порции, кванты твоего существования так, чтобы в них ощущался хоть какой-то смысл. Ты видишь все через маленькое окошко, через иллюминатор, такой же, как здесь, в капсуле, в твое поле зрения попадает только крохотная часть вселенной, и мозгу приходится идти на разные ухищрения, чтобы домысливать остальное, чтобы жить во времени. И это правильно, так и должно быть, но, с другой стороны, как ты думаешь, сколько занял этот рассказ? Уж наверняка больше сорока секунд, верно? А на самом деле ничего подобного.

Ее лицо снова превращается в часы.

11:46:55.

11:46:56.

Выбор у меня следующий: три возможных варианта.

Вариант номер один: я могу остаться здесь и изменить прошедшее, то есть произошедшее. Мне нужно всего лишь переключиться на другую передачу, снова, всего на секунду, перейти на нейтраль, проскочить мимо назначенной точки прибытия. Сбежать от себя. Не знаю, чем именно это обернется, но все будет точно по-другому. Сейчас я спокойно могу перебраться в другую, соседнюю вселенную — как хотела сделать та девушка из Чайна-тауна. Выйти из своей хронолинии. Из своей жизни. Но это означает отказаться от движения вперед, означает бросить отца, оставить его в той ловушке, в которую он попал, — чем бы она ни была.

Вариант номер два: пусть все идет как идет. Отдаться на волю сюжетного притяжения и двигаться все по тому же замкнутому контуру, не пытаясь вырваться за пределы тороидального векторного поля своей судьбы. Пойти по самому простому пути, не требующему никаких усилий, по пути наименьшего сопротивления. Ну и что? Что тут такого?

И есть третий вариант. Выбраться из капсулы и встретить то, что будет, лицом к лицу. Вместо того чтобы плыть по течению, попробовать, каково это — стать главным героем своего сюжета. Будет вот что: мне придется предстать перед самим собой, увидеть себя настоящего. И да, мне будет больно. Все кончится моей смертью, и ничего не удастся изменить. Такова данность. По-другому не бывает. Можно так и остаться марионеткой в собственном теле, переложив всю ответственность на судьбу, ведь любые мои действия уже записаны где-то и заранее известны, я и на йоту не могу отклониться от них, не могу сделать лишнего движения ни рукой, ни ногой, сказать чего-то иного, чем сказал, не могу даже посмотреть в другую сторону. Я не властен в своих поступках. Но я властен в своих решениях. Где-то между предопределением и свободой воли существуют эти неуловимые, ускользающие интервалы, лакуны волюнтарной неопределенности, пустоты, содержащие в себе самое главное, материально-эфирное всё и ничто, разделяющее и связывающее воедино ткань времени, ткань сюжета, ткань судьбы. В этих промежутках, на этом уровне не действуют законы НФ-бытия; ни науке, ни фантастике здесь не место. В них заключена самая непостижимая фантастика — фантастика настоящего времени, фантастика текущего момента.

Итак, вот стоящая передо мной альтернатива: позволить событиям двигаться по накатанной колее или совершать все то же самое уже осознанно. Жить в настоящем, по-настоящему, рискуя проиграть — и зная, что неизбежно проиграешь в конце.

Со стороны то и другое будет выглядеть одинаково. Все верно, так оно и есть. Что так, что так закончится все одинаково. Что так, что так в некий момент времени я все потеряю. Различие в том, что это может стать моим собственным решением, моим сознательным выбором. Это может стать моей жизнью, где я буду принимать решения и нести ответственность.

11:46:57.

11:46:58.

— Все было не так, как я думал, — говорю я.

МИВВИ подтверждает мои слова крайне официальным звуковым сигналом, потом с грустью смотрит на меня и вздыхает:

— Да.

— Мне-то казалось, что если я найду отца, то смогу вырваться из петли. Что он спасет меня, что от него я получу ответ на все вопросы. На самом деле всё наоборот, и ответа никакого нет — есть выбор. Если я хочу найти отца, если хочу вновь увидеть его, я должен покинуть эту петлю, выбраться из своей коробки.

— Ты знаешь, что не сможешь ничего изменить — ни слов, ни поступков, — говорит МИВВИ. — Иначе окажешься на другой хронолинии. Тебе останется только принять неизбежное.

— Знаю.

— Ты получишь пулю прямо в живот, — напоминает она мне.

— Знаю.

Нарисованные черты МИВВИ смягчаются, ее лицо светится красотой и каким-то неуловимым, грустным знанием. Оно словно говорит: «Я так надеялась, что этот день никогда не придет», — и в то же время: «Пора». Я никогда прежде не видел ее такой и понимаю вдруг, как много я не знаю о ней: столько незадействованных возможностей, ни разу не запущенных модулей и подпрограмм, столько незаданных вопросов, а значит, неполученных ответов. Я использовал ее не лучшим образом, и многое в ней так и осталось нереализованным.

— Ну, в общем, это… Не знаю, что и сказать… — успеваю промямлить я, прежде чем МИВВИ не выдерживает напряжения. Что ни говорите, а что такое неловкость по-настоящему понимаешь только при виде ПО стоимостью в три миллиона, плачущего навзрыд.

И почему я не был к ней добрее? Вообще, конечно, относился я к ней неплохо. Нормально относился. Хотя что такое нормально? Нормально — это ничего не значит. Мне нужно было уделять ей больше внимания, мне нужно было уделять больше внимания всем: маме, отцу, самому себе. Даже Лайнусу. Даже той потерянной девушке из Чайна-тауна.

МИВВИ была для меня больше, чем просто операционная система. Все эти годы она была моим мозгом, моей памятью. Она обеспечивала мое существование, все мои жизненные функции, она заботилась обо мне, ничего не требуя взамен. Она стала частью меня, лучшей моей частью, моей второй половиной. Я понимаю теперь, что в каком-то смысле она тоже была женщиной, на которой я так и не-женился, которая не дождалась того, чтобы я оказался достоин ее. Она была моей совестью, она не давала мне обманывать самого себя, не давала лгать о том, что я делал или чего не делал внутри своей коробки.

— Мне пора, — говорю я.

— Я все понимаю. И рада за тебя.

— Знаешь… — начинаю я.

— Да? — порывисто спрашивает она, впервые не пытаясь замаскировать свои чувства изображением каких-нибудь эмоций на лице.

— Господи, что я несу. В общем, я…

— Лучше не надо.

— Ладно, не буду.

— Да, не стоит.

— Я молчу.

— Так будет лучше. Нет, скажи. Погоди, не делай этого.

— Я все-таки скажу. Ведь что-то было, да? Между нами двоими?

— Да, — говорит МИВВИ. — Что-то было.

Секундное молчание.

— Но ты должен знать, — слышу я следом, — мой личностный профиль формируется на основе обратной динамической связи с пользователем.

— То есть ты хочешь сказать, у меня были чувства к самому себе?

— В определенной степени, да.

— Какой кошмар.

— В любом случае ты ведь понимаешь, что ничего бы у нас не вышло, — говорит она. — Чем бы это ни было, у меня просто нет соответствующего эмоционального модуля.

— И у меня тоже. Чем бы это ни было.

— Да. Я знаю. — Она подмигивает мне.

Я хочу обнять ее, хочу поцеловать экран, запустить пальцы в ее роскошные густые нарисованные волосы или что-нибудь еще в таком роде, но понимаю, насколько это будет глупо. Эд вздыхает, словно говоря: «Что за телячьи нежности», — и мы немного приходим в себя.

— Наверное, я пока отключусь, расчет посадки требует много ресурсов, — говорит МИВВИ. На самом деле она хочет дать мне секунду передышки, секунду наедине с самим собой, чтобы я мог подготовиться к тому, что должно случиться.

Глаза МИВВИ закрываются, потом ее лицо пропадает с экрана, и только едва видимый контур задерживается еще на несколько мгновений, остаточное изображение из пикселей, которые не могут сразу вернуться в исходное состояние и замирают общим отпечатком всех ее выражений, всеобъемлющим, суммарным следом во времени, печальным слепком среднего арифметического ее души, запечатленным алгоритмом ее существования.

И я остаюсь один.

11:46:59.

Это были самые длинные сорок секунд в моей жизни.

Заходим на посадку. МВ-31 снижается над настоящим, которое возникает в иллюминаторе, и я вижу прошлого себя, как он бежит с собакой в одной руке и знакомым свертком в коричневой бумаге — в другой.

Декогеренция и коллапс волновой функции

Квантовая декогеренция в Мире-31 происходит при взаимодействии хроноповествовательной системы с окружающей средой посредством необратимого, с точки зрения термодинамики, процесса, препятствующего интерференции различных элементов, находящихся в квантовой суперпозиции с системой, и волновой функции окружающей среды.

Я вылезаю из машины времени.

Мне живо вспоминается бесплатный номер службы точного времени, на который я часто звонил в детстве. Я набирал его снова и снова, стараясь выставить свои часы минута в минуту, секунда в секунду, но, вообще, думаю, мне просто нравилось слышать в трубке записанный женский голос, который так четко и ясно, практически по слогам произносил: «Те-ку-ще-е время один-над-цать часов сорок семь минут ноль се-кунд».

Могу ли я изменить прошлое? Нет. Да и как? У того, другого я, пистолет, и ему страшно. Его можно понять. Я помню себя на его месте какое-то время назад — миг назад, я знаю, каково смотреть на свое будущее, странное, непонятное, непостижимое даже тогда, когда выглядит именно так, как ты предполагал — а может быть, это-то и пугает больше всего.

Палец, лежащий на курке, чуть-чуть подвигается назад. Как мне заставить себя измениться, перестать испытывать страх перед собой самим, перестать бояться всего и вся?

Мы стоим друг напротив друга, один и тот же человек по разные стороны одного мгновения. Мы смотрим друг на друга с одним и тем же смешанным выражением интереса к самому себе и отвращения перед самим собой, с тем неизменным в своей изменчивости вниманием, густой субстанцией, что вечно побулькивает в сточных трубах нашего самосознания, безостановочно циркулирует в глубинах разума внутренним монологом, начатым мною, едва я научился говорить и даже раньше — с первой моей мысли потянулась эта бесконечная история, рассказываемая самому себе, еще с колыбели, еще с пеленок, лепет, иногда вслух, иногда нет, обо всем происходящем со мной. Ее ритм многократно возрастал в детские годы, в отрочестве она стала историей боли и тягостных переживаний, но десятилетиями она не прерывалась ни на миг и продолжается по сей день, вплоть до текущего момента, и будет длиться, и длиться, и длиться, пока не оборвется вдруг с моей смертью, а это может случиться вот-вот — палец у другого меня так и пляшет на курке. Общаясь с собой с глазу на глаз, рассказывая себе свою собственную историю, пытаясь что-то из нее понять, человек всегда в итоге оказывается перед элементарным выбором — да или нет, рискнуть или не высовываться, прыгнуть или не прыгнуть в пролом, в брешь последующего момента. В конце концов, это вопрос выживания. Друг или враг перед тобой, противник или союзник, вот что всегда важнее всего, да только здесь оба — один и тот же человек, оба — это я. Никого больше здесь нет, я наедине с самим собой, и, значит, ответ может быть только один: передо мной враг. Худший мой враг — я сам. Я знаю, что у него сейчас в голове: профессиональная подготовка говорит ему: «Беги!», инстинкт кричит: «Убей!», а разум отчаянно пытается заставить его взять себя в руки и разобраться, черт побери, во всем этом безумии. Я вижу, как он смотрит на меня, вижу застывший в его глазах вопрос: «Кто он? Что ему нужно?» Он смотрит на меня так, как я, когда был им, смотрел на будущего себя. Смотрит с тем невольным содроганием, с тем пронзительным, до мурашек, ужасом, какой бывает, только когда по-настоящему узнаешь себя, предстаешь перед собой самим и противостоишь самому себе, когда стоишь перед реальной перспективой самоуничтожения. Он смотрит, но не видит, и только в преодолении разрыва между первым и вторым — мой единственный шанс, только на этом поле я могу попытаться изменить то, что изменить невозможно. Его глаза уже устремлены на меня, и, значит, менять нужно не то, что перед ним, не направление взгляда, а направление мыслей, не явление, а восприятие. Не то, что я вижу, а то, как я это вижу. Я должен заставить его увидеть то, на что он смотрит, увидеть меня, себя, нас обоих, увидеть то, что вижу я — и он тоже. Если бы только оба мы могли увидеть себя глазами другого, а не только своими, наши взгляды, взгляд из прошлого и взгляд из будущего, слились бы в один, направленный в настоящее, мы разглядели бы, как оно разделяет нас, два зеркальных отражения по разные стороны оси времени. Если бы мы могли смотреть не только вперед-назад вдоль этой оси, но и взглянуть со стороны на нее саму, заглянуть внутрь черного ящика «Теперь», если бы мне удалось показать его другому я, он понял бы, узнал бы то, что знаю и понимаю я сейчас — необязательно, чтобы все и всегда шло так, как надо, чаще всего так просто не бывает. Он узнал бы то, что знаю я, а я получил бы то, что есть у него — свободу воли, свободу действий, возможность сделать что-то по-другому, изменить решение, не побояться войти в следующий миг бытия. Возможность принять то, что я отказывался принять бесчисленное число раз, снова и снова загоняя себя в петлю. Возможность двинуться дальше. В общем, все это было бы здорово и жизнеутверждающе, хотя и не очень понятно, вот только проблема остается в том, что я как полный придурок застрелил себя в первый раз, а значит, застрелю и в любой другой. Другими словами, сейчас он пальнет, а я и поделать ничего не могу, потому что и тогда ничего не мог с собой поделать.

Интересно, сколько раз я уже облажался? Сколько раз я стоял вот так перед собственным отражением, перед самим собой, пытаясь заставить его поверить, заставить не бояться, заставить сделать шаг вперед и выступить из накатанной колеи? Сколько еще понадобится, чтобы это наконец произошло, сколько циклов стирания/восстановления мне предстоит, сколько смертей и самоубийств, сколько раз мне придется уничтожить самого себя, прежде чем я что-то пойму и осознаю?

МИВВИ была права. Я не могу ни сказать, ни сделать ничего другого не так, как тогда, иначе я окажусь в другой вселенной, которая может выглядеть совершенно так же, как эта, но в которой я не буду помнить того, что помню сейчас, в которой я не узнаю, где искать отца, и не смогу использовать свой шанс найти его. Что же мне остается? Только одно-единственное, в чем есть смысл: сказать то, что я сказал тогда. Сказать правду.

— Ты найдешь все в книге, — говорю я.

Мы как две стороны бесконечно тонкой монеты, стороны которой все больше и больше сближаются друг с другом. Толщина монеты уменьшается до невообразимых значений, стремясь к нулю, и между нами не остается ничего и никого, ни материальных, ни духовных различий, мы сливаемся воедино. Я настоящий — тот предел сходимости, к которому стремятся я прошлый и я будущий. За миг я прожил целый месяц, целую жизнь, составленную из воспоминаний. Целая жизнь может пройти на нуле. Я могу бесконечно стремиться к некоему пределу своего существования, к границе, на которой я стреляю в себя, и все же не достигать ее. Стремиться и не достигать собственного предела — себя самого, стремиться и не достигать предела «Теперь».

— Книга — ключ ко всему, — добавляю я. Это все, что я мог сказать, и я изо всех сил надеюсь, что сказанного достаточно.

Мои губы еще шевелятся, звуки еще не замерли, последний слог висит в воздухе, когда наступает самый томительный момент в моей жизни, самая длинная ее секунда. Замерев, мы смотрим друг на друга, и другой я пытается понять, что такого знаю я, чего он не знает, а знаю я то, что ничего такого я не знаю. Я не знаю ничего такого, чего бы он не знал. Все это уже есть там, в его душе, в мыслях. Ему нужно лишь вспомнить. Ничего не изменилось за тот миг, что я провел внутри капсулы. Я блуждал по своей памяти, видел то, чего не было, но должно было быть, я прошел через петлю, но та, как и книга, являлась лишь формой настоящего, линией, которую сложили вкруговую, перехлестнули через саму себя и затянули в тугой узел текущего момента. Петля схлопнулась в точку, как это происходит и с настоящим — оно появляется, только когда подумаешь о нем, сходно с текстом той книги. И если я не могу изменить прошлое, то настоящее изменить мне под силу. Но как мне убедить того, другого я, не произнося больше ни слова, только думая, только зная? Мы движемся навстречу друг другу, и я вижу вдруг, что понимание приходит и к нему тоже, мы оба почти достигаем его, и когда я заканчиваю предложение, он уже знает и я знаю, и он знает, что я знаю, и я знаю, что он знает.

Я протягиваю руку и кладу ее на пистолет. Пистолет опускается. Я вздыхаю с облегчением: все, конец.

И — боль.

Потому что, ну да, тут уж ничего не поделаешь. Я выстрелил в себя первый раз, который стал любым, каждым и всяким. Единственным. Другого не будет. И в этот раз все то же. Больно мне, потому что он, как и я тогда, опустил ствол, но все равно, как и я тогда, нажал на курок, и боль ужасная, о господи, как же мне больно, а-а-а, больно-то как, до чего же больно, но я справлюсь, главное, что все прошло, все идет, происходит так как надо, как должно было произойти. Он стреляет, волновая функция коллапсирует, все сходится. В каком-то смысле один из нас умирает, в каком-то умирают оба, в каком-то не умирает никто.

Когда это происходит, вот что происходит на самом деле: странноватый парень в ангаре стреляет себе прямо в живот, потом бросается в свою машину времени и, открыв какую-то коробку, завороженно смотрит на то, что внутри — что-то вроде игрушечной, миниатюрной модели мира, но для него в ней, по-видимому, открывается глубокий смысл, ответ на некий вопрос. Запрыгивая внутрь капсулы, он ударяется о люк, ударяется сильно, у него сломана нога, и, конечно, обширное внутреннее кровотечение от ранения в живот, и вот он валяется в капсуле с раздробленной малоберцовой костью, а вокруг завывают сирены, общая тревога, прибежавшие копы хватают парня, но потом отпустят, установив, что он только вчера вернулся после девяти лет вне реальности, и у него, понятное дело, нервное истощение, он ведь столько времени, треть своей жизни, провел в пространстве размером с чулан. Вот так все видится со стороны, и так оно и есть, конечно, но только этим оно, конечно, не ограничивается. Странноватый парень бормочет еще что-то о коллапсе, о бесконечной делимости любого момента. Огромное табло, парящее в воздухе у него над головой, зримое воплощение времени, отсчитывает очередное мгновение. Ноль сменяется единичкой, новая секунда вытесняет прошедшую. 11:47:01. Время не ждет. И вот что происходит потом: глаза странноватого парня наполняются слезами, и его пес смотрит на него обеспокоенным взглядом, а парень вроде как пытается обнять сам себя и затем разрывает коричневую обертку на коробке, открывает ее, как будто это подарок, как будто ему снова десять и он получил подарок от отца на день рождения — а отчасти так оно и есть.

Пошатнувшись, я мешком валюсь внутрь своей машины. Мне всегда очень нравилось, как изящно падают все герои, когда их подстреливают из лазерного пистолета или другого оружия, и я дал себе слово, что если мне повезет попасть в такой сюжет, где меня тоже подстрелят, то уж я изо всех сил постараюсь выглядеть круто. Меня ударит в грудь, и я откинусь назад в таком замедленном движении, в почти балетном однонаправленном па, под музыку, сквозь которую еще звучит эхо выстрела. На самом же деле, должен признаться, с дыркой в животе не очень-то думаешь об изяществе, и падаю я совсем не круто. Просто как-то спотыкаюсь на ровном месте и влетаю головой вперед в свою капсулу, по ходу дела вмазавшись о люк — кажется, с такой же силой, как и в первый раз.

Так вот оно и происходит: я правда стреляю себе прямо в живот. После этого я опять-таки запрыгиваю в машину времени, и воспоминания обрушиваются на меня. Я так же открываю коробку и нахожу там то, что искал. Вся эта история уместилась в то мгновение, за которое я снимал крышку, и я понимаю, что все, что случилось, — случилось, и понимаю, почему это случилось сегодня. У меня все еще дыра в животе, но, как выясняется, я вовсе не умираю. Все идет так, как надо: оказывается, можно получить пулю в живот и остаться в живых, если делать все так, как надо, так что я в полном порядке, не считая самой кошмарной боли, которую я когда-либо чувствовал. И как же это здорово — чувствовать.